Юлия Ивлиева
Евгений Онегин. Престиж и предрассудки

Серия «Русский лес»

Литературная редактура Анастасии Васильченко

© Текст, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Ледяная сырость пробирала до костей. Мокрые комки перемешанного с дождем снега липли к лицу. Руки в перчатках онемели и, казалось, начали примерзать к чугунной ковке моста. Он подался вперед. Там, внизу, медленно плыла черная марь Невы, прорезанная серыми осколками льдин.

Ночная темень посерела, а потом и чуть посветлела. Розовый восход готовился раскрасить реку и город, очертить голые ветви деревьев, унылые дома, бегущие мимо фигуры и мелкие волны на реке. Нева оголилась. Дело неумолимо двигалось к весне. Хотя до тепла и цвета наступит еще не один рассвет.

Он слышал цоканье копыт. Скоро мостовую заполонят извозчики. Возможно, на него даже обратят внимание. Одинокая фигура посреди моста ранним хмурым утром вызовет вполне понятные вопросы, зачем она здесь и что собирается делать.

А если не обратят? Если не кинутся спасать, заклинать господом богом, утаскивая прочь? Решился бы он? Осмелился? Он знал, что нет. Никому и никогда не признался бы, но нет, у него не хватит смелости и решимости прыгнуть вниз.

Сколько он здесь стоит? Из гостиной Сурова он ушел за полночь.

Какая глупость! Чертово невезение! И что же теперь, губить жизнь из-за дурацких понятий о чести? Что это вообще такое?

Андрей Модест, отставной фельдфебель, утвержденный в дворянстве вместе с отцом и старшим братом по ходатайству Тамбовского дворянского собрания менее двух десятков лет назад, отцепил затекшие руки от перил и покачался с пятки на носок. Туда-сюда. Потом вытащил пистолет, покрутил в руках, любуясь отсветом восходящего солнца на стволе и рукояти и, нервно дернув головой, засунул его обратно. Едва он сделал первые шаги, чтобы уйти с моста, как раздался смех. Вкрадчивый, презрительный и всезнающий. Мерзкий. Молодой человек дернулся, как от удара хлыста, и обернулся.

Сквозь серую утреннюю мглу проступил мужской силуэт. Эту трость со сверкающим золотом набалдашником Андрей сразу узнал. На дорогой бобровый воротник пальто налипла влага, цилиндр слегка подрагивал, а его владелец смеялся. Даже глаза насмешливо поблескивали в темноте.

– Не сомневался, что вы не решитесь. Околел любоваться на вас, дорогой Модест. Помилуйте, так можно и замерзнуть. Тогда бы на вашей совести была не только ваша смерть, но и моя. Однако вы долго размышляли о своей судьбе. Но и здесь мои ставки играют верно. Не решитесь. За версту чую малодушие.

– На что не решусь? – услышал Андрей свой взволнованный голос. Резкий, но неуверенный, даже какой-то дребезжащий. Не получилось у него с ходу взять правильный тон. – Я не заметил вас.

– Вы же пришли с моста кидаться? Или прежде предпочли бы застрелиться? И то верно, высота-то здесь невелика. Пистолет-то все крутили и крутили. – Смех не исчез из голоса незваного свидетеля.

– И не думал даже. Собирался протрезветь и охладить голову. – Это высказывание вышло лучше: легче, безразличнее, более прохладным тоном.

– Ну да, ну да. Конечно-конечно. Очень рад. – Господин не переставал смеяться. – И то верно. Стоит ли лишать себя жизни из-за каких-то пятидесяти тысяч?

– Что за дело вам до моих долгов?

Сейчас Модеста уже изрядно потряхивало. И не только от холода. Больше от нервов, от раздражения и нелепости ситуации. Он чувствовал себя жалким и ничтожным на виду у могущественных и важных господ. Блохой, которая скачет под лупой. Куклой-марионеткой, которую дергают за ниточки. Как же это было горько и унизительно!

– Вы должны Суворову. А Суворов должен мне. И поболее вашего. Еще вы должны Рылееву и, кажется, Борису. Они все должны мне. Как вы помните, сам-то я не понтирую[1], да и вообще играть не сажусь. Но за своими вложениями слежу. Все ваши долговые перейдут ко мне, не сомневайтесь.

– Значит, вы получите сполна, согласно документам, – сухо и холодно, как только мог, проговорил Модест, а после рванул прочь.

Быстро, как будто за ним гнались черти. В спину раздался смех. Почему-то он не затихал и не удалялся, хотя вряд ли важный и досточтимый господин преследовал его. Но Андрей чувствовал, словно за ним кто-то гонится. И это чувство постоянно с ним пребывало. За ним следили. За ним наблюдали, как за говорливой канарейкой в клетке. Как за забавными метаниями таракана в лабораторной банке.

Интерес Канста Петровича Брыля не сулил ничего хорошего. Скорее, даже предвещал всевозможные беды. Этот субъект ловил в долговые обязательства похлеще паука в паутину. И добром это не заканчивалось. Андрей знал такие случаи, о которых без содрогания и думать невозможно.

Он потерял покой, сделался раздражительным, его сон превратился в тревожное забытье, а ночные кошмары стали назойливыми и постоянными гостями. Его изводили злость и ненависть. Долги камнем висели на шее. Как он во все это вляпался?

Разве мог Андрей винить себя в неудачах и проигрыше? Разве он был виноват, что к нему не шла карта? Каждый раз, садясь за стол, он чувствовал, что выиграет. Ощущал, что удача на его стороне. Думал, что вот сейчас всем продемонстрирует, покажет, какой он ловкий и прозорливый игрок, насколько везуч и расчетлив. Не сомневался, что сегодня его ждет непременный успех. Только вот судьба, как продажная девка, манила и обещала, а потом ржала над ним и тыкала в него пальцем, отправляясь к клиенту пожирнее.

Андрей не умел останавливаться. Не мог определить тот момент, когда требуется сказать себе: «Достаточно!» – и выйти из-за картежного стола. Все ему казалось, что удача проверяет его на смелость, на рисковость, на азарт и надо только не спасовать. Еще он совершенно не разбирался в людях и, сколько бы ни всматривался в лица играющих с ним за одним столом, определить, кто блефует, а кто обомлел от хорошей карты, не мог. В общем, он не обладал ни навыками, ни талантами хорошего игрока, но безумно хотел таковым прослыть.

– Суров играл краплеными, не иначе, – пробубнил Андрей зло и раздраженно.

Он знал, что это не так. Во-первых, Суров, как и все, иногда проигрывал. Сегодня, например, проиграл Каверину. Во-вторых, у Сурова собиралась довольно приличная публика, и собиралась именно по той причине, что он сам играл абсолютно честно и никому за своим столом не позволял мухлевать. Суров выступал гарантом, поэтому к нему и шли.

Но как же думать иначе? Как не искать подвох в других? Кто-то всегда виноват. Иначе придется признать, что он, Андрей, играть не умеет. Не в состоянии просчитать партию или по лицам игроков определить их карты. Невезуч, неумен – и за карточный стол ему садиться не следует. Его финансовое положение настолько бедственно, настолько плачевно, что карточная игра и вовсе не про него. Однако про себя плохо думать нельзя. Себя нужно непременно любить. У себя допускать слабости и спускать себе проступки, ошибки, да хоть преступления. А как по-другому? Кого же любить, если не себя?

Рассуждая подобным образом, Андрей не задумывался, что долги его растут, словно грибы в осеннем лесу, а доходы давно и упорно не успевают за расходами.

Вчера у Дерзнева он поил всех шампанским, хоть и продул в тот вечер три тысячи. Зато казался себе удалым, щедрым и способным на широкие жесты. С утра же пожалел о своем поведении, но шампанское уже выпили и записали на его счет. А этот дурацкий букет прекрасной даме на балу у Тихоновых! За каким лешим он участвовал в торгах за него? Зачем подарил букет Лиличке Назыровой, невесте Бориса, которую знать не знал? Правильным ответом было бы – насолить Борису и потрепать нервы за то, что тот выиграл у него пять тысяч, но Андрею больше нравилось счесть себя любимцем женщин, способным на красивые и романтичные поступки. А в холодном, как позавчерашний труп, Борисе разглядеть зависть и неистовство. Впрочем, все потуги Андрея что-то про себя сочинить оборачивались только одним – долги возвышались над ним огромной морской волной и грозили захлестнуть с головой.

Судьбы должника и пловца в шторм схожи: так или иначе оба пойдут ко дну. А вот морскому или долговой ямы – не так уже и важно.

Одна хорошая игра могла бы существенно поправить его положение. Но играть в долг получалось все сложнее. Уже не все приятели садились с ним за карточный стол. Вывод напрашивался один – нужно было где-то раздобыть денег.

Отец отказывал ему в выплатах. Старый вонючий скряга, который тридцать лет носил одни и те же панталоны, на старости лет вздумал учить его уму-разуму. Учить экономить деньги. Сын ждал довольствия, а он взял и вовсе лишил его наследства. Эта мысль моментально испортила Андрею настроение, разозлила и вывела из себя.

«Как назначить мне выплаты, так я взрослый мужчина, который обязан сам за себя отвечать, не юнец, – злился он. – А опозорить меня в обществе, словно глупого мальчишку, лишив наследства, не погнушался. Что есть мочи ругал за карточные игры, словно несмышленыша. Может, только за игрой я имею шанс стать победителем. Только там чувствую себя чего-то стоящим, довольным собой, а не ничтожеством в той серой жизни, что он мне дал».

В голове внезапно всплыл другой вопрос. А вдруг отец еще не лишил его наследства, а только пугает? От него можно всего ожидать. Эх, была бы жива мать, она и заступилась бы за него, и поведала, как и что происходит в делах отца. Но после ее смерти Андрей ничего не знал. Ему было неведомо, чем живет отец. Да и что за важность для него дела отца? Денег от него все равно не видать.

И снова к нему вернулась назойливая мысль о том, что срочно нужно добыть денег. Того гляди нагрянут кредиторы. И завтра у Стоцкого хорошая игра намечается. Он не мог ее пропустить. Стоцкий частенько играл у мадам Боден, в чье заведение не попасть без рекомендации. А Стоцкий мог бы составить ему протекцию.

Измученный тревожными и сумбурными размышлениями, Андрей заснул. Несколько раз просыпался в поту и задыхающимся, а потом проваливался в сон снова.

В итоге проспал до полудня. Его разбудил денщик Егор. Он же подал скудный обед, во время которого назойливо, словно муха, гундел о долгах за квартиру и о кредите в хлебной лавке. Доложил, что приходил какой-то важный господин, не иначе банковский, отчего у Андрея все внутри похолодело.

– Может, повезет в игре со Стоцким? – пробормотал он себе под нос.

А после спешно оделся и отправился к тетке. Вдова императорского генерал-адъютанта Вера Александровна Ухтомская, родственница матери, которая в юности неожиданно пленила красотой и молодостью престарелого и дважды овдовевшего генерала, заслуженного и обласканного императором дворянина, со временем сделалась не только вдовой, но и весьма богатой и влиятельной дамой. Редкая родственница, которая с удовольствием принимала Андрея, пусть денег и не давала. Невыносимая, мерзкая лягушка, которая помыкала им по каждому случаю, она оставалась единственной возможностью Андрея раздобыть хоть какой-то капитал, если включит его в завещание. Над этим он и старался: угодить, обаять, услужить – лишь бы оказаться в наследниках.

Вот только в завещании его все еще не значилось, да и умирать тетка не собиралась, а Андрею требовались деньги. Причем срочно.

Глава 2

Зал уже начинал пустеть, и становилось слышно цоканье ее каблуков. Золотой свет заполнял пространство с высокими потолками, торжественными лестницами, колоннами, лирами и позолоченной лепниной. Еще не прозвенело ни одного звонка, но зрители расходились по ложам, продолжая беседы там. Через бархатные с бахромой занавеси голоса доносились глуше.

Алина Воронова прохаживалась по фойе как будто между делом, от скуки в ожидании представления. Не всякий мог заметить, как ее глаза то и дело устремляются к входу.

«Он появится, не пропустит», – заверяла она себя, что-то внимательно изучая в своей программке.

Алина старательно избегала вопросительных взглядов, которые бросали на нее припозднившиеся зрители. Отчего она до сих пор не в своей ложе? Дело у нее. И какая всем важность?

Алина, вдова графа и генерала Воронова, который снискал славу и почести в многочисленных боях, все еще оставалась молодой и по-прежнему красивой, насколько ее вообще одарила природа. Ее медные волосы были уложены в модную прическу, невысокая хрупкая фигурка затянута в алый шелк того пограничного яркого оттенка, который уже выхватывает взгляд в толпе, но еще считается приличным в свете, грудь подчеркивало манящее декольте, а губы подкрашены кармином. Все женские уловки, которые только можно применить, делали из нее почти неотразимую красавицу. Впечатление портили лишь глаза – маленькие, карие, недостаточно светлые, чтобы искать в них золотые и ореховые оттенки, но и не настолько темные, чтобы считаться колдовскими. При этом смотрели они настороженно и проницательно, выдавая непозволительный для женщины острый ум.

Один за другим звонки оповестили о начале представления, однако она не пожелала покинуть свой пост. Облокотилась на балюстраду и раздраженно постукивала каблучком. Фрау Вебер, ее компаньонка, а в действительности горничная, уже бы шипела, призывая вести себя подобающим образом:

– Слезьте с перил! Подите в зал, иначе ваше отсутствие заметят. Представление следует смотреть. Ваше поведение неприлично!

Только вот Алина чихала на приличия. Она решилась на важный разговор, и он состоится.

– Если Онегин явится, – добавила она очень тихо.

Из зала доносилась музыка. Она лилась, звала за собой, менялась. То задорная, то тревожная или грустная. На сцене балерина Авдотья Истомина выписывала затейливые пируэты, волновала своим танцем, восхищала красотой.

Алина Воронова не смотрела представление, она ждала мужчину. Терпеливо и спокойно. А он все не появлялся.

Она уже надумала уходить, но не в ложу, а совсем отправиться домой, поскольку, по ощущениям, первый акт балета заканчивался, когда расслышала от входа:

– Ваше сиятельство…

Молодой мужчина, тщательно причесанный, одетый по самой последней моде, двигаясь степенно, даже вальяжно и с необыкновенным достоинством, оставил элегантное пальто в гардеробе. Это был Евгений Онегин. Тот, кого она ждала.

Он тоже заметил ее и поклонился, приветствуя. Алина невольно залюбовалась правильными чертами лица, ровным носом, мужественным подбородком, сияющими синими глазами и светлой, почти перламутровой кожей на его лице. Еще недавно у нее имелась возможность любоваться им, когда только захочется, – они встречались, пылали друг к другу страстью. Алина касалась его щеки ладонью и, ощущая шелковистость, удивлялась, как у мужчины может быть настолько нежная кожа. Она водила по четко очерченным ярким губам пальчиком и замирала в восторге от его поцелуя. Она не встречала мужчину красивее Евгения Онегина, и при этом его мужественность поражала не менее его красоты. Алина любила прижиматься щекой к его груди и слушать ровное биение сердца. Удары передавались в ее тело, эхом разносились по нему и превращались в страсть. Пожалуй, даже в любовь. Впрочем, Алина не верила в любовь. Но если она и способна была испытывать нечто подобное, то испытывала это к Евгению.

До сих пор ничего не изменилось. Страсть и нежность не сошли в ней на нет, пусть они и расстались. Евгений сказал, что вышло время. Она намеревалась это время вернуть.

– Я жду тебя. Хотела видеть, – пролепетала Алина, когда он приблизился и легонько поцеловал кончики ее пальцев, и устремила на Евгения взволнованный трепетный взор. Самый нежный, на который только оказалась способна. Дрожащие ресницы, незаметное дыхание и полуоткрытый рот могли бы тронуть любого, кто видел это милое личико, но, кажется, на Евгения оно произвело противоположное впечатление.

Он чуть скривил губы, хотя даже самый внимательный наблюдатель не уловил бы в выражении его лица презрения, слегка прикрыл веки и тяжело вздохнул, при всей внимательности и вежливости демонстрируя скуку и лень.

– Мне кажется, мы все уже выяснили, – медленно и устало произнес Евгений, едва задержав на ней взгляд и явно собираясь пройти мимо.

На Алину его ответ и поведение произвели отрезвляющее впечатление.

– Хорошо. Пусть будет без прикрас, – просто и без эмоций проговорила она и, слегка прикусив нижнюю губу, продолжила: – У меня к тебе предложение, Онегин.

