Федор Шейд
Безмятежность

© Федор Шейд, 2025

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Individuum ®

© Tim Lahan, иллюстрация на обложке

Часть I
Одержимость

Крокодил

Крокодилу отрезало голову где-то на шоссе, а я даже не знал, где именно. Говорят, грузовик переехал, но подробностей нет. Крови, наверно, было много. Не уверен, правда, есть ли вообще у крокодилов кровь. Хотя их вроде называют холоднокровными, – значит, есть, просто холодная.

Моя начальница Инесса вызвала меня и сказала: «Необходимо узнать, как умер крокодил». Ага, конечно, так и побежал, подумал я. Но вслух ответил: «Хорошо, узнаю».

Сразу оговорюсь: если вы, как и я когда-то, уверены, что репортерская работа полна романтики в духе молодого Хемингуэя, то вынужден вас огорчить. Пять дней в неделю отсиживаешь задницу в опенспейсе среди других бедолаг с грошовой зарплатой, целыми днями разгребаешь пресс-релизы и постоянно базаришь по телефону – вот и вся твоя работа. Никуда не ездишь, разве что на брифинги, а это еще скучнее, чем пресс-релизы. Все, что ты видишь каждый день, – твой стол и уставшие лица вокруг.

Мой, например, стол: компьютер, два допотопных монитора, клавиатура, чашка, которую я принес из дома, пакетики (кладу их в чашку и заливаю едва теплой водой из кулера), диктофон. Чашку приходится постоянно мыть в общем туалете, и мне в последнее время мерещится, что от нее воняет говном. Пить из нее неприятно, но альтернативы я не вижу. Еще на столе, конечно, лежит блокнот, куда я все записываю. Если не записывать, быстро сойдешь с ума. Переизбыток информации – это не шутки.

Слева от меня сидит Вика, второкурсница с журфака. Она постоянно ходит в обтягивающих платьях, и могу сказать, что у нее отличная задница – которую она, впрочем, рискует потерять, если будет и дальше просиживать в офисе по девять часов в сутки. Вике нравится быть репортеркой. Она тут, кстати, единственная улыбается. Думаю, она гордится тем, что работает, пока ее однокурсники берут деньги у родителей. К тому же она любит говорить по телефону. «Здравствуйте, вас беспокоит Виктория из информационного агентства, могу задать вам пару вопросов?» С ее точки зрения, звучит. У меня эти слова во рту застревают. Ненавижу говорить по телефону, хуже пытки не придумаешь. Страшнее всего гудки. Эти суки, которым мне приходится звонить, всегда медленно подходят к телефону. И, пока в трубке гудки, у меня дико колотится сердце. Так что, когда трубку поднимают, я себя уже довел до предела. Задыхаясь, блеющим голосом я представляюсь, и от этого я сам себе противен. А я не люблю быть себе противен.

Они еще, как назло, всегда плохо слышат. «Что? Что вы говорите? Алло! Вы можете говорить четче?» Да иди ты нахуй, уебок, хочется сказать мне. Иди ты нахуй со своим министерством, гектарами земли и тоннами пшеницы, из-за которых я тебе звоню. Но я этого, конечно, не говорю.

Я работаю в отделе «Общество» и пишу новости о том, что происходит в области. А в ней ничего не происходит. Вот я и переписываю пресс-релизы о том, сколько человек переселили из аварийного жилья (свыше десяти тысяч), сколько приняло участие в акции «Ночь в музее» (более пятидесяти тысяч), сколько новых автобусов вышло на маршруты с начала года (свыше восьмисот), какое место мы заняли по самому низкому уровню безработицы в стране (третье) и так далее. Если пресс-релизов нет или в них недостаточно информации, приходится звонить. Я этого избегаю всеми силами.

Раньше я пытался привносить в свою работу хоть что-нибудь интересное, но у Инессы, кажется, отсутствует область мозга, отвечающая за креативность. Однажды мне попался релиз, в котором речь шла о слепом массажисте. Ничем особым он не был примечателен, просто круто делал массаж и выиграл в каком-то конкурсе. Но мне в кои-то веки попалась история, в которой было что-то кроме цифр. Я пошел к Инессе и предложил ей написать это. «Зачем?» – спросил она. «Не знаю, – ответил я. – Очень человеческая история». Инесса еще раз пробежалась глазами по тексту и сказала: «Он победил только в одной номинации». Я пробовал настаивать, сказал, что он все-таки слепой, это необычно. «Зачем ты тратишь время? – сказала Инесса. – Мы международное агентство».

Все интересное в основном уходит в отдел происшествий. Там пишут про аварии, убийства, судебные приговоры, изнасилования, взрывы (хлопки), упавшие самолеты и опасных преступников. Короче говоря, забирают себе весь экшен. Но крокодила почему-то не взяли. Видимо, поняли, что заебутся узнавать, откуда он взялся утром буднего дня посреди шоссе.

Я перехватил недовольный взгляд Инессы. Целый день она сидит вместе со всеми в опенспейсе, сгорбившись над столом, и стучит по клавиатуре. Профессионалка своего дела. Работает за троих. Но сейчас Инесса не стучит по клавиатуре, а напряженно смотрит на меня. Этот взгляд понятен без слов.

К сожалению, за свой профессионализм Инесса поплатилась атрофированным чувством юмора. Новости – ее жизнь. К ним она относится чрезвычайно серьезно. Инфоповоды нельзя пропускать, их нельзя игнорировать. Если Инессе сказать, что большинству людей срать с высокой колокольни на областные новости (а просмотры это подтверждают), Инесса не поверит. Она убеждена, что своей работой приносит пользу обществу. Она бы и ночевала здесь, просто не дают. Если на ее глазах кто-нибудь не работает, Инесса подскакивает и дрожащим голосом объявляет выговор. «Уже половина десятого, а ты все еще не написал ни одной новости? Войди в ритм!» – говорит она в таких ситуациях. Инесса искренне не понимает, как можно не работать. Отрываться от работы разрешено только на обед и на посрать, да и с этим лучше не затягивать.

Если спросить у Инессы, почему нельзя хоть чуть-чуть отдохнуть, то она, я готов ставить деньги, скажет лишь одно слово: «Конкуренты». Произнесено это будет почтительным шепотом. Конкуренты – это два других информагентства, где, разумеется, тоже есть областные отделы. Эти агентства вообще ничем друг от друга не отличаются, только названиями, как страны в книге Оруэлла. Они соревнуются друг с другом в скорости. И если ты опередил конкурентов, Инесса будет тобой гордиться. Впрочем, я их ни разу не опередил. И поэтому Инесса смотрит на меня с жалостью.

Она вообще-то неплохая женщина, просто пытается быть жесткой. Понятия не имею, что она делает вне работы, но, думаю, не ошибусь, если скажу, что у нее семья. Уставший муж и двое детей, которых она почти не знает. Иначе как описать ее приверженность новостям?

Так, ладно, я слишком задумался. Не волнуйся, Инесса. Сейчас я сделаю пару звонков и раскрою это дело. Мы опередим конкурентов, чего бы это ни стоило.

Я ломал голову, как этот крокодил попал на шоссе. Мне вспомнился один мультик, который я смотрел в детстве. В нем аллигаторы жили в канализации Нью-Йорка. Уже во взрослом возрасте мне сказали, что это выдумка. А вдруг не выдумка? Иногда самые бредовые варианты оказываются правдой. Может быть, и наш крокодил пришел из канализации.

Я представил, как раскрываю это дело. Единственный, кто мыслит нестандартно. Все будут бегать и биться с крокодильей загадкой, и никому даже в голову не придет, что нужно посмотреть под ноги. А когда я напишу об этом, выяснится, что в канализации таких крокодилов много, и я предотвращу гуманитарную катастрофу. Неизвестно, сколько человек может пострадать из-за расплодившихся в канализации крокодилов. Потом придет какая-нибудь важная шишка, губернатор или еще кто-нибудь, и спросит: это он разгадал крокодилью тайну? Да, придется ответить Инессе, это наш репортер. Молодец, парень, скажет шишка, и меня переведут из этого отдела, и я наконец-то получу нормальную, а не собачью работу.

Я написал секретарю областного министра ЖКХ. Подождал ответа. Этот козел никогда не отвечает на письма вовремя. Пришлось звонить. Я набрал номер. Гудки. Он взял трубку. «Здравствуйте, Вадим, вас беспокоит информагентство, – я уточнил какое и назвал свое имя, – Звоню вот по какому вопросу… Недавно сбежал крокодил, вы что-нибудь слышали об этом?» Молчание. «Да, слышал». Не понимает, при чем он здесь. Ну ничего, сейчас поймет. «Мы тут пытаемся понять, как вообще так вышло, что крокодил ползает по областному шоссе, прорабатываем варианты. Скажите, есть ли вероятность, хотя бы маленькая вероятность, что крокодил мог обитать в канализации? И если да, могут ли в канализации обитать другие крокодилы?». Он помолчал, потом сказал: «Вы ебнутый?» – и бросил трубку.

Значит, ЖКХ отпадает. Жаль, мне нравилась эта версия. Я сделал еще пару звонков. В областном МВД подтвердили смерть крокодила. Есть источник, можно писать. Когда я спросил, от чего крокодил умер, они сказали: «Смерть наступила в результате столкновения животного с грузовым автомобилем марки ГАЗ». Отличная цитата, можно даже ничего не менять.

Но главный вопрос – как? – оставался нераскрытым. Я знал, что Инесса будет недовольна, и не ошибся. «Ты очень плохо работаешь, – сказала она. – Из-за того, что ты опоздал на пятнадцать минут, конкуренты написали про крокодила до нас. Если бы ты выяснил, откуда он там взялся, всем бы пришлось на нас ссылаться. Но ты этого не сделал…»

Когда она читает мне лекции, я делаю тупое лицо и со всем соглашаюсь. Я знаю: если что-то отвечать, будет только хуже. Когда Инесса поучает, она не хочет, чтобы с ней спорили. Как и всякий человек, уверенный в своей правоте, она хочет подчинять своей воле. Сама Инесса, конечно, думает, что оказывает мне услугу, готовя меня к трудной репортерской жизни. Пускай думает как хочет.

– Ладно, – говорит она, устав третировать меня. – Отдай эту новость Вике, а сам отправляйся в Дом правительства на брифинг.

Только не это. Я спрашиваю Инессу, чему посвящен брифинг. Сбору мусора, отвечает она. О нет. Мусор, нескончаемый мусор, каждая третья новость про него. Я пробую соскочить, говорю, что не силен в мусоре, но Инесса возмущается.

– Как это не силен? А зачем ты тогда здесь работаешь? – говорит она. – Ты же не будешь вечно от всего прятаться? Я аккредитовала вас с Аленой.

Алена занималась областными новостями до меня. Она пару лет трудилась под началом Инессы, а потом ее перевели в другой отдел. Теперь она работает с омбудсменами и очень этим гордится. Ездит с ними в поездки и звонит им за комментариями. Омбудсмены ее любят. Инесса тоже ее любит. Алена делает свою работу хорошо. Она меня старше на год, но кажется, будто на все десять. По сравнению с ней я вечный новичок. Не могу осилить и десятой доли того, что делала Алена в свое время. Думаю, Инесса по ночам плачет в подушку из-за того, что Алену пришлось променять на меня.

Когда меня взяли на работу, Алена поделилась со мной своей обширной базой электронных почт и телефонов пресс-секретарей. Она рассказала, кому писать, а кому лучше сразу звонить, показала, как отличить важную новость от неважной, и научила меня «добивать» спикеров, когда они тянут с комментарием. Первую пару недель мы с ней были как Дензел Вашингтон и Итан Хоук в фильме «Тренировочный день». Волчара и новичок на подхвате. Алена нянчилась со мной, и я ей за это благодарен. Но теперь ей не до меня, с моими кубометрами древесины и областными музеями. У Алены дела поважнее, и в дом правительства ей тоже сегодня не нужно. Мусор – давно не ее тема. Инесса дернула ее, чтобы Алена опять помогла мне. В понимании Инессы так будет лучше. Как по мне, лучше бы просто оставили мне крокодила.

Я собрал вещи в рюкзак. Блокнот, диктофон, телефон с двумя сим-картами – вот и весь мой набор. За соседним столом Вика мурлыкала в трубку: «Алексей, вас беспокоит Виктория из информагентства. Хотели бы спросить вас о трагическом случае с крокодилом…»

В метро Алена красилась, а я писал новости с телефона. Это сложнее, чем кажется. Руки трясутся, люди толкают. Но дневную норму никто не отменял. Я должен сдавать в день десять новостей. Это минимум. Лучше больше. А из-за крокодила я все еще на нуле. Если повезет, напишу пару заметок с брифинга, по корпоративной почте отправлю их на флаг – так в агентстве называют выпуск, – а там разберутся.

Дом правительства – это монструозное стеклянное здание с башней в форме гигантского винта, воткнутого в землю. Не знаю, кто его строил, но этот человек был большим оригиналом. Внутри – одни лестницы, лифты и двери. Чиновники в строгой классической одежде ходят по этажам. Алена провела меня сквозь лабиринт кабинетов в конференц-зал. Там стоял большой круглый стол, за которым уже расселись журналисты и всякие пресс-секретари. По залу ходил фотограф и снимал портреты.

– Я тебя познакомлю с девочками, – сказала Алена и повела меня к группе журналисток.

Девочкам было сильно за тридцать, кому-то даже за сорок. Одна из них была беременная. Судя по животу, месяц шестой, если не позже. Она сидела в кресле, остальные девочки столпились вокруг нее.

– Она эксперт по мусору, – шепнула мне Алена. – Это ее конек. Очень хорошо разбирается в теме.

В конференц-зал влетел какой-то мужичок в костюме, то ли руководитель департамента по экологии и природопользованию, то ли координатор по экологическим вопросам. Он сказал: «Здравствуйте, коллеги» – и начал читать доклад. Все включили диктофоны.

– В данный конкретный момент осуществляются мероприятия, направленные на активную рекультивацию мусорных полигонов общей площадью почти восемь гектаров в рамках нацпроекта… – бубнил мужичок. – С учетом внесенных поправок в регулятивные акты, регулирующие обращение с отходами, мы разработали и внедрили инновационный механизм борьбы с навалами мусора… Благодаря приведенным мерам открываются возможности для внедрения передовых технологий, целью которых является контроль за соблюдением порядка в данной сфере…

Беременная строчила в блокнот. Я тоже пробовал записывать, но мужичок слишком быстро тараторил. Ничего, подумал я, есть же диктофон. Алена косилась на меня, а я делал вид, что пишу, хотя на самом деле просто рисовал в блокноте каракули.

– Одним из важнейших приоритетов становится разработка нормативов, касающихся проблемы неприятных запахов и исходящих испарений с мусорных полигонов, на уровне высшего экологического законодательства.… – бубнил мужичок. – В настоящий момент нами осуществлен полный комплекс мер по тщательной обработке и устранению свыше 150 тысяч кубических метров различных отходов… С начала сезона успешно осуществлен сбор и утилизация почти одной тысячи тонн мусора, оказавшегося в акваториях наших рек…

И так далее. Наконец мужичок закончил читать доклад и спросил: «Коллеги, есть вопросы?» Девочки поднимали руки. У меня вопросов не было, я просто ни хрена не понял.

