Алексей Хромов
Анатомия Тени

Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы.

– Евангелие от Луки 8:17

Глава 1

Дождь начался еще до рассвета. Арион не слышал его, но почувствовал – так чувствуют изменение давления в загерметизированной каюте подводной лодки. Воздух в спальне стал плотнее, гуще, словно в него подмешали мелкодисперсную взвесь чужой меланхолии. Он открыл глаза. Потолок был низким и серым, как небо над городом в ноябре. Всегдашний потолок его квартиры-убежища, его выверенного до миллиметра кокона. Но сегодня он давил сильнее обычного. Музыка. Ему нужна была музыка, чтобы выровнять давление внутри и снаружи. Он встал, на ощупь двинулся в гостиную, его босые ступни чувствовали прохладный, гладкий паркет как поверхность замерзшего озера. Пальцы сами нашли на стеллаже нужный конверт. Тяжелый, плотный картон. Джон Колтрейн. A Love Supreme. Ритуал требовал точности. Он извлек черный, идеально гладкий диск, положил его на опорный мат проигрывателя, игла с тихим, полным обещания щелчком опустилась на вводную дорожку. Секунда потрескивающего статического электричества – и комната наполнилась звуком. Это была не музыка. Это была молитва саксофона, отчаянная и просветленная одновременно, попытка прорваться сквозь плотную ткань бытия, докричаться до чего-то, что прячется по ту сторону тишины.

Арион прошел на кухню, крошечное пространство, организованное с логикой хирурга. Щедро зачерпнул из герметичной банки зерна – темные, маслянистые, пахнущие шоколадом и сухой землей. Ручная кофемолка с деревянной ручкой легла в ладонь как недостающая часть его собственного тела. Скрипучий, мерный хруст зерен был его личной мантрой, единственным механическим звуком, который он допускал в свою утреннюю тишину. Пока саксофон Колтрейна наращивал напряжение, Арион совершал свое священнодействие. Фильтр, горячая вода, тонкая, медленная струйка, закручивающаяся над свежесмолотым порошком. Аромат расцвел, заполнил кухню, оттесняя влажный запах дождя. Этот процесс, предсказуемый и контролируемый, был его единственным способом доказать себе, что мир все еще подчиняется законам физики и химии. Что хаос пока не победил. Он отвернулся к окну. Город за стеклом казался размытой акварелью. Мокрые крыши, черные нити проводов, редкие вспышки фар в сером мареве. По стеклу полз паук, плетущий невидимую паутину из дождевых капель. Арион смотрел на него, и ему на мгновение показалось, что это он сам – сидит внутри стеклянной банки, наблюдая за миром, к которому больше не имеет отношения. Его квартира была крепостью, выстроенной из книг. Стеллажи от пола до потолка занимали все стены, их корешки, как позвонки доисторического животного, поддерживали своды его уединения. Трактаты о природе сновидений, монографии о структуре мифа, увесистые тома с клиническими анализами человеческой жестокости. Молчаливые часовые, охраняющие его от прошлого.

Внезапный телефонный звонок разрезал воздух электрическим скальпелем.

Звук был настолько чужеродным в этой тщательно выстроенной гармонии, что Арион вздрогнул, едва не выронив чашку. Телефон не звонил месяцами. Он и забыл, как звучит его голос. Резкий, требовательный, не допускающий возражений. Звонок, вытаскивающий из глубин на поверхность, где нет спасительной толщи воды и нечем дышать. Он не хотел подходить. Пусть звонит. Пусть надрывается. Но звонок не умолкал, настойчивый, как зубная боль. На пятом сигнале он пересек комнату и поднял трубку.

– Да.

Голос был хриплым, будто неиспользованные связки покрылись ржавчиной.

– Арион? Это Макаров.

Следователь Макаров. Имя из той, прошлой жизни, которую Арион похоронил под стеллажами с книгами.

– Я не работаю, Макаров. Вы знаете.

– Знаю. Поэтому и звоню. Это не работа. Это… просьба. Мне нужен ваш взгляд, а не ваша подпись под протоколом.

– Мой взгляд затуманился. Найдите другого.

Саксофон Колтрейна затих, наступила короткая пауза перед следующей частью композиции. В эту оглушительную тишину голос Макарова прозвучал устало и глухо.

– Другие не поймут. Тут дело не в отпечатках и не в алиби. Таких дел у меня не было за двадцать лет.

– Мне не интересно, – отрезал Арион, глядя, как пар над его остывающим кофе становится почти невидимым. Ритуал был нарушен. День – отравлен.

– Он оставил кое-что, Арион. На месте.

– Улику?

В трубке повисла пауза, наполненная потрескиванием и чем-то еще. Словно Макаров подбирал слова, как отмычки.

– Не совсем. Скорее… послание. Вам оно покажется знакомым. Оно из вашего прошлого.

Арион замолчал. Его пальцы стиснули холодную пластмассу трубки. Прошлое не было похоронено. Оно не сидело тихо под книжными стеллажами. Оно выбралось наружу. И теперь оно было там, на месте преступления, в чужом, мертвом доме, и ждало его.

– Где? – выдохнул он. Кофе в чашке был уже безнадежно холодным.

Глава 2

Арион молчал, но Макаров, опытный рыбак человеческих душ, почувствовал, как на том конце леска натянулась. Он не торопился, дал крючку войти поглубже.

– Переулок Серебряных Кленов, дом пять. Квартира адвоката Ордынцева. Слышал о таких?

Фамилия прозвучала как удар камертона, вызвав гулкое эхо где-то в глубинах памяти Ариона. Ордынцевы. Титаны, держащие на плечах финансовое небо этого города. Семья, о которой писали в газетах, всегда в связи с очередным скандалом, слиянием или громким разводом. Не люди – ходячие мифы.

– Они не из тех, кто умирает в переулках, – ровно произнес Арион, пытаясь вернуть себе контроль.

– Этот умер. Не по своей воле. И весьма… живописно.

Макаров сделал паузу, словно давая Ариону представить картину.

– Я же сказал, мне это не интересно.

– Даже если убийца цитирует твою старую диссертацию?

Мир на мгновение замер. Саксофон Колтрейна, вновь вступивший в свои права, показался далеким и неважным. Диссертация. «Архетип Тени в ритуалах городских субкультур». Он защитил ее двенадцать лет назад, а потом сжег единственный печатный экземпляр вместе со всеми черновиками. Это было частью другого ритуала – ритуала прощания с собой прежним, наивным и самоуверенным. Он был уверен, что превратил ту работу в пепел.

– Вы ошиблись, – голос Ариона стал тверже, в нем зазвенел металл. – Этого не может быть.