Евгений дернул одной бровью, выразив внимание и заинтересованность. Алина потянула его за руку в небольшую нишу меж колонн. Они по-прежнему оставались в большом зале, но укрытые от посторонних глаз, и слова теперь не разносило эхо.

– Женись на мне, – после небольшой паузы заявила Алина.

Он не удивился, даже не изобразил изумления, не возмутился и не нахмурился. Она нарушила все каноны этикета, все приличия, но Евгений лишь понимающе кивнул и пожал плечами.

– Я поясню, – проговорила Алина и легонько коснулась его рукава, останавливая готовые сорваться с мужских губ слова. Евгений скосил безразличный взгляд в сторону, и она заторопилась: – Мы давно и хорошо друг друга знаем. Думаю, ты, как и я, предпочтешь беседу без светских ужимок и иносказаний.

– О! Прямолинейность – это ценное качество, – признался Евгений, однако в его безразлично блуждающем по сторонам взгляде все еще не появилось интереса.

– Поэтому я скажу как есть, – перебила Алина, стараясь не думать о том, что он с трудом терпит ее присутствие и желает уйти. – Нам было хорошо друг с другом. Мне и тебе. Хорошо, как ни с кем другим. И вместе мы были прекрасной парой. Тебе, как и мне, не требовалось ничего из себя изображать, делать вид, будто нам интересны еще люди, кроме нас самих, лукавить, что мы способны любить еще кого-то, кроме себя. Ты такой же эгоист, как и я, и мне это весьма по душе.

Евгений Онегин просиял и закатил глаза. Он был согласен с Алиной, и ее весьма неоднозначное мнение о них веселило.

Когда Алина обдумывала этот разговор, она не сомневалась, что Евгений оценит и ее честность, и смелость. Именно поэтому и рассчитывала и на его откровенность.

– Ты не считаешь, что есть какой-то высший смысл в жизни, божественная суть, цель или предназначение. Я тоже в это не верю и не притворяюсь, будто меня интересует что-то, кроме себя и развлечений. Вместе мы могли бы знатно повеселиться и хорошо провести время, не отрицая своих страстей и слабостей.

Она снова сделала паузу, давая Евгению осмыслить сказанное. Его кивок и улыбка изрядно порадовали Алину. Он соглашался с ней. Он тоже все это хорошо понимал.

– Ты знаешь всю правду обо мне, даже самую неприглядную. Меня не пугают самые осуждаемые черты твоего характера. Мне безразлично общественное мнение и молва. Быть самим собой хотя бы с кем-то – такое могут позволить себе единицы. Будучи вместе, мы сможем себе это гарантировать. Сам знаешь, честность в наше время – достаточно дорогое удовольствие.

Игриво улыбнувшись, она приблизилась к Евгению вплотную и лукаво посмотрела на него.

– Моя дорогая Алина, – прошептал Онегин, снова притягивая ее пальчики к своим губам.

– Прошу, не перебивай, – так же шепотом ответила она. – Я договорю.

И пусть Алина продолжила обычным легким тоном, будто бы ее слова ничего не значили, но на ее губах играла улыбка, глаза сияли, а грудь в глубоком декольте приподнималась от дыхания.

– Ты знаешь, я очень… состоятельная дама, но при этом… ах, в ловушке. По завещанию покойного супруга, я наследую его капиталы только в пользование. Сама не могу оставить по наследству, не могу передать имущества или счета в дар. Однако тратить… тратить могу сколько угодно. В свое удовольствие. И с кем захочу. И… я хочу с тобой. Любые развлечения, путешествия, предметы роскоши. Я приглашаю тебя в ту жизнь, которую мы только сможем себе вообразить. В жизнь для себя. Будь у меня выбор, я бы, ни на секунду не задумавшись, обошлась без брака. Он всего лишь формальность, а потому мне не нужен. Но боюсь, закоснелый высший свет сделает нас изгоями, если поймет, что мы слишком хорошо живем, не обременяя друг друга предрассудками. Наши свободные отношения станут поводом для осуждения. Сразу пообещаю: в браке мы оба будем свободны и вольны делать все что заблагорассудится. Как видишь, я предлагаю тебе счастливый брак двух понимающих друг друга людей, в котором легко, приятно, беззаботно. В котором компаньону прощаются все проступки и грехи.

Закончив, она снова многозначительно взглянула на Евгения.

До них долетали отголоски музыки. В зале шло представление, и зрители не сводили глаз со сцены. Никто не нарушал уединения Алины и Евгения, а они уже стояли на непозволительно близком расстоянии друг от друга. Рука Онегина лежала на плече Алины, а другой он поигрывал локоном, выпущенным из ее прически. В голове сладкой патокой разливалось воспоминание о том, насколько восхитительна госпожа Воронова, и Евгений уже не припоминал, из-за чего решил с ней расстаться неделей раньше.

– Нам было так сладко вместе, так легко и вольно. – Алина слегка коснулась виском его скулы, с удовольствием втянула его запах и тише, с придыханием добавила: – Ведь страсть никуда не делась.

Они некоторое время стояли молча. Близко друг к другу. Ловя дыхание. Ожидая. Алина провела тыльной стороной ладони по глянцевому лацкану его фрака. Он был безупречен. На Онегине восхитительно сидели костюмы и фраки. Ни единой складки или морщинки. Пылинки будто не смели испортить его вид. И даже боливар, который он снял недавно, не примял прическу. У Алины защемило сердце от одного воспоминания, как его темные волосы рассыпались под ее пальцами, и она захотела испытать это снова. Впрочем, Евгений был слишком высок ростом. Чтобы играть его волосами, наматывать прядь на палец, с ним нужно оказаться в постели. И госпожа Воронова собиралась там оказаться сегодня вечером.

– Дорогая моя, Алина, – начал Евгений, – ваше предложение представляется сказкой, мечтой, которую я не смел бы и нарисовать в воображении, понимая закоснелость этого мира. Полагаю, подобный союз стал бы лучшим событием, которое только возможно. Брак, завернутый в подобную обертку, весьма завлекателен.

Онегин притянул ее к себе, обнял одной рукой за плечи, другой нежно провел от локтя до запястья и, захватив пальцы, поднес к губам. Он не касался их, но Алина чувствовала его дыхание, отчего мурашки разбегались по ее телу. Евгений посмотрел на нее, и Алина прищурилась, напрягаясь. В его взгляде она не обнаружила ни удовольствия, ни радости. Создавалось впечатление, будто он не видел ее, хотя смотрел в глаза.

А когда Евгений продолжил, ее ожидания, иллюзии и мечты полетели осколками по паркету театрального фойе.

– Но я бы тебя обманул, если бы согласился на твое предложение. А ведь перво-наперво мы желаем честности. Обманул бы, потому что моя душа такая же заскорузлая и ленивая, как наш мир, который уже все видел и знает наперед, что будет дальше. Мне невообразимо скучно, и никакими развлечениями от этой скуки меня не избавить. Даже столь прекрасным браком, какой ты предлагаешь. – Он пожал плечами и выпустил Алину из объятий. – Друга. Я вижу в тебе друга. Редкого, особенного и понимающего. С массой удивительных достоинств, не свойственных ни одной знакомой мне женщине: смелостью, решительностью и жаждой жизни. Столь восхитительные и поистине уникальные качества еще надо уметь оценить. Я имею великое счастье наблюдать их в тебе. – Евгений слегка помедлил, ожидая ее реакции на подобную фамильярность, и закончил: – Но ты заслуживаешь лучшего, поэтому не посмею предложить тебе руку и сердце.

Его огромные синие глаза устремились к входу в ложу. На лице Онегина ничего не дрогнуло, словно он и не произносил никаких слов. Красивое лицо смотрелось каменной маской. Но даже безжизненное безразличие его не портило. Евгений выглядел красивой античной статуей, вечной и бесчувственной.

Зал разразился аплодисментами, заставив Алину вздрогнуть. Смысл сказанного доходил до нее с трудом. Евгений же тем временем пылко поцеловал ей руку и отправился в ложу князя Полудина, в которой его в течение первого отделения балета так и не дождались друзья.

Алина постояла еще немного в одиночестве, пытаясь осмыслить свои чувства. Значит, Евгений отказал. Что ж, ей оставалось лишь следовать правилам приличия, которые еще несколько минут назад так легко нарушила, и поверить, что они будут друзьями. А что еще ей делать? Ощутив проявившуюся наконец боль, Алина закусила губу и широко распахнула глаза, чтобы не моргать. Нет, она не заплачет. Во всяком случае, не здесь.

Глава 3

– Чудны дела Твои, Господи! – пролепетала княжна Мария Саврасова и тряхнула головой, отчего подвески на ее диадеме робко зазвенели. В последнее время она злоупотребляла этим жестом, скрывая под ним начавшую трястись от старости голову.

– Согласна с тобой, моя дорогая Мэри, – осторожно кивнула госпожа Далилова, давняя подруга княжны, которая, наоборот, проявляла свой возраст медленными, очень плавными движениями, будто боялась разбить ценную вазу, – чего только не делается в наши времена. Как, говоришь, называются эти бареточки?[2]

– Пуанты, моя дорогая. Никто кроме Истоминой в России их еще не надевал, – подсказала подруга. – Хотя на них и ноги сломать недолго. – Но, согласись, выглядит воздушно и грациозно.

– Соглашусь. – Мария мелко закивала и повернула бинокль в сторону лож с гостями. Обсудить присутствующих ей хотелось больше, нежели балет. – Однако, все дебютантки здесь. На Дарине Александровской платье несколько темнее, чем положено в ее возрасте.

– О времена, о нравы! – поддакнула госпожа Далилова.

– Надо признать, Лизавета Григорьевна Строганова весьма хороша и благовоспитанна на вид, – продолжила княжна.

– За ней и приданое дают основательное, – голос Анны Далиловой сделался выше, демонстрируя не то восхищение, не то удивление. – Григорий Иванович Строганов знатен, богат, обласкан государем, действительный статский советник, барон. Партию для дочери будет выбирать со всем тщанием.

– Согласна, моя милая, – кивнула подруга, демонстрируя полное взаимопонимание, – тут торопиться не следует. Желающих такого приданого, поди, немало, да и невеста хороша.

– Думаешь? А я полагаю, поостерегутся. Девица хороша, приданое заманчиво, но тесть прилагается могущественный да своевольный, в дочери души не чает. Да и сестрица у него – дама ответственная и серьезная. Замуж отчего-то не пошла, при брате живет.

– Это да… – княжна Саврасова лукаво улыбнулась и, прикрыв лицо веером, склонилась к подруге. – Он вдовец. Я вот все думаю… была бы я помоложе…

Подруги сдержанно засмеялись.

Анна только открыла рот, чтобы продолжить обсуждение отца и дочери Строгановых, как ее прервал задорный мужской хохот. Он раздался из ложи его сиятельства графа Полудина и раскатился по всему театру. Неспешно беседовавшие в партере гости вскинули головы, да и обитатели лож уставились на возмутителей порядка. Почтенные дамы – удивленно и осуждающе. Достойные мужи – укоризненно и с легкой завистью. Юные барышни – любопытно и кокетливо из-за краешков кружевных вееров.

Сегодня театр посетили самые сиятельные и знатные господа петербургского общества. Повсюду виднелись меха и фамильные бриллианты, звучали титулы. Представления балерины Истоминой традиционно собирали аншлаг. Впрочем, и публика являла собой не менее интересное зрелище, чем спектакль. Демонстрация роскоши, обмен новостями и сплетнями основательно занимали умы и производили впечатление. А потому и веселье юношей, приглашенных этим вечером в ложу к графу, не осталось незамеченным.

– Вы не можете отрицать, друг мой Евгений, что Дарина Александровская не сводит с вас глаз, – молодой человек с сияющим темным взором и темными кудрями, зачесанными на модный в этом сезоне пробор, улыбнулся и дружески толкнул плечом Онегина. Тот хмыкнул. Он хоть и появился недавно, в антракте, но уже завладел вниманием собравшихся. – На балу у Шереметьевых, если бы ее не увела компаньонка, она так и осталась бы стоять соляным столбом среди зала, не сводя с вас взора.

– Дарина Сергеевна вне сомнений юна и очаровательна. У нее первый сезон и вполне ожидаемо, что ее поведение несколько наивно, – пожал плечами Евгений, с легкой улыбкой на губах рассматривая лица присутствующих на представлении.

Даже самый циничный взгляд не нашел бы на его лице самодовольства, желания возвыситься или добавить себе романтики в облик за счет неоднозначных намеков в сторону юной девушки. Хотя первую часть замечания он проигнорировал намеренно.

В этом был весь Евгений Онегин – настолько милый и обаятельный, открытый в общении и рассудительный в серьезных вопросах, что невольно вызывал симпатию у всех, кому только довелось его знать. Кроме того, на руку молодому человеку играла весьма привлекательная внешность, за которой он тщательно следил. Евгений тратил на нее любое необходимое время, но при этом создавалось впечатление, будто он уже просыпался по утрам с лежащими ровным пробором роскошными темными волосами и спадающими на лоб правильными прядями. Его кожа сияла белизной, а ее гладкости могла позавидовать любая барышня. Никто ни разу не видел его небритым или неряшливым. Одежда Евгения демонстрировала новизну и веяния последней моды. Он словно был живой картинкой из журнала. Даже ногти блестели, поскольку он дважды в день полировал их специальной пилочкой.

Онегин завораживал красотой и обаянием, плавными вальяжными движениями, словно никогда и никуда не торопился. Рядом с ним делалось спокойно и уверенно, что время еще есть и оно подождет. Однажды познакомившись с Евгением, человек попадал под его чары и дальше уже мог только слушать и восхищаться.

– А между тем Дарина одна из лучших партий и за ней дают выдающееся приданое, – продолжил Николай Завьялов, считавшийся другом Онегина. – К ней уже посватался Иловайский и даже наш любезный Турбин.

– Еще бы Турбин к ней не посватался! – едва слышно проговорил один молодой человек в стороне от основной компании другому.

Они стояли, укрытые тенью от тяжелой занавеси, почти в дверях ложи – Андрей Модест, не очень блестящий и привлекательный, вовсе незаметный на фоне собравшейся компании, сыскавший дружбы со многими господами высшего света только благодаря протекции своей тетки-генеральши, и Сергей Радищев, не слишком родовитый дворянин, но заслуживший уважение честью и верностью слову.

Он кивнул, соглашаясь с Модестом.

– За последние полгода Турбин промотал четверть миллиона, а это втрое больше состояния, оставленного ему отцом. Выгодный брак – всегда хороший выход из трудной финансовой ситуации.

– Турбин бретер и гуляка, для него большая жертва отказаться от свободы и общества множества прелестных дам в угоду одной, пусть юной и прехорошенькой. Но что только не сделаешь ради того, чтобы не оказаться в нищете, а то и в долговой яме. – Андрей хотел, чтобы прозвучало шутливо, но получилось зло и завистливо.

– Старший Александровский не такой простак, чтобы единственную дочь выдать за ненадежного человека. – Радищев разговаривал с Модестом, но не сводил взора с окружившей Онегина компании, успевая следить и за их беседой. – Александровский не гонится за состоянием, он искренне желает дочери счастья. А вот достойный род… Турбины – древний дворянский род, это несомненный плюс.

Радищев замолчал, и взгляды обоих молодых людей устремились на Онегина.

– Вот кому все отцы Петербурга будут рады. Да только возможно ль его заманить? И чем? Приданым не интересуется, за титулами не гонится. – Модест завидовал почти откровенно. У Евгения имелось, чему позавидовать.

– А зачем ему? Отец оставил приличное состояние. А уж дядя какое оставит! Старый скряга сумел немало скопить, а наследников не нажил. У него, кроме Евгения, никого нет, а сам, говорят, на ладан дышит. Того гляди помрет.

На щеках Модеста заходили желваки. Ему для того, чтобы выбить крошечное довольствие от тетки, приходилось ходить перед ней на цыпочках. А старуха, надо заметить, выказывала весьма своевольный и взбалмошный характер. Как на Онегина на него наследства не падали. И пусть зависть была плохим советчиком в делах, но Андрей безбожно завидовал и не мог себя контролировать.

– Онегин везунчик и баловень судьбы. Кто ж поспорит! – произнес он, едва сдерживая неприязнь. Благо его лицо со злобным прищуром, направленным на молодого человека, скрывалось в тени.