– Планируется ли усилить контроль за выдачей лицензий на переработку отходов частным компаниям? – спросил беременная, и мужичок снова затараторил про мусор.

Алена ткнула меня в бок:

– Не хочешь тоже что-нибудь спросить?

– Как раз хотел про частные компании, – сокрушенно ответил я.

Это все из-за формулировок. Если вам ответили лично, то в заметке можно написать «как рассказал спикер…» А если ответили не вам, то придется писать «как уточнил спикер в беседе с журналистами…». С точки зрения таких людей, как Инесса и Алена, разница громадная, так что нужно любой ценой что-нибудь спросить.

Мужичок закончил отвечать на вопросы. Все встали со своих мест и пошли в столовую. Девочки покупали себе пирожные и кофе. Мы с Аленой тоже взяли кофе и сели расшифровывать. За столиком выяснилось страшное: мой диктофон ничего не записал. Наверное, я нажал не на ту кнопку или закончилась память. «Пиши по записям в блокноте», – рекомендовала Алена. Я пробормотал, что там недостаточно информации. Я умоляюще посмотрел на нее, но Алена осталась холодна. «Сам выпутывайся», – сказала она. Думаю, ей надоело мне помогать. Ее бесит, что я не могу справиться с элементарными вещами. Алена неплохая девчонка, но ее кодекс профессиональной чести не подразумевает сочувствия разгильдяям.

Алена ушла болтать с девочками. Почти все они уже написали новости о мусоре и пили кофе. Я понял, что мне остается только ждать, пока выйдут их заметки. Я зашел на сайты агентств конкурентов. У них тоже есть свои флаги, наверняка они сейчас корректируют написанное. Придется подождать еще несколько минут. Мне написала Инесса: «Как там с мусором, есть интересное?» На всякий случай я решил не отвечать.

Спустя пару минут на сайтах наконец-то появились заметки девочек. Я потратил еще минут десять на то, чтобы переписать их, и отправил на флаг. Инесса строчила мне сообщения. «Мы опять позже всех» – писала она. В метро, пока мы ехали обратно в редакцию, я знал, что впереди меня ждут вынос мозга и лекция о том, как быть хорошим журналистом.

Но лекции не случилось. Инесса была занята, когда мы вернулись. Вместе с половиной редакции она стояла у телевизора. Вещал главный пресс-секретарь страны.

Это ежедневная церемония. Что-то вроде молитвы для Инессы и остальных. Когда усатый секретарь проводит брифинг, они всем табуном бегут к телевизору с диктофонами. Стоят с напряженными лицами, задрав головы (телевизор висит на кронштейне под потолком), молчат, вслушиваются в каждое слово. Подняв руки, держат диктофоны у самых динамиков, чтобы не пропустить что-нибудь важное.

В этот раз пресс-секретарь говорил что-то о наступательных вооружениях. Сама тема показалась мне бредовой. Кто вообще говорит о войне в XXI веке? Мне, слава богу, ловить слова пресс-секретаря не нужно. Подобную важную миссию берут на себя главы отделов и опытные волки вроде Алены. Мелким сошкам типа меня такое не доверяют.

У пресс-секретаря своеобразная манера общения с журналистами. Для него они как грязь под ногами. Если ему задают неудобный вопрос, он высмеивает журналиста и старается, чтобы тот выглядел полным придурком. Делается это, чтобы не отвечать по существу. Прибегает к подобному приему усатый удивительно часто. Но, кажется, в этот раз у него хорошее настроение. Ему не задают неудобных вопросов, держится он в своем телевизоре по-отечески милостиво.

Я сел за стол с твердым намерением выдать рекордное число новостей за час. Нужно возвращаться в график. Теоретически это возможно. Но только если попадутся удачные пресс-релизы. Я бы брал все подряд, но Инесса все равно отбракует то, что, с ее точки зрения, неинтересно. Поражаюсь, как ей удается видеть разницу.

Мне повезло. Практически сразу попалась новость о тринадцатилетнем мальчике, которого сбила машина. Происшествия не стали забирать себе. Видимо, решили, что мелко. Ну, для области в самый раз. Можно брать не глядя, Инесса не придерется. Я переписал текст, позвонил в Минздрав. Там подтвердили смерть ребенка. Помощница министра добавила, что мальчик возвращался домой после школы, от полученных травм он погиб на месте.

Я написал заметку и отправил на флаг. Там ее взяли в работу, и некоторое время спустя новость вышла. Отлично, одна есть. Может показаться, что я бессердечная тварь, но вы просто не представляете, сколько людей погибает под колесами машин. Это давно перестало быть чем-то необычным. Эти смерти происходят каждый день, а мы просто не замечаем их.

Инесса закончила внимать словам пресс-секретаря и вернулась к своему столу. Проходя мимо, она щурилась в мою сторону. Я склонился над клавиатурой и изобразил напряженную деятельность.

Следом мне подвернулся пресс-релиз с рейтингом областных пляжей. Идеально. Люди любят рейтинги, и в таких новостях не бывает подводных камней, из-за которых обычно придираются корректоры с флага. Я скопировал рейтинг, переписал его своими словами, выбрал пару цитат, подвязал бэкграунд и отправил новость на флаг. Заметку приняли без правок. Кажется, мне начинает везти.

Везение, впрочем, продлилось недолго. На почту пришло сообщение о смене областного министра спорта. Я потратил полчаса, добиваясь от него комментария (он в итоге отказался), потом еще полчаса – на комментарий от министерства. Они кинули в меня какой-то дежурной отпиской, я склеил из этого заметку и отправил на флаг. Новость приняла Ксения – существо, за которым закрепилась репутация самого придирчивого корректора в агентстве. У Ксения была одна особенность – вместо того чтобы присылать письменные правки, она звонила тебе по внутренней линии.

Я поднял трубку. Ксения недовольным голосом спросила меня:

– Зачем новость про министра спорта?

– Важные кадровые перестановки в регионе.

– В чем важность этой перестановки?

– Это руководящая должность.

Ксения молчала. Опытным путем я выяснил, что, придираясь к новостям, она предпочитает руководствоваться собственным настроением и не слушает ничьих доводов. Судя по всему, на этот раз настроение у нее было не очень. Потерять час впустую я не мог, поэтому, не дав ей ответить, продолжил:

– Знаете, Ксения, недавно была история, когда мы пропустили новость про перестановки в Минэнерго, и потом были вопросы…

Я сделал многозначительную паузу. Ксения молчала. Кажется, аргумент ее заинтересовал. Не хочет подставляться. Наконец она спросила:

– У кого?

Саспенс нужно держать до конца. Пускай за меня говорит ее собственное воображение. К тому же ничего подобного и не было. Я все выдумал.

– Назначили нового министра, выпускающий редактор посчитал, что это неважно, и получил по шапке. Это не со мной было, просто я слышал от коллег… В общем, как хотите, вопросы-то потом будут не ко мне.

Ксения пошла на компромисс со своими принципами:

– Если ты мне докажешь важность этой новости, я готова ее выпустить.

Последнее, что мне хотелось делать, – это что-то ей доказывать. Бесполезно спорить с человеком, у которого на все свое мнение. Да и что тут доказывать? Все же ясно как день.

Ксения тем временем почувствовала почву под ногами:

– И все-таки мы не должны писать о каждом служебном назначении.

Кажется, ей хотелось выиграть в этом споре. Нужно быть жестким. Я не могу позволить выбить меня из графика. Я набрал воздуха в легкие и, стараясь говорить как можно четче, отчеканил:

– Ксения, важность этой новости в том, что областной министр спорта, важная фигура в правительстве, ушел с должности; про это написала уже половина интернета и все наши конкуренты. Можно, конечно, считать, что это ничего не значит, но, при всем к вам уважении, я сильно сомневаюсь, что мнение одной Ксении перевесит позицию нескольких ведущих информагентств.

Молчание. Наконец Ксения сказала: «У конкурентов не вижу» – и бросила трубку.

Новость отклонили. У меня было желание взять клавиатуру, пойти к Ксении и разбить ей об голову. Я подавил вспышку гнева. Необходимо погасить эмоции. Где-то рядом рыщет Инесса, которая хочет моей крови. Я должен взять себя в руки и любой ценой добыть эти новости. Будь водой, сказал я себе.

Я сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь расслабиться. Не помогло. Блаженное ощущение безопасности, которое ненадолго появилось после двух удачных новостей, вновь ушло. Отставание от графика висело надо мной дамокловым мечом и не давало нормально работать.

Из Минздрава прислали пресс-релиз о маршруте для беременных женщин. Ничего из ряда вон, просто в каком-то городке автобус будет возить до роддома. Окей, сойдет. Люди по дефолту любят две темы: свадьба и рождение детей. Я переписал релиз своими словами и кинул на флаг.

Через несколько минут зазвонил телефон. Ксения, видимо, восприняла мои слова близко к сердцу и решила брать все мои новости.

– Что еще за маршрут? Такое ощущение, что это какая-то тропа для беременных.

– Это автобусный маршрут, я же написал это в новости.

– А не беременные могут по нему ездить?

– Нет, не могут.

– И зачем нам вообще этот текст?

– Потому что беременные женщины – это важная часть региональной жизни.

– Ага, – кисло ответил Ксения и бросила трубку.

Новость отклонили.

Сука, мелочная тупая сука, кричал я про себя, гори ты в аду. Будь проклята, как и все уебки, срывающие злость на окружающих.

У меня урчало в животе, и голова плохо соображала. Я посмотрел на часы. Половина третьего. Ладно, надо прерваться. Я перевел компьютер в режим сна и спустился в столовую.

Там я взял себе макарон и сел у окна. Если Ксения и дальше будет отклонять новости, мне конец. Инесса меня сожрет. Нужно что-то придумать.

Ко мне подсела Алена. Обычно она обедала отдельно, с какими-нибудь своими девочками, но, видимо, в этот раз у меня был чересчур жалкий вид и ей стало любопытно. Я рассказал ей о Ксении. Алена слушала и пожимала плечами.

– Зря ты ее разозлил.

– Она запорола новость, на которую я убил час. И это не какой-то проходняк, а увольнение министра. Какого хрена?

Алена посмотрела на меня с какой-то добродушной жалостью. Примерно то же я обычно читал во взгляде Инессы в те редкие моменты, когда она не ругала меня.

– Напористость хороша со спикерами, а не в общении с коллегами. Выпускающие, конечно, бывают придирчивы, но такова их работа. Они много лет тут работают, и тут приходит какой-то задиристый мальчишка и учит их жить. Если ты хочешь оптимизировать работу, тебе придется научиться сосуществовать с ними.

– И что мне делать?

– Если они шлют бредовые комментарии, будь спокойней. Говори «спасибо, буду иметь в виду». Предлагай компромиссы. Что-то можно дать на региональную ленту. Все остальное – не твои проблемы.

– А с ней что делать? Она меня ненавидит.

– Придется прогнуться. Скажи ей, что ты еще не до конца разбираешься в теме. Отправь ей текст следующей новости, посоветуйся с ней, как лучше написать. Поинтересуйся, вдруг гениальная Ксения может что-нибудь подсказать. Она это любит.

Алена обладала врожденным даром со всеми быть в хороших отношениях. И сейчас она была права. Я знал: то, что она говорит, разумно. Но мне казалось унизительным прогибаться перед психованной сукой. Я доел макароны и вернулся в опенспейс.

Впрочем, выхода не было, и я прогнулся. Следующую новость – о системе оказания помощи в экстренных ситуациях – тоже взяла Ксения.

– Свыше 21 тысячи жителей ежедневно звонят в систему, это порядка 90 процентов от общего числа обращений, – говорила она мне по телефону. – В цитате же сказано: «телефонные звонки составляют порядка 90 процентов от общего количества обращений». Из цитаты следует: 21 тысяча вызовов всего, 90 процентов которых – это звонки. Твой лид не соответствует цитате.

– Прошу прощения, – сказал я. – Не до конца освоился в некоторых рабочих вопросах и перепутал цифры.

– Ничего, – ответила она.

Я переписал лид, и новость приняли.

Когда я работал над заметкой о недобросовестных застройщиках, Ксения позвонила мне и сказала:

– Застройщики были оштрафованы на 2 миллиона рублей за нарушения в ходе строительства. Почему мы вообще это пишем? Это рекордная сумма?

– Затрудняюсь ответить.

– Это как писать «полиция арестовала 10 преступников на этой неделе». И что? Это много или мало?

Да какая нахуй разница, хотелось сказать мне, но вместо этого я ответил:

– Десять преступников – это мало. Хотя смотря каких преступников. Если это маньяки, то наверно много.

Ксения оставила это замечание без внимания. Через пару минут мне пришла отбивка об отклонении с пометкой «мелко». Мне хотелось плакать.

Я взял чашку и пошел в туалет. Промыл ее под краном, умылся и посмотрел на себя в зеркало. У меня было ощущение, что человек, которого я вижу в отражении – это не я, а кто-то посторонний.

Выйдя из туалета, я наполнил чашку теплой водой из кулера и опустил чайный пакетик. Он почти не растворялся, я пил теплую воду с привкусом чая.

Как только я вернулся за свой стол, зазвонил телефон. В трубке – голос Ксении.

– Я сейчас звонила несколько раз. Отвечать надо оперативно. Мы оперативное агентство.

– Прошу прощения. Я был в туалете.

– Звоню по поводу новости о ремонте мостов.

– Там что-то неправильно?

– Нет, все правильно.

– Тогда в чем дело?

– Ты там пишешь: «утверждает пресс-служба». Не используй в текстах слово «утверждает». Из-за этого автоматически рождается ощущение, что мы не верим пресс-службе.

Честным ответом на это было бы «Да с хуя ли?», но я сказал:

– Интересно. Не задумывался. Тогда можно написать «свидетельствует пресс-служба».

– Свидетельствует помещик почтение. А пресс-служба сообщает.

Она бросила трубку. За соседним столом Вика говорила с кем-то по телефону и улыбалась. «Подскажите, Олег, – шептала она в трубку. – А какое наказание предусматривает законодательство, если погибает экзотическое животное?»

Ксения отредактировала еще несколько моих новостей, из которых выпустила только одну – о каком-то законе, принятом областной Думой. Там все было идеально, разве что Ксению не устроило, что я назвал Думу «ведомством».

– Дума – не ведомство. Ведомство – министерство, федеральное агентство или комиссия, – сказала она.

Потом у нее закончился рабочий день, и она ушла.

Избавившись от Ксении, я погрузился в состояние глубокой прострации. Мозг устал, а о том, чтобы наверстать упущенное, уже и речи не шло. Осознание бессмысленности сковало меня. Я пялился в одну точку, забыв о том, что Инесса, сидящая через несколько столов, легко может увидеть, как я прохлаждаюсь, а тогда жди беды.

Кто-то потрогал меня за плечо, и я вздрогнул. Это была Ольга, еще одна из выпускающих. Средних лет женщина, у которой на рабочем столе висел постер с цитатой из Виктора Франкла.

– Привет, – сказала она. – Извини, что дергаю, я написала на почту, но ты не ответил. Я по поводу новости о борщевике. Там нужно кое-что отредактировать.

Значит, и борщевик отклонят, скорее всего.

– Что нужно поменять?

– Только заголовок.

Я посмотрел на заголовок заметки. «Около 40 тысяч гектаров поражено большевиком».

