Варвара Некрасова
Морская звезда

Пролог

Мир – это море. Плыть желаешь?– Построй корабль из добрых дел.

Рудаки

– Святой Николай, будь благосклонен к нам в этом году, храни нас в море, укажи нам путь и оберегай от взводня¹, – суровое лицо отца Никифора демонстрировало торжественность этого важного для любого помора момента, обращение к святому покровителю, защитнику и вожу в их вечных скитаниях по морю. Поп вознес икону над головой и устремил взор к горизонту. Стоящий поодаль Алеша ощутил воодушевление, от величия момента, и от осознания того, что его взяли на ранний весенний лов.

– Начнется вешна², так и быть возьму тебя помощником наживочника на становище Рыбачий. Но гляди малец, не подведи ни меня, ни отца своего покойного Андрея Григорьева, я за тебя поручился у кормщика нашего. Замерзнешь или обессилеешь, не проси пощады, – голос дядьки Спиридона, давнего друга отца звучал строго и с укором, как и полагается говорить с десятилетним мальчишкой, но глаза смотрели хитро и насмешливо, словно в них играли чертики. Любил он Алешку, а почему и сам не знал. То ли потому, что в память об отце взял на себя ответственность за детей друга, то ли потому, что ему самому Бог детей не дал.

– Не подведу дядя Спиридон, слово даю, – поклялся ошалелый от радости Алешка. Видано ли, что его, мальчишку, берут в настоящий мореходный поход на треску.

Голос попа вернул Алешку к происходящему.

– Братья мои, мы собрались здесь не только для молитвы, но и но и для того, чтобы вспомнить, что наша жизнь в руках Божьих. Куда бы вы не направлялись, вы вверяете себя на милость Господа. Помните, что наш заступник и покровитель, Святой Николай, всегда с вами. Он все слышит ваши молитвы, видит ваши труды и покорность.

Тихий плеск волн отбивал ритм словам священника. Вслушиваясь в тихое дыхание ветра, вглядываясь в бесконечную морскую даль, Алеша с замиранием сердца ощутил как его охватывает непонятный детской душе трепет. Он стыдливо смахнул пробивающуюся ни к месту слезу.

– Каждый выход в море, – продолжал отец Никифор – это не просто работа, это служение. Господу, вашей семье, братьям вашим. Помните, что ваше мужество – не только сила и ловкость ваших рук, но и чистота душевная. Помогайте друг другу как только можете, не бросайте в беде, помня, как сам Николай Чудотворец помогал людям. И пусть ваши сердца будут крепче любого шторма.

Совершив молебен, священник окрестил лодки, и стоявшие на берегу поморы направились к месту празднования, разжигать костры для общего застолья. От запахов рыбных пирогов и свежего хлеба, от вида свежего кваса и клюквенного морса Алешке захотелось есть. Отломив здоровенный ломоть от пышного рыбника и прихватив репной похлебки, он уселся в круг молодых парней, среди которых он знал только Филиппа, сына одного из старшего поморов.

– Бают берут тебя на карбас к Ионе в помощники к наживочнику? – с насмешкой в голосе спросил Филипп, – Или ты у них вместо якоря служить будешь?

Раздался громкий гогот. Алешка от неожиданности опрокинул похлебку и больно обжег ногу.

– Правду говорят али нет?

– Правду, – огрызнулся Алешка, потирая обожженное место, – завтра выхожу с дядькой Спиридоном в море.

– А если взводень захлестнет ваш карбас, от страха не завизжишь как девка?

– Никола Чудотворец мне поможет, он всем помогает у кого помыслы не гадкие, – твердо ответил Алексей.

– На святое заступничество надейся, но сам не плошай. А у тебя кишка тонка в море ходить. Твое дело барские науки слушать, за маменькиной юбкой прятаться, а не мужской работой заниматься, – Филипп обидно рассмеялся.

Но Алексей и не думал обижаться на Фильку. Он привык к подтруниваниям поморских детей. Его семья не из поморов, он здесь чужой. Везде чужой. И среди купеческих, и среди служилых, и среди знатных.

Солце начало клонится к закату. Кто-то из старших поморов за столом затянул протяжную песню, его подхватил десяток дружных хмельных голосов. Алешка посмотрел на лодки, готовые к его завтрашнему первому выходу в море, осознавая, что несмотря на колкие замечания Филиппа, он не чувствует себя более чужаком среди этих грубых закаленных суровыми северными ветрами людей. Святой Николай благословит его не только на его первое плавание, но и на новую жизнь.

Встал он засветло и со всех ног помчался на пристань. Боялся не поспеть вовремя. Когда прибежал, карбас уже загрузили припасом и ловами³ на рыбу и белька⁴. Алексей стоял на настиле причала, сжимая в руках узелок с едой и пожитками и ждал приглашения, но на него похоже внимания не обращали. Все занимались своими делами.

Дядька Евсей суетился, укладывая на заслань завернутую в шкуру, обильно смазанную салом фузею и рожок с порохом, так, чтобы не отсырели, но были под рукой. Мало ли что. Баяли, что купец иноземный может пошалить, на улов позарившись, али с чухонцем вражда выйдет. Кормщик Иона, достав из подголовника расспросную карту, водил пальцем по бересте показывая Никодиму путь. Никодим кивал, соглашаясь.

– Смотри за межниками⁵ на ветромете⁶. Запреж иди на стрик сивера к полуношнику⁷, а за Кильдином на шолонник⁸, – пояснял он, – там бывает много белька. Зайдете на обратном пути, наберете шкурок на торги.

Наконец Иона заметил мальца и призывающе махнул рукой.

– Лезь на нос, Лексей, – распорядился он.

Мальчик спрыгнул в лодку и споткнулся о лежащее на ее дне весло.

Евсей подхватил мальчонку, не дав упасть, и пробурчал недовольно.

– Негоже боярычу на промысел ходить. Не барское это дело.

Алексей промолчал. После смерти отца и так бедственное положение семьи еще больше ухудшилось. Большой дом, поставленный при деде, опустел. Не до челяди. Самим бы концы с концами свести. Экономили. Отапливали только светлицу. Мать открыла сундуки и продавала оттуда остатки благословенного имения и приданого. Но запасы-то не бездонные. Не кормыхаться же, нужно самому семью кормить.

– Что же ты раньше молчал, когда артель решала? – осадил Евсея Никодим, – Тогда был гож, а теперича негож?

– Так все согласились и я согласился. – пожал плечами помор, – вот только помяни мое слово, натерпимся мы с ним лиха.

– Изведись Евсейка. Не досаждай мальцу, Христом Богом прошу. Ему и так по-первой непросто, а тут ты еще, – попросил Никодим, – лучше бы подсобил дитяти.

В разговор вмешался подоспевший позже остальных Спиридон.

– Ты, Евсей, помалкивай. Твое дело малое, ты хоть и толковый малый, и со снастями хорошо управляешься, но не тебе такое решать, – Спиридон сложил под лавку наживку, не глядя на тяглеца⁹.

– Так это, – забормотал Евсей, – вы ж мне его в помощники даете, а на кой он мне сдался. Барчук он, не умеет ничего, мешало будет. Негоже ему в море, я об этом толкую.

– Справится он, толковый. Науки барские освоил и с этим справится, а если что, я помогу, научу его.

Путь до становища на Рыбачем предстоял нелегкий. Алексей внутренне радовался, что шел именно с рыбаками Иона и рядом с дядей Спиридоном, опытным и надежным мореходом. Несмотря на то, что наступила середина Марта, погода стояла холодная и

Алексей, не имея возможности спрятаться от от холода под заслань (палубный настил), с непривычки мерз, но виду не показывал, лишь покрепче кутаясь в тулуп. Лениво поднималось солнце, разгоняя густой утренний туман, но его лучи были обманчивы, не согревая промерзший воздух.

Часть Белого моря, соединялась с Кандалакшским заливом и в этом месте образовывая его узкое Горло. На самом восточном побережье этого залива, на полуострове Рыбачий и располагались становища к которым направлялся артель. Труден путь через Горло. Ветер поменялся с попутного на северный – рыбаки сели на весла. Ион скомандовал экипажу готовится к трудному переходу.

– Вон тот крест видишь, – обратился к нему Евсей, указывая на ориентир впереди карбаса – за ним и начинается переход, а оттуда еще немного до становища, а там будет легче. Помоги Николай Чудотворец

Оцепенение ночного холода уступило месту тревоги. Скалистые обрывы Горла, казалось, сжимали в тиски. Ион, высокий и худощавый, стоял на корме, вглядываясь в воду.

– Не давай карбасу забирать вправо, – скомандовал он Спиридону, когда массивные валуны, едва видимые в водовороте пены чуть не задели правый борт.

– Евсей, левее, левее! Следи за курсом! – Иона указал на острый как коготь камень, что почти черкнул левый борт судна. Мгновения отделяли их карбас от столкновения. Поморы напрягли все силы, выравнивая курс. Лицо Евсея покрыла испарина, но времени не было ее вытирать.

Затаив дыхание, Алексей наблюдал как экипаж карбаса, слаженно, словно единый организм, лавировал между водоворотами и валунами. Два раза она едва не сели на мель, но благодаря сноровке Иона, им удавалось обойти опасность. Судно медленно продвигалось сквозь узкие проходы. Пена, скрывающие опасные подводные камни бурлила, течение усиливалось подгоняя карбас все дальше. Скрип досок перемешался со звуком бурлящего течения и свистом ветра, сердце Алексея колотилось как бешеное, но поморы, во главе с Ионом продолжали маневр. И лишь когда Иоанн скомандовал “Паруса вверх”, и судно вышло во внешнее море, Алексей почувствовал облегчение. Опасность миновала, еще немного и они прибудут на место.

На полуостров прибыли затемно. Не чувствуя от усталости и холода отсыревших ног, Алексей едва вылез из отсыревшей лодки и побрел за остальными, в сумерках то и дело наступая в пятки впереди идущему ворчащему Евсею.

– Лучше бы мальчонку дома оставили. В такую даль притащили барчука. Зачем спрашивается?

Дюжина избушек, служивших для новоприбывших рыбаков временным пристанищем, располагалась неподалеку от берега. Войдя в людную душную избу, служившую здесь столовым двором и гостинной, наспех поев рыбной похлебки, наваристой с ароматными травами, и согревшись теплым пряным сбитнем, Алексей лег на лавке и тут же, под мерный разговор охмелевших мужиков, крепко уснул, .

Во сне к нему явился отец, в зипуне и босой, таким как Алешка его при жизни никогда не видел. Отец сидел в кресле-качалке, молча курил трубку, смотрел на него с укором, словно в чем-то винил. Потом поднялся и направился к двери, а когда на пороге обернулся, Алексей с удивлением обнаружил, что это не отцовское лицо, а лицо дяди Спиридона, и вместо трубки он держит компас, тот самый артельный компас Ионы. Когда Алеша открыл глаза, за окном уже светало. В комнате, где он спал, было темно и душно, огонь в печи давно прогорел и неприятно пахло гарью, несвежей одеждой и немытыми телами. Алеша хотел было встать и выйти на улицу, вдохнуть свежий воздух, но рядом, расположившись прямо на полу, спали еще три человека. Пробираться к двери было сложно и Алеша опять прилег

– А что это Иона мальчонку с собой притащил, сын что ли? Не признаю его что-то, – раздался где-то справа от Алеши голос. Говорившего Алеша в утренних сумерках различить не мог, да и голос звучал незнакомо.

– Да не, не его это. Дитятю Спиридон с собой прихватил, говорит сирота какого-то опального боярина.