– Своего разума и рассудительности у него тоже не отнять. – Радищев разговаривал спокойно, поскольку успехи Онегина его не трогали. – В карты не играет, впустую денег на ветер не бросает, с Турбиным хоть и друзья, а в общих гулянках не замечены. Онегин не слывет кутилой. А что до барышень? Возможно, ждет свою любовь. Настоящую и особенную.

– Легко изображать безупречную репутацию, когда в деньгах нет нужды, – сдержанно проскрипел Модест, чувствуя, как внутри у него кипит злоба. Он понятия не имел, откуда она появилась, но его буквально распирало, как будто что-то рвалось наружу.

– Согласен, Онегина любят в обществе. Ему благоволят государственные мужи и почтенные матроны, его дружбы ищут молодые люди и барышни. Пускай он сам и не шибко знатного рода, а если бы хотел, породнился бы уже с кем пожелал. – Радищев сиял, даже рот слегка приоткрыл от сосредоточенности, наблюдая за Онегиным.

Тот легким взмахом головы откинул с лица прядь волос и лукаво улыбнулся, что-то рассказывая собравшимся. Модеста ужасно разозлило, что, даже общаясь с ним, его собеседник любуется и прислушивается к Евгению Онегину.

– Барышни кидаются по нему страдать, едва завидев. И не только молоденькие. – Модест наклонился ближе. – Я уже ожидал, что графиня Воронова и Онегин сочетаются браком.

– Ну, Модест, это старые сплетни. Об этом свет уже отговорил. Евгений клянется на святом образе, что их с Алиной связывает нежная и преданная дружба и ничего более, – отмахнулся Радищев. – Еще при жизни ее престарелого мужа Онегин довольно часто сопровождал ее на балы и в салоны. Госпожа Голицына подтверждает, что они частенько оставались наедине в ее гостиной, и уж что там происходило – одному богу известно. Только и тогда супруг Алины не вызвал Онегина на дуэль. Даже после сцены в ресторане Талона. А ведь мог. Они публично практически целовались! Воронов до самой смерти оставался весьма смелым мужчиной и опытным военным, но Онегин умудрился быть ему другом и не вызывал ни малейших подозрений и сомнений.

– Ему другом и дружком его супруге, – хохотнул Модест.

Радищев пожал плечами.

– Одно вы не знаете, мой друг. – Модест уже осознал, что ему приятно изливать недовольство на Онегина. Каким-то странным образом это тешило его самолюбие. – Вдовствующая графиня Воронова весьма благоволит Онегину, поговаривают, до сих пор испытывает нежные чувства. Инициатором разрыва романтических отношений была не она, а он. А поскольку сама Алина Воронова не прочь заключить брак второй раз, почему не выйти за него? – Он едва заметно кивнул в сторону Онегина. – Моя тетенька, Вера Александровна Ухтомская, – вы, верно, помните, я прихожусь ей родным племянником, – имеет близкую дружбу с Алиной Вороновой и непременно хочет устроить ее личную жизнь. Говорит, молодая женщина скучает и желает мужского общества.

Радищев снова пожал плечами, и Модесту почудилось, что он желает отделаться от разговора с ним, присоединиться к смеющейся компании у борта ложи, на виду у всего театра.

– Немудрено, – заметил приятель ровным тоном, без капли интереса. – Алина еще очень молода. Ну и что, что вдова? Она мила и весьма привлекательна. Характер, правда, не сахар. Может, не воевала, как ее покойный супруг, но характер имеет волевой и жесткий, не стоит покупаться на мягкую внешность и наивный взгляд.

– Говорят, по ее команде в военном корпусе… – Модест склонился ближе к нему и быстро зашептал в последней надежде удержать внимание.

Когда он закончил, молодые люди сдержанно засмеялись.

– Она безумно падка на романтические порывы, – пренебрежительно добавил Модест. – Любые знаки внимания со стороны мужчин воспринимает всерьез. И никакие приличия ей не указ. Вот и тетенька моя как ни пытается ее урезонить, наставить на путь истинный, а не получается.

– Это есть, – снова без интереса кивнул Радищев. – Заведомо-то рогоносцем, пожалуй, никто не захочет стать. Дерись потом из-за нее на дуэлях. Сколько пережить сможешь? Ей-то не привыкать быть вдовой.

– Да и приданое не такое заманчивое в действительности, как на вид. Состояние супруга она не унаследовала, пользуется им только под опекой какого-то банковского фонда. Она богата, но имущество и капиталы не вполне ее и не переходят во владение супруга. Быть при ней картонным мужем, не иметь права распоряжаться деньгами… так себе перспектива.

– Нет, на таких условиях с Онегиным у нее нет шансов. К тому же, сдается мне, что Евгений превыше всего ценит свободу, а узы брака рассматривает словно тюремные кандалы. Его финансовое положение прочно, приданое ему не нужно, так что в брак его никакими силами не загонишь.

– Трудно не согласиться, – буркнул Модест.

Он осознал, что с удовольствием бы понаблюдал, как кто-то поймает Онегина в силки брака. Лишит свободы и радости распоряжаться собой. Получилось бы совсем замечательно, если бы в тести ему досталась персона знатная, волевая, привыкшая, что его слово – закон. С такими родственниками не погуляешь, и к молодой жене придется относиться всерьез.

Радищев тем временем отошел и приблизился к Евгению Онегину, теперь уже в полной мере прислушиваясь к его словам.

Удивительно, но не будучи специалистом ни в одном деле, Евгений умудрился создать о себе впечатление человека дельного и рассудительного. Реальные знания стояли за этим или его особое мнение в связи с отсутствием тех самых знаний, никто толком не понимал, но даже государственные мужи не брезговали послушать его суждения, а порой и воспользоваться советом. Что уж говорить о друзьях, совет Онегина для которых был обязателен. Однажды Евгений предсказал успех акций какого-то литейного завода, потом еще пространно рассуждал о поднятии цены недвижимости на окраине Санкт-Петербурга – и оба раза угадал. Скорее всего, его успех имел случайный характер, но кто ж возьмется об этом судить, если за советами к Онегину стояла очередь. Его дружбы искали, ею дорожили.

Впрочем, сам Евгений своей популярностью никак не пользовался. Казалось, он и вовсе ее не замечал, а раздавая советы, откровенно скучал. Экономика и финансы его не занимали.

Впрочем, если спросить у его близких друзей, что всерьез занимает Евгения Онегина, они бы не нашлись с ответом.

Завсегдатай самых модных салонов, самых популярных ресторанов и театров, он не пропускал ярких балов и гуляний, при этом постоянно зевал, трепета и живости не проявлял и взирал на все с ленивым безразличием.

Молодые прекрасные барышни и дамы полусвета жаждали его внимания, но и здесь он бывал не слишком воодушевлен. Его чувства остывали, не достигнув пика страсти.

Тем временем Евгений, не утратив вальяжного, полушутливого и благожелательного тона, продолжал:

– Боюсь, я не в силах составить счастье юной и прекрасной барышни. Нет во мне сил ни на ухаживания, ни на супружество. Брак мне кажется весьма утомительным занятием. Невозможно постоянно угадывать, чего от тебя ждут. – Он поиграл серебряным театральным биноклем. – Да и Сергея Семеновича не хотелось бы разочаровывать. Он подыскивает удачную партию для любимого чада, а я для юной девушки слишком скучен. Наперед знаю, чем заканчиваются романтические увлечения, и оттого не жажду подобных приключений.

– И тем не менее, по-моему, именно тебя Александровский с удовольствием бы видел своим зятем.

– Мне даже рассуждения на эту тему даются с трудом, – бесстрастно отозвался Евгений. – Я абсолютно честен с Сергеем Семеновичем. Я не принесу его дочери счастье. Но сам всегда к его услугам.

– Что не помешало вам вчера обыграть его в карты, – шутливо напомнил кто-то из молодых людей.

– Сумма незначительна. Я ведь редко играю, лишь по острой необходимости. Он не держит на меня зла. – Евгений закатил глаза, изящно махнул рукой, отчего на пальце сверкнул перстень с зеленым камнем.

– А ведь действительно, на него никто не держит зла, – послышался над ухом Модеста Радищев, впрочем, слова необязательно предназначались ему. – Каким образом Онегин умудряется снискать покровительство всех влиятельных особ, даже оставляя их в должниках? – Дальше вопрос точно адресовался Модесту, поскольку в голосе Радищева сквозила насмешка: – Сколько вы сами ему должны?

– Нисколько. Я с ним не играю.

На самом деле это означало, что те, кто хоть и редко, но играл с Онегиным, нечасто садились за стол с Модестом. Евгений не испытывал тяги к игре и развлекал себя подобным образом, только если волею случая оказывался за столом с сиятельными и важными друзьями, которым приспичило играть.

– У меня есть более интересная забава, чем обсуждение дебютанток и их родителей, – усмехнулся Онегин и достал из кармана сложенный пополам листок.

Картинка на плотном картоне пошла по рукам, вызывая ахи и вздохи.

– Онегин! Где вы это взяли? – Николай Завьялов залился краской. – Дама на картине похожа на госпожу Заславскую!

– Это она и есть, – вздохнул Онегин. – Вы же видите, одно лицо.

– Лицо одно, но… но… мало кто может подтвердить телесное сходство.

Светловолосый молодой человек рассматривал картинку внимательно, не передавал дальше. За его спиной столпились нетерпеливые любопытствующие.

– Эти картинки продают на Невском. Художника я не припомню, – пояснил Евгений безразличным тоном. – Так что вскоре они заполонят весь Санкт-Петербург.

– Она же здесь абсолютно голая! – прошептал еще один гость ложи. – Она сама позировала? Она позировала художнику обнаженная?

– У меня возникло столько же вопросов, сколько и у вас, – рассмеялся Онегин. – Отчего госпожа Заславская вздумала позировать обнаженная какому-то уличному художнику? Давала ли согласие на печать открыток со своим э… подобным портретом? И что на это скажет ее жених Кореновский? Когда там назначена свадьба? В сентябре? Одним словом, вопросов тьма, а вот ответа у меня нет ни одного.

На этом Евгений сделал вид, будто потерял интерес к пущенной по рукам картинке, и устремил взгляд в партер, рассматривая присутствующих.

Молодые люди в ложе продолжали пялиться и обсуждать портрет известной им дамы, пока в зале не погас свет. Картинка к Евгению не вернулась. Он не сомневался, что ее владельцем в самом ближайшем времени станет Кореновский.

Евгений обещал ему подарок на свадьбу. Похоже, вышел отличный сюрприз. Конечно, на открытке была не Заславская. И никому она не позировала. Причиной ее сходства с женщиной на изображении стал Онегин, заплативший за рисунок. Но распространяться об этом он не собирался. Зато свет будет гудеть целую неделю, а то и две. Заславская примется оправдываться, а Кореновский злиться. Непременно бросится на поиски художника, чтобы выкупить оставшиеся картинки. А как иначе? Показывать всем эту единственную открытку выходило смешно. Отличная получилась забава, и Евгений радовался своей выходке.

Звонки, призывающие к началу представления, за разговорами и возгласами удивления остались незамеченными, но первые аккорды оркестра заставили обратить внимание на сцену. Головы молодых людей невольно повернулись на звуки музыки.

– Сейчас появится Истомина, – прошептал кто-то. – До чего же она хороша!

– Думаю, ее мастерство достигается незаурядной силой ног, – отозвался Онегин, не понижая голоса. – Отсюда же легкость и точность движений. Не вижу в ней других достоинств.

– Тонка, грациозна, полувоздушна, – продолжил восхищаться молодой человек. – И дарит такие мечты и надежды…

– Не спешите, не мечты, а все больше ваши фантазии, – пошутил Онегин. – Представительницы богемы известны легким нравом и, ходят слухи, изрядной доступностью.

Разговоры в полумраке залы сделались тише и фривольнее. Однако все, кому надлежало их слышать, слышали.

– Соглашусь, – поделился сплетнями Завьялов. – Турбин полез по пьяни к Телешевой[3], и она ни пощечины ему не отвесила, ни Милорадовичу не нажаловалась. Смеялась заливисто, словно канарейка, да и только.

– Они дарят чересчур легкие победы. Увы, у артисток не слишком крепкие бастионы, – отмахнулся Онегин. – Не успеешь и соловьем запеть, восхваляя, а спелые яблоки уже падают к тебе под ноги. Много ли удовольствия доставляет такая победа? Лично мне – нет.

Друзья поддержали Онегина смехом и многозначительными ухмылками.

– Признайтесь, Евгений. – Голос прозвучал вызывающе, но в темноте Онегин не узнал силуэта говорившего, хотя в ложе не было посторонних. – Вы просто боитесь проигрыша на любовном поприще, поэтому так рьяно отрицаете свои романтические порывы. Хороший ход. Умный. Заводи интрижки лишь с теми, кто заведомо проявляет к тебе интерес, и не придется испытать горечь неразделенной любви.

Онегин развернулся вполоборота, но лица говорившего все равно не различил.

– Вот уж глупость! – Онегину и в голову не приходило, что кто-то мог усомниться в его талантах. – К любой барышне можно подыскать ключик. Я даже прямо сейчас открою вам секрет, как увлечь любую красавицу.

В ложе поднялся воодушевленный шепот, а из соседней на них возмущенно блеснули биноклями. Однако Евгений не обратил на это внимания.

– Угадываете или, еще проще, спрашиваете напрямую ее любимый любовный роман. Сейчас это, скорее всего, будет либо Коттен, либо Нодье. Дальше извлекаете из него сюжетную линию и действуете похоже: назначаете свидание в парке или неожиданно встречаете на набережной. Все как в книге. Говорите те же комплименты и восхищаетесь теми же достоинствами, что описаны в романе. Только начните, потом уже юные прелестницы и сами распалятся так, что только успевай подыгрывать. Дамы очень чувствительны к любовным романам. Все до одной мнят себя их героинями.

– Значит, вы уверены в себе и не побоитесь пари?

Теперь говоривший выступил вперед, и Онегин узнал Андрея Модеста. Он с трудом удержался, чтобы не хмыкнуть. Вот уж не думал, что Модест посмеет выставиться на всеобщее обозрение, да еще настаивать на пари. Обычно тихий и неприметный, вообще удивительно, как он затесался в эту компанию.

Голоса в ложе замерли.

– Нет, не побоюсь. – У Евгения дернулся один уголок рта, и он высокомерно вскинул подбородок.

Никто и опомниться не успел, как было заключено пари. Здесь же, в фойе, рядом с ложей графа Полудина. В присутствии Радищева, Завьялова, Семеновского и Рысева. Между Онегиным и Модестом, на пятьдесят тысяч рублями – сумму весьма немалую. Для одного неподъемную, учитывая нынешнюю финансовую ситуацию, а для другого – невозможную, потому что во столько оценили его репутацию и честь.

– Быть дуэли, – шептали приятели и свидетели, однако спорщики жаждали совсем другого удовлетворения.

Онегин обязался влюбить в себя и вовлечь в романтические отношения любую названную Модестом барышню за время три недели с сего дня. Как итог засчитывалось свидание наедине и публичные знаки внимания со стороны барышни. Спор закрепили. Свидетели подтвердили. Две пары сияющих азартом глаз смотрели на визави.

Модест прищурился, якобы раздумывая над именем жертвы.

Никто не сомневался, что целью пари станет Авдотья Истомина или какая-нибудь другая балерина или актриса, дама полусвета. Спорить на чувства благородной барышни – скандал, на который еще надо решиться. Причем он разразится независимо от того, чем закончится затея.

Когда Модест назвал имя Лизаветы Григорьевны Строгановой, молодые люди не сумели сдержать возгласы изумления.

На лице же Онегина не дрогнул ни один мускул, лишь глаза блеснули в полумраке да губы сжались в узкую полоску. Даже гнев и раздражение неимоверно ему подходили, не умаляя привлекательности, а только делая похожим на гордую и надменную античную статую. Евгений кивнул, подтверждая пари.

После недолгого молчания господа вернулись в ложу на свои места. До конца представления все разговоры прекратились.

Сначала Модест, задрав подбородок и стараясь демонстрировать безразличие, смотрел на сцену, но не осознавал, что там происходит. Казалось, все внимание устремлено на него, не на представление. Внутри все дрожало. Как он на такое решился? Зачем? У него тряслись руки, и Андрей деловито сложил их на груди. Подобная игра должна доставлять удовольствие. Он хотел почувствовать превосходство над Онегиным и над сворой его почитателей, должен был радоваться тревожным обозленным взглядам, брошенным в его сторону, только вот ложа затихла. Евгений как ни в чем не бывало обозревал сцену в бинокль, лилась музыка, Истомина творила чудеса на сцене, а Модест боялся. Его внезапно накрыл страх разоблачения. Он ощущал себя не вершителем судеб, не провокатором хитрых махинаций и авантюр, а вором на ярмарке, которого вот-вот должны схватить. Заключая пари, он ожидал, что немая злоба его отпустит и ненависть ко всему вокруг покинет душу, но вместо этого внутри все пылало, словно в горячке, а пространство вокруг плыло мутными пятнами.