– «То, что мы хороним заживо, никогда не умирает. Оно лишь ждет своего часа, чтобы вернуться в более уродливом обличье». Выведено помадой на зеркале в ванной. Узнаешь свои слова, профессор?

Арион закрыл глаза. Слова, как призраки, поднялись из пепла. Он помнил, как писал их. Помнил ощущение интеллектуального азарта, радость от идеально сформулированной мысли. Он чувствовал себя хирургом, вскрывающим коллективную душу города. Теперь этот же скальпель кто-то обмакнул в кровь.

– Я пришлю машину. Будет через пятнадцать минут, – голос Макарова не оставлял выбора. Он уже не просил. Он констатировал факт.

– Не нужно, – коротко бросил Арион. – Я доберусь сам.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Тишина, которая вернулась в квартиру, была другой. Она больше не была спасительной. Теперь она была звенящей, напряженной, как тетива натянутого лука. Музыка с пластинки все еще лилась, но теперь казалась насмешкой. Все его утренние ритуалы, вся эта выверенная система защиты рухнула от одной фразы. Он подошел к зеркалу в коридоре. Из тусклого стекла на него смотрел незнакомец. Человек с всклокоченными волосами, темными кругами под глазами и выражением загнанного зверя. Кто-то взял его идеи, его мысли, вывернул их наизнанку и превратил в оружие. Его интеллектуальное упражнение стало чьим-то кровавым перформансом. И теперь он, Арион, был частью этого представления. Не зрителем. Возможно, даже не консультантом. А одной из главных декораций. Он пошел в спальню, механически стянул с себя домашнюю одежду, пахнущую кофе и ночной тревогой. Выбрал из шкафа темный свитер, джинсы, старую кожаную куртку – свою униформу для выхода во внешний мир, свою вторую кожу. Когда он завязывал шнурки на ботинках, его взгляд упал на стопку книг у кровати. Самая верхняя была раскрыта. Он не помнил, когда читал ее в последний раз. История об отцеубийстве, о братьях, раздираемых страстями, и о том, что если нет Бога, то все дозволено. Он захлопнул книгу. Пыль взметнулась в воздухе и осела на его пальцах. Ему показалось, что это пепел. Тот самый пепел, в который он когда-то превратил свою диссертацию.

Глава 3

Он мог бы взять такси, но вышел на улицу и пошел пешком. Дождь превратился в мелкую, назойливую морось, которая оседала на волосах и ресницах, делая мир затуманенным, как старая фотография. Город просыпался неохотно. Сонные фигуры под зонтами, мокрый асфальт, в котором тускло отражались неоновые вывески, похожие на кровоподтеки. Каждый шаг отдавался гулким эхом в его голове, и это эхо смешивалось с другим, более давним. С голосом Евы. Ева. Имя, которое он запретил себе произносить даже мысленно. Но сейчас, когда внешняя защита рухнула, ее призрак вышел из потайной комнаты его памяти и пошел рядом, неслышно ступая по мокрым плитам. Она всегда приходила в его кабинет по вторникам, в четыре. Всегда в одном и том же сером платье, которое делало ее почти невидимой на фоне его серых стен. Она садилась на кушетку и долго молчала, глядя в окно. Арион, молодой и уверенный в силе своего метода, ждал. Он верил, что тишина лечит, что она заставляет демонов выползать наружу, чтобы погреться у огня анализа. Но демоны Евы были холоднокровными. Они не боялись тишины, они в ней жили.

«Это похоже на черную воду, – сказала она однажды, ее голос был таким же бесцветным, как ее платье. – Не пруд и не озеро. А колодец. Без дна. Я сижу на краю, и меня тянет заглянуть вниз. Не прыгнуть, нет. Просто заглянуть».

Он помнил, как записал это в свой блокнот. «Образ черной воды. Суицидальные наклонности, замаскированные под пассивное любопытство». Он классифицировал ее боль, разложил по полочкам, дал ей научное определение. Он думал, что понимает. Какой же он был идиот.

Последний сеанс был другим. Она пришла не во вторник. Был промозглый четверг, как сегодня. Она не молчала. Она смотрела прямо на него, и в ее глазах, обычно пустых, плескалась та самая черная вода.

– Вы ведь не поможете, правда? – спросила она. Это был не вопрос, а утверждение.

– Помощь требует времени, Ева. Мы движемся в правильном направлении.

– Нет. Мы движемся по кругу. А в центре этого круга – ваш интерес, доктор. Я для вас – любопытная задача. Ребус. Вы хотите разгадать меня, а не спасти. Вы холодный. Как хирург, которому все равно, выживет пациент или нет, лишь бы операция была сделана чисто.

Ее слова были не обвинением. Они были диагнозом. Диагнозом, который он, слепой в своем аналитическом высокомерии, не смог поставить самому себе. Он попытался возразить, что-то сказать о переносе, о защитных механизмах. Но она просто встала и ушла. Через два дня ее нашли. Она не прыгнула в колодец. Она просто наполнила им свою ванну. Перерезала вены и лежала в воде, которая постепенно окрашивалась в красный, а для нее, наверное, становилась черной. Он приехал на место раньше полиции. Дверь была не заперта. Он видел это. Ванна, полная воды цвета ржавчины, и ее лицо – спокойное, почти умиротворенное. Словно она наконец заглянула на дно своего колодца и нашла там то, что искала. Пустоту. После этого он сжег диссертацию. Закрыл практику. Похоронил себя заживо в своей квартире. Но он ошибся. Как и было написано на том проклятом зеркале, похороненное заживо никогда не умирает. Оно просто ждет. Ждет своего часа, своего голоса, своей кровавой сцены. Арион остановился на углу. Впереди виднелся переулок Серебряных Кленов. Мигалки полицейских машин беззвучно бились о мокрые фасады зданий, окрашивая их в синие и красные всполохи, будто у домов начался тихий эпилептический припадок. Он глубоко вдохнул влажный, пахнущий бензином и гнилой листвой воздух. Призрак Евы положил ледяную руку ему на плечо. «Ты снова здесь, доктор, – шептал ее голос у него в голове. – Снова стоишь на краю. Только на этот раз колодец глубже. И на дне ждет не пустота». Он шагнул в переулок. Шагнул навстречу прошлому, которое стало настоящим.

Глава 4

Переулок был закупорен полицейскими машинами. Люди в форме двигались молча и сосредоточенно, их фигуры в черной униформе казались тенями, отброшенными всполохами мигалок. Воздух был густым от невысказанного. Арион прошел под лентой оцепления, не обращая внимания на удивленный взгляд молодого патрульного. В этом ирреальном, мигающем свете его лицо казалось маской древнегреческой трагедии. У подъезда его уже ждал Макаров. Он выглядел так, будто не спал неделю. Тяжелый, осунувшийся, с плащом, намокшим на плечах, он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на Ариона так, словно тот был последней картой в безнадежной игре.