– Не Григорьев? Знал его. Семья его вроде из Москвы в Архангельск перебралась. При царе Петре еще. Боярина тогда за смуту казнили, а семью к нам сослали.

– Его самого…, – человек громко закашлял, запахло табачным дымом, и Алешка подумал, что дядьки сейчас встанут и его заметят, но нет все обошлось, разговор мерно продолжался дальше.

– Григорьев давече от горячки скончался, а мальчонка привязался к Спиридону “Возьми да возьми”. Вот тот и взял его покрутчиком¹⁰ на вешну. Малый он совсем. Негодный для промысла. Мешаться будет под ногами, мальчонка этот.

– Ну ежели боярыч, то проку от него мало. Наши-то дети сызмальства работы не чураются, а у бояр все челядь дворовая делает. Детишки-то ихние как сыр в масле катаются, палец о палец не ударят, да и к морю не приучены.

– А что Спиридон с ним носится, как со своим?

– Да пожалел он мальца. Как отец его сгинул, так боярыня еле концы с концами сводит. Дворовых отпустила, а те поразбегались кто куда. А у нее детишки малые на руках. Родня-то ее их давно анафеме предала, чтоб самим в немилость к царю не угодить. Вот Алешка и хочет матери подсобить. Как по мне – достойное дело. Кормилец растет.

– Дурак Спиридон. И Иона подведет, и мальчонку погубит, но слава Богу, не моя это артель, не мне с ними на промысел выходить.

– Так-то оно так. Негоже ребенку прям с моря начинать. У нас оно как заведено? Сначала в реке на лов ходят с отцом али с братьями, али с другой малышней. А уж потом, когда с водой да снастью освоились, то на ближний промысел берут. А Спиридон боярыча на Рыбачий потащил на всю вешну. Мальчонка конечно толковый, ответственный, да старается, что есть сил, однак куда ему с ярусом-то справиться. Балласт. Груз лишний. Только дело застопорит. Наживочнику Евсею придется за двоих трудиться.

Рыбаки замолчали. Уставившись в закопченную балку на потолке, Алешка пытался справится с пробивающимися слезами, чтобы нечаянно не разбудить дядю Спиридона и остальных. Подслушанный в утренних сумерках разговор чужих ему людей об Алешкином отце больно жег его детскую душу, бередил еще слишком свежую и не затянувшуюся рану. Мысли об отце и его преждевременной кончине отзывались острой болью утраты, наполняли его рано повзрослевшего двенадцатилетнего подростка пустотой и ядовитой горечью, но еще больше Алексея угнетало осознание того, что отец ушел, но так и не смог восстановить утраченное. Честь Григорьевых, то ускользнувшее навсегда великолепие и радость былой жизни, отголоски которого едва хранились в закромах его воспоминаний.

Теперь если Алексей не сдюжит матери подсобить, то через год-другой дом придется продать, а самим перебраться в светлицу поскромнее. Этого нельзя допустить. Отец за дом до последнего держался. Говорил, хоть дом и купеческий, но хоть немного напоминает об их положении, роде древнем знатном, об уважении и достатке. Дед Михаил из больших бояр, с царем Федором в думе сидел. В тереме жил, с золота ел. Ни в чем нужды не знал, ни он, ни семья его. Да где он теперь, тот достаток? По миру бы не пойти. А с другой стороны уступишь дом – и все покатится по наклонной, в нужду и нищету.

Сам того не подозревая, Алешка опять провалился в тягучую предрасветную дремоту, а когда вновь открыл глаза, прямо в глаз ему светило белое северное солнце, а дядя Спиридон потрепав его волосы, улыбался.

– Вставай, что ли. Пора выходить в море.

Алексей не ожидал, что наживлять ярус так трудно. Полсотни саженей пеньковой бечевы а на ней более сотни форшней¹¹ с наживкой. Исколотые крючками руки жгло от морской соли. По-первой на холоде он не чувствовал боли, а когда руки согрелись в рукавицах, казалось, будто он потрогал раскаленный противень.

Но потом руки огрубели, крючки больше не впивались в руки так часто, и сам Алексей привык к изнурительной работе.

Так прошел месяц. Алексей был горд собой. Он сдюжил несмотря на боль, слезы и холод, и вот сейчас они уже идут домой. Скоро он обнимет маму и сестренку, возьмет на руки братика. Похвалится своими делами. И Филипп больше не будет нос задирать. Он сам-то еще ни разу на дальний промысел не ходил.

Хоть небо и было затянуто тучами, но волна небольшая и ветер бойко гнал их карбас, заполненный вяленой треской и пикше. Трюмы двух больших кочей они забили рыбой и отправили в Архангельск, много рыбы навялили впрок семьям, да на ярмарку. А еще

Иона хочет белька на обратном пути прихватить. Знатный промысел вышел с хорошим прибытком. С глубоко сидящего в воде карбаса берега кажутся голыми и крутыми, местами с проплешинами снега. Где-то посреди губы, на небольшом островке возвышался крест. Алешке вспомнилось, что дядя Спиридон говорил, что это памятник погибшим поморам, от которых удача отвернулась, а спасшиеся сколотили из обломков коча крест. В потемневшем небе над крестом кружились матовые бакланы, а на его вершине, как на насесте сидела чернокрылая гага. Над этим местом витала какая-то смутная тоска и Алексею вдруг сделалось так одиноко и пусто, в этом

открытом всем ветрам море, что он едва не всплакнул.

– Дядька Евсей, а куда тут еще бельковы шкурки складывать? Самим места не осталось. – поинтересовался Алексей, указывая на забитый вяленой рыбой карбас.

– За бортом волоком потянем. Сколько зверя возьмем – все наше. Ты в карбасе подождешь, а мы поохотимся. Отец Ануфрий наказывал поберечь тебя от смертоубийства. Негоже тебе на такое глядеть.

– Но Спиридон обещал всему научить. – обиделся Алексей.

Спиридон, сидевший на весле, услышал свое имя и обернулся.

– Что я там обещал?

– Я тоже хочу на белька охотиться, а дядька Евсей хочет меня оставить, – пожаловался Алексей

– Раз сказал, значит так и будет. Шкурки будешь связывать, и за карбасом присмотришь.

Бросили якорь на мелководье. Артельщики подхватили дубинки и попрыгали с борта прямо в воду. У берега неглубоко, по грудь взрослым, а Алексею с головой.

На заснеженном берегу белый мех детенышей тюленя, белька, не рассмотреть издалека. Мальчик в глубине души даже был рад, что его не взяли. Плавание оказалось полным изнурительной работы и впечатлений и редко выдавалось время посидеть вот так, ничего не делая. Мальчик завернулся в тулуп и удобно устроился на дне карбаса.

Ветром нагнало с океана волн, качка понемногу усиливалась.

На безбрежном просторе океана волны мерно и свободно ходят одна за другой, здесь же замкнутые в губе, стиснутые в непривычные для них берега, они волнуются, спешат, наскакивая одна на другую. словно играют в чехарду.

Впереди в паре верст от карбаса начали подниматься черные горы, ходить одна за другой и вначале Алеша даже не понял что это океан, что это океанские волны ходят туда сюда, по опускаясь то поднимаясь вдалеке над горизонтом.

Он почувствовал опустошение, а потом и тревогу, закричал артельщикам и замахал руками, но те то ли так увлеклись охотой, что не заметили смены погоды, то ли мальчик заметил то, что пропустили опытные поморы.

Сильный порыв ветра дернул и развернул карбас носом к себе. От резкого движения Алексей вцепился руками в борта. На небе быстро собирались тучи и небо резко потемнело.

Уж такого бывалые мореходы не могли не заметить. Так и есть. Бегут по берегу к баркасу, который заплясал на волнах как норовистая лошадь, а потом от налетевшего шквала дернулся, забирая воду бортом и закружился. Мальчик не сразу понял, что карбас сорвало с якоря. Криков артельщиков он не разобрал, звук уносило ветром, но они что-то кричали, давали совет. Алексей беспомощно наблюдал, как стихия подхватила корабль и поволокла прочь от берега. Что теперь делать мальчик не представлял. Он бросился к румпелю, но вдруг понял, что даже если и отвяжет погудало¹², то не сможет этот самый румпель удержать. Мальчик растерянно поглядел на тяжелые весла, потом на скатанные паруса, и понял, что он не сможет в одиночку бороться с бурей.

Сонце, что до этого еще едва пробивалось сквозь облака, резко скрылось за грозовыми тучами, лишь изредка появляясь и освещая прыгающие черные волны, которые теперь подобрались совсем близко к его карбасу. Океан словно дышал, мощно и тяжело, едва сдерживая себя, чтобы не разразится бурей на всю мощь. Бурлящая вода впереди вздымалась черными горами, колотила судно взад и вперед как мелкую шняку. Крест на острове теперь едва виднелся вдалеке сквозь плотную завесу обрушившееся отовсюду воды. Гаги и бакланы сбились стаями и превратились в точки на холсте. Небо зависло темным куполом, время от времени вспарываемым белыми молниями, как ножом.

Корпус суда скрипел и кренился, едва сдерживая натиск нарастающих волн. Алексею сделалось жутко. Впрвые в своей жизни он столкнулся с забредшими с океана волнами. Это не те волны, что мерно качают судно вверх и вниз или несут по течению, нет. Волны, что окружали его теперь, плавно подбирались к судну, а затем поднимали его на пару саженей вверх и резко как сокола-охотника бросали вниз. Над головой подымалась черная громада воды, сердце Алексея сжималось от страха в кулак. Казалось еще немного и карбас захлебнется водой, но затем вода отступала и снова жди нового вала.

– Добрый наш пастырь и богомудрый наставник, Святой Николай. Услышь меня грешного, услышь молитву мою. Спаси и сохрани раба Божьего твоего. Не дай сгинуть в пучине морской, – шептали посиневшие от холода детские губы.

Небо слилось с морем в кипящий котел. Ветер протяжно завывал в снастях как загнанный зверь. Алексей слышал, что надо рубить мачту, но не решился отпустить доски настила. Карбас подбрасывало и бросало вниз хребтами волн. У Алексея началась морская болезнь. Его мутило и каждую новую волну он считал последней. Холодная, как лед пена, захлестывала борта, как молотком, била в днище лодки, и каждый удар отдавался в теле мальчика тяжелым гулом. Мокрая одежда прилипла к телу, но этого он почти не замечал. “Выровнять, не давать карбасу развернуться боком к волне, что его легко перевернет”, – звучал в сознании голос Ионы. Но куда ему мальцу противостоять стихии? Такое и целой корабельной команде не всегда под силу. Лишь бы дожить и вернуться домой, – “Переждать бурю, выдержать, не сдаваться”, – отдавал приказ все тот же голос, – а там уже и домой. “Выдержу”, – думал Алексей, “сегодня море меня не заберет”.

Мальчик набрался смелости, приподнялся над бортом и огляделся. Острова не было. только вода со всех сторон до самого горизонта. Сначала снова нахлынул страх, потом отчаяние, но Алексей вспомнил про мать, про сестер малых Дарью и Аглаю, про мечту отца. Это придало сил.

Алексей одной рукой вцепился в петлю на румпеле. а второй что есть сил вычерпывал воду из полузатопленого карбаса. Сколько так продолжалось мальчике не помнил, но когда он почти обессилел, шторм утих так же внезапно, как и начался. Дрожа от холода и усталости, Алексей поднялся на ноги и осмотрелся.