Модест медленно поднялся, отступил во мрак, под укрытие тяжелой бархатной занавеси, и удалился прочь. Из театра он выбежал прежде, чем закончилось представление.

Евгений досмотрел балет. Тепло прощался с друзьями. Поприветствовал, кого не успел, знакомых в гардеробе и фойе. Безразличный и вальяжный, он выглядел котом на печи. Впрочем, как и всегда.

– Прекрасно! Прекрасно держал удар, – расскажет потом Завьялов их общему другу Турбину, жалеющему, что пропустил подобную оказию.

Глава 4

– Я так счастлива, любимый! – пролепетала Лизавета. Глаза юной барышни буквально сияли от радости и предвкушения чуда. – Да, я согласна! Могу повторить хоть сто раз.

Она торжественно вложила свои ручки в ладони Онегина и подняла на него полные эмоций глаза.

«Если она сейчас заплачет, я сбегу», – подумал Евгений. Он только что сделал Лизавете предложение руки и сердца, но сам отказывался в подобное верить. При виде светлых кудряшек и небесно-голубых глаз юной барышни его посещала только одна мысль: «Черт бы побрал этого Модеста с его спором!»

Как он в это вляпался? И что теперь со всем этим делать? Как избавиться от наивной, восторженной и жеманной девицы? И лучше поскорее, поскольку уже сейчас ее общество выводило Евгения из себя. Он едва удерживал на языке колкости, которые просились наружу, а лицо сводило от напряжения, так сильно он сдерживал неприязнь и презрение.

Лизонька радостно подпрыгнула и засмеялась, ведь в ее любимой книжке именно так главная героиня реагировала на признание в любви. Она шагнула к Онегину навстречу и прижалась щекой к его груди.

Наверное, она ожидала каких-то страстных объятий и украдкой сорванных поцелуев, потому что смешно запрокинула голову и выпятила губы. Но Евгения словно паралич разбил. Он с трудом выдавил из себя улыбку и погладил невесту по щеке.

К счастью, юные восторженные барышни очень старательно читали любовные романы, а затем усердно переносили их сюжет в жизнь и делали весьма далекие от реальности выводы. Лизонька решила, будто Онегина тоже переполняют подходящие случаю эмоции. Он счастлив, оттого рассеян, потерян, не слишком радостен и вообще, похоже, напуган.

«Его пугает пылкость наших чувств», – предположила она.

«Такое не могло случиться со мной, – мысленно горевал Онегин. – Не должно было».

– Надо побыстрее сообщить папеньке, – пожелала юная невеста. – Вот он порадуется за нас.

А Онегин едва не заскулил при одном упоминании о ее папеньке.

Не далее как вчера у него состоялся непростой разговор с отцом Лизаветы, Григорием Ивановичем Строгановым.

– Не сомневаюсь в серьезности ваших намерений, – заявил барон Онегину, – поэтому заведомо даю согласие и одобряю действия.

У Евгения голова шла кругом. Казалось, вокруг переплетаются прутья клетки. Его поймали.

– Ничуть не сержусь за вашу с Лизонькой шутку, – лукаво улыбнулся барон и погрозил пальцем: – Признаюсь, и меня вы повергли в изумление и шок, так что проказа удалась.

Он тихо засмеялся, и Онегин вторил ему из последних сил.

– А уж как чуть не попадали в обморок матроны… – продолжил Строганов. – Их причитания меня изрядно позабавили. Я-то сразу понял: вы с Лизонькой танцуете третий танец подряд, поскольку сделали ей предложение. Мне и в голову не пришло, что вы способны на мерзкий поступок – погубить репутацию девушки.

Онегин действительно трижды пригласил Лизавету Строганову на танец, и она не отказала, хотя даже второй раз танцевать с одним и тем же кавалером для юной барышни считалось верхом неприличия. После такого на нее непременно станут коситься, распустят сплетни и репутацию будет неимоверно тяжело восстановить.

Только Онегина не слишком волновала репутация барышни, тогда ему и в голову не пришло, чем подобное обернется. Он и представить не мог, что в восстановлении Лизонькиной репутации ему придется участвовать лично. Там, на балу, танцуя с ней третий танец, он уже не помнил, мазурку или вальс, Евгений не видел счастливых глаз девушки. Не заметил он и ахающих клуш в унылых темных платьях, что вечно сидят в углах бальной залы, и уж точно не разглядел строгого прищура барона, уже решившего вопрос с честью дочери и с его судьбой.

Онегина занимало лишь унылое и ожесточенное лицо Модеста, который проиграл пари, и бравые, довольные лица свидетелей, подтверждающих это.

– Немедля делайте ей предложение, если этого еще не произошло, – все так же смеясь и ликуя, потребовал барон, и в его голосе прозвучали явные металлические нотки. – Я благословлю.

Евгений услышал, как на пленившей его клетке щелкнул замок.

– Если Лизонька боялась, что я не дам благословения, и вы учудили подобное, то она ошиблась. Я бы и без этой шутки согласился и порадовался за любящие сердца. Вы мне нравитесь, Онегин. Вы будете моей девочке отличным мужем.

Он хлопал глазами и соглашался с будущим тестем. Даже осилил улыбку. Евгению до сих пор не верилось, что глупое пари с Модестом ударит по нему подобным образом. Немыслимо! Невозможно! Он не может жениться на Лизе. Он не хочет. Ему рано становиться мужем!

Как ни силился, а Евгений не мог представить дальнейшее развитие событий. Жениться на Лизе и всю жизнь прожить под наблюдением ее отца? Оглядываться на каждый свой шаг? Он понимал, что испугался. Следовало отказаться, но он не смог. Не решился произнести «нет» в лицо барону. Струсил признать, что способен на гадкий поступок. Еще больше испугался угодить в центр скандала. Подвергнуться осуждению и порицанию. Наблюдать, как на тебя косятся, как шушукаются за спиной, как показывают пальцем. У него же была безупречная репутация, с ним не могло такого произойти.

Онегин многократно проигрывал в голове сценарии уже произошедшего разговора со Строгановым. Вот он сообщает, что не станет жениться. Барон краснеет, потом бледнеет и разражается бранью. Хотя нет, такой человек не стал бы браниться, не выдал бы своих эмоций. Скорее, сохранил бы хладнокровие. Но о его чувствах Евгений узнал бы, как только ему перестали бы присылать приглашения в гости и на праздники, как только начали бы отказывать от домов и сообщали, что не желают видеть. Строганов не простил бы ему обиды дочери. А если бы стало известно о самом споре? Какой же он глупец, что поддался на провокацию! Модесту нечего было терять, он и так не шибко блистал в свете. А он сам? Как он мог так подставиться?

За окном сплошной стеной стоял дождь, навевая грусть и уныние. Евгений медленно вышагивал между секретером и окном, лихорадочно прикидывая, что предпринять. В памяти всплыл робкий и неуклюжий юноша с альбомом и карандашом, вечно жмущийся по углам на праздниках и приемах. Дмитрий Бакунин, сын князя Бакунина от первого брака. Застенчивый, почти пугливый, предпочитающий рисовать, а не общаться с людьми. Онегин не мог сказать, интересуется ли Дмитрий хоть какой-нибудь барышней, но наверняка в его альбоме найдутся портреты всех светских красавиц. Евгений хмыкнул и сел писать письмо, уже решив, как это можно использовать.

– Никогда бы не подумал, что сам создам себе соперника, – довольно улыбнулся он, еще раз перечитывая несколько строк, написанных левой рукой.

«Милостивый государь, исключительно из соображений любви и уважения хочу сообщить, что ваш сын Дмитрий Бакунин самым неприличным образом заглядывается на вашу молодую супругу Светлану. Неженатый молодой человек и молодая красавица – это слишком опасное соседство. Если ваша супруга и демонстрирует вам верность и преданность, то со временем может случиться непредвиденное. Надеюсь, что вы примете все надлежащие меры».

Письмо отправилось к адресату в конверте без подписи и обратного адреса.

Князь Бакунин был хорошо известен своей безумной ревностью. Неудивительно, ведь его вторая супруга была молода и хороша собой. Онегин рассудил, что стоит только намекнуть, а все остальное князь раздует сам. Посмотрит в альбом сына для рисования и наверняка найдет там портрет жены. Художники вечно рисовали все, что видят, а мачеху он видел чаще остальных дам. Этого хватит для ревности.

Сына давно пришла пора женить, и, если верить Алине, которая знала все светские сплетни, Бакунин планировал женить его на Лизавете Строгановой. Вот пусть и велит свататься, пока не объявили помолвку с Евгением, иначе сам этот увалень никогда не решится. Онегин еще немного подумал и решил добавить в интригу романтики. Он заказал цветов. Каждую субботу Лизавете станут приносить букеты от неизвестного поклонника. Он сам будет отнекиваться, а она теряться в догадках. Пусть подумает на Бакунина. Люди так глупы и себялюбивы! Стоит только их немного подтолкнуть, а остальное они придумают сами.

«А если не получится? – засомневался он. Впрочем, ответ нашелся сразу. – Да и пусть, придумаю что-нибудь другое».

Мимоходом Онегина даже посетила мысль, что из-за его письма молодая жена Бакунина получит сотню придирок и подозрений в свой адрес, но она же сразу выветрилась из его головы как неважная.

Глава 5

– Крепче перевязывай! Ну же, я держу! – Глаза девушки сверкнули в полумраке, и в зрачках отразилось заходящее солнце. – Чтобы не рассыпался и не утонул.

Светловолосая голубоглазая Ольга Ларина надула щеки, сдавливая в руке стебли цветов и трав. Слегка курносый носик и пухлые губки делали ее почти красавицей, особенно если, как сейчас, волосы спадали на лицо пушистыми прядями, глаза сияли, а на лице играл яркий румянец. Стройная, порывистая, с тонкими запястьями и слегка жеманными манерами, она походила на капризную куколку. Взволнованность и ожидание чуда придавали ей еще большего очарования.

Вторая девушка, с темно русыми волосами, светло-карими, орехового оттенка глазами, прямым, аккуратным носиком и четко очерченными губами, пожалуй чересчур бледная и не столь яркая внешне, подняла на сестру растерянный взгляд. Каждая ее черта не имела изъяна, но все вместе они не сложились в лицо, которое хотелось назвать красивым. Однако серьезность, сосредоточенность и какая-то отчужденность придавали ей таинственности и тем притягивали внимание. В ее облике читались простота и спокойствие. Даже волнение проявлялось иначе, чем у сестры: на лбу выступили капельки пота, прядки волос прилипли к вискам, а глаза блестели лихорадочно, болезненно. Татьяна осторожно, но сильно потянула за два конца свитой из травы веревочки.

– Красивый венок, – признала Ольга, расправляя белые лепестки и еще раз проверяя его на прочность. – Теперь давай твой.

Сестры принялись перевязывать второй венок. Два белых длинных платья светлыми пятнами выделялись меж деревьев. Их окружал густой ночной лес. Он шелестел листвой, пугал странными звуками и разбрасывал жутковатые таинственные тени. Солнце, полыхавшее с утра жарким раскаленным блином, коснулось края озера и, залюбовавшись своим отражением в зеркальной глади, готовилось зайти. С ближайшей поляны уже доносился гомон и смех ребят, которые разжигали костры.

Считалось, что в ночь на Ивана Купалу нечисть выбирается из озер и рек, подстерегает за углом и обещает исполнение любого желания в обмен на душу. От страха и предвкушения неведомого воздух становился гуще, по коже ползли мурашки.

– Нянюшка говорит, если в венок рыбьи пузыри всунуть, между стеблями, то он точно не потонет и до милого доплывет. – Оленька заправила за ухо упавшие на лицо локоны. – Она и пузырей нам приготовила. В оба венка хватит.

– И какое же гадание с такой хитростью? – удивилась Татьяна и помотала головой. – Твой венок поплывет потому, что ты уловкой воспользовалась. Это фокус, а не гадание. Ты венок со своей головы в дар озеру отдаешь, оно тебе правду открывает, где твой милый и выйдешь ли ты замуж в этом году. А если его обмануть, так и оно правды не скажет. Да и ты сама будешь знать, что не озеро твою судьбу решает, а обманка.

– А мне без разницы, я сама или судьба. Главное, чтобы венок поплыл далеко да быстро, в сторону дома Владимира, и свечки не потухли. – Ольга тряхнула свой венок и, убедившись, что с него осыпаются лишь мелкие травинки, надела себе на голову.

– До чего же ты хороша, Оленька! – улыбнулась Татьяна, глядя на сестру. – Милая, красивая, добрая. Зря волнуешься. Никакие рыбьи пузыри тебе не нужны. Ленский любит тебя, а ваша свадьба – дело решенное. На Рождество Святой Богородицы помолвку объявите.

– А вдруг не он мой суженый? – Ольга закусила губу и уставилась на сестру округлившимися глазами, сама испугавшись подобного предположения.

– А кто же? – изумилась Татьяна. – Ты ведь его любишь? Ты же любишь Владимира?

– Люблю, – кивнула сестра.

– Ну вот. Да больше и некому твоим суженым быть, – развела руками Татьяна, предлагая посмотреть вокруг.

– Вот то-то и оно. Из кавалеров в нашей деревне только младший Пустяков, – негромко пробормотала Ольга и хмыкнула, а после мечтательно добавила: – Найти бы папоротник, загадать желание – и все бы в жизни сразу сбылось.

Она глубоко вздохнула, взяла из рук Татьяны венок, осторожно надела ей на голову и, поправляя, быстро заговорила:

– Мне Фроська рассказывала, девчонка Зотовых из дальней деревни. Помнишь, они еще к маменьке за сеном приезжали в прошлом году? Фроська, она горничная у Анны Прокофьевны. Вот она говорит, что хозяйка как раз в прошлом году нашла цветок папоротника.

– Как это? – обомлела Татьяна и быстро-быстро заморгала. – На самом деле нашла?

– Ага! Она сама ей призналась, – кивнула Ольга. – А Фроська все мне пересказала. Ну не мне… – Она слегка замялась. – С нашей Марусей они болтали, а у меня окно открытое было, и я все-все слышала.

– И что? Как нашла? – Татьяна забыла и про венок на голове, и про озеро, напоминающее о себе тихим плеском. Она желала узнать про огненный цветок папоротника.

– Барыня ей подробно-преподробно рассказала все, – Оленька закатила глаза, – что помнит. Потому как когда все случилось, не совсем в себе была. Тоже дело на Ивана Купалу было, но это понятно. Анна Прокофьевна, конечно, венков не плела и через костер прыгать не собиралась, просто хотела на веселье посмотреть. По словам Фроси, у нее все равно бессонница, и она часто просто в окошко по полночи глядит, никакие капли ей не помогают.

– Оля, про папоротник рассказывай! – не выдержала Татьяна. С полыхающими бешеным огнем глазами и бледная, даже губы побелели, она казалась привидением посреди леса.

– Рассказываю-рассказываю, – хихикнула Оленька и поправила на сестре платье, огладила по плечам. – Совсем нетерпеливая ты. Значит, Фрося говорит, что Анна Прокофьевна помнит, как беседовала с кем-то у озера, а потом в один миг как будто свет выключили, а когда включили заново, она уже по темному лесу брела. Ноги утопали во мху, но ни одна палочка не треснула. Ни единого звука. Ветки деревьев и кустов по телу царапали, а она не чувствовала ни боли, ничего. Луна светила вроде яркая, на небе ни тучки, но только в верхушках деревьев свет запутался, и шла она в кромешной тьме. Сердце от страха замирало и стучало гулко. И ей чудилось, будто от его ударов она даже телом содрогается. Она не понимала, куда идет и зачем. Только остановиться не могла. И направлялась специально туда, где темнее, будто сама такую дорогу выбирала или тащил ее кто-то во тьму. Уже и не видела ничего, только руками щупала, а остановиться не могла.

– Ой! – тихо выдохнула Татьяна.

– Да-да, – подтвердила Оленька. – А потом прямо под ее ногами ка-а-ак что-то треснет! Не как обычная ветка, а как что-то большое и стеклянное. И звук этот эхом прокатился по всему лесу.