– Простите. Голова не варит к концу дня.

– Ничего, – сказала она. – У меня тоже. Я просто решила проверить, вдруг какой-то большевик правда на всех напал. Но, видимо, нет. Я сама поменяю заголовок и выпущу.

Мне хотелось обнять ее и разрыдаться у нее на плече. Ольга ушла к себе.

До конца рабочего дня оставалось полчаса. Я наблюдал за секундной стрелкой. Каждое ее движение приближало меня к моменту, когда я встану из-за стола и уйду из опенспейса.

Ощущение было, будто мозг и глаза слипаются в единую горячую массу, которая не может ни видеть, ни думать. Я взял блокнот и написал на уголке листа: «Ему пришло в голову, что он, в сущности, напоминает себе верхнюю колбу песочных часов, из которой выпадают последние песчинки. Эта мысль пронеслась в его мозгу и затухла». Что означают эти слова, я не знал.

– Что ты пишешь?

Инесса подошла сзади и смотрела мне через плечо. Я молчал.

– Твой рабочий день еще не закончен, ты успеваешь сделать еще одну новость.

Не говорить же ей, что я уже еле соображаю. Это бесполезно. Инесса уперлась руками в бока. Сейчас начнет прессовать.

Конечно же, ее прорвало. Вспомнила о крокодиле, о том, что я позже всех дал новости с брифинга, опоздал и нагрубил Ксении (так и знал, что она пожалуется), о том, что половину моих новостей отклонили и я даже близко не подошел к выполнению графика.

– Мы международное агентство, у нас высокие требования к нашим сотрудникам, – чеканила Инесса, вцепившись в спинку моего кресла. – Мы не можем держать здесь абы кого. Если ты не справляешься со своими обязанностями, твое место займет более способный сотрудник.

Ее слова долетали до меня откуда-то издалека. Наверно, у меня было очень несчастное лицо. Наоравшись, Инесса смягчилась.

– Ладно, – сказала она. – Закончи новость про СНТ и можешь идти.

Легко сказать, Инесса! Единственным моим желанием в этот момент было достать мозг из черепной коробки и положить его на стол перед собой, чтобы он проветрился.

Титаническим усилием я собрал себя в кучу и напряг свой ум для последнего рывка. Новость из четырех абзацев заняла у меня минут сорок. Наконец я отправил ее на флаг. Заметку никто не брал, на флаге была пересменка. Дневные редакторы ушли, на их место заступали ночные. Я с ними почти не сталкивался, но говорят, что они еще более въедливые. В каком-то смысле их можно понять. Попробуйте не спать по ночам бóльшую часть недели. Впрочем, это не мои проблемы. Я выключил компьютер и ушел из опенспейса.

Стоя в метро среди других людей, я пялился в одну точку и старался не заснуть. В какой-то момент я увидел в черном окне свое отражение. У меня было застывшее лицо с синяками под глазами.

В супермаркете я купил гавайскую смесь и пару банок пива. Дома помылся, подрочил в душе. Поужинал, выпил пиво, перед сном немного посмотрел видео в интернете. Потом я лег спать.

В два часа ночи меня разбудил звонок.

– Привет! Это Любовь, ночной редактор.

– Привет. Вы знаете, сколько сейчас времени?

– Я писала, но ты не ответил. Вообще-то ты должен быть на связи в любое время, даже ночью. Просто напоминаю, ага.

У нее был очень бодрый, деловитый голос. Наверняка закинула энергетик или пару чашек кофе. Не дождавшись, пока я что-нибудь отвечу, она продолжила:

– Я по поводу новости о вывозе мусора из СНТ. Непонятна пара моментов. Смотри, у тебя написано: «как сообщил председатель Союза дачников на пресс-конференции, заключено 90 процентов договоров»…

Я чувствовал, как мелатонина в теле становится все меньше. С каждым словом, над которым мне приходилось думать и которое приходилось проговаривать, сон покидал меня. Я возвращался в реальность. Еще чуть-чуть, и я не смогу заснуть до утра. Зато когда придет время идти на работу, усталость свалит меня с ног.

– …Однако непонятно, имеется в виду 90 процентов от всех договоров или договоры с 90 процентов СНТ? Что значит 90 процентов? А сто процентов – это сколько?

– Боюсь, я не смогу сейчас помочь. Можете проверить это где-нибудь?

– Вот я и проверяю у тебя. Ты ведь автор новости.

– Что вы от меня хотите сейчас? Чтобы звонил в Союз дачников в два часа ночи? Или, может, сразу в СНТ съездить?

– Как насчет того, чтобы ты нормально делал свою работу, например?

– Я нормально делаю свою работу. Почему вы звоните мне в два часа ночи? Я оставил новость на флаге в восемь вечера. Не могли позвонить раньше, до того, как я лег спать?

– Была пересменка, новость могла затеряться. Как только она попала ко мне, я писала тебе, ты не отвечал. Когда нам не отвечают, мы звоним. Это, между прочим, в гайдлайне четко прописано, почитай его на досуге, ага. Если ты хотел спать, может быть, стоило указать детали так, чтобы не оставалось недосказанности?

Мне хотелось выть.

– Также, – продолжала Любовь, – В третьем абзаце ты пишешь, что для зарегистрированных дачников вывоз мусора будет осуществляться бесплатно. Однако из слов спикера этого совсем не следует. Прости, пожалуйста, тебе напомнить смысл слова «бесплатно»?

Наверное, она ждала, что я встану с кровати, все отредактирую и пришлю на флаг. И наверное, если бы на моем месте был человек более профессиональный, он так бы и поступил. Но я так не смог. В этот момент я вообще забыл, с кем говорю и о чем говорю.

– Оставьте меня в покое! – заорал я. – Дайте мне, блядь, поспать! Пиши свою ебаную новость, как тебе самой хочется! Делайте там, что хотите! Ебал я ВАС ВСЕХ! Всех! Слышишь меня? Пошла ты нахуй, тупая сука! ПОШЛА ТЫ НАХУЙ!

– Агентство… – начала она.

– ЕБИСЬ ТЫ В РОТ СО СВОИМ АГЕНТСТВОМ! – орал я.

Закончив, я отдышался. На несколько секунд в трубке повисло молчание, потом Любовь сказала:

– Я тебя поняла.

Ее голос немного дрожал. По-моему, она обиделась, и теперь пыталась сделать вид, что сохраняет хладнокровие. Мне даже стало стыдно. Наверно, зря я так накричал на нее. В конце концов, сидеть в редакции по ночам и проверять чужие новости, пока остальные спят – тоже работа не из приятных. Но извиняться я не стал, просто бросил трубку.

Совершенно очевидно: завтра я потеряю работу. Любовь, конечно, с утра расскажет Инессе. И та уволит меня, к гадалке не ходи. Похуй. Уволят так уволят. Имеют право. Я все равно уже ничего не изменю. Возбуждение от разговора ушло, и его место заняла легкость, разливавшаяся теперь по всему телу. Вскоре я заснул глубоким сном без сновидений и, кстати говоря, неплохо в эту ночь выспался.

Проснувшись утром, я некоторое время раздумывал, ехать ли в редакцию. Большого смысла ехать ради одного увольнения нет, да и говорить с Инессой мне не хотелось. С другой стороны, если я сделаю это сразу, не придется ехать потом. К вечеру об Инессе, пресс-секретарях, Ксении и опенспейсе можно будет забыть как о страшном сне. К тому же нужно забрать вещи и зарплату за месяц. Немного поколебавшись, я решил съездить.

Инесса меня ждала. Торжественным, гробовым голосом она сказала мне: «Пойдем в переговорку». При этих словах все вокруг подчеркнуто отвернулись, делая вид, что занимаются своими делами. Только Ксения, сидевшая рядом с Инессой, посмотрела на меня. Я думал, что она будет злорадствовать, но ее лицо не изъявляло никаких эмоций. Она просто смотрела сквозь меня.

Инесса завела меня в отдельную комнату с круглым столом наподобие того, что был на брифинге в Доме правительства, с торчащими из столешницы микрофонами. Я сел, и она села напротив меня. Уставившись немигающим взглядом мне в глаза, Инесса принялась меня отчитывать. Она говорила, что обругать коллегу грязными словами – непозволительно и неприемлемо, так лениво работать – непрофессионально, и так далее. Заканчивая мысль, Инесса постоянно повторяла: «Ты считаешь, это нормально, да?» Я ничего не отвечал, только кивал головой и удивлялся тому, как легко воспринимаются слова Инессы теперь, когда я знаю, что у нее больше нет власти надо мной.

Она пыталась вывести меня на разговор, добивалась, чтобы я сам признал, что виновен. Я что-то мычал в ответ. Говорить мне не хотелось. Я просто ждал, когда она объявит, что я уволен. Скажи это уже, Инесса, и разойдемся. И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Инесса перестала меня ругать.

Замолкнув, будто бы выдохнувшись, она сказала:

– Не испытывай мое терпение больше, пожалуйста. И чтобы никаких больше пререканий с коллегами. Перед Любой ты извинишься, я с ней поговорила. И бога ради, начни выполнять KPI по новостям, мы постоянно позже всех.

С этими словами она встала и пошла к выходу. Я сидел ошарашенный. Едва ли Инесса могла нанести мне удар более страшный. Я чувствовал, как ее власть возвращается. Во мне нарастало отчаяние. Я снова был рабом Инессы, снова зависел от того, что она говорит и думает.

Когда Инесса была в дверях, я окликнул ее:

– Подождите.

– Чего? – она удивленно обернулась.

Всю дорогу сюда я морально готовился к тому, чтобы стерпеть нападки Инессы и мужественно принять увольнение. Теперь я просто не знал, что делать.

– Чего? – повторила Инесса. – Ты хотел что-то сказать? Говори.

– Я увольняюсь, – выпалил я.

Сказав это, я внутренне сжался. Мне показалось, что я нанес Инессе непоправимое оскорбление, подвел, подставил, предал ее. Она потратила на меня столько времени, они с Аленой обучали меня, а я просто ухожу, не проработав и двух месяцев.

Но она просто сказала:

– Ладно.

Ее голос не выражал ни гнева, ни разочарования. Она восприняла мои слова без эмоций. На всякий случай я решил объясниться:

– Простите. Понимаете, просто я…

– Ничего, – сказала она. – Все в порядке. Я тоже думаю, что тебе здесь не место.

Она попросила меня подойти за обходным листом через десять минут и вышла из переговорки.

Когда я подошел к своему столу, Вика рядом говорила по телефону. Я собрал вещи. Бросил в рюкзак блокнот и диктофон, а чашку оставил.

Перед уходом я подошел к Инессе. Она встала из-за стола. Что-то в ней изменилось. Сам ее взгляд стал другим. Она пыталась подобрать слова, чтобы вынести мне какое-нибудь напутствие. Но так ничего и не подобрав, она сказала: «Старайся больше, и у тебя все обязательно получится. Ты отличный парень, просто тебе нужно меньше лениться». С этими словами она как-то неуклюже потрепала меня по плечу (это был первый раз на моей памяти, когда она до кого-то дотронулась), улыбнулась и вручила мне обходной лист.

У самого выхода я купил себе газировки в автомате. Открыв бутылку, я сделал глоток. Никогда раньше газировка не казалась мне такой вкусной. На прощание я обвел взглядом опенспейс, в котором сидели Инесса, Алена, Ксения, Вика и еще десятки людей, имен которых я не знал. Мне хотелось посмотреть на них напоследок. Больше я сюда никогда не вернусь. Алену я не видел – наверное, она вышла в туалет. Инесса сидела спиной ко мне, скрючившись за столом. Она стучала по клавиатуре и составляла вакансию о поиске редактора в отдел областных новостей.

С обходным листом я зашел в бухгалтерию, там мне выдали деньги. В общей сложности двадцать тысяч с копейками. Перед этим они заставили меня подписать какую-то бумажку, по которой я не имею права разглашать любую информацию об агентстве следующие пять лет.

Крокодил же, как выяснилось позднее, принадлежал какому-то богатенькому мудаку, нелегально купившему его для домашнего зоопарка. Крокодилу сидеть в зверинце не понравилось, и он сбежал. Попав на шоссе, он испугался машин, летевших на него со всех сторон. Последнее, что увидел крокодил в своей жизни, был грузовик, везший крупногабаритные отходы на полигон. Водитель не справился с управлением и колесом отрезал крокодилу голову.

Все это я узнал из заметки, которую написала Вика. Там уточнялось, что если бы на месте крокодила был кабан или, скажем, лось, то водителя бы оштрафовали на крупную сумму денег, потому что давить диких животных запрещено. Но поскольку в законе ничего не написано про крокодилов, штраф выписывать не стали. Вике это рассказал международный эксперт по крокодилам. Думаю, Инесса ею очень гордилась.

Ожидая похитителя вывесок

– Ебаный ты в рот, Лайма!

– Я хочу домой.

– А я уже тысячу раз тебе сказал: это очень важное задание.

– Вообще-то мама сказала тебе сидеть со мной.

– А я и сижу с тобой.

– Ты не здесь должен со мной сидеть, а дома!

– Ебаный ты в рот, Лайма, да какая разница?

– Я расскажу маме, что ты ругался!

– Не расскажешь.

– Нет, расскажу. Мама тебя наругает.

– Не наругает, она меня любит.

– Тогда папе расскажу. Он тебя побьет.

– Твой папа даже себя побить не может.

– Может! Он тебя побьет. Побьет!

– Блядь, Лайма, заткнись, пожалуйста, хоть на минуту. Ты своими криками его спугнешь, понимаешь? Это очень важно.

– Да тут нет никого!

– Лайма, ну в самом деле. Повторяю еще раз. Этот человек – вредитель. Пожалуйста, пойми, Лайма, это очень важно.

– Да он не придет, этот твой человек.

– Придет. Я тебя уверяю, он придет.

– Мне надо дома быть, уроки на завтра делать.

– Успеешь ты сделать свои уроки.

– Не успею!

– Даже если не успеешь, ничего трагического не произойдет.

– Произойдет!

– Ты через несколько лет сама поймешь, что уроки – это пустая трата времени.

– Мама с папой говорят делать уроки.

– Мама просто любит мыслить шаблонами, и у нее нет собственного мнения. А что касается твоего папы… Ладно.

– Ну? Что?

– Да нет, ничего. Он… Он тоже мыслит шаблонами.

– Ты не это хотел сказать!

– Они оба мыслят шаблонами, Лайма, поэтому они и вместе, поэтому они тебя заставляют ходить в эту ебаную школу.

– Если я не буду в нее ходить, то стану такая, как ты. Мне папа сказал.

– Ну и что в этом плохого? Мне лично нравится моя жизнь.

– Фу. Я не хочу такую жизнь, как у тебя.

– Почему это?

– Ты стоишь ночью рядом с закрытым магазином! И караулишь кого-то, кто даже не придет!

– Блядь, Лайма! Я же сказал, что он придет. Просто потерпи немного, не будь такой нетерпеливой мелкой пиздой.

– Я все маме расскажу! Расскажу, как ты меня назвал!

– Да я не специально. Если хочешь, рассказывай.

– Ну зачем ты меня сюда притащил? Я ведь могла остаться дома.