В котомке кормчего Ионы нашлась главная ценность артели – голландский компас. Старый, таких уже не делают. Не всякий знает, как пользоваться этой мудреной штуковиной. А Алексей знал. Пока жив был отец маленького боярыча учили и письму и чтению и языкам заморским и географии и даже… навигации. Плыть на юг и берега не пропустишь, главное с веслом и парусом справиться.

Ветер все еще был порывистым, не давая утихать окончательно волнам, но все же постепенно стихал, волны понемногу успокаивались и теперь несли карбас в нужном направлении, прямо к берегу, к поселку рыбаков.

– Смотр-ка, карабас Спиридона, – услышал Алексей крик одного из рыбаков.

Карбас едва коснулся гальки, как он, дрожащий от холода и пережившего страха потянулся к борту, но из за дрожи в промерзших руках едва не потерял равновесие и не упал.

– Держись парнишка, сейчас вытащим тебя на берег! – крикнул рыбак, уже по пояс в воде, подбегая с другими рыбаками к карбасу. Дружно схватив лодку за борта, они подтянули ее к берегу.

Алексей, попытался выбраться самостоятельно, но ноги его подгибались от усталости. Сильные руки рыбаков подхватили мальчика и поставили на ноги.

– Живой хоть? – спросил крепкий бородач, что давеча перед отплытием угощал их рыбной похлебкой. Он заботливо накинул на плечи Алексея теплый кафтан, растирая замерзшие руки. – А остальные где?

– Я-то живой, но.. – голос мальчика охрип, – надо спешить! Там на острове…, артельщики остались! Налетел шторм.. они не успели вернуться…

Рыбаки переглянулись, их лица посуровели.

– Шторм суровый был.. – пробормотал тот что постарше.

– Успокойся парень, – сказал бородач, подавая мальчику кружку горячего сбитня,

– согрейся пока. Где ваши-то, далеко до берега?

– Остров, там где на белька ходят, – прохрипел Алексей, принимаю тёплую кружку с похлебкой, – Остров Слободский кажись, мы туда ушли за белком, да ветер изменился, карбас сорвало, меня унесло, а они на острове остались, без еды и воды.

– Понял, – сказал тот, что постарше, – давай, снаряжать суда к походу, время не ждет, надо идти выручать.

Рыбаки быстро переговариваясь, готовили коч, и пару карбасов, проверяли паруса и припас.

– А ты посиди, погрейся сказал бородач, потрепав его по плечу, – ты борец! Не волнуйся, мы вернем артельщиков.

Глава 1. Гардемарин

В начале мая привычный ритм жизни Морского кадетского шляхетского корпуса резко изменился. Стук кадетских сапог по длинным коридорам теперь раздавался живее и слаженнее; обрывки латинских, немецких и французских фраз, которые кадеты зазубривали наизусть теперь звучали бойче и выразительнее, а приказы старших офицеров – громче. Невские воды, освободившиеся от ледяного плена, переливались на солнце серебристыми бликами, а легкий майский бриз приносил прохладу, приправленную запахом моря.

Гардемарин Алексей Григорьев, без пяти минут мичман, пробуждающейся вокруг жизни не замечал. Предстояло сдать последний экзамен по “Артиллерийскому искусству”, а дальше… дальше его ожидала морская служба.

Алексей отложил в сторону томик «Записок артиллерийских» Сюререя де Сен-Реми и с тоской посмотрел в окно. Моря не хватало. Казалось вот оно, рядом. Из окна видно как Нева волны гонит. А чуть вниз по течению проплыть и уже море. Но с берега тоску по нему не унять.

После вешны с Ионой матушка наказала дядьке Спиридону на глаза ей не показываться, и сказала, что с рыбаками Алешку больше никогда не отпустит.

– Видано ли дело, мальчонку одного в карбасе оставить да в море потерять? У вас хоть на вершок ума осталась? Али весь пропили? – грозно спрашивала она с артельщиков, – Ох, не стоило вас с безлюдного острова спасать. Заслужили вы ту кару.

Поморы стояли перед матушкой, как провинившиеся холопы перед государыней. И не мудрено, кровь-то боярская, древнего рода Репниных в ней взыграла. Осанка горделивая, царская. Из глаз словно молнии блещут. И бесстрашные артельщики поморы, что самого лютого шторма не боятся, заробели перед матушкой, сникли, глаза в пол опустили. Да и почто оправдываться? Виноваты, как есть виноваты.

И не ходить бы Алешке более в море, если бы не капитан Лукьянов.

Тот разговор, чего греха таить, Алексей невольно подслушал.

– У мальчонки тяга к морю, – говорил матушке дядька Афанасий, – это дар от Бога. Негоже этой тяге препятствовать. Грех это. Да и род нужно из опалы выводить, а служба отечеству – прямая к этому дорога. Алексея к морю тянет, вот и отдай мальца в Морскую Академию.

Много чего еще говорил Афанасий Лукьянов, и смог таки достучаться до материнского сердца. И вот Алексей шесть лет на Васильевском острове, сначала в Морской Академии – альма матер российских флотоводцев, затем в переименованной в Морской кадетский шляхетский корпус, но только летние практики на фрегатах «Урании» или «Милом» делали его жизнь полноценной. Большую же часть года занимали занятия по математике, тригонометрии, навигации, истории, инженерному делу, генеалогии, риторике, французскому языку, и многому другому. Алексей не мог дождаться, когда он закончит обучение и получит назначение на первый корабль. А это зависело от прилежности в учебе.

Вспомнив об экзамене Алексей тяжело вздохнул и снова взялся за трактат де Сен-Реми, где, как гласило название, содержалось “описание мортир, петард, допель-гакенов, мушкетов, фузей, и иного, что принадлежит ко всем сим видам оружия”.

Преподаватель по артиллерийскому искусству, невысокий сутулый цейхва́хтер Платонов, окинул взглядом гардемаринов прошедших сквозь сито теоретической части экзамена. Они выстроились у длинноствольной шести фунтовой пушки на корабельном лафете, специально для практических стрельб воспитанников корпуса установленной на бастионе. Гардемарины с тревогой смотрели на цейхва́хтера, гадая какую каверзу на этот раз придумали фармазоны, чтобы оставить их еще на год в корпусе. Практические стрельбы кадеты проходили еще в третьем-втором классе и любой из них легко мог управиться с орудием. Но ожидать от Платонова легких задач было бы самодеянно.

– Первым пойдет Григорьев, – выбрал жертву Платонов.

Алексей шагнул вперед.

– Ядром заряжай, – приказал цейхва́хтер Алексею и отвернулся, даже не глядя, как гардемарин выполняет приказ.

Алексей с подозрением осмотрел пушку. Не обнаружив ничего необычного, он пробанил орудие, хорошо утрамбовал картуз с порохом и пыж, вложил ядро со вторым пыжом, вставил запальную трубку и отрапортовал о готовности.

– Определить расстояние до судна, – кивнул Платонов в сторону старого галиота, стоящего на якоре у самого берега.

Прищурившись, Алексей посмотрел на судно. В памяти вертелись рекомендации из «Артиллерийского устава» и чертежи из трактата Бардета де Веленье, но там требовалось знать высоту одной из мачт или длину корпуса судна. Раньше кадетам так задачу и ставили, мол высота мачты судна такая-то, определить расстояние до цели. Сегодня фармазоны уточнять условия задания не спешили, прекрасно зная, что для точных тригонометрических расчетов не хватало значения переменных. Вот только вряд ли каверза Платонова в банальном определении расстояния. Алексей отбросил сомнения, и имитируя будто он использует квадрант, просто-напросто прикинул сколько карбасов Ионы поместится между ним и кораблем.

– Полсотни морских саженей, – обернувшись, с напускной уверенностью ответил он.

Николай Поспелов, его лучший друг и компаньон по кадетским проказам, кивнул, то ли одобряя сам расчет, то ли уверенность ответа.

Преподаватель же с удивлением приподнял бровь. «Угадал», – понял Алексей, а еще он понял, что поблажек и подсказок сегодня не будет.

– Для стрельбы на полмили чугунным ядром из шести фунтового орудия с длиной ствола в полторы сажени, одной мерой пороха – продолжал гардемарин, – нужно поднять ствол на двадцать градусов вверх от линии прицеливания.

Алексей вопросительно посмотрел на преподавателя, но тот ответил насмешливым, колким взглядом.

– Ваша задача с первого выстрела лишить галиот руля. Выполняйте, – поставил Платонов задачу и отвернулся, пряча усмешку.

Гардемарины зашептались. Слыханное ли дело, с первого выстрела, да без пристрелки. В судно с такого расстояния попасть немудрено, а вот руль подвешенный на ахтерштевень – сложная цель, да и большая его часть находится ниже ватерлинии. Тут не всякий мастер-артиллерист справится.

Ко тому же кадетам еще ни разу не доводилось стрелять сверху вниз, и нетрудно догадаться что заученные правила расчета поправки тут не работают. В дополнение ко всем этим сложностям, пушка оказалась наведенной по центру галиота, а метить нужно в корму. Гардемарин поискал глазами гандшпуг. Дюжина ядер и книппелей, деревянные ящики с картузами и картечью, банник, пальник и набойник, но ничего похожего на ганшпуг возле орудия не обнаружилось.

– Николай, подсобишь? – повернулся он к другу.

Вдвоем они подкатили пушку к амбразуре и попытались развернуть тяжелый лафет, но не тут то было. Пришлось использовать набойник в качестве рычага. Цейхва́хтер поморщился, но промолчал. В итоге Алексею удалось таки направить дуло на корму галиота. Припав щекой к холодному чугуну пушки гардемарин тщательно навел орудие и с помощью квадранта взял вертикальную поправку, – не положенные по расчетом двадцать градусов, а по наитию, на четверть меньше, – после чего зафиксировал положение ствола клином.

– Готово, – отчитался Алексей преподавателю и ища одобрения обернулся к товарищам. Николай подмигнул, но большинство смотрели с сомнением.

– Пали! – скомандовал цейхва́хтер

Шепотом Алексей воззвал к святой Варваре, покровительнице моряков и артиллеристов, моля о точном выстреле, и поднес пальник к запальной трубке. В это мгновение мир для него будто замер. Затаив дыхание Алексей вслушивался в шипение горящего затравочного пороха и стук своего сердца. Пушка оглушительно рявкнула, выплюнула ядро и откатилась назад. Все взгляды были прикованы к старому торговому кораблю. Сам цейхва́хтер Платонов и оба его подмастерья смотрели на галиот в подзорные трубы.

– Попал! – раздался радостный и в то же время удивленный возглас Николая.

Алексей выдохнул с облегчением. Сам он сквозь густой пороховой дым результатов выстрела не разглядел. Гардемарины зашумели, переговариваясь. Не все радовались успеху товарища, но все признавали удачный выстрел.

– Госпожа фортуна сегодня вам благоволит, Григорьев, – складывая подзорную трубу, подвел итог Платонов, – Стрельба по целям расположенным ниже линии горизонта, требует меньшей поправки. Поступи Григорьев по книжным правилам и торговец с партией отборного свежего табака в трюме отправился бы сейчас в лиссабонский или какой-нибудь другой порт. Однако ваш товарищ правильно оценил расстояние и угол наведения. В итоге ядро точно поразило цель. Галиот потерял управление и будет взят на абордаж, а мы все набьем наши трубки отличным табаком. Может перейдете в артиллеристы, Григорьев?

– Никак нет, – возмущенно отказался Алексей, – мое призвание корабли, а не пушки.

– Он у нас «теорист», – вставил кто-то из гардемаринов, то ли с иронией то ли с завистью, – «зейман».