Татьяна слушала сестру, застыв каменным изваянием. Совсем побледнела, глаза широко распахнулись, а руки подрагивали от волнения.

– Так и бывает. Папоротник с треском открывается, как из-под земли прорезается, – бескровными губами прошептала она.

– Да. Зотова тоже так сказала, – кивнула Оленька. – В первый миг она подумала, это земля разверзлась и что полетит она сейчас в пропасть. Все это понимала, а пошевелиться не могла. Потом по глазам алым полыхнуло, всю темень красным светом залило, ослепило. И вмиг исчезло, как будто в малюсенький огонечек втянулось. В темноте Анна Прокофьевна увидела красную точку. Тут же бухнулась на колени и принялась свое желание шептать. Семь раз, как положено, прошептала. Хотя вроде и не считала, просто говорила и говорила, и когда в седьмой раз произнесла, точно знала, что это семь раз. Она ничего не видела кроме этого огонечка.

Ольга шептала быстро-быстро, на одном дыхании, не моргала, только в глаза сестре смотрела и за руки ее держала. Татьяна и вовсе стояла ни жива ни мертва, дышала тяжело и медленно.

– Ничего Зотова не понимала, все по наитию делала. Только когда желание свое огонечку рассказала, перед ней распустился большой и красивый алый цветок. Лепесточки нежные, каждую прожилку видно. Дрожит и будто звенит тихонько. Тут она немного очнулась. В лесу тоже посветлело. Тогда только она все рассмотреть сумела: и листья папоротника, и кусты непроходимые вокруг, и мох под ногами, и деревья высоченные. Говорит, будто и не наш лес. Мест она не узнала. Медленно прочь побрела, как-то на поляну вышла, там уже костры тушат, расходиться собираются.

Девушки восторженно уставились друг на друга. Каждая видела в глазах сестры красный огонек папоротника. Обе представляли, как нашли огненный цветок.

– Вот бы желание загадать, – прошептала Ольга.

– Вот бы цветок увидеть, – вторила ей Татьяна. Закусив нижнюю губу, она размышляла о помещице из дальней деревни. – Значит, она не сразу увидела, что цветок на папоротнике расцвел. Ее маленький огонек манил.

– Да, потом только, когда уже загадала и цветок раскрылся, – подтвердила Ольга. – И желание, Татьяна, желание у нее исполнилось! Она и рассказала все Фросе потому, что та у нее спросила.

– Про цветок спросила? – просияла Татьяна.

– Да нет же, про желание! Анна Прокофьевна болела сильно. Ей даже врач сообщил, что сделать ничего нельзя. Зиму она не переживет. Сердце не выдержит, разорвется. Она и ходит-то с трудом, задыхается, устает сразу, – перечислила Ольга.

– А за папоротником по лесу бежала, не задыхалась? – недоверчиво прищурилась Татьяна и тут же опомнилась: – Ой, нехорошо так говорить! – и робко добавила: – Наверное, ей папоротник сил и придал?

– Наверное, – не стала спорить сестра. – Она в беспамятстве по лесу бегала. Чувствовала, наверное, что-то. Ты дальше слушай! – потребовала Ольга внимания. – В общем, Зотова сильно болеет. Ну и по виду понятно, что ей нездоровится: глаза мутные, дышит тяжело и всякое такое. А тут, по словам Фроси, похорошела хозяйка, бодрая да румяная стала. Ну она и спросила: «Вы, барыня, здоровой выглядите – наверное, молились хорошо и Господь вас исцелил?»

Ольга подождала, когда сестра как-нибудь отреагирует, но она молча слушала.

– Та сначала мялась, но, видно, тоже поделиться хотела. Кто же такое в себе удержит? Ну она и рассказала Фросе про папоротник, – закончила Ольга.

Сестры помолчали. Каждая думала о своем. Среди деревьев уже полыхали языки пламени. Шум и гам стал громче и веселее. Белые рубахи мелькали совсем рядом. Ребята прыгали через костер, кто выше и дальше, демонстрируя удаль молодецкую, а девушки направились к озеру венки по воде пускать.

– Я бы тоже хотела найти папоротник, – призналась Ольга. – Только где же его искать? А желание заветное есть.

– А какое у тебя желание? – спросила Татьяна. Сама она хотела только папоротник найти. Каково ее заветное желание, с ходу она сказать не смогла бы. Хотя и у нее оно было, наверное. У всех было.

– Я блистать хочу в Петербурге, – восторженно прошептала Ольга. – И чтобы платья красивые, и кавалеры, и муж тоже был, серьезный и важный.

– А Владимир? – удивилась Татьяна.

– Вот Владимир пусть и будет важным и серьезным мужем, который меня сильно любит и буквально боготворит.

Татьяна кивнула и пожала плечами:

– А я не хочу в Петербург. Говорят, там бесы поселились и вольготно себя чувствуют. Живут в обличье людей, и их не различает никто.

– Танюша, какие бесы? – всплеснула руками Оленька. – Там балы, театр, модные магазины, праздники и литературные салоны. Ленский мог бы в них читать свои поэмы. Ах, там столько знатных, умных и сиятельных господ! Как интересно! Мы бы увидели фейерверк!

Ольга посмотрела на сестру, ожидая увидеть в ее глазах восторг, который у нее самой вызывала столица, но Татьяна лишь с сомнением покачала головой.

– Может, сходим в лес, отойдем подальше, поищем папоротник? – лукаво предложила Ольга. – Если в самую темень зайти… только я одна боюсь. Пошли вместе.

– Вместе нельзя, – покачала головой Татьяна. – Папоротник только кому-то одному является. И искать его поодиночке надо.

– Нет, одна не пойду. Страшно. Ночь на Ивана Купалу все-таки. Вся нечисть из озер да рек выбралась, по лесам шарит. Попадется еще! – отмахнулась Ольга. – Встретишь беса или водяного, потом никакого Петербурга не надо будет.

Татьяна пожала плечами и посмотрела в лесную чащу. Нечисти она, конечно, тоже боялась. Но уж очень хотелось убедиться, что волшебство существует, и полюбоваться на цветок папоротника. Пусть она и страшилась, но искать все-таки собиралась. Оставалось только незаметно от всех отойти подальше. Или не ходить? У нее и желания-то не было. Она поглядеть только хотела, увериться, что цветок этот действительно есть. А вдруг увидит его и желание сразу появится? Сердце Татьяны замирало от подобных мыслей. Как же хотелось знать, что волшебство на самом деле случается!

– Там ваша нянюшка заснула, – раздался рядом звонкий насмешливый голос. Татьяна узнала Николая Пустякова, сына соседа-помещика. – Всех ведьм да чертей вокруг себя соберет. На телеге сидела-сидела, облокотилась на тюк да задремала. Унесет нечисть вашу няньку.

– Никто ее не унесет, – буркнула Ольга и, поправив на себе венок, потянула сестру в сторону поляны.

– Как не унести-то? Знамо дело, в ночь на Ивана Купалу по свету вся нечисть гуляет, только таких вот заснувших и разыскивает. В эту ночь спать нельзя, иначе нечисть заиграется и с собой унесет.

Не слушая угрозы соседа, девушки побежали к няне.

– Будет вас потом какой бес с бородой нянчить, – донеслось им вслед.

– Похоже, это тебя бес вынянчил, – проворчала Оленька, – а нас уже поздно нянчить. Выросли мы.

Свою Филипьевну сестры не собирались давать в обиду. Ни чертям, ни соседу. Они стремительно проскользнули меж костров, отбиваясь от рук, которые приглашали их перепрыгнуть через пламя и на год избавиться от всех болезней и напастей, получить защиту от злого духа и хвори. В глазах мелькали тени ребят, плясали всполохи огня, в темное небо взлетали снопы искр, оглушали вскрики, смех и музыка.

Вырвавшись из круга лиц и оставив веселье позади, они уже медленнее двинулись к повозкам на краю поляны. Их снова окружила ночь. Шум здесь звучал глуше, и Татьяна расслышала шелест листьев над головой. Рядом метались огоньки, не то меж темных стволов, не то в ее глазах. Она остановилась и замерла. Казалось, шаг в сторону – и она потеряется в темноте леса. Ее так манило сделать этот шаг! Она вглядывалась в лес, искала в листве тени – признак нечисти, которая водит свой хоровод.

– Ой! Оленька, ты же моя красавица. Да не сплю я, не сплю. – Бормотание няни выдернуло Татьяну из оцепенения. – Девоньки мои. Танюша!

– Таня, ну что ты! – Ольга потеребила ее за руку. – Тоже, что ли, заснула? Пойдем венок пускать. Девчонки ушли уже!

У озера царила торжественная суматоха. Луна серебрила его поверхность, освещала берег. Камыши гнулись под легким ветерком. Ночь выдалась теплой и приятной. Девушки волновались. Самые смелые и нетерпеливые стояли по колено в воде. Другие переминались с ноги на ногу на берегу, выжидая, что у них получится. Известно: если в ночь Ивана Купалы пустить венок по воде, по тому, куда и как он поплывет, можно узнать свою судьбу. Со стороны, куда венок направится, суженый приедет. Если быстро поплывет да долго не утонет, значит, свадьба будет быстрой и ладной, без препятствий, по любви. А если венок потонет, жди беды.

– Не рыдай, глупая! – постаралась утешить няня Лариных рыжеволосую и веснушчатую девчонку, у которой венок расплелся и утонул почти у берега. – Куда торопишься? Еще совсем малая же. Что ли тебе у мамки с папкой плохо? Вон сестер замуж раздадут, одна останешься, тебя сильнее всех любить будут. Поживешь в радость. А замуж через год выйдешь. Куда торопиться-то? Последний годок в девках, знаешь, какой сладкий?

Ольга с Татьяной хихикнули, прикрыв рты ладошками. Их Филипьевна из всего могла хорошее извлечь. А замуж спешить никому не наказывала, говорила: «Работы в три раза больше, да муж с капризами. В родительском доме-то как сыр в масле каталась». Только сестры Ларины знали, что их нянюшка замужем-то никогда и не была.

– А ты не подталкивай венок в нужную сторону! – на берегу возник Николка Пустяков и шлепнул Машу, горничную помещицы Антоновой, по рукам. – Тебя замуж за кузнеца отдадут, хоть сама с венком топись. А он кривой да со шрамом. Твою судьбу батька решил, не озеро.

Неугомонный Пустяков растолкал девчонок и принялся в сторону венков воду горстями загребать, отчего пошли волны, полетели брызги. Девчонки такого несправедливого вмешательства в их судьбу не стерпели, накинулись на Николку гурьбой да вытолкали из озера.

– Олька, сегодня ветер к усадьбе Ленских дует, все венки туда поплывут, – не унимался сын Пустяковых. Он залез в озеро поодаль от девушек и пинал воду, поднимая скопище брызг. – Соперниц у тебя за сердце Володьки будет тьма! Выходи лучше за меня замуж!

– Я лучше лягушку поцелую! – со смехом отозвалась Ольга. – А ты подглядывать пришел? Невесту, что ли, себе присматриваешь? Может, у кого венок к вашему дому поплывет?

– Больно надо мне! – обиделся парень. – Моя невеста еще в люльке лежит, а вы для меня старухи.

– Хочешь в невесты ту, которая тебя с соплями не видела? – улыбаясь, спросила Катерина, его сестра. – Верно решил. Меня задобрить не забудь, а то я и не такими подробностями с твоей невестой поделюсь.

Смеяться шустрый Пустяков перестал. Насупился. Против старшей сестры не поспоришь. Между Николаем и Екатериной было целых пять лет разницы, и оба они были поздними детьми у помещиков Пустяковых, уже пожилой пары. К моменту, когда они подросли, те уже пребывали в приличном возрасте, не могли должным образом уследить за детьми. А потому брат с сестрой, часто предоставленные самим себе, бегали с деревенскими ребятами.

– А у тебя венок на голове вспыхнуть должен, – тихо пробурчал Николка. – Такую дылду никто замуж не возьмет. Если только оглобля какая посватается.

Но девчонки уже не обращали на него внимания, внимательно следя за своими венками.

Татьяна потянула сестру за руку.

– Ух смотри, как твой венок быстро поплыл, и свечи горят ярко, даже пламя не дрожит.

– Верной дорожкой плывет, барышня, – во весь рот улыбнулась Машка, горничная помещицы Антоновой. – Владимир как раз в той стороне живет.

Довольная Ольга улыбнулась в ответ.

– А куда ваш венок поволокло, барышня? Смотрите! – всплеснула руками Машка. – Там и деревень-то нет. Дерево русалочье только. Поля там да луг.

Машу перебила девчонка в платье с синей вышивкой на груди, которая вышла из воды и теперь выжимала подол:

– Моя бабушка говорит, у ее барышни два года подряд на Ивана Купалу венок к русалочьему дереву уплывал, один, против всех венков. В деревне уже поговаривали, что стать ей утопленницей и сидеть на этом дереве русалкой…

– Что ты несешь! – зашипела на девицу Маша, озираясь по сторонам, посмотреть, кто слышал предсказание в сторону господской дочери. Но она не смогла найти Татьяну взглядом. Маша нахмурилась. Ушла? Даже за венком недосмотрела?

– Ничего не несу! Потом к ним родственники из столицы приехали, замуж она вышла за их сына и в Петербург уехала. В той стороне, – ткнула девушка в высокое раскидистое дерево на другом берегу озера, ствол которого обвивал плющ, – как раз город-то и находится.

– Слышала, Татьяна, каких женихов тебе ждать? – засмеялась Ольга. – У нас, правда, из родственников там…

Младшая Ларина осеклась, не найдя Татьяны возле озера.

Та и сама не поняла, как сделала несколько шагов по берегу, следя за своим венком, потом как-то неловко оступилась, отошла чуть подальше, еще, и вдруг оказалась в кромешной темноте.

Деревья взмыли перед ней стеной, смолкли плеск озера и голоса. Ее словно чем-то отгородило от подруг. Сердце замерло, а ноги сами ступали все дальше и дальше в темноту. Сердце в груди обмирало, но Татьяна двигалась без остановки. Ноги проваливались в мягкий влажный мох, ветки цепляли тонкий подол платья, пахло листвой, сыростью и грибами, а легкий ветер трепал волосы. Луна спряталась за тучу, и мир вокруг Татьяны совсем исчез. А она медленно брела дальше. На ощупь различала жесткую шершавую кору на деревьях, кочки, покрытые листьями, и траву под ногами. Чудилось, будто она плывет в темной воде.

Татьяна до боли в глазах всматривалась в ночной лес, желая увидеть крошечный красный огонек. Страх холодной рукой сжимал сердце, но отступать она не собиралась.

Странный всхлип раздался совсем рядом, заставив ее замереть. Затем еще раз. Татьяна вгляделась во тьму, но ничего не увидела. Она сделала шаг вперед и наткнулась на дерево. Развернулась и прижалась к нему спиной, слыша, как совсем рядом шуршит трава под чьими-то ногами. «Или копытами», – пронеслось у нее в голове, и по спине пробежали мурашки. Татьяна перестала дышать.

До нее донеслась бессвязная прерывистая речь, словно кто-то читал заклинание. Татьяна не разбирала слов, но они эхом вибрировали в ее теле, которое сначала залил жар, а потом холод.

– Потерпи немного, Козырь. Идем же, идем. Сейчас твою ногу посмотрим. Давай вылазь, – различила Татьяна. – Ну на что ты рычишь? Чего боишься? Идем.

Ее ноги подкосились, она тихо, без сил сползла вниз и повалилась на траву. Вокруг хороводом плясали демоны и бесы, меняли свои обличья, строили ей рожи, гоготали и орали. Хоровод сходился, ее окружали. Дьявольский танец замер, и над Татьяной склонился человек – нет, чудище с мужским телом и головой большого кудлатого медведя. Ее душа как будто покинула тело и воспарила вверх. Она увидела себя и человека-медведя со стороны. Он огромной когтистой лапой провел по ее груди и прошел сквозь нее, словно Татьяна была бесплотным духом. В его человеческой руке с тонкими изящными пальцами и длинными ногтями билось ее алое сердце. Она закричала, но не услышала себя. Как рыба, выброшенная из воды, забилась, беззвучно открывая рот.

– Таня! – Окрик и, кажется, легкие пощечины вернули ее в чувство. Над ней склонились Оля, няня и Маша.

– Очнулась! – выдохнула няня и оперлась на ближайшее дерево, схватившись рукой за сердце. – Ох, Таня, душа моя…

– И что это вам, барышня, вздумалось по лесу бегать? – проворчала Маша, отряхивая и поправляя на Татьяне платье.