– Потому что не могу я тебя оставить дома одну, понятно? Ты еще маленькая. Что угодно может случиться. Какой-нибудь пожар или короткое замыкание. Крайним потом буду я. Когда ты со мной, с тобой ничего не случится. Так что ради бога! Помолчи хоть пару минут.

– Почему не случится? Ты что, меня спасешь?

– Не буду я тебя спасать, больно надо. Никто тебя просто не станет трогать, когда я рядом, вот и все.

– Скажи, спасешь, да? Ну скажи, скажи, скажи, скажи, скажи.

– Да завались ты нахер, Лайма. Я из-за тебя ничего не слышу. Он уже тысячу раз мог пройти.

– А кто этот, ну кого мы ждем?

– Лайма. Я же сказал. Это опасный человек, который вредит нашему сообществу.

– Ничего не понимаю.

– Один чокнутый мужик, который охотится за вывесками. Наше сообщество…

– Да что за сообщество? Ты постоянно о нем талдычишь.

– Родители тебе разве не рассказывали? Я уверен, твой папа должен был.

– Ну… Он что-то такое говорил, но я не запомнила…

– Лайма, я уже два года состою в обществе Защиты Раритетных Вывесок.

– Защиты чего…

– Защиты Раритетных Вывесок. Это что-то вроде такого маленького «ЮНЕСКО».

– Я ничего не поняла.

– Мы охраняем старые вывески, для нас они… Ну, что-то вроде произведения искусства. Таких вывесок сегодня осталось очень мало, их почти все заменили на новые, безвкусные и крикливые. Это все делается ради денег, понимаешь? Это все происки ебаных капиталистов. Им наплевать на красивые вывески, им главное, чтобы люди видели яркую надпись и заходили к ним в магазин. А о красоте больше никто не заботится. Тем не менее старые вывески еще существуют кое-где, но их очень-очень мало. И мы их охраняем. Реставрируем, когда надо, моем их и защищаем от таких, как этот сумасшедший мужик.

– Кому вообще нужны вывески? На них же даже никто не смотрит.

– Ну, это ты зря. Вообще-то вывески составляют портрет города.

– Будет одной меньше, какая разница?

– Лайма, ты еще мелкая, поэтому тебе простительно пороть подобную хуйню. Это тупая потребительская логика, ясно? Если все будут думать так, как ты, то люди деградируют, а потом вымрут.

– Ну конечно, а спасете всех ты и твое «Любители вывесок», или как там вас зовут!

– Я сделаю вид, что не слышал этого.

– Рассказывай дальше!

– Как я уже сказал, я в обществе два года. У меня пока не очень высокая позиция, но недавно Руководство дало мне важное задание. Они мне поверили, понимаешь? Это шанс проявить себя.

– А что надо делать?

– Слушай. Это долгая история. Недавно, где-то год назад, объявился один псих, который стал мешать нашему обществу. Он начинал как обычный городской активист. Обращал внимание властей на всякие несовершенства вроде разбитых окон, грязных фасадов, открытых люков.

– Ага…

– Оформлял официальные обращения, чиновники их рассматривали, и после этого коммунальные службы все улаживали. Он успел оставить несколько тысяч таких заявлений, и большинство из них рассмотрели.

– И что тут плохого?

– Ничего! Никто этому человеку и слова не говорил, ведь он делал полезное дело. А потом у него в голове что-то перемкнуло, и он обратил свое внимание на старые вывески. Не знаю, чем они ему навредили, но он твердо уверился, что старые вывески вредят городу и их нужно уничтожить. Он стал оставлять заявления на демонтаж таких вывесок…

– Демон… что?

– Демонтаж. Короче, приезжают рабочие и разбирают такую вывеску, а потом ее направляют в программу утилизации.

– Это как?

– Ну, то есть выкидывают.

– А зачем?

– Не знаю, Лайма! И никто не знает. Мы пытаемся понять, но этот человек неуловим. Мы нигде не можем его достать. В общем, он стал просить чиновников уничтожать такие вывески. А им проще удовлетворить его обращения, которые приходят пачками, чем разбирать каждое по отдельности. Отстоять удалось только несколько вывесок – когда вмешались мы и доказали их художественную ценность.

– Что? У вывесок?

– Ну да.

– Это же просто вывески! Какая у них может…

– Блядь, ну ты и дура, Лайма! Я всегда знал, что ты ебаная дура.

– Сам ты дурак! Носишься со своими вывесками ночью. Зачем они тебе сдались?

– Так и знал, что ты не врубишься. Старые вывески красивые, Лайма! Красиво и вызывает приятную ностальгию. Это произведение искусства.

– Мама всегда говорила, что ты чокнутый!

– Когда это она так говорила?

– Недавно.

– Не могла она так сказать.

– Говорила, говорила!

– Это твой папаша говорил, я уверен. А она просто повторяла за ним, потому что у нее нет своего мнения.

– Оставь папу в покое!

– Да я твоему папе глаз на жопу натяну, когда увижу, понятно?

– Врешь! Он гораздо сильнее тебя.

– Это он-то сильнее меня?

– Он тебя гораздо сильнее!

– Лайма, позволь я тебе открою один секрет, окей? Твой папа слабак и неудачник. И то, что он женился на нашей маме, лишь тому подтверждение. Просто ему нужна была женщина еще слабее, чем он. Потому что таким слабакам и неудачникам, как он, всегда нужен кто-то слабый рядом, чтобы самоутверждаться.

– Чушь! Чушь! Ты все врешь!

– Вырастешь и поймешь, что я был прав. А пока живи в своих иллюзиях вместе со своим слабаком-отцом.

Лайма плачет.

– Эй, Лайма. Ты чего? Ну, хватит. Я пошутил.

– Ты… говорил… серьезно. Я слышала. Я все… слышала.

– Да нет, просто я хотел, чтобы ты так думала. На самом деле я пошутил. Ты просто меня обидела, когда стала плохо говорить про вывески. Ну, не реви. Не реви, Лайма. Просто я сам обиделся на тебя.

– Из… из… вин… ни.

– Ты не обижайся на меня, ладно? Я забираю все, что сказал, обратно. Ты только не плачь так громко, пожалуйста. А то мы спугнем его.

– Он… не… придет.

– Еще как придет, я тебе говорю. Мы сегодня с тобой вместе поймаем этого похитителя вывесок, обещаю. На, вытрись.

– Спаси… бо.

– Да не за что. Ну чего ты расквасилась?

– Я… Просто… Меня… меня… обижают.

– Что? Кто тебя обижает? Эй, Лайма. Родители? Твой отец? Мама?

– Нет… В школе.

– Почему?

– Из-за… имени.

– Глупости. У тебя красивое имя.

– Нет… Оно… уродливое. Оно… не похоже на другие имена.

– Нет, Лайма! Просто у нашей мамы склонность к экстравагантности. У тебя отличное имя. Я даже так скажу: твое имя даже почти такое же красивое, как и его обладательница.

– Ты так говоришь, чтобы я не плакала.

– Вовсе нет. Мне оно очень нравится.

– Правда?

– Конечно.

– А ребятам в классе не нравится.

– Потому что они маленькие злобные долбоебы. Когда-нибудь они вырастут, и половина из них станет нормальными людьми.

– А другая половина?

– А другая половина так и останется злобными долбоебами.

– Почему ты называешь людей злобными долбоебами?

– Не ругайся. Не знаю.

– Люди не злобные долбоебы.

– Лайма, не ругайся. Вот это да. Такая маленькая, а такая мудрая.

– Просто это правда!

– Да что ты говоришь. Почему же тебя травят одноклассники?

– Не знаю. А ты правда хочешь поймать этого похитителя вывесок?

– Да, очень хочу.

– Больше всего на свете?

– Не знаю даже. А как понять?

– Ну… Есть что-то, чего тебе бы сейчас хотелось больше?

– Наверное, нет. Мне очень нужно его поймать, Лайма. Это тот самый человек, который закончил школу и остался злобным долбоебом. Он только приносит вред.

– А вдруг он не понимает, что делает плохо?

– Может быть, но это не имеет значения. Я должен не дать ему уничтожить еще одну вывеску. Это мое задание.

– А вдруг он на самом деле поступает хорошо?

– Он же только разрушает.

– Ну это ты так думаешь! А вдруг похититель на самом деле делает хорошее дело, просто ты этого не знаешь? И это ты на самом деле…

– Кто? Ну, говори, я не обижусь. Злобный долбоеб?

– Да.

– Не знаю. Мне это не приходило в голову. Думаю, это маловероятно. Что хорошего в том, чтобы уничтожать вывески? Они же красивые.

– Я тоже не знаю… А тебе платят деньги?

– Блядь, Лайма, ну конечно нет! Мы участвуем в жизни организации на добровольных основах. Это не для денег.

– Не кричи на меня! А то опять зареву.

– Ладно-ладно, извини.

– А почему этот человек должен прийти сюда?

– Он не всегда может уничтожать вывески законным путем. Иногда чиновники доказывают, что вывески, которые он просит убрать, имеют художественную ценность. Тогда их не трогают, потому что закон как бы признает, что они произведение искусства. Тупость, конечно, ведь все старые вывески – это произведение искусства. Но чиновникам похеру, им главное, чтобы все было окей и жизнь была без потрясений. Чтобы все у них было ровно. Поэтому они и подчиняются его приказаниям. Был бы там среди них хоть один человек, который стоял за принципы, Лайма! Все было бы по-другому. Все было бы как надо.

– Если чиновники их не трогают… то тогда как?

– О… Тогда… Именно поэтому мы и здесь. Если чиновники все-таки находят основания не сносить, он сам приходит глубокой ночью и ломает вывеску.

– Какой ужас!

– Да. Это чудовищно. Я же говорил: его надо остановить.

– А почему он так ненавидит вывески?

– Я не знаю. Никто не знает. Он просто помешался на вывесках.

– Ха-ха!

– Что?

– Ничего!

– Нет, скажи.

– Прямо как ты!

– В смысле?

– Помешался прямо как ты!

– Я не помешался.

– Еще как помешался! Тоже помешался на вывесках! Носишься со своими вывесками как сумасшедший! Может, ты еще целуешься с ними? Обнимаешься с ними, когда никто не видит.

– Блядь, Лайма! Завались нахер.

– А то что?

– Не то я тебя оставлю здесь одну и уйду домой.

– Не уйдешь. Тебе же надо поймать своего похитителя вывесок.

– Лайма, хватит действовать мне на нервы. Перестань.

– А вот и не перестану! А вот и не перестану!

– Лайма, а ну-ка заткнулась! Он каждую минуту может появиться здесь и услышать, как ты орешь на всю улицу! И тогда все пропало. Я уйду ни с чем.

– Что будет, если ты уйдешь ни с чем? Тебя накажут?

– Нет. Хуже.

– А что тогда?

– Просто эти люди, которые стоят во главе общества… Они поверили в меня, Лайма. Они дали мне это задание. Я не могу подвести их, они ждут, что я поймаю этого психопата, и он больше не будет уничтожать вывески. Никогда.

– А если он сегодня решит остаться дома?

– С чего бы это…

– А если ему захочется посмотреть телевизор.

– Не захочется. Он придет за этой вывеской, вот увидишь. Он же помешанный.

– Я пока только одного помешанного вижу!

– Лайма, не смешно. Это серьезное дело, я уже жалею, что тебя взял. Надо было оставить тебя дома. Сгорела бы в пожаре, ну и хуй с тобой.

– Да не было бы там никакого пожара!

– А вдруг был бы. Это я для примера говорю.

– Просто ты вечно из-за всего беспокоишься!

– Ничего я не беспокоюсь. Я абсолютно спокоен.

– Ага, конечно! Орешь каждые две минуты, чуть что не понравится! Ругаешься как сумасшедший!

– Лайма, заткнись, пожалуйста. Ты слишком громкая.

– Сам ты громкий! Хочу и кричу! А-а-а-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а!

– Лайма, закрой рот! Быстро, заткнись, я не шучу! Если не заткнешься, я тебя ударю!

– Попробуй только, мой папа…

Подзатыльник.

– А-а-а-а-а! Больно! Ты чего, совсем с ума сошел!

– Лайма, в следующий раз я тебе ебну по-настоящему. Быстро замолчи, слышишь?

– Папа тебя убьет, понятно? Тебе конец!

– Хорошо, пускай он меня убьет, но это произойдет завтра. А пока завали свой маленький избалованный ебальник и дай мне уже поймать этого помешанного!

– Я не избалованная.

– Да без разницы.

– Почему ты думаешь, что избалованная? Это не правда. Я не избалованная.

– Еще как правда.

– Нет, не правда!

– Родители тебя облизывают, со мной мама никогда так себя не вела.

– Ты что, завидуешь?

– Нет.

– Завидуешь!

– Ладно, чуть-чуть. В любом случае ты не виновата, что ты избалованная. Я тебя в этом не виню.

– Я не избалованная.

– Говорю же, без разницы.

– Ты думаешь, что мне так хорошо живется. А это не так!

– Ха-ха. Не смеши меня. Что у тебя может быть не так?

– В школе…

– Да, я уже слышал. Тебя задирают твои долбоебы-одноклассники. Ну и что? Такое со всеми происходит. Меня тоже обижали, когда я был маленький. И за меня, в отличие от тебя, никто не вступался.

– Никто за меня не вступается.

– Как это?

– Вот так. Мама с папой не вступаются за меня.

– Ты им говорила?

– Да, тысячу раз!

– И что они?

– Папа ничего не говорит и делает вид, что все хорошо.

– Ну, я ничего другого от него и не ожидал.

– А мама говорит мне не придумывать. Один раз она пришла все-таки и разговаривала с учительницей в школе.

– И что?

– Та ей наврала с три короба! Она сказала, что у нас отличные отношения в классе. И еще она сказала, что я все выдумываю, чтобы привлечь внимание родителей и отвлечь их друг от друга… И… Кажется, что я… Как это было… нарциссическая натура.

– Господи, вот старая пизда! Она же старая, да?

– Нет, она молодая.

– Значит, молодая пизда. Без разницы.

– Поэтому мама не верит мне! А я не знаю, что делать.

– Они как те чиновники, Лайма. Мама, твой отец и эта учительница. Каждый боится обосраться из-за своих шкурных интересов и делает какую-то хуйню. А страдаешь из-за этого ты. Ты – вывеска, Лайма!

– Я не вывеска!

– Это метафора.

– В смысле?

– Ну это когда говоришь в переносном смысле. Ты – вывеска, училка – это чиновники, а твои одноклассники – это псих, которого мы ждем. Ты красивая и на самом деле никому не мешаешь. Но люди так устроены, что злятся на все, что красивее их. Завидуют.

– Никакая я не вывеска.

– Лайма, это же метафора.

– Дурацкая метафора! И сам ты дурацкий, если думаешь, что я вывеска!

– Хорошо-хорошо, ты не вывеска. Хотя лучше бы была вывеской, от тебя бы хоть польза была.

– Вот и они так же думают.

– Кто?

– Мама с папой.

– Бред. Они тебя любят. Мама бы не заставила меня сидеть с тобой, если бы не любила тебя.

– Она заставила тебя сидеть со мной, потому что не верит, что я могу что-то сделать сама! А я уже взрослая!

– Какая ты взрослая? Вот я взрослый. А ты нет.

– Ты не взрослый! Ты постоянно ведешь себя как маленький.

– С чего это ты взяла?