– Вы правы, не стоит. – не смутился от столь категоричного отказа Платонов, – Я-то знаю, что ваш точный выстрел – чистое везение, а не результат знаний и способностей. В любом случае – примите мои поздравления – вы успешно сдали экзамен. Везучие офицеры – неплохое приобретение для русского флота, гораздо лучшее, чем невезучие, уж поверьте моему опыту.

– Признавайся, ты ведь наводил пушку наугад? – допытывался Николай, по возвращении на Васильевский остров.

– А как же еще, – не стал скрывать Алексей, – но этот фармазон следил только за углом поправки. А так… орудие-то незнакомое. Считай, не считай углы – все без толку. Кто же без пристрелки поймет, как оно бьет? Чудом попал.

– Но ведь попал же! Хорошо попал. Аж щепа полетела. Сам видел. А Платонов-то расстроился, заметил? Видать хотел дураком тебя выставить, да нас на твоем промахе уму-разуму поучить. Да ишь, не вышло. Сам он в дураках и остался, лис старый, – Николай рассмеялся, – После твоего попадания он всем экзамен засчитал. Давай это сегодня в кабаке отпразднуем. Я угощаю. С прапорщиком Егоровым договорюсь, отпустит, никуда не денется. За ним должок водится.

В отличии от Николая не ускающего возможности гульнуть, кабаки Алексей не любил, как впрочем и горячительные напитки, о чем и напомнил другу. Тот ничуть не смутился и пообещал подыскать что-нибудь более приличное, достойное блестящей победы над кознями цейхва́хтера Платонова.

Удивительная способность проныры Николая со всеми договариваться, не подвела и на этот раз. Дежурный офицер выпустил их в город без лишних вопросов.

В трактирных домах Алексей раньше не бывал. Не по карману. Николай Поспелов же не испытывал финансовых затруднений. Он был младшим любимым сыном и родители баловали отпрыска вполне приличным содержанием, которое Николай спускал на развлечения, гулянки и подкуп ротных унтер-офицеров. Будучи года на три старше Григорьева, учился Поспелов спустя рукава и за неуспеваемость пробыл во втором классе вдвое дольше Алексея. Пару раз в корпусе его ловили пьяного и пороли, но чаще он выходил сухим из воды. Серьезный, целеустремленный и почти не пьющий Алексей не совсем понимал, что связывает его с этим пройдохой и балагуром, но тем не менее сдружились они крепко.

Заказав французского виноградного вина и закусок, Николай поднял первый тост за удачу Григорьева.

– Есть у меня к тебе разговор, – когда оба гардемарина слегка захмелели, несвойственным для него серьезным тоном, сказал Поспелов, – Понимаешь, отец мой договорился за меня в Адмиралтейств Коллегии. Подарок кому нужно преподнес, заплатил, поговорил, и в итоге обозначилась мне практика заграничная.

– Поздравляю, – поднял бокал Алексей.

– Да погоди поздравлять, – как от уксуса скривился Николай, – Дело в том, что не хочу я ехать. Язык плохо знаю, в науках не первый… да и вообще не мое это. Здесь, дома, все как-то попривычнее будет. Но отец меня запорет если откажусь, ведь деньги и подарки уже не вернуть.

– Чудак-человек. Это же такая возможность! Весь мир можно посмотреть, на разных кораблях походить, опыт бесценный получить, а ты отказываешься. Мне бы кто предложил…

Николай оживился.

– Вот об этом я как раз и толкую. Езжай за меня, – предложил он.

– А как это тебя спасет от гнева отца? – удивился Алексей, – Ведь они же на тебя деньги тратили.

– Это уже моя забота. Ну как, по рукам?

Алексей задумался, рассеянно наблюдая, как в центре зала пара, – судя по доносившимся обрывкам реплик, – немцев, катает шары на бильярде. То, что Поспелов может уболтать кого угодно, он не сомневался. И с отцом своим как-то сладит.

– А что я тебе буду должен за это? – осторожно спросил Григорьев.

– Должен? Окстись! – воскликнул Николай, – Это я тебе буду должен за то, что спасешь меня от этой ссылки. Соглашайся, выручи по-дружески.

Поутру непривычный к вину Алексей ходил рассеянный. Занятия заканчивались воспитанники корпуса разъезжались: кто на мореходные практики, кто отправлялся в лагерь на Смоленское поле, кого отпускали к родителям. Погрузившись в мысли о предложении Николая, он и не заметил, как очутился на лагерном дворе корпуса. Там еще проходили занятия и доносился звон шпаг и гул марширующих сапог. Кадеты третьего класса, изможденные муштрой, едва завершили упражнения, когда к ним подошла небольшая группа гардемаринов из второй роты.

– Эй, мелюзга! – окликнул самый старший и рослый из них, Панкратов, остановившись напротив третьеклассников, – Быстро скинулись и метнулись в кабак. Принесли штоф водки и закуску. Одна нога здесь, другая там.

Панкратов – высокий и сильный переросток, привыкший добиваться своего с помощью силы. Начал он обучение поздно, лет в восемнадцать, в московской Навигацкой школе, потом его перевели со всеми воспитанникам в Санкт-Петербург. Обладая незаурядными физическими качествами и превосходством в возрасте, Панкратов стал в ранжир и поколотил всех соперников, подчиняя их себе. С тех пор он находил извращенное удовольствие в издевательствах над слабыми. В отличии от остальных гардемаринов, при переходе в первый класс, его дикие замашки не смягчились. К счастью Алексей был из другой роты и в свое кадетство с ним не пересекался, а в не частых стычках между ротами Панкратов опасался связываться с теми, кто мог дать хороший отпор.

Третьеклассники поникли, понимая, что спорить бесполезно. Вот только требование Панкратова, выходило за рамки обычного использования младших и слабых в качестве денщиков и прислуги. Это больше походило на вымогательство и грабеж.

– Мы не обязаны это делать, – раздался тихий, но твердый голос одного из младших, маленького щуплого паренька лет тринадцати, на которого Алексей раньше никогда не обращал внимания.

– Что ты сказал? – рассвирепел Панкратов, нависая над смельчаком, – Ты наверное еще не понял: я здесь командую, а ты выполняешь то, что я скажу.

– Это несправедливо, – не испугался кадет, – Нами и так все помыкают. Почему вы считаете, что имеете на это право? Мы вообще не из вашей роты, чтобы нами командовать. У нас свои командиры есть.

В воздухе повисла тишина. Младшие кадеты стояли насупившись, не глядя в сторону товарища, рискнувшего дать отпор Панкратову, самому беспощадному и деспотичному из всех воспитанников корпуса. Поговаривали, что в детстве Панкратова избивал отец, и теперь он вымещал накопившиеся обиды, злобу и ненависть на окружающих. Алексей тоже был наслышан о его зверствах. Слабый в навигации и точных науках, Панкратов обладал недюжей физической силой и охотно применял ее направо и налево, унижал, оббирал сотоварищей, а тех, кто не хотел ему покоряться, беспощадно бил. Иногда он был порот за мордобой, но чаще, ему, сыну влиятельного и баснословно богатого московского помещика, спускали с рук то, за что строго карали других. Гардемарины знали об этом, но ничего поделать не могли, или не хотели, опасаясь мордобоя.

Сжав кулаки Алексей наблюдал. Он боролся между желанием вмешаться и пониманием строгих гласных и негласных правил корпуса, которые ему, без пяти минут выпускнику, нарушать не хотелось. Алексей видел как Панкратов все ближе подходит к смельчаку, как медленно заносит руку над его лицом и как кадет продолжает стойко смотреть обидчику в глаза. Кадеты понимали, что жаловаться некому. «Не смейте жаловаться на обидчиков», – совет, который часто повторял корпусной офицер Бестужев. Поэтому все терпели. А этот не стал. Григорьеву импонировала смелость парня, поэтому он не смог не вмешаться.

– Панкратов, оставь его, – окликнул он забияку и твердо шагнул вперед. Или ты не способен жить не унижая тех, кто слабее?

Такого поворота событий не ожидал никто. Кадеты и гардемарины застыли. Панкратов медленно развернулся к Алексею. Кривая, неприятная усмешка исказила его лицо.

– А это у нас тут кто? Надо же, нищий из рода бунтовщиков Григорьевых. И здесь против правил бунтуешь? Или теперь у нас оборванцы на равных правах с остальными? Проваливай пока я тебе не напомнил, где твое место, – зло процедил Панкратов и глаза его, как у быка при виде красной тряпки, стали наливаться кровью. Алексей был наслышан про этот “бычий” взгляд и про то, что ослепленный яростью, тот становился неуправляемым. Но не отступать же теперь, раз ввязался.

Дружки и подхалимы Панкратова, из гардемаринов, обрадовались предстоящей драке и приготовились к зрелищу.

– Отцепись от кадетов. Если охота подраться – дерись со мной, – предложил Алексей, понимая, что потасовки не избежать. На кулаках Панкратова конечно не одолеть. Но вот на шпагах… На шпагах у похожего на быка громилы против Алексея нет ни одного шанса, и они оба об этом знают. А до шпаг вполне может и дойти.

– Эх, Панкратов, Панкратов… – раздался рядом голос Николая, – договор нарушаешь? Нехорошо это.

Громила повернул свою бычью шею к говорящему и по-звериному зарычал. Николай не смутился и продолжил укорять.

– Нет, ну посмотрите на него. Ведь давече дружно посидели, выпили, ударили по рукам. Все чин по чину и со свидетелями. И тут вдруг…

Панкратов тряхнул головой словно сбрасывая наваждение, опять развернулся к Алексею и сделал шаг вперед.

– Гардемарина Григорьева к господину капитану 1-го ранга Нагаеву вызывают, срочно, – привел другой аргумент Николай.

– Врешь небось – не отрывая горящего ненавистью взгляда от Алексея, прошипел Панкратов.

– Да вот те крест, – забожился Поспелов, – Как ты думаешь, что с тобой станется если Григорьев не дойдет до господина директора?

Панкратов шумно выдохнул, сплюнул себе под ноги и с недовольным видом отступил.

Только тогда Алексей подошел к смельчаку:

– Как тебя зовут?

– Федор Караваев.

– Держись. Ты не один здесь, – тихо сказал Алексей, – И на таких как Панкратов управа найдется.

– Григорьев, ну что же ты вечно нарываешься? – когда друзья уже шли по набережной Большой Невы, перевел упреки на Алексея, Николай.

– За то, что заступился, спасибо. Но я бы и сам справился, – угрюмо отвечал Алексей, не любящий никому быть должным.

– Справился бы он, как же. Но вопрос не в этом. Ты вчерашний разговор помнишь? Так вот, иди к Нагаеву. Тебя ждет подписанное назначение.

Алексей резко остановился.

– Так ты не врал? И как ты так быстро с назначением все провернул? Ведь только вчера обсудили.

– А я заранее знал, что не откажешься.

– Лис ты, Поспелов. Хитрющий лис, почище фармазона Платонова. И чего же ты Панкратову сразу не сказал, что меня директор зовет?

– Э, нет, – рассмеялся Николай, – Тут дело не в тебе. Панкратов договор нарушил, а я такого не прощаю. Должен знать за что и от кого теперь прилетит. Урок ему будет.

– Страшный ты человек, – улыбнулся Алексей, – мстительный и все у тебя везде схвачено. Не хотел бы я с тобой враждовать.

– Так и не надо, – снисходительно похлопал друга по плечу, Николай.