– Ты видела? Ты нашла цветок папоротника? – опаляя жарким дыханием ее ухо, прошептала Оленька.

Татьяна покачала головой, и сестра разочарованно закусила губу.

Глава 6

– Барин! Барин!

Евгений, продрогший, в сырой одежде, грязный, измотанный, вынужденный слоняться полночи по лесу, только ступил на двор, как в него репьем вцепился Лукьян, слуга дяди. Он был таким же старым, как его хозяин, кривым и морщинистым, что еще сильнее бросалось в глаза при свете восходящего солнца. Только лишь цепкий взгляд исподлобья оставался живым, подвижным и требующим внимания, как и в годы молодости. Такое требование никак не получалось игнорировать.

Онегин выпустил поводья бестолкового Козыря, и конюх, завидев хозяина с конем, неспешно поплелся к ним.

– Эта скотина понесла меня, – пожаловался молодой барин, небрежно стягивая с рук вымазанные глиной перчатки. Глины хватало и на его костюме, и в волосах. Евгений вообще не припоминал, чтобы хоть раз в жизни настолько напоминал голема из грязи. Хотелось прямо здесь скинуть с себя испорченную одежду и сигануть в бочку для полива огорода, которая стояла у забора. Онегину претила грязь, он физически ощущал ее на себе. – Влетели в овраг. Как голову мне не сломал? – проворчал Онегин. – Я вытащил его, хромает на две ноги. Посмотри, что там.

– Костров, поди, испугался, – низко протрубил конюх Иван, похлопывая непослушную животину по крутому боку. – Постой-ка, милый, не дергайся.

– Пожалуй, костров, – не спорил Евгений.

Упрямый конь и так вымотал ему все нервы и силы. Создавалось впечатление, будто Евгений на себе дотащил его до поместья. А уж как увещевал и уговаривал, пока тянул его из оврага, и вспомнить неловко. Чего только коняге не пообещал: и яблок из райского сада, и кобыл с крупом, достойным падишахов.

Настойчиво требуя внимания, Лукьян жестом заставлял конюха замолчать и не лезть со своей скотиной.

– Сегодня, может быть, сейчас уже Андрей Александрович испустит дух, – сообщил старик, удивленно и вместе с тем деловито оглядывая молодого Онегина. – Поторопились бы вы, барин. Уж как держится, не знаю.

Евгений невольно подумал, что после ночных приключений ему и самому грозит испустить дух от усталости. И случится это с ним наверняка тоже уже вот-вот. Но сопротивляться не стал и направился в спальню умирающего.

Кто бы сомневался, что дядя, два месяца в этом захолустье промучив его своими причудами, капризами и придирками, выберет для смерти, которую Евгений, не скрывая нетерпения, уже ждал, самое неудачное утро. Оставалось уповать лишь на то, что это действительно сейчас случится.

Прибыв в деревню в конце весны, Евгений не мог и представить, что его дядя, почтенный Андрей Александрович, будет медлить со своей кончиной. Уверенно лежа на подушках, вредный старикашка удумал напоследок всласть поиздеваться над племянником, так сказать морально окупить свои посмертные вложения. Дядюшка стремительно и властно установил порядки и правила, не подчиняться которым не имелось никакой возможности. То одно у них было принято, то другое считалось благоразумным, и Онегин сам не заметил, как уже ходил по струнке, подвластный воле взбалмошного старика.

Во-первых, Евгения оставляли наследником, а это подразумевало любовь и почитание. Ну или хотя бы создание подобного вида. Еще по прибытии сюда Евгений смирился с потерей времени и сил, готовился праведно и терпеливо исполнять роль любящего племянника.

Во-вторых, Андрей Александрович умирал, а воля умирающего по непонятным для Евгения причинам считалась законом, особенно в этом доме. Ну или хотя бы требовала проявить деликатность и понимание.

С утра Евгению надлежало непременно являться к любимому родственнику, желать ему доброго утра, интересоваться самочувствием и выслушивать пожелания на день. Далее лично проверить качество завтрака: не пригорела ли каша, свеж ли хлеб и точна ли установленная порция масла в тарелке. Обязательно следовало продемонстрировать, что сам он поглощает ту же самую бурду для слабых и больных, которую здесь именовали кашей, и ограничивается такой же единственной ложкой масла. Дядя требовал тщательной экономии, разумеется выдавая ее за радение о здоровье и состоянии организма.

– Тело следует держать впроголодь, – кряхтел Андрей Александрович, не вызывая никакого интереса к своим теориям у Евгения. – Тогда оно бодро и постоянно готово к физическому труду.

Евгений не возражал ни против голода, ни против труда, ни даже против экономии на беконе и сливочном масле, что, по сути, увеличивало переходящий к нему капитал. Хотя искренне не понимал, при чем здесь масло в его тарелке и почему впроголодь следует жить ему.

От нечего делать он как-то разбавил кашу больного холодной водой, рассчитывая наконец услышать жалобы, угрозы и требование заменить завтрак на съедобный, но увы, дядя и не пикнул. Съел все как было, чем поверг племянника в недоумение.

Терпения самого Онегина хватило на одну неделю, а дальше пришлось приказать кухарке Глафире готовить приличный завтрак, который ему подавали сразу после первого, пока дядя проделывал утренние гигиенические и водные процедуры. До ресторана «Талон»[4] ему было далеко, но в сытое и оттого хорошее расположение духа Евгения он приводил.

До самого обеда племяннику следовало читать вслух наискучнейшие труды Гомера и Феокрита. И пусть дядя разделял его мнение, что понаписали они чистейшие глупости, чтения это не отменяло. Даже когда аккомпанементом служил храп Андрея Александровича.

Далее следовал скудный, пресный и невыносимо скучный совместный обед, приправленный той же экономией, суетой Лукьяна с подвязыванием салфетки вокруг шеи, укладыванием дополнительных подушек, оброненными ложками и причитаниями. Тревожные и призывные взоры кухарки, которая по распоряжению молодого барина готовила дополнительный обед и каждый день боялась быть в этом обличенной, поскольку запах мяса не спрашивает, куда ему распространяться. Она не могла ослушаться будущего хозяина и нетерпеливо ждала, когда уже Евгений съест свой обед, уничтожив следы ее непослушания старому барину.

Потом племянник высиживал у постели больного бесконечные часы нравоучений и воспоминаний, до тех пор пока они не превращались в хриплые усталые вздохи, переходящие в храп.

До ужина Евгений располагал недолгим свободным временем. Обычно он отправлялся на недолгую прогулку или безмолвно сидел на крыльце, созерцая уходящие вдаль поле и лес.

После ужина, едва спускались сумерки, дядя засыпал и следовало радоваться свободе, но деревня не могла предоставить хоть каких-то развлечений, а потому Евгений постепенно и невольно перенял местные привычки рано ложиться и вставать на рассвете.

Ему полюбились эти утренние свежие и чисто умытые рассветные часы. Ранние прогулки с Козырем – единственным свидетелем и участником его скачек, когда сочный травяной ковер уползает под копыта коня, а темный лес несется вровень по правую руку.

Впрочем, и это незатейливое развлечение ему быстро наскучило. Рассветы стали похожи один на другой, Козырь казался медленным и ленивым, а лес потерял таинственность.

Во всем остальном Евгений жил словно затворник. Узник, запертый с больным и взбалмошным стариком.

Он пробовал читать, но библиотека дяди не могла похвастаться разнообразием, а учетные и хозяйственные книги чуть ли не со времен деда его дяди навеяли такую хандру, что Онегин три дня не мог заставить себя выйти прогуляться.

В итоге дядя остался его единственным развлечением, как и он у дяди.

Лизавета Строганова писала ему исправно, дважды в неделю. На множестве страниц, которые Онегин осиливал не каждый раз, хоть они и были окном в столичную жизнь, она рассказывала все последние сплетни и новости, описывала свои наряды и сны, делилась какими-то мыслями о прочитанных романах и прослушанных операх. Онегин решительно не понимал логику ее суждений, и часто ее письма казались ему нагромождением отдельных, не связанных между собой фраз. Как платье Дарины Александровской повлияло на два сделанных ей единовременно предложения руки и сердца? С чего она взяла, что Турбин вызвал Карского на дуэль из-за нее, если Турбин избирал невозмутимого и недалекого Карского объектом своих насмешек уже много лет, задолго до появления Лизаветы в свете?

Каждый раз, получая письмо, написанное крупным детским почерком, Евгений недоуменно и ошарашенно вспоминал, что у него теперь есть невеста. Из-за дурацкого спора, в который он ввязался по глупости, ему пришлось сделать предложение Лизавете Григорьевне.

Больше всего Онегин стыдился самого спора. Он попался на крючок, словно неопытный юнец. Дал себя зацепить и вовлечь в скандал. Внушить барышне любовь несложно, но не стать изгоем в обществе и врагом ее отцу, после того как откроется обман, было задачкой похитрее. Похоже, его затея с сыном Бакунина не принесла успеха, хотя Лиза вроде бы писала, что жену князь из ревности посадил под домашний арест. Онегин сделал мысленную пометку как-нибудь спросить, а что с сыном. Вдруг еще что-то и выгорит?

Очень кстати пришли тогда известия от дяди. Под предлогом отдать последний долг умирающему Онегин стремительно уехал в деревню. Теперь получал от невесты письма и надеялся, что все исправится само по себе. Мысль о том, что он женится на Лизавете Строгановой, упорно не соглашалась приживаться у Евгения в сознании. Он не видел невесту уже два месяца, и ее облик совершенно изгладился из его памяти. Ну нельзя же жениться на том, кого даже не помнишь. Время шло, и все воспоминания о пари, о Лизе Строгановой и ее отце таяли в его сознании, казались событиями, которые случились не с ним. Евгений даже подумал, что было бы неплохо, если бы и она, и ее папенька вот так забыли о нем, как он не вспоминал о них.

Пока же все его время занимал дядя. Хоть не миновало и дня, когда Евгений не поднимал глаза к небу, уточняя, не готов ли Господь прибрать его родственника. Однако в присутствии умирающего он старался вести себя сносно и даже терпеливо. Как единственный наследник, Онегин не очень боялся, что на финишной прямой его обскачут какие-нибудь земские больницы, но все же не следовало пускать дело на самотек.

Когда благонравный племянник преодолел короткий путь до спальни умирающего в сопровождении суетящегося позади Лукьяна, он и сам убедился, что дядя на последнем издыхании. Тот лежал неподвижно, тяжело и сипло дышал, сильно осунулся и пожелтел. Ничего в нем не напоминало живого человека.

– Явился, словно черт из преисподней, – одними губами прошептал дядя, подняв на Евгения помутневший взор. По всей видимости, таким образом он высказался о неопрятной внешности племянника.

Впрочем, ни уточнить, что конкретно имел в виду Андрей Александрович, ни оправдаться за свой вид Евгению не довелось, ибо мученик закатил пустые бесцветные глаза и испустил дух.

– Слова, достойные конца, – прошептал Евгений, стараясь сосредоточиться на своих ощущениях. Понять и запомнить, что чувствует в момент, когда остался единственным представителем рода Онегиных на земле.

Он смотрел на маленькое, иссушенное болезнью, а скорее просто старостью, тело под простынями, которое только что покинула жизнь, и думал о том, кто будет стоять у его смертного одра.

Да, он больше не имел родственников. Не имел сестер, братьев, племянников. Вот прямо сейчас назначать душеприказчика было не из кого. Но, будучи мужчиной, Евгений вполне мог жениться и наплодить наследников. Дать роду новую жизнь. Новую силу. Цена, которую он должен будет заплатить за продолжение рода, – суета, невероятная деятельность, потерянная свобода, жена, дети, толпа людей рядом – его совсем не устроила. Онегин не видел себя ни мужем, ни отцом. Вернее, не желал видеть. Он привык считаться только со своими желаниями, потакать собственным капризам и менять ничего не хотел.

– Гори огнем он, этот род!

Онегин развернулся на пятках и пошел прочь.

Он отогнал сумрачные мысли, сочтя их издержками лишенной событий деревенской жизни. В конце концов, у него еще полно времени и нет никакой необходимости решать здесь и сейчас.

Казалось, его накрыла мертвая тишина. Однако Евгений не почувствовал в ней злого рока, приближающегося одиночества или неминуемо надвигающегося конца. Он был молодым, интересным, беззаботным, обеспеченным человеком, который только что стал полноправным владельцем приличного состояния.

Где-то в глубинах старого, не слишком богатого на события дома, в котором не жила любовь, не пылали страсти, по которому не бегали дети, завыла служанка. Ей вторила кухарка.

– Отмучился, – сухо, по-мужски, всхлипнул за его спиной Лукьян и отчитался Евгению: – К похоронам все готово. Старый барин сами давно распорядились и про крест, и про гроб.

– Да, хорошо, – рассеянно кивнул Онегин. – Мне ванну и завтрак подай.

Он подумал, что наконец-то выпьет нормального кофе и съест пирога с мясом, которому хоть и далеко до страсбургского нетленного пирога[5], который подавали в столице, но все же жизнь покажется благополучнее. Потом он припомнил кое-какие и свои обязанности в связи с похоронами и жестом остановил Лукьяна, уже покидавшего гостиную.

– Лукьян, батюшку позови отпеть усопшего. И посыльного пришли ко мне, кого-нибудь из мальчишек, приглашения на поминки по соседям разнести.

Глава 7

Через три дня Евгений, облаченный в траурный наряд, который захватил с собой еще из Петербурга, чинно стоял возле добротно сбитого гроба, обтянутого красным и черным бархатом. Бледное, чуть желтоватое лицо усопшего дяди с церковным венчиком на лбу не вызывало у него никаких эмоций, кроме усталости. Впрочем, на его внешности это никак не отражалось. Онегин и в трауре был необыкновенно хорош. Статный и мужественный, в изысканном костюме, он сразу приковывал к себе внимание. И уж потом, при рассмотрении его подробнее, на ум приходило сравнение с ангелом, спустившимся с небес поучаствовать в мирских делах и поменявшего крылья на земную одежду, – тот же строгий и четкий профиль, безразличие в синих глазах и гордая осанка.

Лицо Евгения выражало едва ли намного больше переживаний, чем лицо виновника мероприятия. Его взгляд медленно и спокойно переползал от одного гостя к другому и ни на ком не останавливался. Он с удивлением отметил слишком большое количество венков и посмертных букетов, которые возлежали вокруг гроба. Цветам в его понимании все-таки надлежало демонстрировать некоторый трагизм и сожаления, а откуда их взять, если покойнику столько лет, что, продолжись его жизнь, это вызвало бы больше недоумения, нежели смерть.

На похороны приехало огромное количество людей, большую часть из которых Евгений не только знать не знал, но даже не догадывался, кто это. Он точно не рассылал такое множество приглашений.

Гости друг за другом представлялись, выражали соболезнования скорбящему племяннику, почтение усопшему, заверяли, что являются добрыми соседями (наверняка так и было, согласно их представлениям), и только после оставляли Евгения в покое.

Их слова, взгляды и действия почти не отличались от гостя к гостю, и Онегин едва сдержал смешок, когда догадался, что все дело в пресловутой деревенской скуке. Отсутствие развлечений даже из похорон делало важное событие, которое посещали семьями – себя показать и на людей посмотреть. За неимением оперы и балета, литературных салонов и ресторанов обитатели деревень развлекали себя как могли. Так сказать, чем бог послал.

Евгения окружали траурные костюмы, помпезные и почищенные специально для сегодняшнего дня шуршащие подолы и головы в чепцах, покрытых черным муслином.

Сначала священник, одетый в строгую и торжественную рясу, распевал на все лады и никак не мог отпустить покойного. Потом бесконечная вереница добрых соседей кидала землю в яму, не желая ускорять шаг. После эта же вереница соседей произносила одинаковые речи под кутью и кисель, вспоминая давно забытые, а может, и не происходившие вовсе случаи из дядюшкиной и деревенской жизни. Наконец речи сменились усиленной работой челюстями и настала почти тишина.

Соседи общались друг с другом, а Онегин страстно желал избавиться от всех скопом и остаться одному. Он уговаривал себя потерпеть еще немного, поскольку его пребывание и на похоронах, и в деревне вообще шло к завершению. Он отсиживал наискучнейшие концерты, дослушивал длиннющие заунывные арии, неужели не вынесет одних похорон?

Впрочем, уже к концу поминального обеда Евгений решил, что своему терпению он предложил непосильное испытание. Гости упорно не желали расходиться. «Похороны могут закончиться вторыми», – уныло и раздраженно подумал он.