– Вывески какие-то охраняешь.

– Так, Лайма, мы это уже обсуждали.

– Тебе даже деньги не заплатят.

– Лайма, ты маленькая тупая пизда-капиталистка! Я презираю людей с логикой как у тебя! Вы все меряете бабками, как будто кроме них ничего нет!

– А ты чем меряешь? Раз умный такой.

– Есть вечные вещи!

– Вывески…

– Да, блядь, вывески! То, что ты этого не понимаешь, только о тебе говорит с плохой стороны. И убери эту тупую улыбку с лица.

– Зачем тебе сдались эти вывески? Их все равно когда-нибудь сломают. Не этот человек, так кто-нибудь другой.

– Не знаю. Я не могу так просто сказать, это сложнее, понимаешь?

– Ну попробуй!

– Да не знаю я, отвали.

– Ну расскажи, расскажи, расскажи, расскажи!

– Лайма, заткнись.

– Расскажи, и я не буду кричать.

– Я не знаю. У меня когда такое спрашивают, то мне сразу нечего сказать. Я много раз это формулировал в своей голове, но сейчас у меня все слова путаются.

– Потому что это важно для тебя!

– Наверное.

– Ну попробуй. Я не буду смеяться, обещаю.

– Ладно. В общем… В мире не так много вещей, которые вызывают восхищение, понимаешь? Что-нибудь, на что ты смотришь, и оно даже никак не относится к тебе, но ты все равно чувствуешь, что не зря живешь. Такие вещи, которые дарят тебе хоть на минуту смысл жить.

– Это у тебя так с вывесками?

– Да.

– Они тебя восхищают?

– Ну да. Они же такие красивые, ты этого не видишь?

– Нет.

– Ну и дура, Лайма!

– Эй! Не обзывайся!

– Люди редко такое видят. Когда ты находишь что-то, что восхищает тебя, для остальных это просто предмет, они не видят его красоту. Поэтому я и состою в обществе Защиты Раритетных Вывесок. Люди, которые состоят в нем вместе со мной, они… Они то же самое чувствуют, что и я.

– Потому ты выполняешь это задание дурацкое?

– Блядь, да оно не дурацкое! Просто, понимаешь… Да кого я обманываю, ничего ты не понимаешь.

– Эй, ну продолжай!

– Я сбился с мысли. Давай лучше просто помолчим. У меня голова болит от того, что ты вечно орешь.

– Ты сам на меня орешь.

– Я ору за дело, а ты нет.

– А я все равно считаю, что вы с этим похитителем очень похожи.

– Лайма, мы совершенно не похожи. Между нами нет ничего общего.

– Есть, есть! Еще как есть! Вы оба ночью бегаете с какими-то вывесками.

– Ну так ты тоже. Ты что теперь, получается, сумасшедшая?

– Нет. Я пострадавшая.

– Да ладно. И от чего ты страдаешь?

– Я… Не знаю. Но я очень страдаю.

– Да и от чего ты можешь страдать? От четверки в четверти?

– Помолчи! Ты глупый и ничего не понимаешь.

– Ну ладно, извини. Я не хотел тебя обидеть.

– Просто ты не понимаешь. И ты, и все твое глупое общество – вы ничего не понимаете!

– Да чего тут понимать! Мы просто делаем правое дело. Тут понимать ничего не надо, нужно просто делать. Мы делаем то, что кто-то должен делать.

– Вы же не знаете, почему этот человек уничтожает вывески.

– А зачем? Ты будешь узнавать у убийцы, зачем он убивает? Нет, конечно, просто посадишь его в тюрьму. Нечего тут понимать, Лайма. Мы просто должны спасти эту вывеску.

– А если он сейчас спиливает какую-то другую вывеску, в этот самый момент? А? Что тогда?

– Я… Э… Я не знаю. Предлагаю не думать об этом и исходить из того, что он сегодня придет сюда. Да придет он как миленький! Мне так сказали в обществе, значит, он придет.

– Вот!

– Что вот?

– А то, что ты тупой! И доверчивый.

– Никакой я не доверчивый. А хотя думай как хочешь, я с тобой спорить не собираюсь. Просто если так жить, как ты говоришь, то можно с ума сойти. Если вечно обо всем беспокоиться и во всем сомневаться. Какое мне дело, почему похититель вывесок крадет вывески? Он ебанат, и это самое главное.

– Да ты сам ебанат!

– Эй! Ну-ка не ругайся, слышишь? Не ругайся. Еще раз что-то такое скажешь, я тебе рот с мылом вымою.

– Почему это, ты ведь сам постоянно ругаешься.

– Мне… Мне можно, я уже взрослый.

– Ну и что? Я тоже взрослая.

– Лайма, ты маленькая приставучая пизда! Тебе далеко еще до взрослой!

– Ты такой же, как они. Ты так не думаешь, но ты совсем такой же.

– Кто они?

– Мама с папой.

– Почему?

– Они тоже мне все запрещают. Говорят, что я маленькая. А маленькие на самом деле они!

– Ну и пускай. В том, что они не разрешают тебе ругаться, они правы.

– Но они сами ругаются, я слышала однажды, как папа сказал плохое слово.

– Лайма, потому что взрослым можно. А детям нельзя. А ты пока не взрослая. Вот вырастешь и станешь взрослой – и тогда ругайся сколько захочешь.

– Но это несправедливо! Почему взрослым можно делать плохие вещи?

– Я… Не знаю. Ругаться не плохо, просто… Блядь, я не знаю. Ты меня отвлекаешь.

– Вы просто обманщики! Вы все.

– Да-да, Лайма, мы все обманщики. Мы все хотим тебя обмануть.

– А ты не только обманщик, но еще и обманутый.

– Да-да, конечно, я еще и обманутый. Обманутый обманщик.

– Ты обманутый обманщик, это правда!

– Ага, я с тобой не спорю. Давай помолчим.

– Не хочу я молчать. Ты меня сюда притащил против воли.

– Я тебя притащил, потому что мама меня заставила. Я вообще не должен был тебя с собой брать. Ты обуза для меня.

– Я обуза?

– Да, ты обуза и заноза в жопе.

– Правда?

– Да, и заткнись уже, блядь, наконец-то.

Лайма плачет.

– Боже, не начинай только снова. Лайма, ну пожалуйста.

Плачет.

– Господи…

Плачет.

– Лайма, ну хватит, в самом деле. Если бы я был похитителем вывесок, я бы тебя услышал издалека и убежал.

– Да нет никакого похитителя, дурак ты, что ли!

– В смысле нет? С чего ты взяла?

– Ты его выдумал просто! Никому в здравом уме не нужны старые вывески! Я, пока ты не сказал, вообще на них внимание не обращала!

– Ну и что, разве все люди такие же, как ты?

– Просто вы там все помешались в своем обществе! Хотя общества тоже никакого не существует! Ты его тоже выдумал!

– Выдумал-выдумал. Лайма, ну пожалуйста, потише. Ну он ведь правда услышит.

Лайма плачет, но тише.

– Вот так, спасибо.

– Я знаю, что я для тебя обуза.

– А?

– Я говорю, я так и знала, что я обуза для тебя тоже.

– А, да забей. Я просто так это сказал. Ты не обуза, я пошутил.

– Нет, ты не просто так это сказал. Ты правда так думаешь.

– Если хочешь знать, я ничего не имею против того, что ты здесь. Если бы я стоял тут один, то мне бы пришлось все время молчать. Может быть, я бы заснул от скуки и пропустил похитителя вывесок. И он бы спилил вывеску, пока я спал. А так ты не даешь мне заснуть. Так что я очень рад, что ты здесь.

– Правда?

– Ну да. Если бы ты еще не орала как ебнутая…

– Я не специально. Просто я все время так громко говорю. Я слышала, как учительница сказала маме, что я очень нервная.

– Слушай, мы же это проходили. Может быть, ты и нервная, но зато ты хотя бы не пизда, как она.

– Что значит пизда?

– Ну… Во-первых, не ругайся. Во-вторых, слово «пизда» имеет много значений. Но я имел в виду, что она, скорее всего, недалекий человек, который спешит обо всем судить. И всех судить. Короче, она просто коптит небо и сама не понимает этого – и думает, что она умнее всех на свете.

– А ты так разве сам не думаешь?

– Про себя?

– Да.

– Возможно. Не знаю. Слушай, а чего ты все время плачешь чуть что?

– Да потому что ты меня обижаешь, вот почему! Что мне еще остается делать, если мне обидно?

– Ничего я тебя не обижаю.

– Обижаешь, обижаешь! Постоянно обижаешь.

– Чего ты врешь, где я тебя обидел?

– Да ты обзываешься постоянно! Я тебе ничего плохого еще не сказала, а ты постоянно меня плохими словами называешь.

– Слушай, я не специально, правда. Я тебя не хотел обидеть, просто у меня это тоже иногда само собой проскакивает.

– Ты тоже нервный.

– Наверное.

– Зато тебя никто не обижает.

– С чего это ты взяла?

– Потому что ты взрослый.

– Да нет. Совсем все не так. Меня часто кто-то обижает.

– Ну ты можешь ударить по башке в ответ, а я не могу.

– Да не надо никому бить по башке.

– А ты разве не за этим тут стоишь?

– Лайма, ну это же совсем другой случай. Этот человек покусился на святое. За это как раз можно по башке дать.

– Тебя обижает, что он хочет сломать вывеску?

– Не сломать, а уничтожить, это даже хуже. Обижает… Не знаю. Это как война, понимаешь? Люди же воюют, не потому что они обиделись друг на друга.

– А почему?

– Ну, потому что так надо.

– А кто это сказал?

– Кто сказал, кто сказал… Да никто, блядь, не сказал. Просто как-то так получается.

– А зачем? Никому ведь это не нужно.

– Ну, как тебе объяснить, понимаешь…

– И ты тоже стоишь тут, потому что так надо?

– Ну… В каком-то смысле.

– А тебе самому хочется ему по башке дать?

– Наверное. Не знаю.

– А ему хочется тебе дать по башке?

– Я-то откуда знаю. Он же даже не знает, что мы здесь ждем его. Хотя если опять начнешь орать, он может узнать. И тогда захочет дать мне по башке.

– А если он мне по башке даст?

– Да кому ты нужна…

– Ну а вдруг! Если случайно ударит меня. Или специально!

– Лайма, я никому не дам тебя ударить, понятно? Потому что ты моя сестра.

– Ну и что с того, что я твоя сестра, а если бы не была сестра, значит, можно бить, получается?

– Что, нет, я не… Ох, господи, Лайма! Где ты научилась так все с ног на уши ставить?

– Мне просто интересно.

– Нет, даже если бы ты была просто девочка, которая зачем-то стоит тут под старой вывеской ночью, я бы все равно не дал никому тебя ударить!

– А если бы…

– Блядь, Лайма! Все, хватит свои вопросы задавать.

– Ну ты постоянно не даешь мне договорить!

– А ты сделай паузу и просто помолчи для разнообразия. От твоих вопросов мухи дохнут.

Пауза.

– А может быть, не будем ему по башке давать?

– Кому?

– Ну этому человеку, которого ты ждешь.

– Не знаю, Лайма. Как пойдет.

– Мне страшно, когда дерутся.

– А кто при тебе дерется?

– Ну, в школе.

– Парни?

– Ну да. Девочки иногда тоже дерутся.

– С тобой кто-нибудь дрался?

– Не совсем.

– Это как, не совсем?

– Ну, есть один мальчик, он постоянно меня задирает. Но я ему не отвечаю.

– Просто ты ему нравишься. Он же маленький и тупой. Поэтому он так выражает свои чувства.

– Он один раз очень больно ударил меня.

– Ты маме рассказала?

– Нет. Она бы мне не поверила. А если бы поверила, то ничего не сделала бы.

– Ну и что, всегда надо рассказывать. Нельзя такое держать в себе. Маленький мудак должен быть наказан, если позволяет себе бить девчонок.

– А что, девчонок нельзя, а мальчишек можно?

– Да нет! Никого нельзя. Просто девочек в особенности.

– Почему это?

– Не знаю. Просто так сложилось. Я, например, никогда не ударю девочку.

– А мальчика?

– Ударю, если будет надо.

– Чтобы вывеску защитить?

– Ну, например.

– Он мне пригрозил, что если я кому-то расскажу, то мне не поздоровится.

– Какой гад. Хочешь, я с ним поговорю?

– Хочу!

– Заметано. Он тебя больше трогать не будет.

– А ты просто поговоришь? Или по башке дашь?

– Поговорю.

– Ну, можно и по башке.

– А, вот как? То есть ты уже не за мир во всем мире?

– За мир.

– Ладно, все правильно. Если его не нахлобучить, он снова придет тебя обижать.

– А можно как-то? Ну… Ну как-то средне.

– Что? Я не понимаю.

– Ну, не бить. А просто испугать.

– Лайма, ты хочешь, чтобы он тебя оставил в покое или нет?

– Да, хочу.

– Ну тогда все.

– Просто я боюсь, вдруг что-нибудь произойдет…

– Не волнуйся, все будет окей.

– Ну то есть… Не знаю. Бить других – это плохо, но он такой мерзкий…

– Ты имеешь в виду, что он заслужил?

– Да, но… Я не знаю. Я не понимаю. Я просто хочу, чтобы он меня не трогал больше. Но мне все-таки, наверное, не хочется, чтобы ты его дубасил.

– Да отдубасить не проблема.

– Но ведь ты тогда ничем не лучше его.

– Лайма, я тебя не пойму. Мелкий уебок тебя обижает, а ты за него заступаешься?

– Я просто не хочу, чтобы ты из-за меня ввязывался.

– Да не переживай, все будет окей.

– Я все-таки не хочу, чтобы ты его бил. Я просто чувствую, что так не надо.

– Как знаешь. Не буду его бить, просто поговорю.

– Спасибо.

– Да мне не сложно. Я терпеть не могу, когда обижают слабых.

– А если ты дашь ему по башке, то получается, что ты тоже тогда обижаешь слабых. Он ведь слабее тебя.

– Ой, Лайма, давай не начинай. Мы уже решили, что я не буду никого бить. Все, закрыли тему.

– Я знаю, я просто говорю…

– Знаешь, у тебя есть одна хуевая особенность: ты очень любишь говорить.

– Опять обижаешь меня! Обижаешь, обижаешь!

– Лайма, тише…

– Обижаешь, обижаешь, обижаешь!

– Лайма, тише, блядь! Кто-то идет.

– Кто?

– Я пытаюсь понять. Вон, видишь?

– Где?

– Да вон, крадется.

– Не вижу. А нет, вижу… (шепотом) Ты думаешь, это он?

– Не знаю. Надо быть готовым ко всему.

– Он нас заметил?

– Кажется, нет. Только, умоляю, не кричи.

– Я молчу…

Пауза.

– (шепотом) А что ты будешь делать?

– Дадим ему подойти. Посмотрим, что он будет делать с вывеской. Если пройдет мимо, значит, это не наш.

– А если он начнет ее ломать?

– Тогда… Тогда я выбегу и дам ему по башке.

– Не надо!

– (шепотом) Лайма, заткнись нахуй!

– (шепотом) Извини…

– Не буду я его бить, ебаный ты в рот. Просто обездвижу. И вызовем ментов. Только нам надо снять, как он ломает вывеску, чтобы были доказательства. Так. Сейчас мне нужна твоя помощь.