Воздух наполнял аромат весны. Начинался летний сезон. На плацу перед зданием Морского корпуса стояли многочисленные кареты и коляски, суетились кадеты, офицеры, прислуга. Воодушевление воспитанников корпуса и их наставников неуловимо передавалось, казалось, даже лошадям, которые были копытами и норовили укусить пробегающих мимо людей. Ликование от последнего сданного экзамена у гардемарина Алексея Григорьева сменилась пьянящим чувством свободы.

В руках он бережно держал бумаги полученные от директора Корпуса, капитана 1-го ранга Алексея Ивановича Нагаева

“За глубокие знания в навигации, артиллерии и других морских науках гардемарин Григорьев рекомендован для прохождения практики на французском Королевском флоте» – гласила бумага. К ней прилагался запрос в Коллегию иностранных дел, к графу Бестужеву-Рюмину, послу во Франции, и калиграфически выведенное рекомендательное письмо на французском для Государственного секретаря по иностранным делам его величества короля Людовика XV, графа де Жуи. Практика оплачивалась из государственной казны. Позади – шесть сложных лет учебы. Впереди – море, приключения, далекие страны. Гордость наполнила душу молодого выпускника. Гордость и надежда, что он не подведет Россию.

Оформление практики затянулось. Шли уже первые дни Июня, а Комиссариат Адмиралтейств коллегии все еще не подтвердил выделение жалования и подорожных. Чтобы гардемарин не “прохлаждался и не чинил неприятностей”, Алексея до поры до времени отправили в лагерь на Смоленское поле, в помощь офицерам, муштрующим там младших кадетов.

В разгар учебного дня в поле гремели пушки и мушкетные залпы, там проходили занятия по стрельбе и артиллерийскому делу. Под майскими теплыми солнечными лучами офицеры-преподаватели лениво наблюдали, как воспитанники упражняются с оружием. Григорьева тоже приставили к делу.

По счастливой случайности, ему в ученики попался тот самый кадет Караваев, смельчак, с которым Алексей познакомился накануне.

– Итак, Караваев, – произнес Григорьев, останавливаясь у лафета полевой трех-фунтовой пушки, – Сегодня ты научишься обращаться с орудием. Запомни, пушка – не игрушка. Она не прощает небрежности.

Кадет Караваев, застыв по стойке смирно, сдержанно кивнул. Алексей улыбнулся, наблюдая за его волнением. Пять лет назад он был таким же. Память услужливо напомнила о трепетном предвкушении перед тем, как сделать первый выстрел из настоящей пушки.

– Назови состав орудийной прислуги полевой трех-фунтовки, – попросил Алексей, хоть и не сомневался, что паренек знает теорию.

– Из канонира, возничего и двух гандлангеров, – бойко ответил кадет.

Порасспрашивав про порядок подготовки орудия и заряжания, Алексей приказал продемонстрировать это на деле.

Федор Караваев вложил в дуло картуз с пыжом, утрамбовал прибойником.

– Сильнее бей, не боись, – напутствовал Григорьев, – останется лишнее пространство и выстрел выйдет слабее.

Кадет волновался, и когда дело дошло до ядра, то оно выскользнуло из рук и упало прямо кадету на ногу. Сдержав крик боли, Федор вопросительно поглядел на своего инструктора. Алексей не смог сдержать улыбки:

– Ронять ядра на ноги не стоит. Ноги-то не казенные. И в «Артиллерийском уставе» такого пункта нет.

Кадет насупился, а в его глазах появились слезы.

– Ладно не переживай. Первый блин комом, – смилостивился Алексей, – продолжай.

Караваев поднял злополучное ядро, вкатил его в ствол пушки, добавил пыж ядра и утрамбовал. Потом проколол картуз через запальное отверстие, вставил запальную трубку и отрапортовал о готовности.

– Пали, – разрешил Алексей.

Кадет поднес пальник и пушка громыхнула, укутавшись в облако белого порохового дыма.

– Молодец, – глядя в полные слез, но счастливые глаза мальчишки, похвалил Григорьев, но запомни на будущее – в бою нет времени и шанса на ошибки. Каждая из них может стоить жизни тебе и твоим товарищам. Задержишься с заряжанием и пушка не успеет к залпу. Уронишь трех фунтовое ядро, и оно будет кататься по палубе, пока кто нибудь на него не наступит и не свернет себе шею. А двенадцати или двадцати-четырех фунтовые ядра я на ноги вообще ронять не советую. Останешься без ног. Выполняй все быстро, но спокойно и осмысленно. Тогда ни товарища, ни корабль, ни себя не подведешь. Понял?

– Так точно, – по уставу ответил кадет Караваев.

– Гардемарин Григорьев, – разнесся крик над полем, – к директору!

– Ну вот и мое время уезжать пришло. Учись прилежно и станешь отличным офицером. – напутствовал напоследок Алексей, – А таких как Панкратов и впредь никогда не пужайся. На любую силу другая сила найдется.

Глава 2. Дороги Европы

Коллежских документов хватило чтобы беспрепятственно пересечь границу. В Вильно Алексей сел в почтовую карету до Варшавы, а уже под Гродно попутчиками подсели два шляхтича, усатые, в запыленных кунтушах и при саблях. Один чуть постарше Алексея, другой уже в возрасте, с волосами тронутыми сединой. Покосившись на уже сидящего там молодого пассажира в не новом, но еще прилично выглядящим дорожном жюстокоре, они сдержанно кивнули и нейтрально поздоровались. Первые версты пути в карете хранилось молчание. Старший шляхтич надменно и презрительно осматривал спутника, его местами потертые пуговицы и прислоненную к сидению трость, некогда дорогую, с резным костяным набалдашником, но сейчас черный лак на ней потрескался, и под ним проступала коричневая древесина. Трость перед отъездом всучил Алексею Николай. Путь лежал неблизкий, а трость – “и вещица модная и в качестве оружия сгодится”, – напутствовал он.

– Czy pan jest Polakiem? – первым не выдержал затянувшейся тишины шляхтич, обращаясь с вопросом к Алексею.

Григорьев ответил, что он из России и плохо понимает польский. Последнее не совсем соответствовало истине, но ему хотелось избежать расспросов. Офицер на пограничной заставе советовал проявить осторожность. Хоть дороги оставались открытыми, в Польше было неспокойно. В Европе разгоралась война. Приходили противоречивые вести о стычках неподалеку от Бреслау.

Ответ Алексея разрядил обстановку. Поляки узнав, что их не понимают и они могут говорить свободно, завели разговор между собой. Карету трясло на ухабах, а начавшийся дождь барабанил по крыше, навевая сон. Пахло мокрой тканью, табаком и влажным деревом. Алексей прикрыл глаза, в полуха прислушиваясь к разговору.

– И всё ж таки скажу, пане Казимир, что сейм надо распустить. Где это видано: шляхта кричит, либерум вето, а толку – ни на грош! – воскликнул младший поляк. – Разве не видно, что вся Европа меняется? Пруссия уже делает армию по прусскому уставу, в Австрии чиновники судят без мзды, а мы всё пируем и вместо судьбы земли Польской о личной выгоде печемся.

– А что вы предлагаете пан Станислав? – возмутился старший шляхтич, – Отдать королю власть, как в той же России или Пруссии? Глазом моргнуть не успеете, как все наши свободы приберут к рукам. Нет уж. Никаких новомодных реформ. Пускай все идет как шло.

– Скажу прямо – или мы сами исправим Речь Посполитую, или соседи нас “исправят”– горячо отвечал молодой шляхтич, – Говорят, пруссаки продвигаются к Саксонии. Австрия только и ждет, когда Варшава задохнется от собственного гонора. А русские… они уже не те, что раньше. У них теперь флот, артиллерия, армия по европейскому образцу. Если ничего не менять, то не сегодня – завтра московиты, пруссаки или австрийцы установят у нас свои порядки. Где тогда вы окажетесь со своим либерум вето?

Под покачивание кареты, шум дождя и звуки голосов, Алексей заснул.

В Варшаве Григорьев задерживаться не стал. Город посмотреть хотелось, но оплачивать комнату в трактире – нет. Ограниченные финансы гнали гардемарина вперед, к цели. Перекусив на почтовой станции в окраинах города, Алексей сел в карету до Кракова, а оттуда, избегая прямой дороги в неспокойную Силезию, свернул южнее – через Моравию. Заканчивался второй месяц пути, когда гардемарин добрался до Оломоуца. Место глухое, но безопасное. Австрийская армия стояла севернее и сталкиваться с ней, а уж тем более с прусаками не было ни малейшего желания. В дороге, чтобы не умереть со скуки, Алексей слушал разговоры попутчиков и много размышлял. Все больше и больше он понимал мотивы Поспелова, отказавшегося от казалось бы заманчивой практики. И вопрос не только в том, что путь в Париж неблизкий, утомительный и небезопасный. Британия уже в начале года заключила союзный договор с Пруссией и официально объявила войну Франции, хоть столкновения на море шли уже давно. Значит теперь французы столкнулись не только с британским флотом на море, но и с прусским королем Фридрихом на суше. Практика обещала быть нескучной и очень рискованной. И сам Николай и его родители похоже держали руку на пульсе политической ситуации и при первых признаках опасности сдали назад, перетасовав все карты. Воспользовавшись простодушием Алексея они и свои обязательства выполнили, отправив обещанного гардемарина, и Николая от опасности уберегли. Скорее всего тогда в трактире Поспелов озвучил план отца, выдав его за свое нежелание ехать. И если посмотреть со стороны, то благородное дело ведь сделали – бедного сироту на практику морскую пристроили бескорыстно. Но копнуть глубже – интрига и тонкий расчет. Лис хитрющий все-таки Николашка Поспелов, и вся его семейка такая же. Однако несмотря на все эти выводы Григорьев ни о чем не жалел и на Николая не обижался. Он готовился стать офицером военного флота, и где как не на войне можно лучше всего к этому подготовиться.

Из Оломоуца Алексей отправился сначала в сторону Регенсбурга, затем – в Эльзас через Страсбург. Границу Франции он пересек легко и без инцидентов. Рекомендательного письма от французского посла в России де Вожира оказалось достаточно даже для того, чтобы избежать таможенного досмотра скромного багажа. Французская почтовая служба оказалась великолепной. Просторная подрессоренная карета, частая смена лошадей на свежих и вполне приличные дороги. Вот только попутчиков становилось все больше, но и слушать их оказалось занимательно. Этим Алексей совершенствовал свой французский и узнавал свежие новости. Сидел он в основном молча, изображая иноземца, кем собственно и являлся.

– Я верю, что скоро и мы, третье сословие, будем не хуже дворян в науке. Знание – вот власть, – говорил молодой аптекарь едущий искать работу в Париже.

– Знание, знание… А хлеб кто печь будет, а? От книжек ваших живота не наешь. На себя посмотри. Тощий – кожа да кости. Это все от книжек. Вот я виноград выращиваю, пока король себе новый дворец выдумывает, – отвечала вдова виноградаря, бойкая женщина средних лет, болтающая без умолку.

Женщину поддержал пожилой нотариус из Реймса:

– Не будь Либурнского вина, не было бы и песен в Версале

– Вот именно, без нас ничего бы не было, – тут же подхватил аптекарь, – не было бы ни хлеба, ни вина, ни дорог, ни аптек. Самого Версаля тоже не было бы. Не своими же руками король его строил.

Крамольный разговор прервался остановкой на почтовой станции в Труа. Пока возницы меняли лошадей в карету протиснулся новый пассажир: полный, потный, но хорошо и опрятно одетый мужчина с кожанной сумкой для документов в руках. В карете сразу стало тесно.

– Мсье, мадам, господа… Надеюсь, вам не слишком душно? Ах, чёртова жара! Что за погода – сыр плывёт, а люди потеют, как свиньи на ярмарке в Шалоне.