– Рад, что ты пришел, – сказал он без предисловий. Его голос был хриплым от сигарет и усталости.

– Я не рад, – ответил Арион. – Где он?

Макаров кивнул на подъезд. Они вошли внутрь. Холл был отделан мрамором и темным деревом. В воздухе стоял запах денег – едва уловимый аромат дорогих сигар, кожи и старого дерева, смешанный теперь с чем-то еще. С приторно-сладким запахом беды. Они поднялись на лифте в тишине. Кабина, обитая красным бархатом, походила на сердце гигантского зверя, несущего их в свое логово. Дверь в квартиру была распахнута настежь. Внутри было слишком много людей, и все они казались неуместными в этом пространстве идеального, холодного порядка. Стерильная гостиная, белая кожаная мебель, абстрактная живопись на стенах – все кричало о статусе и вкусе. И о полном отсутствии жизни.

– Сюда, – Макаров повел его по коридору.

Ванная комната была залита ослепительным светом переносного прожектора криминалистов. Именно там запах стал невыносимым. Не запах смерти – к нему Арион был готов. Это был резкий, химический запах типографской краски. И еще чего-то неуловимого, сладковатого, как аромат увядающих цветов. В центре комнаты стояла огромная овальная ванна из черного камня. И в ней, по самый подбородок погруженный в густую, маслянистую черную жидкость, лежал человек. Мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными седыми висками и широко открытыми глазами, которые бесстрастно смотрели в белый потолок. Его кожа казалась восковой. Это был не труп. Это был экспонат.

– Чернила, – сказал Макаров, видя, куда смотрит Арион. – Несколько ящиков картриджей для принтера. Вылили все. По заключению эксперта, он уже был мертв, когда его сюда поместили. Утонул. В обычной воде. А это… это уже потом.

Арион медленно обвел взглядом комнату. Криминалисты в белых комбинезонах двигались как призраки, собирая невидимые следы. Но главная улика не была невидимой. Она кричала. Он посмотрел на огромное, во всю стену, зеркало над раковиной. И увидел на нем знакомые слова, выведенные ярко-красной, почти кричащей губной помадой. Почерк был ровным, почти каллиграфическим. Каждая буква была прорисована с невероятной аккуратностью. «То, что мы хороним заживо, никогда не умирает».

– Видишь? – тихо спросил Макаров.

Арион кивнул. Он видел. Он видел не просто убийство. Он видел театр. Тщательно срежиссированный спектакль, где каждая деталь имела значение. Жертва, утопленная и помещенная в ванну из чернил, словно захлебнувшаяся ложью и секретами, которые она хранила на бумаге. Зеркало, отражающее не реальность, а цитату, вырванную из его, Ариона, души. Даже помада. Не кровь, не краска. Помада. Нечто интимное, женское, личное, использованное для публичного заявления. Это была инсталляция, послание, ритуальное действо. Убийца не просто лишил человека жизни. Он превратил его смерть в символ.

– Кто он? – спросил Арион, не отрывая взгляда от надписи.

– Валентин Решетников. Личный юрист и, как говорят, хранитель всех секретов Кирилла Ордынцева. Он знал, где закопаны все скелеты. Похоже, кто-то решил, что он знает слишком много.

– Не похоже, – возразил Арион, и его голос прозвучал в стерильной тишине ванной комнаты оглушительно громко. – Кто-то решил, что один из этих скелетов пора выкопать. И выставить на всеобщее обозрение.

Он подошел к зеркалу. Воздух рядом с ним все еще хранил едва уловимый аромат. Тот самый, цветочный. Он узнал его. Он помнил его с того самого дня, из квартиры Евы. Это был запах ее духов. Фрезия. И он вдруг с ледяной ясностью понял, что это послание было адресовано не полиции и не Ордынцевым. Оно было адресовано ему. Лично. Убийца не просто цитировал его работу. Он цитировал его провал.

Глава 5

Они вышли из ванной, оставив криминалистов их молчаливому ритуалу. Запах фрезии преследовал Ариона, он въелся ему под кожу. Они прошли в гостиную, где белый кожаный диван казался островом спокойствия посреди хаоса. Макаров достал помятую пачку сигарет, но, оглядевшись по сторонам, убрал обратно в карман. Здесь было слишком чисто для такого греха, как курение.

– Ну, что скажешь? – спросил он, усаживаясь в кресло и глядя на Ариона снизу вверх. – Кроме того, что наш парень – начитанный психопат.

Арион стоял у окна, глядя на мокрый город.

– Он не психопат, – ответил он тихо, почти про себя. – Психопат получает удовольствие от хаоса. Этот же получает удовольствие от порядка. Идеального, выверенного порядка. Здесь нет ничего случайного.

– О чем ты? Он утопил мужика, а потом искупал в чернилах. Где тут порядок?

Арион обернулся. В его глазах Макаров увидел холодный, отстраненный блеск, который так раздражал его много лет назад, но который был ему так необходим сейчас.

– В деталях, Макаров. Порядок всегда в деталях. Твои люди ищут волосы, отпечатки, волокна. Ты ищешь мотив – деньги, месть, шантаж. А нужно смотреть на то, что здесь оставлено, а не кто это оставил.

Он подошел к журнальному столику. На нем стояли пустые коробки из-под картриджей.

– Какие чернила? – спросил он.

– Какие-то японские. Дорогие. «Kuroshio ink», – Макаров сверился с записной книжкой. – В переводе что-то вроде «Черное течение». И что с того?

– С того, что это не просто чернила. Это метафора. «Черное течение» – это название мощного теплого течения у берегов Японии. Сила, которая несет свои воды через весь океан. Он говорит нам, что это не единичный акт. Это начало течения, которое уже не остановить. И оно теплое, Макаров. Оно идет изнутри системы.

Макаров устало потер переносицу.

– Арион, ради всего святого…

– А помада? – перебил его Арион, не давая следователю погрузиться в скепсис. – Ты обратил внимание на марку? Твои эксперты уже определили?

– Определили. Какой-то французский люкс. Оттенок называется «Coeur Brisé». «Разбитое сердце». Ты ведь это хотел услышать? Что ж, поздравляю. Мотив – несчастная любовь. Женщина мстит юристу, который вел ее бракоразводный процесс. Дело закрыто, всем спасибо.

В голосе Макарова звучал сарказм, но Арион его проигнорировал.

– Не любовь. Это не о любви. Это о страдании. Он выбрал этот оттенок не случайно. «Разбитое сердце», нанесенное на зеркало. Зеркало – символ самопознания, души. Он говорит, что чья-то душа разбита. И он показывает нам это.

– Он? Ты думаешь, это мужчина? Из-за помады все мои ребята ищут женщину.