– Я готова!

– Тихо, твою мать…

– (шепотом) Извини… Я готова.

– Смотри, вот телефон, снимай на него. Как только я выбегу, выключай камеру. Чтобы я не попал на видео. Не надо ментам видеть, как я буду бить.

– Хорошо…

– Все поняла?

– Да.

– Точно?

– Да. А ты его все-таки точно будешь бить?

– Ох, Лайма. Нет. Я его приглашу попить с нами чаю.

– Эй!

– Да не буду я его бить по-настоящему. Просто скручу его как-нибудь.

– Как…

– Блядь, да не знаю я, Лайма.

– Хорошо, хорошо…

– Смотри, он остановился. Так, готовность номер один. Включай камеру.

– Включила.

Пауза.

– Че он там стоит? Я не понимаю.

– Он вроде ничего не ломает.

– Это пока. Вот увидишь, он сейчас начнет ее ломать.

– Хорошо…

– Сейчас начнет. Сейчас начнет, я чувствую.

– Что-то не ломает.

– Да погоди ты.

– Я снимаю.

– Вот сейчас… Блядь, он уходит. Куда он уходит?

– Кажется, это не он.

– Да быть такого не может!

– Но у него ничего не было. Чем ломать. Ну там… Молоток.

– Может, он спрятал.

– А может, это просто прохожий…

– Блядь, не знаю. Может быть.

– Так это же хорошо.

– Что хорошо?

– Что он не стал ломать вывеску.

– Что тут хорошего?

– Ну… вывеска цела.

– Да что ты понимаешь вообще! Он пойдет и сломает другую.

– Да это не он. Это был обычный человек.

– Не знаю.

– Ты волнуешься?

– Чего?

– Ты сейчас волнуешься?

– Что за глупый вопрос. Конечно.

– Просто ты нервный.

– Блядь, ты попробуй тут не быть нервной. Я же говорю, это очень важное задание. Ты бы сама волновалась на моем месте.

– А я не волнуюсь.

– Вообще?

– Да. Ни капельки.

– Ну и молодец. Поздравляю тебя с этим. А я волнуюсь.

– Почему?

– Блядь, да в смысле почему? Потому что от этого зависит все.

– Что все?

– Лайма, завались, я тебя прошу. Ты меня раздражаешь.

– Тебе так дорога эта вывеска?

– Да не в вывеске дело.

– А в чем?

– Дело не в этой вывеске. А вообще в вывесках. Ну как ты этого не понимаешь. Я же тебе уже все объяснил.

– Ладно, извини-извини…

– Это как тот парень, который тебя ударил. Так нельзя делать. И поэтому нужно остановить его. Любой ценой.

– Но ведь похититель тебя никогда не бил.

– Бил! Еще как бил, Лайма! Он делает это каждый раз, когда страдает вывеска.

– Разве вывеска может страдать? Она же не живая.

– Это фигура речи. Она страдает от его рук. А вместе с ней страдаю я. Но по-настоящему.

– Но почему? Ведь он тебе ничего не делает. Он даже не знает о том, что ты есть.

– Я… Блядь, как же тебе объяснить. Потому что эти вывески, они… В них что-то большее, чем просто слова или названия старых магазинов, которых давно нет. Я не могу это сформулировать. Но если их не станет, то не станет и меня.

– Но ведь ты человек, а не вывеска!

– Конечно, я человек. Просто эти вывески… Когда я стал членом сообщества, я… Я как будто обрел то, ради чего я встаю по утрам. Раньше этого не было.

– А что было?

– Да все как у других людей. Как у твоего папы или у нашей мамы. Вставал по утрам, делал что-то, что мне не нравится. А потом я стал членом общества Защиты Раритетных Вывесок. И теперь каждое утро я знаю, ради чего встаю.

– Ради чего?

– У меня есть цель.

– Защищать вывески?

– Да.

– А ты…

– Что?

– Вот, если бы… Если бы нужно было убить этого человека, ты бы это сделал?

– Нет, конечно. Зачем его убивать. Он просто городской сумасшедший. Нам не нужно убивать его! Нужно просто показать, что этот человек плохой, и что у него чердак протекает. Чтобы все увидели это. И он так больше никогда не делал.

– Ну все-таки! Если нельзя спасти вывеску по-другому. Только убить его. Ты бы убил?

– Глупости. Не будет такого. Я даже отвечать не хочу.

– Да ведь он не перестанет!

– Почему не перестанет? Перестанет.

– Не перестанет! Даже если ты его остановишь и всем покажешь. В другой раз он придет, когда никого не будет, и разломает эту вывеску. Демон… Демон…

– Демонтирует.

– Да. Ты что, тут каждую ночь будешь стоять?

– Бред. Он испугается и больше так не будет делать.

– А если он такой же, как и ты?

– Боже, опять… Я же тебе сказал, что между нами нет ничего общего. Он ломает. Я спасаю.

– А если он тоже встает по утрам ради этого?

– Чтобы ломать вывески?

– Ну да. Вдруг у него тоже была обычная жизнь. А потом, не знаю… Он вступил в общество! Общество Ломателей Вывесок!

– Ой, не неси хуйню, Лайма. Нет такого общества. Есть только Общество Защиты Вывесок. А те, кто ломает вывески, – они все одиночки.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, и все.

Пауза.

– Я хочу писать.

– Ты же пописала перед выходом.

– Я хочу еще. У меня маленький мочевой пузырь.

– Мозги у тебя маленькие, а не мочевой пузырь.

– Я сейчас описаюсь…

– Вот так сразу? До этого не хотела и вдруг захотела?

– Нет, я давно хотела, просто не говорила.

– Пописай на улице.

– Я не буду писать на улице!

– Тогда писай себе в штаны.

– Ты злой.

– Я не злой, просто мы не можем уйти из-за того, что тебе захотелось ссать!

– А вот если бы ты сам захотел писать, ты бы ушел.

– Я бы пописал под дерево и не ебал никому мозги.

– Ну я не могу на улице, правда. Тут холодно.

– Лайма, даже если ты обделаешься в штаны, я никуда не уйду. Поверь. Я буду стоять и ждать здесь.

– А если он еще несколько часов не придет? Вдруг он их рано утром ломает.

– Значит, ждем до утра.

– Эй!

– Возражения не принимаются.

– Тебе наплевать, что чувствуют другие люди!

– Лайма, иногда приходится жертвовать чувствами других. Ради общего блага.

– Да не нужно никем жертвовать, ты что, дурак?

– Нужно, Лайма. Поверь мне. Вот вырастешь и поймешь.

– Ты дебил!

– Сама такая. Я тебя не виню, ты не можешь понять, потому что ты мелкая. А я взрослый мужчина. И у меня есть ответственность. Поэтому ты меня понять не сможешь.

– Какая ответственность, перед выдуманными людьми?

– Лайма, они не выдуманные!!

– А чем докажешь?

– Не буду я ничего тебе доказывать, больно надо.

– Просто ты жестокий человек. И глупый.

– Думай как хочешь.

– Ты эгоист!

– Я не эгоист. Я здесь стою не по своей воле.

– А еще ты дурак! У тебя никакой жизни нет!

– В смысле? Не понял.

– Парни в твоем возрасте обычно развлекаются и гуляют с девчонками! А ты сидишь здесь. Как… Как какой-то старпер.

– Лайма, я не старпер. Я просто ответственный человек.

– Да зачем нужна такая ответственность?

– Потому что так появляется смысл.

– Да в чем тут смысл? Объясни мне!

– В том, чтобы навести порядок.

– А что, разве сейчас беспорядок?

– Нет, но может возникнуть.

– Ну а даже если возникнет, ну и что с того?

– Нет, Лайма, так нельзя. Если все будут так говорить, как ты, если все будут эгоистами…

– Ну? Что тогда?

– Все будет плохо у нас, вот что!

– А вот и нет! Все будет точно так же! Просто ты сможешь выдохнуть. А я смогу пописать.

– Да ты и сейчас можешь. Просто ты мокрощелишься.

– Я что?

– Забей, это такое выражение. Оно означает, что ты без причины моросишь. Наверно, я его сейчас не удачно употребил, появилась двусмысленность. Короче, ты можешь поссать в любую минуту. Я отвернусь, и никто не увидит.

– Разве можно писать на улице? Ты же у нас за порядок.

– Можно. Ну то есть нельзя, наверное… Но разок можно. Все равно все в землю впитается… Или высохнет, я не знаю. Это же круговорот воды в природе.

– Врун!! Врун!! Когда тебе удобно, то все можно! А если не удобно, то ты находишь оправдание! Прикрываешься каким-то обществом! Ты чихать хотел на все свои правила, про которые тут рассказывал. Они для тебя существуют, только когда удобно, и ты сам только тогда в них веришь!! А когда неудобно, ты просто забываешь про них!!

– Лайма, потише, пожалуйста. Ты ведь можешь его спугнуть.

– Да я уже жду, когда он спилит твою дурацкую вывеску! Что ты тогда делать будешь?

– Лайма, тише. Этого я не допущу.

– Тогда я сама приду и сломаю ее! Просто чтобы посмотреть на твою дурацкую рожу! Что ты тогда сделаешь? А? А?

– Лайма, завали. Я даже пальцем не дам тебе тронуть эту вывеску.

– А что? Ударишь меня?

– Нет, просто я тебя… Просто я тебя отведу домой и отдам твоим маме с папой. Они отведут тебя в твою школу, где над тобой дальше будут издеваться одноклассники. И никто не будет тебе верить. И я ни с кем не буду говорить. Сиди себе в своей злобе одна.

– Ну и дурак ты, вот кто!

– Ты меня постоянно называешь дураком.

– Да потому что ты дурак!! Потому что тебе вывеска дороже сестры!

– Лайма, она мне не дороже сестры. Ты мне гораздо дороже.

– Врешь!! Врешь!! Ты постоянно врешь!!

– Нет, я не вру, это правда. Ты мне очень дорога. Но портить вывеску я тебе не дам.

– Если бы я тебе была дорога, ты бы отвел меня пописать домой.

– Я же тебе предложил решение проблемы…

– Да я НЕ МОГУ писать на улице!!

– Почему…

– Потому что я ДЕВОЧКА, а девочки писают в туалете!

– Что за бред, многие девочки писают на улицах.

– Да что ты знаешь вообще о девочках! Ни одна девочка моего возраста не будет писать на улице, мне не пять лет!

– Лайма, да тут никого нет. Тут же, блядь, никого нет. Чего ты так орешь? Да нассы ты под забор. Что у тебя за принципы?

– Потому что я НЕ ХОЧУ ссать под забор!

– Лайма, ну-ка не ругайся, пожалуйста.

– Ты что, совсем тупой что ли? Я просто хочу домой, что я плохого…

– Лайма, просто потерпи еще чуть-чуть. Я не могу все бросить на полпути. Вот мы его поймаем, скрутим, и тогда я тебя отвезу домой. Куплю тебе что-нибудь, хочешь?

– Да не надо мне ничего от тебя, оставь меня в покое, ты жалкий идиот, ничтожный дурак, я знать тебя не хочу…

– Лайма, я выше того, чтобы реагировать на твои оскорбления…

– Ты жалкий, глупый, придурковатый идиот, я с тобой не буду… Ой.

– Что?

– Ой.

– Что такое?

– Я, кажется, описалась. Я описалась…

– Блядь…

– А-а-а-а-а…

– Так, Лайма, предупреждаю, не кричи…

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

– Кто-то идет!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

– Лайма, завались! Ну пожалуйста!

– Это все из-за тебя-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а

– (шепотом) Тихо, заткнись, блядь!

– А-а-а-а-а-а…

– Он нас увидел, все пропало. Эй!! Да, вы!! Что-то потеряли тут? Просто спрашиваю! Вы что тут делаете так поздно?

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

– (шепотом) Лайма, заткнись нахрен. (кричит) Что? Не расслышал! Что в сумке?

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

– Что в сумке, спрашиваю? А, что? Показывай, что в сумке, говорю!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

– Просто сумку покажи! Да все в порядке! Я просто посмотрю!

– А-а-а-а-а-а-а…

– Лайма, умоляю, завались… Что? Так, стой где стоишь! Эй, куда? Стоять!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

– Лайма, за мной! Он убегает!!

– Я не могу…

– Беги как можешь! Он убегает, я за ним!

– Я не успеваю… А-а-а-а-а-а-а…

– Догонишь потом!

– Стой! Не оставляй меня!

– Я должен догнать его!

– Пожалуйста, не оставляй меня!!

– Лайма!!

– Не уходи! Мне страшно!

– Просто беги!

– Не оставляй меня!

Пауза. Лайма остается одна.

Проходит несколько минут.

– Лайма, я здесь.

– (вытирает слезы, шмыгает носом, всхлипывает) Ты его поймал?

– Я… Нет. Он убежал. Я его упустил.

– Понятно.

– Прости, пожалуйста. Ты… Ты описалась, да?

– Да.

– Сильно?

– Да.

– Ох. Досадно.

– Не смотри.

– Хорошо, не смотрю.

Небольшая пауза.

– Он бегал быстрее тебя, да?

– Он? Ну да. Я споткнулся, как и ты. И поэтому он смог убежать.

– Как думаешь, он вернется?

– Да кто его знает. Думаю, нет. Я его с концами упустил. Ну, по крайней мере, я бы не вернулся на его месте.

– Ясно.

– Слушай, извини меня пожалуйста, что я тебя не отвел пописать. Мне очень стыдно.

– Хорошо.

– Нет, правда, прости. Я пока шел назад… Ну как бы понимаешь… Осознавал.

– Что осознавал?

– Ну, что я дурак. Что я тебя не слушал. Не знаю почему, но я это понял, только когда он сбежал.

– Ладно. Надеюсь, ты искренне говоришь.

– Искренне.

– Ладно.

– Просто я такой человек, понимаешь… Мной когда что-то овладевает, я ничего не вижу вокруг. А теперь меня отпустило, и я вижу.

– Можешь не оправдываться. Я знаю.

– Знаешь что?

– Что ты сумасшедший.

– Я не сумасшедший, перестань.

– Помешанный… Что? Это правда.

– Ну ладно, правда так правда. Пошли домой.

– Я не могу. Мне мокро ходить. У меня все вымокло.

– Не можешь идти?

– Нет.

Небольшая пауза.

– Знаешь что? Залезай на спину, я понесу тебя.

– Что-о… Не надо!

– Почему?

– Ты же промокнешь.

– Ну и что? В конце концов, я же сам виноват. Я заслужил. Если бы я отвел тебя пописать, то ничего не было бы. Поэтому будет честно, если обратно ты поедешь на мне. Я считаю, это справедливо.

– Пожалуй.

– Залезай.

– Ну… Я не знаю. У тебя пятно будет на спине.

– Да, обязательно. Без этого никак.

– Я стесняюсь.

– Лайма, завались. Ты ведь моя сестра в конце концов. Когда ты была маленькая, я постоянно видел, как ты обоссываешься. Неужели ты думаешь, что сейчас для меня произошло что-то новое?

– Эй!

– Залезай.

– Ну хорошо.

– Если хочешь… Я могу тебе что-нибудь купить.

– Да. Я хочу шоколадок.

– Каких?

– Молочных.

– А горькие ты не любишь?