– Было не так душно пока вы месье не появились, – ответила бойкая на язык вдова.

– Ну уж простите мадам, что потревожил вас своим присутствием, – не обиделся мужчина, – я человек торговый держу лавку на улице Сент-Антуан: специи, оливковое масло, мыло марсельское. Вы, мадам, выглядели бы моложе, будь у вас мое мыло. Им даже маркиза д’Энтре пользуется, я лично ей поставлял!

– Хотите сказать что я выгляжу старухой, месье? – возмутилась вдова.

– Право мадам, я лишь хотел сказать, что с моим мылом ваша кожа станет как у маркизы.

Вдова собралась было парировать, но ее перебил нотариус.

– И как идут дела в столице? – спросил он, – Я в Париже давненько не бывал.

– Дела? Зажимают, мсье! Всё под откупщиками – соль, табак, вино. А мы платим. – вздохнул торговец, задев тем самым больную тему молодого аптекаря

– Верно вы подметили, месье, – включился он в разговор, – А кто хорошо живёт? Аристократы! Пьют бургундское, а наши дети едят вчерашний хлеб. И все говорят: “Молчи, ты третье сословие.” А мы, между прочим, и есть Франция!

– И что вы предлагаете? Бунтовать? – язвительно спросил нотариус

– Я так скажу: дайте нам законы для всех и не будет бунтов, – все больше заводился аптекарь, – А не дадите – ну что ж, как говорят: “Крышка закроется – пар пойдет вбок.”

– Только бунтов не хватало, и так все рынки дрожат, – торговец, тяжело дыша, начал обмахивать себя сумкой словно веером, – В воздухе пахнет большой войной, а то, что сейчас – это только цветочки. Англичане уже вооружают флот. Эти островитяне всё испортят, как всегда. И что бы там ни было, молитесь, чтобы Людовик не решился на ещё одну дорогую военную кампанию. Видите и без войны народ ропщет. А если начнётся – опять мальчишек на побережье, а дочерей замуж за вдовцов…

– Подъезжаем, – сообщил пассажирам возница.

Алексей прильнул к окну почтовой кареты, чем вызвал снисходительную улыбку торговца. Вдова засуетилась поправляя чепец, одевая капор обернутый черным крепом и натягивая перчатки.

После долгого пути по ухабистым дорогам Европы, Алексей с волнением всматривался в приближающие городские стены. Долгожданный Париж, о котором ему рассказывали преподаватели Морского корпуса, казался таким же таинственным и загадочным, как легенды о других континентах, открытых первыми мореплавателями. И вот копыта коней застучали подковами по мощеной булыжником мостовой и вскоре карета остановилась.

– Приехали. Добро пожаловать в Париж – с гордостью за свой родной город, произнес торговец и распахнул дверь.

Ноздри Алексея наполнил резкий запах. Розовая вода, пряности, и изысканные духи перебивались резкими запахами конского навоза, нечистот и разлагающих овощей. Алексей поморщился. Ни на что не похожий контрастный запах резко отличался от морской свежести Санкт-Петербурга и Архангельска.

– Я хотел бы нанять носильщика, чтобы перевезти свой багаж в центр, – обратился Алексей к смотрителям постовой станции.

– Разумеется, месье, одну минуту, месье – засуетился смотритель. Не прошло и пяти минут, как гардемарин Григорьев постукивая тростью по мостовой уже шел по парижской улице. Рядом катили тележку с дорожным рундуком.

Санкт-Петербург пожалуй не уступал Парижу красотой архитектуры. Строгий светлый просторный, выстроенный с имперским размахом, ровными улицами и геометрической упорядоченностью. Париж же производил совсем иное впечатление – узкие, тесные, петляющие улочки, хаотично нагроможденные дома соревнующиеся размерами. Современный классицизм в этом городе соседствовал с седой стариной. Фасады одних домов выглядели изящно и празднично: классическую строгость многим придавали пилястры и колонны, украшенные розетками и раковинами; верхние линии фасадов украшали орнаментальные барельефы и гербы владельцев, а горизонтальные выступы украшались декоративной отделкой в форме листьев аканта. А рядом – сажа на карнизах, вензеля, увитые плющом, обломанные головы ангелов над дверями, балконы с коваными решетками, где сохнут чьи-то чулки рядом с горшками базилика. Но больше всего поражало количество разнообразных торговых домов, магазинов, прилавков. Над каждой лавкой и торговой палаткой встречались вывески и все было написано такими изящными буквами,что они сами по себе казались произведением искусства.

И везде бурлила жизнь и яркая праздность, многоголосием гудела людская река. Носильщик оказался словоохотливым и не умолкал ни на секунду. Стоило Григорьеву повернуть голову вправо или влево, как он тут же давал описания и комментарии к увиденному. Благодаря носильщику гардемарин узнавал не только названия улиц, но и последние сплетни о разорившемся торговце или сбежавшей с офицером дочери владельца гостевого дома.

Проходя по центральной Рю Де ля Ферронри, Алексей заметил, как продавец горячего шоколада предлагает ароматный напиток молодой женщине в изящной шляпке с перьями и нежно розовом платье, и как та мило прижав нежной ручкой в очаровательной перчатке маленький мешочек с медяками, раздумывает, стоит ли тратить последние деньги на этот дорогой, но манящий напиток. Девушка выглядела настолько очаровательно, что Алексей невольно ею залюбовался.

В России он не встречал такого безупречного лоска ни изящества ни в обличьи простолюдинов, ни в образах дворян. Здесь сложно было понять, кого отнести к беднякам, а кого к аристократам. И те и другие одевались красиво и изящно, в кюлоты и чулки причем с такой тщательностью и уважением к себе, что это сбивало Алексея с толку.

На площади Дофина Алексея впечатлило огромное количество магазинов с готовой одеждой, самых разных, но несомненно модных фасонов. Все и на любой выбор, для дам и кавалеров с любым достатком. Среди окружающей изысканности и изящества, элегантно одетых дам и господ, Алексей Григорьев вдруг ощутил себя чужим и грубым, почувствовал как странно и нелепо смотрится его потертый запыленный дорожный жюстокор и стоптанные башмаки. Рука невольно потянулась к остаткам подорожных денег, и он с трудом подавил желание обновить гардероб. Перейдя мост Пон-Неф Алексей вышел на оживленной Рю Сент-Оноре. Среди лавок с продуктами и одеждой там сновали торговцы с корзинами, предлагая свежие фрукты, вино, жареные каштаны и устриц. От вида еды у гардемарина разыгрался аппетит, но он хотел скорее заселиться и уж потом заниматься всем остальным.

– Лувр, месье, – указал носильщик на огромный дворцовый комплекс по левую руку, – Потерпите еще немного, дойдем до сада Тюильри, а там уже на углу будет Сен-Рош, и мы почти на месте, – заметив усталый вид нанимателя, добавил он.

Щедро расплатившись с носильщиком, Алексей снял маленькую комнату в доме неподалеку от церкви Сен-Рош. Третий этаж, вид на закопченную стену, окно не закрывалось, ставни рассохлись. У хозяйки, вдовы мелкого чиновника, постоянно пахло жареным луком, а ступени на лестнице скрипели, как старая палуба. Но за пять ливров в неделю он не мог требовать большего. Зато до Лувра рукой подать. Оплатив хозяйке ужин, Алексей поел и завалился спать. После двух с половиной месяцев в почтовых каретах, даже эта убогая кровать казалась райским местом. Завтра начинался новый этап его жизни, и русский гардемарин Григорьев был к нему внутренне готов.

Глава 3. Бонжур Париж

Утром Григорьев проснулся рано. Приведя себя в порядок, он надел новый, еще не ношеный мундир морского корпуса, прикрепил к поясу саблю, подхватил рекомендательные письма и при полном параде спустился вниз. Хозяйка дома, увидев новый образ постояльца, расщедрилась и бесплатно накормила Алексея завтраком.

Приближаясь к величественному зданию Лувра, Алексей почувствовал, как учащенно начинает биться его сердце и потеют ладони. Перед этой важной встречей он очень нервничал. Ему предстояло предстать перед французскими чиновниками – людьми имеющими власть, к которой, как его инструктировали в корпусе, нужно было проявлять уважение, но не чрезмерное. Сохранить баланс между почтительностью и некоей отстраненностью.

Лувр казался огромным лабиринтом, со множествами лестниц, дверей и коридоров, высокими арочными проходами на этажах, где мраморные скульптуры казались немыми свидетелями того, как вершатся судьбы людей и двигаются на шахматном поле жизни подобно фигурам.

Военно морской секретариат оказался в одном из примыкающем к дворцу зданий

На входе в Алексея остановили.

– Цель визита? – строго спросил дежурный унтер-офицер.

Алексей показал рекомендательное письмо подписанное месье де Вожиром, послом Франции в России. Этого оказалось достаточно. Ему объяснили как найти нужного ему месье Де Брело и пропустили в коридор, где сновали клерки и военные.

Войдя в холл, Алексей немного задержался, засмотревшись на великолепие обстановки. Гулкое эхо шагов вызывало ощущение величественной пустоты, и он почувствовал себя одиноким и потерянным в этом административном лабиринте. В коридоре стояли несколько французских офицеров. Они переговаривались на резком диалекте, быстром и неразборчивом – таком, что Алексею не удалось понять ни по смыслу, ни по тембру, насмехаются ли они над ним, или обсуждают что-то свое. Алексей чувствовал взгляды, прикованные к нему и его мундиру, простому и сдержанному, по сравнению с вычурной формой французов. Офицеры приветствовали незнакомца небрежным, легким кивком.

Не без труда разобравшись с дверями, Алексей нашел нужный кабинет. В приемной было людно. С полдюжины мужчин в мундирах и гражданском платье ожидали своей очереди. Алексей сел на свободный стул и приготовился к долгому ожиданию. Дверь в кабинет распахнулась и оттуда выскочил офицер. Он раздраженно выругался и проскочив приемную скрылся в коридоре.

– Капитал де Лаж, – прокомментировал один из ожидающих, среднего возраста крупный мужчина, в богато украшенном золотым шитьем жюстокоре, – наверное отказали в назначении.

– Придется ждать пока у казны не появятся на флот деньги, – кивнул сидящий рядом с ним военный в офицерском мундире морской пехоты.

– Надо, чтобы волк показал зубы, чтобы мы заперли загон, – поговоркой ответил собеседник.

Очередь постепенно двигалась, в кабинет забегали клерки с папками и стопками бумаг и выбегали обратно. Ожидание продлилось до самого обеда. Наконец Алексею сделали знак войти.

Кабинет встретил его запахом топленого воска, чернил, нюхательного табака и старой бумаги. Худощавый человек с проницательными глазами сидел за массивным столом, усыпанным старыми картами и бумагами. В руках он крутил позолоченную табакерку, его тонкие сухие пальцы едва заметно сжались, когда вошел Алексей.

Гардемарин протянул документы. Предписание от Морского кадетского шляхетского корпуса, несколько рекомендательных писем: из посольства Франции в России, и от Коллегии иностранных дел, подтверждающие его личность, статус и цель пребывания во Франции.

Первый помощник государственного секретаря по морским делам долго и тщательно изучал подписи и штампы. Даже проверил бумагу на наличие водяных знаков. Потом не менее тщательно рассматривал Алексея сверяя описание гардемарина с оригиналом. Наконец удовлетворенно кивнул.

– Бумаги в порядке месье Григорьев. Теперь скажите на милость, что мне с вами делать?