Евгений нетерпеливо поглядывал на часы и с утомлением думал, что, женившись, к суете, связанной со свадьбой, содержанием семьи, рождением и воспитанием детей, стоит добавить еще один большой недостаток – похороны бесконечных родственников, которых ты приобретаешь, породнившись с другим родом. Жутко утомительным, скучным и никчемным мероприятием представлялись ему похороны. Только чтобы миновать их, стоило никогда не обзаводиться семьей.

Евгений окинул взглядом присутствующих, поднялся из-за стола и покинул зал. Удивление, с которым воззрились на него соседи, Онегина не интересовало. Объяснение, которое найдут его уходу, тоже не слишком его занимало. Как им угодно: непочтение к гостям, неуважение к усопшему, пример, что всем пора на выход.

Во время похорон взгляд Евгения невольно обращался к одному и тому же молодому и живому лицу с ясным серым взором. Молодой человек, симпатичный и весьма приятный, светловолосый и румяный, словно здоровый младенчик, всякий раз, когда Евгений смотрел на него, легко кивал и улыбался одними глазами, при этом сохраняя подобающую событию серьезность. Евгений с удивлением отметил, что ему становилось несколько легче и спокойнее переносить тягостные похороны. Еще приятнее было обнаружить его на улице, у входа, будто он ждал хозяина поместья.

Молодой человек с сияющим взором улыбнулся.

– Наконец-то имею честь представиться вам. Владимир Ленский, сын обер-офицера царских армейских полков, помещика Николая Ленского. И хоть не являюсь ни вашим прямым соседом, ни знакомым вашего усопшего дяди, а пропустить возможность познакомиться со столичным гостем не мог, – просто произнес он, протягивая Евгению руку.

– Евгений Онегин.

Ленский произвел на Онегина самое приятное впечатление. Ему хотелось поскорее остаться наедине с новым знакомым, чтобы обсудить что-нибудь поинтереснее дядиных похорон, но тут из дома повалили гости, к счастью решившие покинуть мероприятие, и начались долгие рукопожатия и прощания. Особенно долго Онегину не удавалось вырвать ладонь из цепких пергаментных ручек сухонькой на вид, но оказавшейся весьма крепкой старушенции.

– Мамка твоя с папкой молодыми были, бегали под мою яблоню целоваться, – кряхтела бабулька, тряся руку Евгения. – А я не гоняла. Надо молодым где-то миловаться. Что ж, я не понимала, что ли? Сама такая была.

Евгений усиленно улыбался, пятясь назад. Соседка наступала.

– Хоть они у меня и воровали малину. А потом ты народился. Славный голожопый малыш и тоже мою малину лопал от души. За ушами трещало…

Евгений с таким развитием событий не спорил, хотя отродясь в этой деревне не бывал, да и мамка с папкой его миловались где-то на улицах Петербурга. Но он соглашался на любые биографические данные, лишь бы побыстрее отделаться от надоедливой старушки.

Проводы покойного наконец закончились, все ушли и Евгений смог уделить время новому знакомому.

– Признаюсь, я вам рад, как никому из пришедших проститься с усопшим. Строго говоря, ему уже без разницы, кто оказывает почтение, а кто нет. А мне вы оказали немалую поддержку своим присутствием. Единственное лицо в толпе, не вызывающее тоски и желания сбежать.

Владимир Ленский улыбнулся, радуясь подобному приему.

Оба молодых человека и не заметили, как за разговорами побежало время, и они с удобством разместились в гостиной дядюшкиного, а теперь онегинского поместья. Глафира подала им хорошо подогретого сбитня, курицу, залитую яйцами, и соус из моркови с луком.

Несмотря на связанную с похоронами суматоху, Евгений не забыл распорядиться о добротном ужине. При этом он отдавал себе отчет, что недремлющее око дяди если и следит за ним с небес, то вряд ли сумеет как-нибудь повлиять на ситуацию. Евгений больше не желал ограничивать себя в еде.

А теперь и компания отыскалась. Ленский оказался поэтом, и темы для обсуждения находились сами собой.

– Жуковский внес эту суровую моду на унылую элегию, – поделился Онегин последними новостями о течениях в лирической поэзии. – Однако не уверен, что она задержится. Слишком часто подвергается критике.

Восторженный Ленский, поэт и романтик, кивнул, соглашаясь.

– И оды снова войдут в моду!

Евгений был темноволосым, с бледной, словно фарфоровой кожей, вальяжным, слегка высокомерным взором и неторопливыми повадками. Владимир же обладал румяным и загорелым лицом под шапкой светлых кудрей, сияющими глазами, порывистыми и стремительными манерами. Сильно отличаясь внешне, они производили впечатление братьев или очень близких друзей, которых связывает так много, что они уже привыкли друг к другу, угадывали мысли и движения, по мимолетному взгляду понимали настроение и узнавали эмоции.

Владимир впервые без стеснения и страха осуждения читал свои стихи Евгению. Как будто и не помнил, что они вот только познакомились. Он хоть и считал себя поэтом, даже поэтом, имеющим опыт в литературе и поэзии, потому что недавно осмелился отправить в петербургский литературный журнал свои творения, но обычно испытывал робость при чтении своих виршей на публику. Но почему-то Евгения он воспринял как самого близкого и понимающего друга, а потому никакого страха или смущения перед ним не ощущал.

– Легкий слог, яркие образы, точная передача чувств, – похвалил Евгений. – Дама твоего сердца поистине счастливица, раз удостоилась подобного почитания.

– Ты угадал! – смутился Ленский. – Стихи посвящены моей невесте.

– Тут и гадать нечего, – рассмеялся Евгений. – Кто-то непременно должен воспламенить сердце поэта.

– Она муза, она нимфа, моя Оленька! – Ленский залился краской смущения. – Она самая прекрасная девушка на свете. Красивая, добрая, нежная. Маленький бесенок, покоривший мое сердце и душу. Девушка, любовь к которой вдохновляет меня на поэмы и на подвиги. Скоро мы объявим помолвку и назначим день венчания. Ее мать, Прасковья Ларина, хочет, чтобы мы непременно венчались в церкви Преображения Господня, а там идет реставрация. Впрочем, отец Димитрий обещал, что работы закончатся в самом ближайшем времени.

– Я почти завидую ей. – Евгений хлопнул друга по плечу. – Надо быть воистину особенным человеком и непревзойденной красавицей, чтобы увлечь поэта в пучину страсти. А ты хоть и юн, но рассуждаешь с необыкновенной жизненной мудростью.

Евгений вдруг осознал, что его действительно до глубины души тронули стихи Владимира, и чуть ли не впервые в жизни он желал успеха и славы юному дарованию. Более того, он искренне захотел помочь и поучаствовать в его творческой судьбе.

Юный пылкий поэт, пишущий красивые романтичные оды прекрасной даме, – Евгений уже видел Ленского в литературной гостиной Петербурга, скажем у госпожи Бекетовой или Голицыной. Заходящее солнце падает на его светлые локоны, голос льется страстно и уверенно, звучит тихая музыка, придающая его стихам еще большей драмы и трагизма. Глаза Ленского сияют. Слушатели взирают с восторгом и внемлют каждому слову поэта. Он, Онегин, стоит поодаль, сложив руки на груди, и наблюдает…

Онегин уже начал прикидывать, протекцией кого из своих столичных друзей можно воспользоваться и кому показать стихи Ленского.

– И тебе я завидую, мой друг, – проговорил он рассеянно, пока Владимир, не переставая, восхвалял Оленьку.

– Чему же?

– Твое сердце переполняют чувства: любовь, радость, восхищение. Тебе все ново и привлекательно, тогда как мне уже надоело. Я не способен на столь яркие переживания. Мне скучно, лениво, я все знаю наперед. Еще целуя даме руку в первый раз, я знаю, что скажу ей на прощанье.

– Ах, мой друг, тебе нужны новые люди и новые знакомства.

Ленский не мог поверить, что Евгений говорит о себе. В подобном унынии он винил усталость, тяжелый день, похороны и поздний час. Время близилось к полуночи, за беседой они и не заметили несколько пролетевших часов.

– Завтра я поеду к Лариным. Не хочешь ли со мной? – предложил Владимир, уже прощаясь с другом у порога. – У нас в деревне, конечно, в сотни раз скучнее, чем в столице, не так изысканно и не все представители нашего общества образованны и талантливы, ты привык к иному, но мы тоже можем развлечь. Уверен, Ларины, да и все остальные, будут тебе рады.

– Не извиняйся заранее. Вряд ли есть что-то скучнее этого дома и общества моего покойного дяди. Ты и не представляешь, к чему я здесь привык, – рассмеялся Онегин, желая сделать ему комплимент. – Твоего таланта с лихвой хватит компенсировать даже полное молчание всех остальных.

– Ну тогда я заеду за тобой, – обрадовался Ленский.

– Я не против, – откликнулся Евгений, хоть и понимал, что пожалеет о своем обещании, как только за Ленским закроется дверь. Знакомство с местными он не заводил умышленно. Не хотел. Не собирался оставаться здесь дольше, чем будет необходимо. Не желал терпеть скучных деревенских жителей. Ему хватало и родственника. Но, несмотря ни на что, Евгений продолжил: – Дядя занимал все мое время, я не ездил по гостям и не принимал у себя. С удовольствием посещу Лариных. Твоя рекомендация лучше любого приглашения и репутации. Кроме того, твоей компании мне уже достаточно.

– Вот и славно! Я познакомлю тебя со своей Оленькой. Сам увидишь, как она хороша и мила, – разулыбался Ленский. – А еще с ее сестрой Татьяной. И с Петушковым. Он постоянно цитирует экономиста Смита, во всем ссылается на него и считает, будто следует его законам. Не знаю, насколько можно следовать им здесь, в деревне, но дела у Петушкова идут хорошо.

Глава 8

С утра Евгений искренне верил, что посетит Лариных с удовольствием и немного развеется, поскольку уже засиделся дома. В конце концов, чем поездка в гости хуже блуждания по холмам и лесу? К обеду он яростно убеждал себя, что визит, скорее всего, доставит ему радость, хотя бы тем, что там будет Ленский.

Ближе к назначенному сроку произведенное Владимиром впечатление изрядно потускнело. Онегин понимал, что от отказа его удерживает только данное новому другу обещание. Сей факт раздражал и приводил в уныние. Он даже малодушно подумывал сказаться больным. Впрочем, это только отложило бы экзекуцию. Ленский с нетерпением дождется его выздоровления и повторит свое приглашение. А за это время раздражение Евгения достигнет апогея, и он совершенно точно не пойдет к Лариным. Поэтому Онегин не стал откладывать скучное мероприятие и решил не разочаровывать Владимира.

Как выяснилось, дом Лариных как две капли похож на поместье его дяди: те же четыре колонны на крыльце, такой же покатый мезонин и сводчатые окна. Лишь цвета стен и крыши различались: дом Лариных был выкрашен в светло-зеленый и накрыт коричневой кровлей. Более детально внешний вид Онегин изучить поленился.

«Должно быть, и внутри они устроены одинаково», – подумал он и про себя посмеялся, представив какого-нибудь мелкого помещика, по пьяни забредшего не в свое имение. Без каких-либо трудностей он доберется до спальни и не глядя уляжется под бочок к чужой жене.

В веселой шустрой девушке, выбежавшей встречать их на крыльцо, Онегин мгновенно узнал невесту Ленского, Оленьку Ларину. И так же стремительно определил в ней обычную, заурядную красавицу, милую, смешливую, жеманную, все действия которой известны наперед. Девицу, наизусть знающую Мальвину, Софи Коттен, но не отличающую плуга от сохи.

Онегин изящно поцеловал ручку младшей Лариной, думая, что для неискушенной деревни она, конечно, необыкновенно мила и хороша. В Петербурге же очаровательных красавиц с завитыми белыми локонами, губками бантиком и голубыми наивными глазками хоть строем води.

В каком-то дамском журнале он встречал статью о том, как благородных девиц учат флиртовать и правильно бросать безразличные взгляды на молодых людей, чтобы пленить их чарами и заинтересовать. Примерно таким же макаром их учили выбирать шляпки и наносить румяна на щеки. У него еще тогда мелькнула мысль, что вряд ли у молодых людей будут пользоваться успехом похожие друг на друга барышни, одинаково румяные, в одинаковых шляпках, со взглядами по одному образцу.

Оленька наверняка читала не так уж много модных журналов. Во всяком случае, когда они доходили до деревни, модными быть переставали и превращались просто в дамские журналы. Даже если она не стремилась походить на девиц с глянцевых страниц, это с ней случилось.

Она хлопала глазами, глядя на Онегина, и хихикала. Ленский держал ее ладошку обеими руками, украдкой гладил пальчики и смотрел пьяным от любви взором. У Онегина это неожиданно вызвало неприятие. «До чего же глупую и заурядную девицу выбрал Ленский», – решил он.

Мать Ольги, Прасковья Ларина, оказалась весьма приветливой дамой средних лет, еще не утратившей красоту окончательно, но явно настолько глубоко посвятившей всю себя хозяйству и дочерям, что вот эта печать забот и волнений за будущее детей сделала ее строже и старше на вид.

Она любезно проводила гостей в дом, обставленный с большим вкусом, чем можно было ожидать. Явившись к дяде, Онегин принялся уничтожать мещанский уют. Его раздражали салфетки на всех столах и комодах, рюшки на занавесках, фарфоровые вазочки, выстроенные по высоте на камине.

Но в доме Лариной подобного не встречалось. Здесь царила простота и почти изысканность. Евгений не заметил ни одного предмета роскоши, которые нынче были в моде в столице: ни каменных статуй животных, ни позолоченных рам у зеркал, ни дорогих шкатулок. При этом единство цвета портьер, обивки мебели и ковра радовало взгляд. Бежевый, словно сливки в кофе, оттенок не раздражал и не угнетал. Висевшие по стенам картины тоже были выполнены в едином стиле, изображая виды на цветущий сад, и буквально приковывали к себе внимание. Здесь же обнаружилась и единственная напольная ваза, но с композицией из настоящих орхидей.

– Это я выращиваю в оранжерее, – покраснев, призналась Ларина. – У меня есть редкие сорта.

– Очень красиво, – честно похвалил Евгений. – И насколько я понимаю, сложно и трудоемко. Необычные и капризные цветы.

– Словно дети, у каждого своя особенность, – улыбнулась Прасковья Ларина, довольная комплиментом.

Онегин видел, что она с удовольствием бы побеседовала о своем увлечении, о любимых цветах, но этикет требовал знакомства с гостями.

Ему представили помещика Ивана Ивановича Петушкова, того самого любителя Адама Смита, крепкого, энергичного мужчину с уже округлившимся животиком, обтянутым атласной жилеткой, с внимательным взглядом и выражением ожидания на лице.

– Рады, рады гостям из столицы! – пожал он руку Евгению. – Очень рады. Как свежий ветер, ворвавшийся к нам с новостями. К нам, сами понимаете, доходит с опозданием все: идеи, новшества, изобретения. Ваши рассказы в связи с этим очень ценны.

– А какого рода новости хотите знать? Какие именно у вас интересы? – Евгений старался быть вежливым, хотя уже чувствовал, как унылая гримаса наползает на лицо.

– Меня все больше занимают экономика и финансы.

Иван Иванович как-то резко взял Онегина в оборот, подхватил под локоть, оттеснив Ленского. Подвел к дивану и усадил. Могло даже создаться впечатление, будто он хозяйничает в собственном доме.

Девушка Лариных поднесла бокалы с шампанским.

– Я поддерживаю труды Адама Смита и стараюсь внедрять в своих делах, – без перерыва продолжил помещик. – Закон конкуренции, закон свободного рынка и закон спроса и предложения – я все умудрился реализовать в делах поместья и деревни.

Онегин лишь кивал. Поддерживать тему не хотелось совсем. Цитирование американского экономиста было сейчас в такой моде, что, даже не читая и не понимая, о чем тот вещал, можно прослыть его знатоком, достаточно просто наизусть повторять его принципы, которые у всех на слуху.

– Нынче молодежь все больше предпочитает точным и финансовым наукам творчество, – взгляд Петушкова скользнул в сторону Ленского, и помещик отвесил ему легкий поклон. – И совсем не задумывается, что жизнь стоит денег, причем немалых.

– Было бы очень неплохо, если бы имелась возможность об этом не задумываться, – вяло поправил Онегин, – но жизнь, как правило, расставляет приоритеты как угодно ей. Сейчас такой век, что средства нужны на все: образование, содержание дома, развлечения, туалеты… буквально все требует финансовых вложений.