– Нет.

– Ну и дура, горькие лучше всего.

– Сам дурак! Горькие невкусные.

– Зато это настоящий шоколад.

– Молочный тоже настоящий!

– Нет, не настоящий. Ты еще скажи, что белый шоколад настоящий.

– Настоящий…

– А вот и нет. Лайма, вот ты ни черта не знаешь, а бросаешься обо всем судить.

– Не нужно мне от тебя никаких шоколадок.

– Ладно-ладно, я молчу. Молочные так молочные.

– Сегодня приказываю я!

– Как скажешь.

– Приказываю отвести меня завтра в школу.

– Но мне для этого придется рано встать и прийти к вам домой. А твой папа меня не пустит.

– Пустит. Я все устрою.

– Ты правда хочешь, чтобы я проводил тебя в школу?

– Да.

– Это из-за того дурачка, да? Хочешь, чтобы я ему немного вломил?

– Не надо никому вламливать. Просто хочу, чтобы все видели.

– Меня?

– Да.

– Ну ладно. Хорошо. Во сколько мне тебя забрать?

– В половину восьмого.

– Ох. Значит, чтобы успеть к вам, мне придется вставать в половину седьмого.

– Ты сам виноват!

– Ну да, не поспоришь.

– Именно так!

– Будет исполнено.

– А еще приказываю, чтобы ты мне купил…

– Лайма, тебе жирно не будет? Не наглей.

– Эй!

– Шоколадки и школа, всё. На этом твои королевские полномочия заканчиваются.

– Вот и цена твоего раскаяния. Жадина.

– Я не жадина. Ты просто берега не путай.

– Мог бы и не жлобиться. Жук.

– Я не жук. Я просто стараюсь рационально подходить к вещам.

– Нет, просто ты жлоб и зануда.

– Эй, Лайма.

– Чего?

– А знаешь, что он мне сказал?

– Кто?

– Похититель.

– Что? Так ты его догнал все-таки?

– Ну… Практически. Я почти его догнал. Он уже совсем рядом был. Я ему крикнул: зачем ты это делаешь?

– А он?

– А он все не отвечал и не отвечал. Мы долго бежали. Он меня, кажется, страшно испугался. Я его разглядел. Совсем чуть-чуть. Он обычный мужик, среднего возраста. Лет за сорок, с небольшой лысиной. Обычный мужик, таких видишь каждый день. В общем, он меня испугался и рвал когти так, что я не мог успеть за ним.

– У него же была сумка!

– Сумку он бросил. Я ее нашел на обратном пути. Там и правда лежали инструменты.

– То есть это точно был он?

– Я уверен в этом. Так вот, я ему кричу: зачем ты это делаешь? А он убегает и убегает, и на лице его страх. И вот я его почти догнал в какой-то момент, уже руку протягиваю. Но он все-таки быстрее оказался. Еще сильнее припустил, вырвался. А я упал, споткнулся и вывихнул ногу. Орал потом как сумасшедший от злости, когда он слинял.

– Бедный.

– Но перед тем как убежать, он обернулся и посмотрел на меня. Я валяюсь на земле, до него уже далеко. И он почувствовал безнаказанность, наверное. Или ему любопытно стало, захотел меня рассмотреть, остановился.

– И что?

– Разворачивается, смотрит на меня. Лицо такое, знаешь, истерическое какое-то. Как будто сейчас заплачет. Как у животного, на которого охотятся. И перед тем, как скрыться за поворотом, он мне ответил.

– А что он сказал?

– Я ему снова кричу из последних сил: сука проклятая, ты зачем это делаешь, что тобой движет? Кричу как бешеный, от бессилия. А он смотрит на меня своим загнанным лицом и визгливо так кричит в ответ.

– И что он крикнул?

– Всего одну фразу. «Да я просто ненавижу эти ебаные вывески!»

Бусидо

В квартире я не курю, потому что запах будет, а балкон весь заставлен вещами. Вот я и выхожу на лестничную площадку. На площадке воняет кошачьим дерьмом. Отвратительный запах, ни с чем не сравнить. Это всё две старухи, которые живут этажом ниже. Одна из них совсем старая, а вторая помоложе, ее дочь. У них дома кошка, и она срет где ни попадя. Старухи совсем не убирают, им дела нет до того, что в подъезде есть люди кроме них.

Старуху-дочь я пару раз встречал в подъезде. У нее красное лицо, пораженное экземой. Один раз мы вместе ехали в лифте, она что-то спрашивала про погоду. Наверняка хотела попросить денег. С деньгами у них, кажется, туго. Но на водку хватает. Бухают не просыхая. Так всегда с алкашами. Клянчат копейки у нормальных людей, но на бутылку всегда найдется. В любом случае я бы ей денег не дал. Да я толком и не поговорил с ней.

Мать ее совсем чокнутая. Однажды вышла на лестничную площадку в одних трусах. Ужасное зрелище – старческое тело. Видимо, она решила, что остальным будет интересно посмотреть. Но вонь доканывает сильнее всего. Даже от голой старухи можно отвернуться, но ведь дышать не перестанешь. Табачный дым эту вонь не перебивает.

В общем, я курил уже десятую сигарету за вечер, стоя на лестничной площадке. За окном день клонился к закату. В шахте лифта заработал подъемник. Я затушил сигарету, выкинул окурок в мусоропровод и пошел к себе. Сейчас лифт приедет сюда, из него кто-нибудь выйдет и доебется до меня. В подъездах запрещено курить, но все курят, и я это делаю. Старухам же не говорят, чтобы они наконец прибрались и помылись. Воняют себе и воняют.

Дверь одной из квартир открылась. На площадку выбежала соседка – женщина, с которой я до этого пару раз здоровался. Она увидела меня и, кажется, хотела что-то сказать. У нее было обеспокоенное лицо. Она сделала шаг по направлению ко мне. Но я сразу же забежал к себе в квартиру и закрыл за собой дверь.

Дело к вечеру. Сейчас я приготовлю ужин, поем, помоюсь, выкурю еще парочку сигарет, а потом посмотрю что-нибудь. Не бог весть что, но мне нравится. Хороший вечер, и большего я не прошу. И никто в него не вмешается. А другие люди пускай решают свои проблемы сами.

Я включил телевизор. Как всегда, показывали новости. Звонок в дверь. Не открывай, сказал себе я. Пускай даже они знают, что я дома. Почему это я должен открывать? Совсем не должен. У меня могут быть дела. Может, я сплю.

Но я все-таки открыл дверь. Вместе с соседкой на площадке стояли две медсестры. Я это понял по их лицам, униформе и чемоданчику с ампулами. Такие раскладные чемоданчики, в которые много всего помещается. Оказалось, от старух уже много дней ни ответа, ни привета. Соседка их раньше подкармливала, носила им еду.

– Может, они куда-то уехали, – сказал я.

Но соседка возразила, что это очень маловероятно, потому что они практически не выходят из квартиры и вообще с трудом передвигаются.

– Хорошо, а что вам нужно от меня? – спросил я.

Ну, и началось: со старухами что-то случилось, и нужно их спасать. Набросились на меня втроем – особенно напирали медсестры. С такими даже разговаривать бесполезно. Я пробовал протестовать, говорил, что у меня болит голова, что я занят, но все без толку. «Молодой человек, мы отнимем всего пять минут вашего времени». Что на такое отвечать? Я пошел с ними.

Дверь в квартиру старух была не заперта. Удивляюсь, как меня не стошнило прямо у порога – так там воняло. В полутемной прихожей что-то копошилось. Приглядевшись, я увидел маленькое человеческое тело. Это была старшая, старуха-мать – в грязных брюках и рваной футболке на голое тело. У нее был приплюснутый нос и глупые глаза. Она казалась похожей на большого цыпленка – старого, грязного, всклокоченного цыпленка.

– Вы кошку мою не видели? – спросила она, с любопытством глядя на нас.

– Прошу прощения, – обратилась соседка к старухе подчеркнуто дружелюбно. – Можем ли мы поговорить с Марией?

Старуха пялилась на дверную ручку. Наконец она сказала:

– Нет. Где моя кошка?

– Осмотрим квартиру, – заявили медсестры и отодвинули старуху в сторону.

Они прошли в комнаты, а я отправился на кухню.

По всей кухне были разбросаны грязные тарелки, засохшие куски хлеба, треснутые пластиковые стаканчики, обрывки старых газет. Сквозь жалюзи ее освещали лучи закатного солнца, отражавшиеся от окон панельных домов. На полу стояли пустые бутылки водки, штук двадцать, не меньше. На старом холодильнике лежала коробка конфет с надписью «Виват, Россия!» Никаких следов кошки.

В ванной комнате ее тоже не оказалось, зато на дне ванной я обнаружил россыпь каких-то личинок, а еще тряпки – грязные, мокрые и, кажется, в дерьме. Зажимая нос рукой, я прошел в комнату, где собрались остальные. Соседка стояла, закрыв рот ладонью. Старуха переминалась с ноги на ногу.

Мне на плечо села муха. В комнате был целый рой мух. Они ползали по стенам, жужжали и перелетали с места на место.

– Может быть, позвать кого-нибудь, – прошептала соседка.

– Справимся, – ответила ей медсестра и кивнула на меня.

О чем вы, на хрен, говорите, подумал я.

На диване у стены лежало тело, завернутое в простыню и облепленное мухами.

– Сколько она здесь лежит? – трясли медсестры старуху-мать.

– Она спит, – хныкала старуха. – Не будите ее.

Медсестры просунули руки под тело и перевернули его. Меня затошнило. Под телом копошились тысячи личинок, вроде тех, что я видел в ванной, только живые. Опарыши они называются, на них еще вроде рыбу ловят. Ну, на тех, которые скопились тут, можно было целое море рыбы поймать. Личинки извивались в складках постельного белья, падали в диванную щель и цеплялись за неподвижное тело.

– Необходима госпитализация, – сказали медсестры. – Помогите транспортировать.

– Мать не в себе, – шептала мне на ухо соседка, – Она не вызывала врачей. Мария так лежит уже несколько дней. Она ходила под себя. Мухи откладывали…

– Она в коме, – отрезали медсестры.

Мне объяснили, как нести тело. Старуха переминалась с ноги на ногу и бормотала что-то про кошку. На нее никто не обращал внимания. Тело замотали в одеяло, и я кое-как его поднял. От соседки и медсестер толку было мало, нес один я. Тело одеревенело и тянуло килограмм на сто. Ноги Марии волочились по полу.

– Осторожнее, – сказала одна из врачих, когда я случайно двинул Марию головой о дверной косяк.

От тела страшно воняло. Я затащил ее в лифт, а на улице мне помог водитель скорой помощи. Мы положили тело на кушетку в машине, медсестры пристегнули Марию к койке. Старуху вывели под руку. Она орала на всю улицу. Врачихи успокаивали ее, но она их не слушала. Я отошел и закурил сигарету. Мне бы не курить эту сигарету, а просто уйти домой. Но я зачем-то остался.

Вот как обстоят дела, сказали мне врачихи. Сейчас старуха-мать тоже поедет в больницу. Если ее оставить здесь одну, неизвестно, что она вытворит в таком состоянии. «Вдруг она взорвет газ!» – испуганно шептала соседка. Ее почему-то очень захватила идея, что старуха, вконец помешавшись без дочери, устроит в подъезде теракт.

План состоял в следующем: в больнице заставить мать написать добровольное заявление. Я, такая-то, уведомляю вас о том, что сошла с ума. Пожалуйста, поместите меня в психушку. Кроме старухи написать это заявление никто не мог: ее единственная родственница уперлась невидящим взглядом в потолок, а по ее лицу ползали мухи. Сама старуха точно ничего не подпишет. Поэтому кто-то съездит с ней и уговорит ее. Кем-то, разумеется, оказался я.

– Так, постойте, – сказал я. – Почему я?

Медсестры тут же стали шикать на меня. Я пробовал напомнить им, что вообще-то есть еще соседка, зачем сбрасывать ее со счетов? Соседка медленно отступала в тень, как будто ее тут не было. Она что-то пролепетала про маленьких детей, которых она не может оставить одна, и врачихи горячо поддержали ее. Суки, вот вы чертовы суки, думал я, так и знал, что у вас солидарность, выгораживаете друг друга и подставляете невинных людей. В гробу я видал обеих старух, не собираюсь я никуда ехать, пускай чокнутая бабка взрывает подъезд, если ей так взбредет в голову, но я никуда не поеду. С места не сойду.

Я все еще злился, когда подъезд вместе с соседкой стал удаляться сквозь маленькое окошко скорой помощи, а затем исчез вдали. Я не переставал злиться, и когда мы выехали на шоссе. Закат превращался в сумерки, и рыжее летнее небо окрасило в свой цвет весь город.

Врачихи после того, как затащили меня с собой, совсем не обращали на меня внимания. Я вместе с бабкой отныне был мебелью, скрючился где-то в углу, пока они безуспешно спасали Марию. В скорой воняло дерьмом, и несколько мух все-таки мигрировали вместе с Марией и ее грязными тряпками. От бабки тоже воняло, хоть и не так сильно, как от Марии.

В обмен на то, что я поехал в больницу, соседка пообещала разобраться с кошкой. Когда я спросил, что с ней будет, соседка развела руками. Если старухи не вернутся, за кошкой приедут специальные службы и заберут ее. Ну что поделать, сказала она, не надо было заводить кошку, когда сами концы с концами едва сводите. Если хотите, можете сами ее забрать, добавила она. Нет, спасибо, ответил я, терпеть не могу кошек, хватит с меня и полоумной бабки.

Отличный вечер, думал я, спасибо огромное. Сидя на корточках в машине рядом со старухой, я предпринимал неловкие попытки разговорить ее, но она слышала не слова, а только звуки моего голоса. «Вам удобно сидится?» – спросил я. Старуха посмотрела на меня ошалевшим взглядом, скользнула по моему лицу и принялась пялиться в окно. Я думал, что она будет рваться к Марии и кричать, но вместо этого она без конца бубнила:

– Где моя кошка, где моя кошка, где моя кошка, где моя кошка, где моя кошка.

Я хотел ответить, что я понятия не имею, где эта ебаная кошка, и даже не знаю, как она выглядит, но меня перебила медсестра.

– С вашей кошечкой все хорошо, – сказала она неестественно ласковым голосом.

Старуха не поверила, да и никто бы на ее месте не поверил. Через пару минут она снова спросила:

– Где моя кошка?

На этот раз ей никто не ответил, и она переключилась на меня. Я считал, сколько раз она спросила меня о кошке. Двадцать семь раз. Я ей сказал: разве вы не волнуетесь о вашей дочери? Ей ведь сейчас хуже, чем кошке. Старуха с удивлением перевела взгляд на тело, лежавшее на койке. Она пялилась на тело, как будто вспоминая, кому оно принадлежит. Потом ей это надоело. Кажется, она так и не смогла вспомнить. Она снова перевела на меня свое всклокоченное птичье лицо и пропищала:

– Ты позаботишься о моей кошке?

– Да, – соврал я, и она замолчала.

Плохо помню, как скорая въехала во двор больницы, все вдруг засуетились и стали гонять меня туда-сюда. То тут я мешал, то там. Я кое-как выкарабкался и закурил сигарету. Старушонка стояла рядом, жалкая, как нахохлившийся цыпленок.