Видя недоумение во взгляде русского гардемарина де Брело снизошел до объяснений.

– Островитяне патрулируют Ла Манш и уже начали блокаду наших портов. Часть флота гниет на рейде без возможности выйти в море. Часть застряла на переоснастке на верфях. Нам не нужны морские офицеры, месье Григорьев. Своих девать некуда. Нам нужны простые моряки, много моряков, а для этого финансирование морского секретариата должно возрасти вдвое, а может и втрое.

– Но месье, мое содержание не будет стоить французской казне ни ливра. Жалованье мне назначили из Российской Адмиралтейств коллегии. Тогда почему бы не использовать мои бесплатные услуги на благо Франции? – попробовал привести, как ему казалось веский аргумент, Алексей.

– Все не так просто юноша, – клерк откинулся в кресле, открыл табакерку и вдохнул понюшку душистого табака. Ароматный запах пополз по кабинету.

– Дело в том, – продолжил месье де Брело, – что у меня стоит очередь из знатных и опытных морских офицеров, для которых жалованье не имеет большого значения. У них есть протекци и связи. Им всем нужна вакансия, а вакансий нет.

– Но что же мне тогда делать? Я потратил почти три месяца добираясь сюда, да и мой приказ – поступить на службу для прохождения практики.

– У вас есть два очевидных пути. Первый – это написать письмо своему командованию, описать ситуацию и попросить об отзыве приказа и о возвращении на родину, – предложил клерк.

Алексей отрицательно мотнул головой.

– А второй вариант…, – де Брело сделал много значительную паузу, – … второй вариант это дождаться пока вакансия для вас появится…если появится. Жалование вам начисляют. Наслаждайтесь жизнью, молодостью, Парижем. А погибнуть в бою всегда успеете.

Алексей снова упрямо покачал головой, демонстрируя, что и эта опция его не устраивает. Ему не хватало одной морской компании, чтобы претендовать на звание мичмана. Если бы он остался в России, то наверное бы уже сдал экзамен и стал офицером. А теперь время потеряно. На глаза навернулись слезы обиды.

Де Брело всматривался в лицо сидящего перед ним русского гардемарина. Для умудренного опытом чиновника эмоции юноши читались как в открытой книге.

– Не расстраивайтесь месье Григорьев. Какой бы из вариантов вы не выбрали, он будет правильным. Отдайтесь в руки судьбы, – посоветовал клерк, – а пока подойдите к моему заместителю, Жюльену. Он выдаст бумаги для получения жалования. Если разумеется ваше казначейство станет высылать векселя исправно. К нему же можете подходить и интересоваться по поводу вакансий. Всего вам доброго месье Григорьев.

Жульен, суетливый мужчина лет тридцати, долго рылся в папках занимающих обширные стеллажи его кабинета. Потом вернулся с банковским векселем в руках, протянув его Алексею.

– Ваше жалованье за три месяца, месье. За следующим придете… – Жюльен сделал паузу сверяясь с записями, – … простите, но думаю вам придется сначала зайти в свое посольство и подтвердить график получения векселей. Что касается вакансий, то заходите, скажем раз в пару недель. Еще оставьте адрес, где вы остановились. Если будет что-то срочное, то я пришлю посыльного.

Распрощавшись с Жюльеном, Алексей вышел из полутемного вестибюля секретариата. Яркий свет солнечного сентябрьского дня контрастировал с отчаянием поселившимся в его душе. Даже бурлящая жизнью улица Сент-Оноре, не вызывала больше радости, как это было еще вчера. Он не знал куда ему идти и что делать, а новизна Парижа больше не прельщала. Погрузившись в мысли Алексей брел вверх по улице не замечая ничего вокруг себя. Рядом стучали копыта проезжающих экипажей и карет. Кто-то из окна второго этажа бранил кухарку, мальчишка с корзиной, бегущий по улице, чуть не сбил гардемарина с ног, но Алексею не было до этого никакого дела.

Из состояния прострации его вывел крик газетчика. Что-то в глубине сознания зацепилось за слова мальчишки. Алексей остановился и прислушался.

– “Ля Газет”, – выкрикивал звонкий с хрипотцой мальчишеский голос, – Покупайте “Ля Газет»! Свежие новости. Россия вступает в войну! Союз с Францией против Пруссии. Англичане готовят флот. Король Людовик укрепляет границы. Читайте, читайте «Ля Газет» Все вести из Петербурга и Берлина прямо в номере!

Заметив заинтересовавшегося военного, мальчишка лет одиннадцати подскочил и сунул в руки гардемарина остро пахнущую типографской краской газету.

– Десять су, месье. Все самое важное на первой полосе!

Расплатившись с газетчиком, Алексей поискал глазами укромное местечко. Неподалеку обнаружилась вывеска кофейни. Сев за столик и заказав чашку горячего шоколада даже не поинтересовавшись ценой, он в нетерпении развернул газету. На первой странице крупным шрифтом красовался заголовок : “Альянс подтвержден. Россия вступает в войну, чтобы поддержать Его Наихристианнейшее Величество!” Далее более мелким шрифтом: «Париж, 4 Сентября 1756 года. По милости Провидения и в светлом согласии с великим разумением монархов Европы, Его Императорское Величество, Царь и Самодержец Всероссийский, изволил присоединиться к союзу, заключенному между Францией и Австрией, в целях восстановления всеобщего равновесия, нарушенного притязаниями прусского короля. Уже раздаются сведения, что войска в Лифляндии приведены в движение, а Балтийский флот готовится к выходу. Посол России в Париже, господин граф Бестужев-Рюмин, был принят на аудиенции у Его Величества Людовика Пятнадцатого, где выражена была глубочайшая признательность за столь благородный союз»

Алексей едва смог унять дрожь в руках. «Балтийский флот готовится к выходу» – вертелась в голове фраза. Она означала, что все гардемарины готовятся идти в бой, а он сидит здесь в далеком Париже, за сотни верст от моря и воинской славы.

Две недели слились в один длинный кошмар. Большую часть времени Алексей провел лежа на кровати в своей комнате рассматривая пятна плесени на потолке. Он даже не пошел обналичивать вексель с жалованием. Из последних наличных денег он заплатил хозяйке за полный пансион и как заведенный спускался на кухню, чтобы поесть. Оживленные улицы Парижа больше не манили его. Город казался чужим и неуместным. А еще в нем не было моря. Место Алексея было не здесь, в переулке близ церкви Сен-Рош, а там – на просторах Балтики. За пару дней до назначенного срока посещения Морского секретариата в нем начало нарастать нетерпение. Алексей решил, что если ничего не изменится, то он пойдет в посольство и попросит отозвать его назад в Россию.

Ровно через две недели гардемарин Григорьев снова вошел в вестибюль Морского секретариата.

– Месье Григорьев, рад вас снова видеть, – Жюльен поднялся из-за стола и тепло поприветствовал Алексея. В его голосе что-то изменилось. В прошлый раз он показался сухим и скучающим, а сегодня в нем появился интерес и уважение. У Алексея затеплилась надежда.

– Неужели появилась вакансия для меня? – спросил он, стараясь не показывать взволнованности.

– Э-э, не совсем… – замялся Жульен, но тут же бодрым голосом добавил, – месье де Брело просил вас зайти сразу, как вы объявитесь.

Поблагодарив, Григорьев отправился в приемную первого помощника морского секретаря. В приемной, как и в прошлый раз, ожидало несколько офицеров. До его прихода они разговаривали, но как только он вошел, замолчали и поприветствовали легким поклоном. Несколько минут они молча таращились на незнакомый мундир, а потом один из них, лейтенант, заговорил:

– Прошу прощения, месье. Вы случайно не из России?

– Из России, – подтвердил Григорьев.

Лейтенант оживился:

– Добро пожаловать во Францию. Позвольте представиться, Антуан Потье, лейтенант с 84-пушечного линейного корабля «Соле́й Рояль».

Алексей представился в ответ, удивляясь столь разительным переменам в отношении к нему французов.

– Я слышал от клерков, что нам уже прислали офицера из России – это хороший знак. – продолжил лейтенант – Вместе мы быстро разобьем прусаков. Господа, – лейтенант обернулся к остальным офицерам, – позвольте представить вам нашего русского союзника.

Офицеры по очереди представились, поздравили с прибытием и даже единогласно решили уступить ему свое место в очереди, то ли из вежливости, то ли чтобы посплетничать за его спиной. В любом случае Алексей был совсем не против.

Кабинет де Брело встретил гардемарина все тем же набором запахов, к которому добавился еще запах полированной мебели.

Клерк заулыбался, по-дружески протянул руку и предложил присаживаться, чего не делал в прошлый раз.

– Месье Григорьев, – начал клерк, – Россия вступила в игру. Это меняет все.

– Это значит, что я получу назначение? – не оставляя место иносказаниям, напрямую спросил Алексей.

Де Брело откинулся в кресле, взял табакерку и начал крутить ее в руках, затем с притворной задумчивостью произнес:

– Теперь ваше назначение приобретает символический и политический характер. Однако с другой стороны и несколько все усложняет. Понимаете?

Алексей отрицательно покачал головой.

– Я могу хоть сейчас направить вас на корабль начинающий комплектовать команду или на корабль стоящий на переоснащении. – пояснил де Брело, – ваше посольство этот жест вполне удовлетворит. Однако эти корабли не скоро выйдут в море, и насколько я понял, вас это тоже вряд ли устроит. И возвращаясь к символизму – хотелось бы чтобы офицер союзников сражался вместе с нами, а не сидел в порту. Это поднимет боевой дух.

– Я всего лишь гардемарин, и еще не офицер, – поправил оплошность клерка Алексей.

– Об этом не беспокойтесь юноша, – отмахнулся де Брело, – это техническое различие в системе званий. По нашим правилам ваш ранг соответствует званию энсина, а это младшее офицерское звание. Итак, на этот раз я могу предложить вам проявить немного терпения. Постараюсь подыскать хороший боевой корабль, готовый выйти в море. Потребуется некоторое время. Все что я говорил при нашей прошлой встрече остается в силе. Добиться хорошего назначения без сильного покровителя почти невозможно. Но в вашем случае этим покровителем может стать… – клерк сделал много значительную паузу… – да, да, тот самый символизм, а также влияние вашего посла и успехи русских войск на полях сражений. И еще… Где вы остановились?

Гнетущее настроение, портящее жизнь последние две недели, улетучилось бесследно. Появилась надежда в скором времени получить долгожданное назначение. К тому же если в России гардемарины плавали в качестве обычных матросов или канониров, то здесь Алексей сразу получал младшую офицерскую должность. В дополнение ко всему фортуна, в лице помощника морского секретаря, словно компенсируя душевные терзания прошедших дней предоставило Алексею бесплатный ночлег. Это была маленькая, но уютная и ухоженная комната на мансарде богатого особняка принадлежащего военному ведомству, на улице Ришелье, неподалеку от Лувра. Никакого запаха лука, хлопающих от сквозняка ставен и плесени на потолке, а из окна открывался живописный вид на мощеный булыжником внутренний дворик

Снова жизнь и город заиграли для гардемарина яркими красками и на следующий же день после переезда Алексей отправился заново знакомиться с Парижем.

Оделся он в штатское, в лучшее, что было в его гардеробе и захватил трость и разумеется вексель который требовалось обналичить. На этот раз не обремененный рундуком и беспокойством за неясное будущее, гардемарин просто шел, наслаждаясь духом утреннего города.