– Конечно, мужчина. Женщина бы не стала использовать дорогую помаду, чтобы писать на зеркале. Она бы ею пользовалась. Это мужской жест. Театральный. Демонстративный. И он насмехается над нами, Макаров. Он подсовывает нам очевидные «женские» улики, зная, что мы за них уцепимся.

Арион замолчал, прошелся по комнате, его взгляд скользил по безликим предметам роскоши.

– Это не убийство ради выгоды, – продолжил он, остановившись напротив Макарова. – Деньги не оставляют таких посланий. Месть импульсивна, она оставляет следы ярости, а не каллиграфический почерк. Это сообщение. Сложное, многоуровневое сообщение. Адресат которого – семья Ордынцевых. А я… – он запнулся. – А я, похоже, переводчик. Которого он сам же и назначил.

Макаров долго смотрел на Ариона. Вспышки мигалок за окном играли на его лице, делая его похожим то на демона, то на святого.

– Хорошо, – сказал наконец следователь, поднимаясь. – Допустим, ты прав. Это спектакль. Что дальше? Какой следующий акт?

Арион подошел к выходу. Запах фрезии, казалось, стал еще сильнее, словно призрак Евы шел за ним по пятам.

– Дальше, – сказал он, оборачиваясь в дверях, – нам нужно поговорить с теми, для кого этот спектакль был поставлен. С семьей. Потому что этот убийца не просто убивает. Он рассказывает историю. Их историю. И, боюсь, это только первая глава.

Глава 6

Дом Ордынцевых находился за городом, в той части света, где молчание стоит дороже золота, а заборы выше деревьев. Это было не поместье. Это была крепость, цитадель, возведенная из серого гранита и тонированного стекла, чтобы отражать небо и не впускать посторонние взгляды. Подъездная аллея, выложенная безупречной брусчаткой, была так длинна, что казалось, она ведет не к дому, а к границе иного измерения. Машина Макарова шуршала по гравию с почтением, которого не заслуживал ни один автомобиль. Даже природа здесь была приручена и подстрижена: идеальные газоны, геометрически выверенные клумбы, молчаливые, как стражи, туи. Ни одного увядшего листа, ни одной случайной травинки. Эталонный порядок, доведенный до стерильности. До мертвечины. Арион смотрел на это архитектурное воплощение воли и власти, и ему казалось, что он видит материализовавшуюся идею. Идея была проста: мир можно и нужно контролировать. Дом подавлял. Он был спроектирован так, чтобы любой, кто к нему приближается, чувствовал себя маленьким, незначительным, просящим аудиенции.

Их встретил дворецкий – пожилой мужчина в безупречном костюме, с лицом, которое давно разучилось выражать какие-либо эмоции, кроме вежливого безразличия. Он провел их через гулкий холл, где шаги тонули в толстых коврах, а со стен на них взирали темные портреты предков в тяжелых рамах. Воздух был прохладным и неподвижным, как в склепе. Пахло воском, старой кожей и деньгами – тем особым запахом, который приобретают купюры, пролежавшие в сейфе не одно десятилетие.

Кирилл Арсеньевич Ордынцев ждал их в своем кабинете. Слово «кабинет» не подходило этому пространству. Это был тронный зал. Огромная комната с потолком высотой в два этажа, с окном во всю стену, за которым расстилался укрощенный пейзаж. Ордынцев сидел за столом размером с бильярдный. Он не встал, когда они вошли. Он просто поднял голову, и Арион почувствовал на себе его взгляд – тяжелый, оценивающий, как у хищника, который решает, стоит ли эта добыча его усилий. Ему было под семьдесят, но в нем ощущалась грубая, первобытная сила. Мощные плечи, крупная голова с гривой седых, жестких волос, руки, которые могли бы согнуть подкову.

– Следователь Макаров, – представился тот, стараясь, чтобы его голос не прозвучал слишком робко в этой акустике. – А это Арион Ветров, консультант.

Ордынцев перевел взгляд на Ариона. В его глазах не было ни любопытства, ни тревоги. Только ледяное презрение.

– Консультант, – произнес он, и само слово в его устах прозвучало как оскорбление. – Вы пришли поговорить о Решетникове? Не тратьте мое время. Его убил какой-то псих из-за денег. Найдите его и повесьте на ближайшем столбе.

Его голос был таким же, как и он сам – мощным, грохочущим, привыкшим отдавать приказы и не слышать возражений.

– Все не так просто, Кирилл Арсеньевич, – осторожно начал Макаров. – Мы считаем, что убийство связано с вашей семьей.

– Все в этом городе связано с моей семьей, следователь, – усмехнулся Ордынцев. Усмешка не коснулась его глаз. – Даже погода. Но это не значит, что я отвечаю за каждого идиота с ножом. Валентин был слабак. Умный, исполнительный, но слабак. Слишком много боялся. Видимо, добоялся. Слабаки всегда плохо кончают.

Он говорил о человеке, который проработал на него тридцать лет, так, будто речь шла о списанной офисной технике. Арион молчал, изучая его. Он был солнцем, вокруг которого вращались планеты. Но это было не теплое, живительное солнце, а беспощадная, сжигающая звезда, в чьем свете все остальные превращались в тени.

– Убийца оставил послание, – вмешался Арион. Его голос прозвучал тихо, но в этой тишине заставил Ордынцева снова посмотреть на него.

– Послание? Что за театральные глупости?

– Он процитировал одну работу. О том, что похороненные тайны всегда возвращаются. Вам это о чем-нибудь говорит?

Впервые во взгляде Ордынцева что-то дрогнуло. Не страх. Скорее, глухое раздражение, как будто назойливая муха села на его безупречный костюм.

– Это говорит мне, – произнес он медленно, чеканя каждое слово, – что вы, господин консультант, читаете слишком много дурацких книг. В моей жизни нет похороненных тайн. Только принятые решения. А теперь, если вы закончили, у меня дела. Дворецкий вас проводит.

Он демонстративно отвернулся к бумагам на столе, давая понять, что аудиенция окончена. Он был монолитом. Скалой. Но Арион знал, что даже в самых прочных скалах бывают трещины. И если долго и правильно бить в одну точку, скала рассыплется в пыль. И убийца, кем бы он ни был, знал это тоже. Он не пытался сломать Ордынцева. Он собирался методично, одного за другим, выбить камни, на которых держалась его крепость.

Глава 7

Когда они вышли из тронного зала, дворецкий уже ждал их в холле, бесшумный, как призрак.

– Господин Ордынцев просил передать, что его старший сын, Роман Кириллович, сможет вас принять. Если это необходимо для вашего… расследования.

Слово «расследование» он произнес с той же брезгливой интонацией, что и его хозяин.