Тело на каталке повезли в больницу. Вокруг одни люди в больничных робах. Наши врачихи испарились, их место заняли новые – медсестры, медбратья, вся эта больничная масса людей с уставшими лицами. Старушонку выдернули, что-то ей дали подписать. У меня попросили номер, я оставил телефон соседки. Старуха заплакала. Она мялась с ноги на ногу, плакала и дергала меня за рукав: «Куда ее везут?» Туда, куда давно нужно было, хотел ответить я, но не стал.

Когда закрывались двери бокса, я в последний раз увидел лицо Марии. Она все так же смотрела вверх. Ее лицо застыло и теперь было похоже на маску или восковую куклу. Мгновение – и человек превратился в живого мертвеца, в котором поселилась колония мух. Дверь бокса закрылась, и Марию увезли.

Я подходил ко врачам и спрашивал, что мне делать со старухой, но они только отмахивались, говорили «Ждите» и убегали. Очень милая привычка всех в этой стране, кто наделен какой-либо властью. Никто бабку не собирался забирать, с ней был только я. Как будто она мой ребенок, а я ее отец, такой она была маленькой и нелепой. Потом ее все-таки забрали на какое-то обследование. Но очень скоро отпустили и опять сказали ждать.

В холле мы просидели часа два, но никто так и не вышел. Я думал, что делать. Вызвать такси, отвезти ее домой? Но зачем я тогда вообще поехал? Да и как ее везти, там только вонь, дерьмо и личинки. Взять ее к себе? Ну нет. Оставить ее здесь и уйти, пускай сама выбирается? А вдруг она убежит куда-нибудь и свернет шею в подворотне.

Твою мать, думал я, будь ты проклята, сердобольная соседка. Сорвала меня с места, а потом дала заднюю. Вот так и работает доброта людей – только до известного момента, а потом всё.

– Ну, что будем делать? – спросил я бабку, но она только таращила на меня глаза.

Было поздно, и почти все ушли. Кроме нас в холле остался только охранник. Он не обращал на нас внимания и разгадывал кроссворды.

Около полуночи в холл вышел врач – пузатый мужик лет пятидесяти с короткой стрижкой и прищуренными глазами. На левой руке он носил перстни – по кольцу на каждом пальце. Врач остановился и пристально посмотрел мне в глаза. Я смутился и отвел взгляд. Врач улыбнулся. Он протянул мне руку и сказал:

– Поликарп. Для тебя – Поликарпик.

Я пожал ему руку. Поликарп сел рядом и спросил, кивнув на старуху:

– Мама твоя?

Я вкратце рассказал, что произошло – о дерьме, мухах, омертвевшем теле и скорой помощи. Поликарп внимательно слушал. Когда я закончил, он шумно втянул воздух ноздрями, уставился куда-то вдаль и сказал:

– Понимаешь… Когда ты опустошен, это значит лишь, что ты заново родился.

– Ого, – сказал я. – Ну, может быть.

Мне стало неловко. Старуха сидела на кресле, как на жердочке, и качалась из стороны в сторону.

– Эй, начальник, – сказал Поликарп. – Хочешь, помогу с бабулей?

– А вы можете? – спросил я.

– Да, – ответил он. – Здесь тебе не дадут ее оставить. Но у меня везде есть нужные люди. Врубаешься?

– У меня нет денег.

– Разве я хоть слово сказал о деньгах?

– Нет.

– Ну и чего ты выдумываешь?

– Не знаю. Понимаете… Ну, вы знаете. Обычно врачи берут деньги. За услуги.

– Какая услуга? Это сострадание. Все, вставай, поехали.

Я колебался. Было бы проще, попроси он денег. Так хотя бы понятно, чего он хочет. Но, с другой стороны, денег у меня не было. Вернее, были, но я не хотел их тратить на старуху.

– Начальник, машина ждет, – торопил Поликарп. – Бери бабулю и побежали.

– Вы вызвали такси?

– Зачем такси? Личный водитель.

– У вас свой водитель?

– Ну да. Товарищ Мнемджян. Я вас познакомлю. Начальник, ноги в руки…

Так со мной всегда. Когда кто-то торопит и напирает, я паникую и поддаюсь. Мы со старухой поплелись за Поликарпом. У больницы нас ждала черная «Волга». Из нее вышел армянин в кепке и с усиками. Он вежливо поздоровался с Поликарпом. Тот представил нас и сел на переднее сиденье. Мы с бабкой сели сзади.

– А теперь полетели, – сказал Поликарп, когда закрылись двери. – Вперед, к старику Некрасову!

– К кому? – не понял я.

«Волга» тронулась.

– Николай Алексеевич Некрасов. Поэт, прозаик, классик русской литературы, – ответил Поликарп. – Не читал?

Повисла пауза. Поликарп улыбался, закрыв глаза и подставив лицо потоку воздуха из приоткрытого окна.

– Вы же сказали, мы едем в больницу, – наконец сказал я, нарушив тишину.

Но Поликарп меня не слушал.

– Ты представляешь, – рассказывал он товарищу Мнемджяну, – Вызвали тут меня на дежурство в гнойное отделение. Я все провел отлично. А потом вернулся к бригаде и выпил с мужиками коньячку. Заведующий меня к себе вызывает. Вы где были? В гнойном отделении… Что там делали? Играл в шахматы… От вас пахнет алкоголем. А что, говорю, шахматами пахнуть должно? В общем, меня сегодня уволили.

Товарищ Мнемджян засмеялся. Старуха с интересом рассматривала салон машины. Поликарп повернулся ко мне и спросил:

– Слушай, ты Антоненко знаешь?

– Нет. Поликарп, а куда конкретно мы…

– Коллега мой. Заинтубировал больного и лег под операционный стол спать. Выставил параметры и вырубился. Операция кончилась, медсестра его будит. Антоненко встает, отключает больного от ИВЛ и ложится под стол спать дальше.

– Поликарп, простите, но…

– …А я недавно выхожу из операционной, вижу – сидит дежурный анестезиолог, пишет историю болезни. Вдруг откидывается, и, не поверишь, по ногам у него льется моча. Выключился до спинного мозга и обоссался за рабочим столом…

Все ясно, подумал я. Он сумасшедший.

– Или вот, была недавно конференция…

– Поликарп, прошу прощения, – я не сдавался, – а куда мы конкретно едем?

– И, значит, сижу на конференции, а у меня задача – только не упасть мордой в пол, потому что я кривой напрочь… Какая-то докторша смотрит на меня и с уважением говорит: как сосредоточен… Продумывает план операции…

«Волга» неслась по шоссе. Мы выехали из города, и город остался далеко позади. Было поздно, и машин на дороге почти не осталось. Поликарп достал из бардачка полупустую бутылку коньяка и протянул старухе.

– Что вы делаете? – сказал я. – Ей не надо алкоголь. У нее и так алкоголизм.

Поликарп укоризненно посмотрел на меня.

– Обладает ли собака природой Будды? – спросил он.

Я не ответил, но Поликарп, кажется, и не ждал ответа. Он перевел взгляд с меня на старуху и задумчиво сказал:

– Зачерпни воду, и луна будет в твоих руках.

Старуха безумно уставилась на него. Подставив пальцы к голове и имитируя рога, она закричала:

– Му-у-у-у!

Поликарп, восторженно смотря на старуху, отдал ей бутылку. Она с благодарностью приняла коньяк из его рук. Поликарп сказал:

– Стучите, да отворят вам.

Он снова повернулся ко мне.

– Начальник, чему нас учит христианство?

Нужно отвечать на его бред, чтобы он не спрашивал, решил я. Главное – вести себя разумно и не провоцировать его.

– Вере в бога.

– А вот и нет. Христианство нас учит, что если человеку нужно, значит надо дать.

– Поликарп, если не секрет, куда мы все-таки едем?

– В землю обетованную…

Старуха допила коньяк и повеселела. Поликарп забрал у нее пустую бутылку и задумчиво вертел ее в руках. Я соображал, что делать. Я даже не знал, где мы. У меня были с собой только ключи от квартиры и немного денег. Телефон я забыл дома в суматохе.

– Товарищ Мнемджян, есть вероятность, что скоро нам понадобится топливо. И я сейчас не о бензине, – сказал Поликарп.

Товарищ Мнемджян затормозил у края дороги. Поликарп вылез из машины, прихватив из-под сиденья огромную кожаную куртку – такую большую, что даже он, человек не тонкий, совсем тонул в ней.

– Начальник, выходи.

Вот и все, подумал я. Сейчас он меня убьет, и свидетелями этому будут только улыбающийся водитель, знающий одно слово, и сумасшедшая старуха. Ей, скорее всего, тоже недолго осталось, они прикончат ее вслед за мной.

На ватных ногах я вылез из «Волги». Тело дрожало. Я не знал, что делать.

Идя вслед за Поликарпом, я раздумывал, не закричать ли мне, но вокруг никого не было. Завалит ли он меня прямо здесь, если позвать на помощь? Я мотал головой по сторонам в поисках хоть каких-нибудь людей. Бесполезно, мы давно выехали из города, вокруг никого. Только заброшенная церковь невдалеке, и рядом с ней какая-то покосившаяся будка, похожая на продуктовый магазин. Свет нигде не горел.

– Куда вы меня ведете? – спросил я, и голос предательски задрожал.

Поликарп не ответил.

– Поликарп, – сказал я. – Не убивайте меня, пожалуйста.

Поликарп остановился. Он пристально посмотрел мне в лицо и сказал:

– Начальник, с ума сошел? Будь здоров.

С этими словами он продолжил шагать в сторону будки.

– Постой на стреме, пожалуйста, – сказал Поликарп.

Он поднял с земли камень и разбил окно. Звон был на всю округу. Поликарп выбил оставшиеся осколки локтем и пролез внутрь. Он чуть не застрял. Я озирался по сторонам и прикидывал, не убежать ли мне прямо сейчас, пока он не видит, но отказался от этой идеи, рассудив, что в этом случае Поликарп выстрелит мне в спину.

Я совершенно не понимал, что происходит и как мне реагировать. Несся по ночной траектории, неясно куда и неясно как, с двумя – нет, даже с тремя психами! Они то ли хотели меня убить, то ли втянуть в преступление.

Поликарп, кряхтя, вылез из магазина. Спрыгнув с подоконника, он поскользнулся и с приглушенным криком «Ебаный в рот!» упал на землю. В руках у него было несколько бутылок.

– Вы их украли? – спросил я.

– Вовсе нет, – ответил он, поднимаясь. – Я никогда не беру чужое.

– Но вы…

– Начальник, – перебил Поликарп. – Будь здоров.

И он погнал меня обратно к машине. На полпути, у самой церкви, Поликарп остановился и отдал мне бутылки.

– Мне тут нужно немного пошептаться с богом, – сказал он. – Отнеси, пожалуйста.

– Вы что, верующий?

– Мы скорее друзья.

Он исчез в церкви. Я потоптался на месте, прикидывая, не сбежать ли сейчас. Но старуха оставалась в машине. Они могут увезти ее куда угодно, и если так, ее смерть будет на моей совести.

Господи, зачем я вообще открыл дверь тогда, в самом начале? Ведь я мог просто спать сейчас в теплой кровати. Проклиная все на свете, я вернулся в машину. Бабка мурлыкала какие-то песенки на заднем сиденье, товарищ Мнемджян чистил свои усы.

Поликарпа не было минут пять. Я уже думал потихоньку выскользнуть из машины и смыться – пропади оно все пропадом, все-таки ничего я старухе не должен, – когда он, пыхтя, подбежал к «Волге», рывком открыл дверь и ввалился в салон.

– Ходу, ходу, ходу, – сказал он.

«Волга» сорвалась с места.

– Беседа не задалась, – объяснил Поликарп товарищу Мнемджяну.

Мы снова летели по шоссе в темноту, с каждой секундой все дальше и дальше от города. Пора было прояснять ситуацию. Дальше это так не могло продолжаться.

– Поликарп, вы объясните наконец, что происходит? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно жестче.

– Ничего, – ответил Поликарп. – Лишь неумолимое течение наших жизней.

– Вы на моих глазах вынесли магазин, а потом ушли молиться. В самом деле, куда вы нас везете?

Поликарп повернулся и обескураженно посмотрел на меня. Он придумывал, что ответить, но так и не смог придумать. Тогда он сказал:

– Слушай, начальник, давай обойдемся без пошлостей. Ты что, следователь? Не порть всем вечер, пожалуйста.

– Вы обещали мне, что поможете…

– Разумеется, помогу. Я ведь дал слово. Но перед этим насладимся ночью, ибо нежна она. Наслаждайся ночью так, будто это последняя ночь. Знаешь, что следует за ночью, начальник? День. Товарищ Мнемджян, поставь-ка мне у-ля-ля.

Товарищ Мнемджян, неотрывно следивший за дорогой, покачал головой.

– Как, нет у-ля-ля? – Поликарп расстроился. – Уверен?

Товарищ Мнемджян пожал плечами.

– А, черт с ним, – махнул рукой Поликарп, – Лети как в последний раз.

Окей, сказал я себе, рассмотрим ситуацию со всех сторон.

Несомненно, они два психопата. Но склонности к насилию пока не демонстрировали. Главное – вовремя схватить бабку и сбежать, не привлекая внимания. Надо просто сохранять хладнокровие и ждать удобный момент. И поддерживать с ними беседу. Психам нужно грамотно заговаривать зубы.

Стоило мне взять себя в руки, как позади нас, в темноте дороги, включилась сирена. Нам на хвост села полицейская машина. Вот и все, подумал я. Спасены.

Ни Поликарп, ни товарищ Мнемджян, правда, на сирену не обращали внимания. Я кашлянул и спросил:

– Вы что, не слышите?

– Чего? – Поликарп повернулся и прислушался. – А, ты про мента на хвосте?

– Да.

– Слышим.

– Вы не хотите затормозить?

– Зачем?

– Ну… Он ведь сигналит.

– И что? Пускай сигналит.

– У вас будут проблемы.

– Знаешь кого-нибудь, кто живет без проблем?

– Факт, – сказал товарищ Мнемджян.

Поликарп ласково посмотрел на меня.

– Начальник, ну чего ты такой напряженный? – спросил он. – На, глотни коньячку.

Я отказался пить, и бутылку снова перехватила старуха.

– Но погодите, – сказал я, – давайте все-таки…

– Ох, какой же ты формалист, – Поликарп схватился за волосы. – У тебя чудеса в жизни вообще случаются?

Так мы и ехали по ночному шоссе: впереди мы, сзади полицейский с сиреной. Поликарп вздохнул.

– Ладно, – сказал он Мнемджяну. – Притормози.

Товарищ Мнемджян дал по тормозам, и Поликарп открыл дверцу. Выходя, он прихватил две бутылки коньяка. Вот чудик, думал я, он ими что, откупиться хочет? Да какой полицейский берет взятки краденным коньяком из придорожной забегаловки?

Прильнув к заднему стеклу, я видел, как Поликарп идет к полицейской машине. Из нее лениво выбрался полицейский. Сейчас он проверит документы, подойдет осмотреть «Волгу», увидит нас с бабкой, и я скажу, что нас похитили. Поликарпа и Мнемджяна повяжут, а потом посадят в тюрьму. Бабку отправят в сумасшедший дом, а я наконец-то пойду спать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.