На узкой, но оживленной улице Ришелье уже кипела шумная деловая суета, спешили на работу мелкие клерки из правительственных ведомств, предлагали свои услуги нотарии, зазывали в свои лавки книжники. Между прохожими ловко лавировали уличные торговцы с едой. Куда же без них? Пахло бумагой, вином, свежим хлебом и горячими каштанами. Время от времени слышался стук подков – это очередная повозка доставляла товар, или карета везла на работу чиновника рангом повыше. У одной из книжных лавок Алексей обратил внимание на молодого студента, одетого по последней моде. Тот, листая, выбирал том «Энциклопедии» под редакцией Дени Дидро. Гардемарин заметил, что студент оторвавшись от книг украдкой изучает его самого. Их взгляды встретились. В глазах французского сверстника читалось снисхождение, и Алексею от этого взгляда стало неуютно. Он снова вспомнил о своем желании обновить устаревший и изношенный гардероб.

Повернув на знакомую уже Сен-Оноре гардемарин удивился резкой смене декораций. Эта улица уже была шире и богаче чем Ришелье. По мостовой проезжали богато украшенные кареты с одетыми в безупречные ливреи лакеями. Книжные лавки сменились на респектабельные витрины с дорогими тканями, серебром и специями. А запах прелой бумаги сменился на аромат духов, трав и цветов из лавки аптекаря. Вместо спешащих по делам клерков по тротуарам праздно прогуливалась публика совершающая свой утренний моцион, попутно заглядывая в витрины. У лавки с тканями Алексей заметил как женщина перебирает ленты, пытаясь найти ту, что подойдет к шнуру на ее старом, но некогда дорогом корсаже. Она прикладывала одну ленту за другой, и никак не могла определиться. Наблюдая за этой тщательностью и вниманием к деталям туалета, Алексей поражался терпению модницы. Вряд ли ему доводилось видеть нечто подобное в России. В Париже, в городе размытых статусов и сословий, где изыски в одежде и презентабельный внешний вид служили парадным фасадом, его собственный невзрачный гардероб выделялся словно чугунная скоба среди изысканных золотых брошей. Великолепный город словно издевался над русским гардемарином, создавая ощущение иллюзорной свободы и блеска, но вместе с тем встречая его по одежке, а не по уму и заслугам.

Устав от прогулки, Алексей остановился на небольшой площади, в центре которой возвышался фонтан, украшенный фигурами греческих богов. Присев на парапет фонтана он набрав в ладонь прохладной воды и снова нахлынула тоска по морю.

Он с полчаса сидел глядя на струящиеся потоки, а в памяти проплывали сцены из практических плаваний: холодные волны Балтики накатывающие на палубу, корабельные вахты, звуки боцманского свистка.

Алексею повезло напротив фонтана он увидел вывеску «Банк Дюпон». Это решило проблему закончившихся наличных денег. Банковский клерк долго и дотошно изучал вексель. Не найдя изъянов, он однако предложил выплату по частям. Алексей, понадеявшись что выписанного в Санкт-Петербурге месячного жалованья хватит гардероб и на пропитание. В своей ошибке он убедился через пол часа в магазине модного готового платья. То ли по российским меркам цены оказались заоблачными, то ли торговец, услышав акцент иноземца, решил на нем заработать, но в итоге гардемарин ушел так ничего и не купив.

Возвращаясь к Сен-Оноре, чтобы сократить путь Алексей свернул на одну из боковых улочек и вскоре оказался в месте, резко контрастирующем с людным и росскошным городом.

Из темных переулков между домами, несло затхлостью и зловонием, а возле домов громоздились горы мусора. Крупные крысы сновали от одной мусорки к другой, чувствуя себя как дома. Париж при ближайшем рассмотрении поражал контрастами: смесью красоты и грязи, ароматов и зловония, богатства и нищеты.

– Месье Григорьев, – окликнул юношу консьерж гостевого дома, когда юноша поднимался по лестнице на свою мансандру, – вам письмо, и с вас пятнадцать су за доставку.

Темнело. Небрежно бросив шляпу и трость на кровать, Алексей сел на подоконник, зажег свечу и сломал сургучную печать на конверте. Он недоумевал, не зная, кто может написать на новый, мало кому известный адрес. Письмо оказалось от некого месье Антуана Дюпре. Юноша совсем забыл о собственных письмах написанных в дороге, которые он поручил отправить хозяйке своего первого пристанища в день заселения. Ответ на одно из них догнал его на улице Ришелье.

Собирая Алексея в заграничную поездку, Николай Поспелов, считающий себя знатоком в такого рода делах, надавал другу множество противоречивых советов. Григорьев тогда посмеивался и вполуха слушал. В компетентность Николая верилось с трудом, ведь сам он никогда не покидал России, а все его познания черпались из рассказов отца, откровений захмелевших иностранцев в трактирах и сведений из бульварных романов. Среди прочего Николай дал адрес некого Антуана Дюпре, настоятельно рекомендуя по приезду во Францию связаться с этим надежным и влиятельным месье. В письме указывалось время и место встречи.

Юноша отложил письмо и, наблюдая за загорающимися в окнах гостевого дома огнями, подумал о том, что в мире, где все строится на связях и влиянии, лишние знакомства не окажутся лишними.

На следующее утро Алексей встал опять рано, вышел на Сен-Оноре и с удовольствием окунулся в пряный утренний запах французской столицы. Проходя мимо многочисленных pâtisserie гардемарин вдруг почувствовал острый пряный аромат свежесваренного кофе и чего-то сладкого, – то ли карамели, то ли ванили – он разобрать не смог. Он повернулся к витрине маленького, уютного кафе, откуда исходили эти божественные благоухания и не нашел в себе сил противостоять. Несколько столиков на улице, празднично украшенные цветами занимали посетители, и за одним из них сидела девушка, словно окутанная светом – настолько утонченная и изящная, что Алексей на мгновение замер и не задумываясь сел за соседний пустующий столик. Девушка была одета в светло-кремовый шелковый наряд с тончайшими кружевами на воротничке и манжетах. Изящная прическа, украшенная живыми лилиями и тонкими лентами лишь подчеркивали благородный изгиб шеи и безупречную белизну ее кожи. Она обмахивалась маленьким веером с розовым рисунком, распространяя вокруг себя благоухание роз. Вначале девушка говорила с женщиной постарше, сидящей рядом, но взгляд ее то и дело уносился в сторону, к молодому человеку. Алексей словно зачарованный не сводил с нее глаз. Взгляды встретились, и гардемарин почувствовал сильный, почти болезненный толчок в груди, а затем обрушившееся на него чувство смущения. Он покраснел, не зная, смотрела ли она намеренно, или случайно остановила взгляд на чужаке. Чтобы скрыть смущение Алексей подсел еще ближе.

Девушка заметила его реакцию и не сдержала смех, вогнав юношу в краску.

– Месье, вы я вижу не местный, – нарушая этикет и приличия, первой заговорила она.

Алексей кивнул и еще больше смутился. Ему показалось, что причиной смеха стала его неловкость и непрезентабельный внешний вид. По парижским меркам он одевался как мелкий лавочник.

У нее был приятный голос: легкий, мелодичный, приправленный французским шармом, и Алексей, немного стесняясь своего акцента, ответил:

– Да, мадемуазель, я недавно приехал из России.

Чувствуя себя по-прежнему неловко, он подумал, что на этом разговор и прекратится. Однако интерес в девушки глазах не угасал, а наоборот, еще больше загорался. Она сделала галантный знак, приглашая его за свой столик. Алексей пересел. Разговор завязался естественно, словно они были давно знакомы.

– Дайте-ка угадаю, месье. Приехали поступать в университет?

– Разве я похож на студента, мадмуазель? – улыбнулся он.

Девушка снова рассмеялась.

– Похожи, месье. Вы молоды. Одеты скромно, но судя по осанке и трости – дворянин. В Сорбонне учится множество молодых аристократов.

Некоторое время они молчали, наслаждаясь ароматами кофе и теплым теплом парижского утра, пока гардемарин не решился вновь заговорить с незнакомкой.

– Прошу прощения, мадемуазель. Я кажется, совсем забыл представиться. Алексей Григорьев.

– Алексей, – медленно повторила она, словно пробуя звуки на вкус, и в ее исполнении русское имя звучало по особенному мелодично и красиво.

Лицо гардемарина вновь залилось краской.

– Месье Алексей, у вас прекрасное имя. А я – Элизабет Боренже. Друзья зовут меня Лизетт, если вам так будет удобно.

Девушка поправила изящной ручкой белую лилию в волосах и слегка улыбнулась.

– Лизетт,– мягко повторил он, тоже наслаждаясь звучанием имени, как шум легкого бриза заполняющего пространство между ними. – Очень приятно.

– Судя по вашей реакции, Алексей, с университетом я не угадала. Значит дела торговли?

– Я военный, мадмуазель. Служу на флоте.

– Военный… надо же… – на лице девушки появилась грусть. – Как я сразу не догадалась? Эта война с Пруссией… Кто же о ней не слышал? Война – опасное занятие, месье. Жаль все-таки, что вы не студент.

– В некотором роде я студент, мадемуазель, – улыбнулся Алексей, – гардемарин и здесь на морской практике.

Лизетт кивнула, склонив голову и с интересом всматриваясь в глаза юноши.

– Франция любит гостей. Особенно храбрых и целеустремленных, преодолевших длинный путь, чтобы чему-то научиться. Добро пожаловать в Париж, Алексей. А, я… – на лице девушки заиграла лукавая улыбка. – А я всего лишь художница, хотя мой отец категорически против моего увлечения и считает, что это не достойное для юной девушки занятие.

– Удивительно. Я никогда не видел женщин-художниц, – восхищенно воскликнул Алексей, – ведь это так необычно. И что же вы рисуете, Лизетт?

– Портреты. Хотите я нарисую ваш портрет? – предложила девушка.

Алексей смутился, не зная что ответить

– Ни одно сокровище мира не достойно того, чтобы оплатить труд ваших прелестных рук. Но боюсь времени у меня не так много. Как только получу назначение на корабль, мне придется покинуть Париж.

– А вы умеете делать комплименты девушкам, Алексей. Сокровища мне не нужны. Считайте, что это будет моя “морская практика”, – девушка лукаво улыбнулась, – И не беспокойтесь, много времени это не займет.

Лизетт девушка очаровательная и от перспективы встретиться с ней вновь, быстрее застучало сердце.

– Почему вы рисуете, Лизетт?

Девушка на мгновенье опустила взгляд, подбирая слова.

– Я рисую потому что…. все вокруг меня может исчезнуть, оно так быстро ускользает, – в голосе девушки звучала едва уловимая грусть, – Я люблю смотреть на вещи, на лица и видеть в них детали, их внутреннюю красоту, понимаете? В суете повседневных забот люди редко замечают прекрасное, все куда-то спешат, упуская драгоценные, неповторимые моменты. Мне кажется, если не запечатлеть эту красоту красками, она бесследно исчезнет, растворится в прошлом.

Склонив голову, девушка некоторое время смотрела на солнечные блики, что играли на поверхности соседнего стола, затем продолжила так, будто говорила не с Алексеем, а сама с собой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

сильное волнение на море

Вернуться

2

весенний лов

Вернуться

3

снасти

Вернуться

4

детеныш тюленя

Вернуться

5

один из средних румбов компаса между главным и четвертным

Вернуться

6

древний навигационный прибор, применявшийся поморами

Вернуться

7

северо-запад

Вернуться

8

юго-запад

Вернуться

9

человек, который обложен тяглом

Вернуться

10

работник на промыслах

Вернуться

11

поводки, к которым привязываются крючки

Вернуться

12

длинный румпель у шняки и карбаса

Вернуться