– Необходимо, – отрезал Макаров.

Кабинет Романа находился в противоположном крыле дома. Чтобы попасть туда, нужно было пройти по длинной, застекленной галерее, выходившей в зимний сад. Там, под стеклянным куполом, в идеальных климатических условиях, росли экзотические, хищные на вид растения. Орхидеи, похожие на диковинных насекомых, вьющиеся лианы с темно-фиолетовыми листьями. Воздух был влажным и тяжелым, пахло прелой землей и сладковатым ядом. Это была тюрьма для растений, такая же холодная и упорядоченная, как и весь дом.

Дверь в кабинет Романа была приоткрыта. Он не сидел за столом. Он стоял у окна, спиной к вошедшим, и смотрел на тот же укрощенный пейзаж, что и его отец. Но если в позе Кирилла была властность, то в фигуре его сына была лишь холодная отстраненность. Он был высоким и неестественно худым, одетый в идеально скроенный темный костюм, который делал его похожим на экзистенциального героя из старого французского фильма.

– Роман Кириллович? – начал Макаров.

Он медленно обернулся. Его лицо было узким, аристократическим, с тонкими, почти бескровными губами и глазами такого светлого серого цвета, что они казались прозрачными. Это были глаза анатома, привыкшего смотреть на мир без эмоций, как на объект для препарирования. Ему было около сорока, но он казался старше, высушенный не временем, а собственными мыслями. В его кабинете, в отличие от отцовского, не было ничего лишнего. Только книги. Тысячи книг на стеллажах из темного дерева, выстроенные в строгом алфавитном порядке. Здесь пахло не деньгами, а пылью веков и хорошим переплетом.

– Следователь, – сказал он, его голос был тихим, лишенным интонаций. – И…

Он перевел свой бесцветный взгляд на Ариона, и в нем на долю секунды мелькнул проблеск интереса, как у энтомолога, обнаружившего новый, любопытный экземпляр.

– Консультант, – закончил за него Арион.

Роман едва заметно кивнул.

– Отец сообщил мне о случившемся. С Решетниковым. Весьма… любопытный феномен.

– Любопытный? – переспросил Макаров, сдерживая раздражение. – Убит человек, а вам любопытно?

– Разве нет? – Роман прошел к одному из стеллажей и провел тонким пальцем по корешку книги. – Смерть сама по себе банальна. Это биологический факт. Но смерть, обставленная как ритуал, как эстетическое заявление, – это уже совсем другой уровень дискурса. Это превращение грубой материи в символ.

Он говорил так, будто читал лекцию. Его не интересовала жертва, его не интересовал убийца. Его интересовала концепция.

– На зеркале была надпись, – сказал Арион, вступая в эту интеллектуальную игру. – Цитата.

– Да, отец упомянул, – Роман посмотрел на Ариона чуть внимательнее. – Какая-то фраза о возвращении похороненных тайн. Довольно избитый образ, не находите? Популяризированная психология для массового читателя. Хотя, должен признать, в данном контексте она обретает определенную ироничность.

– И в чем же ироничность?

– В том, что у людей вроде Решетникова не бывает тайн. У них бывают только папки с компроматом. Тайны – это нечто иррациональное, живущее в душе. А у него была не душа, а картотека. Так что наш убийца, скорее всего, – сентиментальный дилетант. Он пытается говорить на языке символов, но пользуется при этом лексиконом из дешевых триллеров. Возможно, это кто-то из обиженных клиентов. Кто-то, чью примитивную драму Решетников низвел до юридической формулы. И теперь этот кто-то пытается вернуть своей трагедии утраченный пафос.

Он говорил легко, отстраненно, будто решал шахматную задачу. Он уже выстроил несколько теорий, взвесил их, отбросил слабые. И во всем этом не было ни капли сочувствия, ни грамма человеческого участия.

– А может быть, – сказал Арион, глядя прямо в его прозрачные глаза, – это послание не о тайнах Решетникова. А о тайнах семьи Ордынцевых.

Роман замер. На его тонких губах появилась тень улыбки, холодной, как свет луны на лезвии ножа.

– Это, – произнес он медленно, – уже более интересная гипотеза. Но, боюсь, и она неверна. У нашей семьи нет тайн. У нас есть мифология. А это, согласитесь, совершенно разные вещи.

Глава 8

Если кабинеты Кирилла и Романа были полюсами порядка, то мастерская среднего сына, Даниила, была эпицентром первозданного хаоса. Она находилась не в основном доме, а в отдельном флигеле, который когда-то служил конюшней. Даже снаружи это место выглядело как бунт против стерильной геометрии поместья. Стены были размалеваны дикими, яростными граффити, а у входа валялась гора пустых винных бутылок, похожая на стеклянный курган. Макаров поморщился, прежде чем толкнуть тяжелую, скрипнувшую дверь. Изнутри на них пахнуло смесью растворителя, масляной краски, дешевого табака и несвежего алкоголя. Это был запах творческого запоя, затянувшегося на неопределенный срок.

Пространство мастерской было огромным, с высокими потолками и массивными окнами, почти полностью заляпанными краской. Всюду стояли холсты – гигантские, агрессивные полотна, забрызганные яркими, кричащими цветами. Они изображали искаженные, мучительные фигуры, разорванные на части пейзажи, лица, сведенные судорогой крика. Это была живопись, которая не хотела нравиться. Она хотела причинять боль. Среди этого хаоса, на старом, продавленном диване, заваленном грязной одеждой, сидел Даниил Ордынцев. Он был полной противоположностью своему старшему брату. Если Роман был соткан из льда и интеллекта, то Даниил – из плоти, нервов и ярости. Копна темных, спутанных волос, щетина, горящие, лихорадочные глаза. На нем была испачканная краской футболка, а в руке он держал стакан с мутной янтарной жидкостью.

– Что еще за визит? – прорычал он, даже не пытаясь встать. Его голос был хриплым, как у рок-звезды после концерта. – Отец наслал своих ищеек проверить, не сдох ли я тут окончательно? Можете передать ему – еще нет. Но я над этим работаю.

– Полиция, – коротко сказал Макаров, показывая удостоверение.

Даниил рассмеялся. Это был короткий, лающий смех, лишенный веселья.

– Полиция! Отлично. Значит, я все-таки довел старика. Он решил упечь меня за долги? Давно пора. В тюрьме хотя бы кормят по расписанию.

– Убит Валентин Решетников, – сообщил Макаров, глядя, как изменится лицо художника.

Лицо Даниила не изменилось. Он отхлебнул из стакана и пожал плечами.

– Туда ему и дорога. Скользкий тип. Всегда смотрел на меня так, будто я грязь под его начищенными ботинками. Однажды он сказал мне, что я – «нерентабельный актив» семьи. Можете себе представить? Я – нерентабельный актив! – он снова рассмеялся, но на этот раз в смехе зазвучали истерические нотки.

Арион молча рассматривал картины. В их ярости была система. Это была не просто мазня, это была война. Война с формой, с гармонией, с реальностью, которую он так ненавидел. И в центре многих полотен повторялся один и тот же образ – огромная, темная, давящая фигура, похожая на его отца, и маленькая, корчащаяся фигурка у ее ног.

– Вы виделись с ним в последнее время? – спросил Макаров, продолжая допрос.

– С этим слизняком? Нет. Кажется. Я мало что помню из последнего времени, – Даниил обвел мутным взглядом свою мастерскую. – Я тут… в творческом поиске.

– А с отцом?

При упоминании отца лицо Даниила исказилось. Он залпом допил остатки виски и со стуком поставил стакан на пол.

– С отцом? О, да. У нас была прекрасная встреча дня три или четыре назад. Я пришел просить денег. На краски. А он… – Даниил вскочил, его глаза метали молнии. – Он выволок на свет одну из моих ранних работ. Картину, которую я написал, когда мне было семнадцать. И он сказал, что в ней было больше таланта, чем во всем этом… – он обвел рукой свою мастерскую, – дерьме! А потом швырнул ее в камин! Вы понимаете? Он сжег часть меня на моих глазах!

Он кричал, разбрызгивая слюну. Его трясло.

– И что вы ему сказали? – тихо спросил Арион.

Даниил резко обернулся к нему, словно только сейчас заметив.

– Я? Я сказал ему то, что должен был сказать давно! Я сказал ему, что ненавижу его! Что он тиран, чудовище, которое пожирает своих детей! Я сказал, что желаю ему сдохнуть самой мучительной смертью, и что я лично на его могиле устрою такую пляску, что все черти в аду будут мне аплодировать!

Он тяжело дышал, стоя посреди своей берлоги, окруженный призраками своих картин. Внезапно его ярость схлынула, и он снова рухнул на диван, закрыв лицо руками.

– Я ненавижу его, – прошептал он уже без крика, и в его голосе прозвучало отчаяние. – Но я не могу без него жить. Проклятье.

Арион смотрел на него. Даниил был идеальным подозреваемым. Мотив, нестабильная психика, провалы в памяти. Он был открытой, кровоточащей раной. Слишком открытой. Слишком очевидной. Как приманка, оставленная на видном месте, чтобы отвлечь внимание от настоящего капкана.

Глава 9

Дорога к младшему сыну, Тихону, вела не просто за город – она вела прочь из цивилизации. Асфальт сменился гравием, потом – разбитой проселочной колеей, петлявшей между полей, поросших бурьяном. Мир здесь терял четкость, расплывался, словно природа пыталась стереть следы человека. Коммуна, где нашел свое убежище Тихон, называлась «Возвращение к истокам» и располагалась на месте заброшенной деревни. Несколько покосившихся деревянных домов, огород, ветряк, скрипевший на ветру, как несмазанные качели. Никаких заборов, никаких замков. Вместо них – ощущение хрупкой, почти болезненной открытости. Арион оставил машину Макарова у въезда и пошел пешком. Воздух здесь был другим – чистым, прохладным, пахнущим дымом, прелой листвой и чем-то еще, первобытным и диким. Тишина была почти осязаемой. Ее нарушал только скрип ветряка и далекое мычание коровы.

Тихона он нашел на берегу небольшого, заросшего тиной пруда. Он сидел на земле, скрестив ноги, и методично перебирал в руках гладкие речные камни. На вид ему было около тридцати, но какая-то внутренняя усталость делала его похожим на старика. В отличие от братьев, в нем не было ни холода, ни огня. Только тишина, подражающая той, что царила вокруг. Он был одет в простую холщовую рубаху и штаны. Его длинные светлые волосы были перехвачены на затылке кожаным ремешком. Он не удивился, увидев Ариона. Он просто поднял на него свои бледные, водянистые глаза, словно ждал этого визита.

– Вы из того мира, – сказал он вместо приветствия. Его голос был тихим и ровным, как поверхность пруда в безветренный день.

– Меня зовут Арион Ветров. Я приехал поговорить об убийстве Валентина Решетникова.

Тихон медленно положил камень на землю.

– Оно началось, – произнес он так, будто констатировал смену времени года. – Я чувствовал, что скоро начнется.

– Что началось?

– Очищение. У нашей семьи очень тяжелая карма. Слишком много боли было причинено, слишком много жизней сломано, чтобы построить эту… империю. Такие долги нельзя выплатить деньгами. Только страданием. Кровь должна быть смыта кровью.

Он говорил об этом без ужаса, без сожаления. С фаталистической покорностью человека, который давно принял неизбежное.

– Вы говорите как будто рады этому, – заметил Арион, садясь на траву неподалеку.

– Радость – это эмоция. А эмоции – это привязанности, которые держат нас в колесе перерождений. Я стремлюсь к беспристрастному наблюдению. Я – не участник. Я – свидетель.

– Ваш отец так не думает. Ваш брат Даниил тоже. Они все участники.

При упоминании семьи на глади его спокойствия появилась легкая рябь.

– Отец – это эпицентр бури. Он создал ее своей волей. Даниил – это сама буря, слепая и разрушительная. Роман думает, что он наблюдает за ней с безопасного расстояния, но он стоит на самом краю воронки. Они все увязли. Я пытался уйти, очиститься. Но, видимо, от этого нельзя уйти. Это внутри, в крови.

Его спокойствие показалось Ариону неестественным. Оно было не врожденным, а приобретенным, как хорошо выученный урок. Это была броня, выкованная не из силы, а из страха.

– Убийца оставил цитату. О похороненных тайнах, которые возвращаются.

Тихон долго молчал, глядя на темную воду пруда.

– Есть вещи, которые лучше не хоронить, а сжигать дотла. Но мы их похоронили. Давно. И каждый из нас стоял у той могилы.

– О чем вы?

Он снова взял в руки камень, его пальцы гладили гладкую поверхность.

– Был грех, – прошептал он, и Ариону пришлось напрячься, чтобы его расслышать. – Общий. Давно, когда мы были еще детьми. Там… у моря… в старом, заброшенном санатории. Мы сделали что-то плохое. Что-то, что сломало нас всех. После этого мы перестали быть братьями. Мы просто стали сыновьями нашего отца. Каждый по-своему.

Он замолчал, и Арион понял, что дальше он не пойдет. Он добрался до границы его памяти, за которой начиналась запретная, выжженная земля.

– Вы думаете, это связано? – спросил Арион.

Тихон медленно поднялся. Его фигура на фоне серого неба казалась хрупкой и одинокой.

– В этом мире все связано, – сказал он, прежде чем развернуться и пойти в сторону домов. – Каждое брошенное слово. Каждое деяние. Каждое молчание. Все вплетается в единый узор. И нам всем придется заплатить за нити, которые мы вплели. Расплата уже пришла. Просто не все это еще поняли.

Глава 10

Возвращение в город после тишины коммуны было подобно резкому погружению в кипяток. Шум, суета, миллионы непересекающихся жизней – все это обрушилось на Ариона, обостряя ощущение ирреальности происходящего. Слова Тихона о «грехе у моря» эхом отдавались у него в голове, но они были слишком туманны, слишком похожи на бред отшельника. Ему нужны были факты, бумага, документы. Что-то, за что можно уцепиться в этом вязком болоте семейной мифологии. По его просьбе Макаров договорился о доступе в городской архив. Арион искал что-то конкретное – старые земельные дела, историю приобретения Ордынцевыми их первого крупного актива, того самого здания в центре города, где теперь располагалась штаб-квартира их империи.

Городской архив был антиподом сверкающего офиса Ордынцевых. Старое, обветшалое здание с высокими потолками, покрытыми паутиной трещин, и окнами, тусклыми от вековой пыли. Воздух здесь был сухим и неподвижным, он пах ушедшим временем – тлеющей бумагой, высохшим клеем и забвением. За стойкой в огромном, гулком читальном зале сидела девушка. Она была единственным живым существом в этом царстве мертвых документов. Она не была похожа на типичную сотрудницу архива. Никаких очков в роговой оправе, никакого серого кардигана. Она была одета в простое темное платье, но в ее облике была какая-то старомодная, почти нездешняя элегантность. Темные волосы были собраны в сложный узел на затылке, а на шее висел серебряный кулон в виде ключа. Когда Арион подошел, она подняла на него глаза. Это были странные глаза – очень темные, почти черные, и казалось, они смотрят не на него, а сквозь него, видя что-то позади.

– Чем могу помочь? – ее голос был тихим, но удивительно ясным в этой мертвой тишине.

– Мне нужны дела по зданию на Главном проспекте, дом семь. Все, что есть, начиная с пятидесятых годов прошлого века.

Она кивнула, не выказав ни удивления, ни любопытства.

– Ордынцев-Плаза, – сказала она. – Я принесу.

Она исчезла в лабиринте высоких стеллажей, двигаясь абсолютно бесшумно. Арион ждал, рассматривая портреты городских деятелей на стенах. Их выцветшие лица смотрели с укором, словно он пришел потревожить их покой. Минут через десять девушка вернулась, катя перед собой тележку, на которой лежало несколько объемистых папок, перевязанных тесемками.

– Здесь все, – сказала она, ставя папки на большой дубовый стол. – Землеотвод, проекты, разрешения. Очень скучное чтиво.

– Иногда в самых скучных текстах прячутся самые интересные истории, – ответил Арион, развязывая первую тесемку.

Она не ушла. Она оперлась о край стола и смотрела, как он перебирает пожелтевшие листы.

– Это правда, – сказала она после долгой паузы. – У этого здания, например, есть своя история. Не та, что в этих папках. Другая. Городская легенда.

Арион поднял на нее взгляд.

– Легенда?

– Говорят, раньше на этом месте была больница для душевнобольных. Старая, еще дореволюционная. Ее снесли в пятидесятых. Но с тех пор это место считается нехорошим. Когда строили первое офисное здание, в семидесятых, было несколько несчастных случаев. Рабочие падали с лесов, техника выходила из строя. Потом, уже когда Ордынцевы его купили и перестраивали, тоже ходили слухи. О странных звуках по ночам, о вещах, которые сами собой перемещались. Говорят, что голоса тех, кто умер в той больнице, до сих пор можно услышать в вентиляционных шахтах, если прислушаться.

Она рассказывала это ровным, почти монотонным голосом, будто читала сводку погоды. Но ее темные глаза внимательно следили за реакцией Ариона.

– Вы верите в городские легенды? – спросил он.

На ее губах появилась едва заметная улыбка.

– Я верю, что у каждого места есть память. И что иногда эта память просачивается в настоящее. Как вода сквозь трещины в старом фундаменте. Иногда она просто делает подвал сырым. А иногда – подмывает все здание.

Она назвалась Линой. Просто Линой. Когда Арион, просмотрев документы и не найдя ничего существенного, уже собирался уходить, она остановила его.

– Подождите. Есть еще кое-что. Этого нет в официальном каталоге. Это из так называемого «спецхрана» – документы, которые по тем или иным причинам не подлежали огласке.

Она протянула ему тонкую картонную папку. На ней не было никаких опознавательных знаков.

– Спасибо, – сказал Арион. – Почему вы мне помогаете?

Лина посмотрела на свой кулон-ключ, теребя его тонкими пальцами.

– Потому что мне не нравятся запертые двери, – ответила она. – А у вас вид человека, который ищет очень старый и очень ржавый замок.

Арион открыл папку уже на улице, стоя под дождем, который снова начал накрапывать. Внутри лежал всего один лист – пожелтевший рапорт дежурного милиционера, датированный тысяча девятьсот семьдесят восьмым годом. В нем сообщалось о несчастном случае на стройке того самого здания. Подросток, игравший на стройплощадке, упал в шахту лифта. Он выжил, но получил серьезные травмы. Имя подростка было стерто временем, но фамилия читалась отчетливо. Ивлев.

Глава 11

Телефон Макарова зазвонил, когда Арион все еще стоял под дождем, глядя на выцветшую фамилию на милицейском рапорте. Звонок был коротким, резким, похожим на сигнал тревоги. Арион видел, как напряглось лицо следователя, как он сжал кулак.

– Еще один, – сказал Макаров, вешая трубку. Его голос был глухим. – Он не стал ждать.

Новый адрес находился в престижном районе сталинской застройки, в доме с лепниной и высокими потолками, где жили те, кто мог себе позволить не только комфорт, но и историю. Жертвой оказалась Алина Заславская, женщина лет пятидесяти, известная в определенных кругах как давняя, почти официальная любовница Кирилла Ордынцева. Та, которую терпели, пока она не требовала слишком многого. Пока они поднимались по широкой лестнице, Макаров вполголоса пересказывал то, что успел узнать. Заславскую обнаружила домработница, которая не смогла дозвониться до нее с самого утра. Дверь была заперта изнутри на засов. Пришлось вызывать МЧС.

В квартире их встретила та же суетливая толпа криминалистов и та же атмосфера оскверненного пространства. Но на этот раз обстановка была другой. Никакой холодной стерильности. Квартира Заславской была перенасыщена вещами: бархатная мебель, фарфоровые статуэтки, картины в золоченых рамах, тяжелые портьеры. Все было дорогим, кричащим о достатке, но вместе создавало ощущение удушающей, безвкусной тесноты. Пахло духами, пылью и страхом.

Само тело нашли не сразу. Его не было ни в гостиной, ни в ванной, ни на огромной кровати с балдахином в спальне. Домработница, женщина в состоянии глубокого шока, что-то бормотала про старый шкаф. В углу спальни, почти скрытый портьерой, стоял массивный платяной шкаф из темного дерева, с резными дверцами и потускневшим зеркалом. Одна из его створок была приоткрыта. Макаров сам распахнул ее до конца. Арион услышал, как кто-то из полицейских за его спиной сдавленно охнул.

Внутри, на вешалке, на толстой цепи, обмотанной вокруг шеи, висело тело Алины Заславской. Она была одета в дорогое шелковое платье. Ноги не доставали до пола сантиметров десять. Ее лицо застыло в немом крике, глаза были широко открыты. Но это было не самое страшное. Все остальное пространство шкафа, от пола до самого верха, было плотно забито старыми, потрепанными детскими куклами. Их были десятки. Фарфоровые, пластиковые, тряпичные. И у каждой из них были выколоты или вырезаны глаза. Они смотрели на вошедших пустыми, черными глазницами. Целый хор слепых, безмолвных свидетелей.

Арион подошел ближе, заставляя себя дышать ровно. Снова театр. Снова инсталляция. Но на этот раз послание было более личным, более жестоким. Это было не о бизнесе и не о тайнах на бумаге. Это было о чем-то глубоко спрятанном, вытесненном, о детском, первобытном страхе. Страхе темноты. Страхе замкнутого пространства. Страхе быть запертым и забытым.

– Никаких записок, – сказал Макаров, его голос был напряжен, как струна. – Никаких цитат на зеркале. Только это.

– Ему не нужны больше цитаты, – тихо ответил Арион. – Он перешел от слов к образам. Он больше не объясняет. Он показывает. Он воссоздает кошмары.

Он смотрел на слепых кукол. Они были похожи на мумифицированные воспоминания. Чьи-то воспоминания. Ему показалось, что он слышит детский плач, тихий, почти неслышный, идущий из самой глубины этого шкафа, из этого темного, набитого мертвыми игрушками чрева. Арион обернулся и посмотрел на прикроватную тумбочку. На ней, рядом с книгой в мягкой обложке, стояла фотография в серебряной рамке. На ней был Кирилл Ордынцев – молодой, улыбающийся, обнимающий маленького мальчика с испуганными глазами. Арион не сразу понял, кто это. Сын? Внук? А потом он всмотрелся в черты испуганного детского лица и узнал их. Это был Тихон. И на заднем плане, едва различимый в тени, стоял похожий платяной шкаф. Память – это чудовище, которое мы держим запертым, подумал Арион. Но иногда у него отрастают очень длинные и очень острые когти.

Глава 12

Арион покинул квартиру Заславской, оставив Макарова разбираться с последствиями этого нового, еще более гротескного акта. Запах духов и слепых кукол преследовал его по пятам, въевшись в одежду, в память. Фамилия Ивлев из милицейского рапорта и детский испуг на лице Тихона на фотографии сложились в его сознании в тревожный, но пока неясный узор. Ему нужен был контекст, история, фон для этих разрозненных мазков. Он снова поехал в архив, инстинктивно чувствуя, что Лина – единственный человек в этом городе, который может дать ему ключ не к замку, а к самой замочной скважине.

Он нашел ее там же, в гулкой тишине читального зала. Она сидела за своим столом и реставрировала старую карту города, аккуратно подклеивая трещины тончайшей папиросной бумагой. Она подняла на него свои темные, всевидящие глаза и, кажется, ничуть не удивилась его появлению. Словно он был частью ее расписания.

– Я так и думала, что вы вернетесь, – сказала она.

– Рапорт про мальчика по фамилии Ивлев. Что с ним стало?

Лина отложила пинцет и посмотрела на свои тонкие пальцы.

– Официально – ничего. Он выжил, получил компенсацию. Его мать, работавшая в том здании уборщицей, вскоре уволилась. Они исчезли из всех официальных документов. Растворились. Как это часто бывает с бедными людьми.

– Но вы знаете больше.

Она не ответила. Вместо этого она выдвинула ящик своего стола и достала старый, потрепанный фотоальбом с обложкой из тисненой кожи. На обложке не было надписей.

– Это не из архива, – сказала она тихо, подвигая альбом к нему. – Это из частной коллекции, которую нам передали на хранение. Семья разорилась и продавала все. Им было не до воспоминаний.

Арион открыл альбом. Это были чужие жизни. Выцветшие черно-белые и серийные снимки: свадьбы, крестины, пикники, праздники. Люди, которых давно нет, улыбались ему с глянцевой поверхности, не зная своей судьбы.

– Листайте дальше, – сказала Лина, ее голос был почти шепотом.

Ближе к концу альбома он наткнулся на серию снимков, которые резко отличались от остальных. Они были сделаны в каком-то старом, обветшалом доме отдыха или санатории у моря. На фотографиях была группа детей, играющих на веранде. Арион узнал их. Совсем маленькие, еще до того, как их лица приобрели ледяную маску, яростную гримасу или отстраненную пустоту. Роман, Даниил и Тихон. А с ними еще несколько детей, чьих лиц он не знал. Они играли, смеялись, строили что-то из песка. Типичные сцены беззаботного детства.

– Вот, – сказала Лина и кончиком пальца указала на одну из фотографий.

На ней трое братьев Ордынцевых стояли у большого, темного шкафа, очень похожего на тот, что он видел в квартире Заславской. Дверца шкафа была приоткрыта. Они не играли. Они смотрели на что-то внутри, и на их детских лицах было написано странное сочетание страха, жестокого любопытства и вины. Роману, самому старшему, это, казалось, доставляло интеллектуальное удовольствие. Даниил был возбужден и готов к действию. А маленький Тихон стоял чуть в стороне и, казалось, вот-вот расплачется.

– Что там? – спросил Арион. – Что в шкафу?

– Присмотритесь, – прошептала Лина.

Арион взял фотографию в руки, поднес ближе. Изображение было нечетким, но в темном проеме шкафа он смог различить силуэт. Маленький, испуганный мальчик, который сидел, обхватив колени руками. И рядом с ним валялась сломанная кукла с оторванной головой.

– Кто это? – спросил Арион, хотя уже знал ответ.

– Его звали Павел, – сказала Лина. – Просто Павел. Он был сыном экономки, которая работала в том санатории. Тихий, незаметный мальчик. Остальные дети его не любили. Они часто запирали его в этом шкафу. Просто так. Ради развлечения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.