– Как вы рассудительны! Как я во всем с вами согласен! – заверил Петушков, не выпуская его руки. – Мне приятно слышать столь разумные речи от совсем еще юного мужчины. Вступая в общение с молодыми людьми, я все больше привык объяснять и доказывать верность своих суждений о том, что с младых ногтей следует заботиться о состоянии своих финансов и об обеспечении жизни.

– Я рано покинул отчий дом, и мне сызмальства пришлось самостоятельно заботиться о своей жизни, – пояснил Евгений, привыкший к светским, ничего особенно не значившим беседам.

Между тем он желал как можно скорее оказаться рядом с Ленским и продолжить их вчерашнее весьма приятное общение. У Онегина была для него новость, и он не сомневался, что она обрадует друга.

– Молодость можно понять. Когда юн, когда вся жизнь впереди, к тому же влюблен, все вокруг кажется ярким, цветущим и радостным. Не спорю, это прекрасно. Естественное качество молодости. Все представляется в розовом цвете. Проблем и сложностей не видится.

Речь из Петушкова лилась непрерывным потоком, гладким и ровным, словно спокойная чистая речка меж двух бережков. У Онегина даже зародилось подозрение, что Иван Иванович заучил ее, хоть такое и казалось странным. Да и зачем? Он ведь не знал, что познакомится с Евгением или с кем-то еще.

Позже стало понятно, что Петушков слишком много раз читал эту назидательную речь его сверстникам вроде Ленского с Ольгой, да наверняка и своим, и соседским детям. Должно быть, отпрыски Петушкова были чуть младше Евгения. К тому же Иван Иванович объяснял жизненные резоны соседям и друзьям, настаивал на своей точке зрения и регулярно повторял свою речь. Так часто повторял, что выучил наизусть. Поэтому она перестала быть порывом сердца, сделалась лишенной интонаций и страсти.

– Молодость – прекрасное время. Еще сам помню эти беззаботные дни, хоть и сызмальства был занят делом и настроен сделать приличный капитал.

– Дорогой мой Иван Иванович, – спасла ситуацию хозяйка дома, позвав гостя самым любезным тоном и так нежно и ласково улыбаясь, что Петушков выпустил Евгения из своего настойчивого окружения, – вы слишком заняли нашего гостя, а между тем все ищут его общества и внимания.

Ленский наконец смог занять место рядом с другом, и Евгений надеялся, что в течение всего вечера он не покинет его.

Прасковья Ларина между тем принялась представлять Онегина остальным гостям.

Когда его познакомили с четой Пустяковых – тихой пожилой парой, которая взирала на всех с необыкновенным спокойствием и благодушием, Ленский прошептал ему на ухо:

– Они редко участвуют в разговорах и обычно со всеми соглашаются. Их дочь хоть и очень молода, а сама занимается всеми делами, и родителям просто нечего делать. Вечера у Лариных – единственные и редкие их развлечения.

– Так сколько им лет? Как не развалились? – улыбнулся Онегин. – Они небось не слышат ничего из того, что вокруг говорят, и не видят половину, вот и соглашаются со всем.

Ленский тихо засмеялся, стараясь держаться в рамках приличий.

– Петр Зарецкий, штабс-адъютант в отставке, – отрекомендовала Прасковья Ларина следующего гостя.

– Говорят, в былые времена был перспективным военным и весьма интересным молодым человеком. Фартовым игроком, – прошептал на ухо Ленский. – Ему пророчили большое будущее, но что-то пошло не так.

Евгений тоже заметил следы былых побед на лице нового знакомого. Наверняка когда-то он был брав, хорош собой, широк в плечах, с ясными глазами и волевыми чертами лица. Но сейчас, по прошествии лет и вследствие пережитых напастей, облик его померк, поблек, силуэт существенно оплыл. Естественно, не в последнюю очередь сказалось на его лице злоупотребление горячительными напитками.

– Господин Зарецкий как раз твой сосед справа, – сообщил Ленский.

– Совсем небольшое имение, немного земель, сотня душ, – пояснил Петр. – Отец распродал большую часть лесов еще при жизни, я уже не унаследовал ни лесопилок, ни просторов. Впрочем, меня это не занимает.

– Сдается мне, все, что его занимает, – это бутылка, – прошептал Онегин Ленскому, когда они рассаживались по местам за большим круглым столом, покрытым красивой кисейной скатертью.

Вокруг суетились девушки, обнося гостей блюдами.

– На самом деле он редкий гость у Лариных, – отозвался Ленский.

– Ларины не наливают грога в необходимом для него количестве, вот его и не занимают. К тому же вряд ли ошибусь, если предположу, что в прошлом он игрок и дуэлянт, который проигрался, но привычек не утратил. Ему здесь попросту нечего делать.

– Верно. Ходили слухи, что из столицы он бежал от скандала. Едва не разжаловали, – подмигнул Ленский, с удовольствием подхвативший игру в угадывание биографических подробностей присутствующих. – Именно поэтому мать Оленьки его не слишком жалует. Две девицы, одна из которых на выданье, – это все-таки необходимость соблюдать осторожность. Зарецкий не тот господин, за которого родители с удовольствием выдают своих благовоспитанных дочерей.

Онегин кивнул, соглашаясь, и расстелил на коленях столовую салфетку.

Владимир на мгновение задержал взгляд на его руках. Как ловко, стремительно и вместе с тем изящно он справился с салфеткой. Похоже, это результат многочисленных застолий в высокопоставленных домах, а может, и во дворце государя. Как бы Ленскому и самому хотелось быть столь легким и изящным в движениях! Все вроде между делом, однако насколько точны и ловки его жесты. Казалось, он может бесконечно наблюдать за тем, как Евгений подносит ко рту вилку или отрезает кусочек мяса.

Владимир поморгал, сбрасывая наваждение, и продолжил:

– В деревне небольшой выбор кавалеров. Строго говоря, выбирать не из кого. В такой ситуации кто-то из впечатлительных барышень может польститься. У Харликовых невеста уже престарелая. Пустяковы дочь рано или поздно должны будут отдать замуж. Юным девушкам просто не в кого влюбляться. Пусть в наше время браки и заключают, руководствуясь меркантильными соображениями, но и здесь Зарецкий незавидный жених.

Услышав это, Евгений мысленно отметил, что и в столице, и в деревне интересы и разговоры текут по одним и тем же руслам одних и тех же рек. Ничего нового.

– Прасковья Ларина не станет противиться, если дочь искренне полюбит. Конечно, вряд ли с Зарецким выйдет хороший брак, но мать желает ей счастья, а потому, скорее всего, уступит, – старался ввести Онегина в курс дел в их деревне Владимир, а тот лишь думал: «Господи, о какой ерунде мы говорим! Зачем мне это все?» – Главы семейства Лариных нет в живых, волю проявлять некому, так что тревогу матери понять можно. Пока Татьяну не сосватают, нежелательных кавалеров лучше удалять с глаз. Вот, кстати, и она.

Онегин и забыл, что у Прасковьи Лариной две дочери. Оленька представляла интерес как объект любви Ленского. Евгения занимало, на какие прелести, черты характера и милые недостатки мог польститься тонкий, умный и искренний Владимир. Со вчерашнего дня Онегин пытался представить его избранницу. Ему рисовался изысканный в своей простоте, тонкий и необычный портрет. Но, честно говоря, он остался разочарован. Оленька оказалась совершенно заурядной красавицей. От второй сестры Онегин и вовсе не ждал каких-то впечатлений.

Среди гостей она появилась незаметно, не привлекая к себе внимания. Тихо поздоровалась и улыбнулась новому гостю скромно и просто. Темно-русые волосы девушки были забраны в строгую гладкую прическу и ни единой прядки не выбивалось, чтобы притянуть к себе мужской взгляд или намекнуть на игривость или кокетство. Ореховые глаза смотрели без выражения и особого участия. В ней вообще не было ни озорства, ни искры молодости. Создавалось впечатление, будто она вовсе лишена краски. Весь ее облик словно был подернут поволокой, припылен.

Да и оделась она не в пример сестре тусклее, в простое серое платье, лишенное даже кружев. И в манерах оказалась скромнее, спокойнее и бледнее.

Уделив новому гостю положенное согласно правилам хорошего тона время, она словно тень скользнула на свое место за столом рядом с матерью.

– Вряд ли мы сумеем удивить господина Онегина изысканностью блюд. Полагаю, он привык к совсем другому столу, – смущенно проговорила Прасковья Ларина. – Но позвольте яблочный пирог, который я готовлю сама. Сегодня он удался. И взбитые сливки Аксинья приготовила наисвежайшие, прямо к столу.

– Не стоит беспокоиться, сударыня, – вежливо произнес Онегин. – За последние несколько месяцев в доме дяди я привык даже не столько к простой кухне, сколько к весьма скудному питанию. У него были заведены строгие порядки в вопросе экономии. Вашу кухню я нахожу весьма приятной и вкусной. Попробовал с большим удовольствием, – и, понизив голос до шепота, добавил: – Ваш пирог буквально тает во рту. Лучший яблочный пирог, что я ел. Только не говорите господину Талону.

– О, приношу свои соболезнования, – скорбным тоном пробормотала Прасковья Ларина, и ей поддакнули Пустяковы, хотя они присутствовали на похоронах.

Но по лицу хозяйки дома скользнула радость и благодарность за оценку ее кулинарных способностей. Как же все-таки этот Онегин был мил и добр!

– Замечу, что скромность в наипервейших потребностях, по моему разумению, очень правильное положение вещей, которое приводит в тонус, закрепляет на всю жизнь основы экономии и бережливости, – предпринял очередную попытку оседлать любимого конька помещик Петушков. – Мое почтение вашему покойному дядюшке за это. Если не возражаете, продолжу свою мысль. – Поскольку желающих его перебить с ходу не нашлось, он снова заговорил: – Если молодой человек растет в обществе родителей и прочих старших родственников, которые с почтением и тщанием относятся к каждой копейке, скорее всего, он и сам обретет навыки экономить и беречь, чтобы потом перышко к перышку складывать свое состояние.

Евгению не очень хотелось раз за разом обсуждать своего дядю и его порядки, а потому он попробовал переменить тему.

– Но почитаемый вами Адам Смит придерживается мнения, что потребность скопить состояние есть не что иное, как удовлетворение тщеславия, – принялся рассуждать он, уже не впервой высказывая свое мнение по данному поводу. – А как иначе проявить свое тщеславие, если не выставлять напоказ роскошь, не демонстрировать привычки к хорошей, богатой жизни?

– Так в этом и заключается суть тщеславия. Когда человек с минимума, данного ему от рождения, вырос до приличного состояния, приумножил, усилил, скопил. Такие достижения, способности, воля и таланты не останутся без внимания. Вот тут-то и настигнет истинное восхваление, почет, из которых расцветет тщеславие, – со всем уважением проговорил Иван Иванович, впившись подобострастным взглядом в столичного гостя, и, выражая почтение, слегка поклонился.

– Вы полагаете, можно что-то существенно изменить в своем финансовом положении, данном от рождения? – пренебрежительным тоном поинтересовался Зарецкий, сопроводив свои слова таким же взглядом поверх бокала, который вертел в руках. – А вы, милостивый государь, не считаете, что с рождения мы обречены довольствоваться тем, что нам от этого самого рождения досталось?

– Нет, так я не считаю, – быстро возразил Петушков. – Вы хотите сказать, что состояние можно приобрести только в наследство? Нет, я так не считаю.

– Я хочу сказать, что выше головы не прыгнешь. Все зависит от семейства, в котором ты родился. Если уж судьбой уготовлено родиться с золотой ложкой во рту, пить-есть с серебра да фарфора, одеваться в бархат и меха, то жизнь твоя удалась и, сколько ни потрать, деньги так и будут к тебе липнуть. К богатой семье прилагаются и связи, и знакомства нужные. Тебе рады в любом обществе. А если судьба распорядилась иначе, то не видать тебе богатства, как ни старайся его приумножить, ибо и возможностей никаких нет.

– А мне кажется, подобными речами люди оправдывают безделье и нежелание трудиться. Трудиться упорно, работать не покладая рук. Не переставая учиться жизни, – и не думал сдаваться Петушков, встретив отпор своим суждениям, иную точку зрения и, кажется, спор. Наоборот, возможность порассуждать на данную тему доставляла ему огромное удовольствие.

Онегин и Ленский переглянулись. И пусть один ничего не сказал другому, они все поняли без слов. Петушков не поменяет своего мнения, какие бы доводы ни приводил Зарецкий. Даже тона рассуждений Иван Иванович не сменит, так и будет с почтением и уважением призывать трудиться и цитировать модного экономиста. С добротой и снисходительностью, которые свойственны старшим, пожившим и убежденным, что знают жизнь, людям. Зарецкий не уступит и останется при своем мнении. Ровно по тем же причинам. Ставя на свою сторону жизненный опыт и пережитые трудности.

– Вы призываете смириться с данностью? Совсем ничего не делать? Пропагандируете лень и бездействие? Опасные суждения! – в голосе Петушкова не звучало ни страсти, ни возмущения, все те же вежливость и почтение.

– Я призываю не ждать от судьбы чудес, – откликнулся Зарецкий. – Призываю трезво оценивать возможности и будущее. Еще в родительском доме, еще в совсем юном возрасте можно представить, что нас ждет. Не щадя себя, честно ответить на вопросы о своей жизни. Не ждать великих свершений и поворотов в судьбе, если взяться им неоткуда. Тогда тебя, во всяком случае, ждет меньше разочарований, – хмыкнул Зарецкий и пожал плечами. – Если повезет сразу родиться в знатной и богатой семье, если отец делец, уже обеспечивший состояние семьи, даже если просто знатен и за семьей стоит немалый капитал, то и всем отпрыскам уготована замечательная участь. Тут и бездетная тетушка какая подкинет состояние, а то и не одна. И партия подвернется удачная, которая приумножит доход и жизненную уверенность. Все получится, за что ни возьмись. Все на руку будет. Золото и благости сами на голову будут сыпаться. А уже если фортуна изначально не улыбнулась вам и родились вы в бедной, не шибко знатной семье, где на завтрак хлеб да каша, то вам в жизни мало что светит, как ни силься. Я хочу сказать, что все зависит от удачи. Либо повезет, либо нет. Мы под властью внешних влияний. И никакие усердные труды и способности не заменят этой самой удачи.

– Удача неплоха во всех отношениях. Кто же спорит! – всплеснул аккуратными ручками Петушков. – Но наша судьба в наших руках. Упорным трудом, стараниями, стремлениями и верой в себя можно все изменить. Главное, не впадать в уныние. Сила характера и определяется способностями человека пробираться сквозь уготовленные жизнью дебри и препятствия. Кто слаб и сдался, тот остановился на середине пути, тот покатится назад, тот не получит никакого результата. А кто сжимает волю в кулак… – Иван Иванович продемонстрировал, как именно надо сжать кулак, и Онегин с Ленским едва не прыснули со смеху, настолько пример выглядел комичным. Кулачок у помещика Петушкова оказался некрупным, почти детским. У него были на удивление маленькие и пухлые ручки. Много воли в такой кулачок явно не поместится. – Сложить лапки и сослаться, что не повезло, – позиция удобная, вроде как от тебя ничего и не зависит, необременительный жизненный принцип, делать-то с этим ничего не надо, ибо признали уже, что невозможно сделать. И виноваты не вы, а какая-то эфемерная судьба, которую назначили ответственной. Никакого чувства вины. Как по мне, не похоже это на позицию сильного волевого человека.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Понтировать – делать ставку против банка.

Вернуться

2

 Бареточки – это уменьшительно-ласкательная форма слова «баретки», которое в просторечии означает закрытые туфли на шнурках или пуговицах; полуботинки.

Вернуться

3

 Екатерина Александровна Телешева (1804–1857) – русская балерина, любимая ученица Дидло и Е. И. Колосовой, наследница обедневшего дворянского рода.

Вернуться

4

 «Талон» – один из первых ресторанов французской кухни в Санкт-Петербурге, открытый французским поваром Пьером Талоном и просуществовавший, предположительно, с 1814 по 1825 год. В тот период «Талон» считался самым престижным рестораном города, впечатлял качеством блюд и ценами.

Вернуться

5

 Страсбургский пирог нетленный – это изысканное блюдо французской кухни, которое представляет собой паштет из жирной гусиной печени (фуа-гра) с трюфелями. Запекается в тесте для сохранения формы. Название «нетленный» связано с тем, что блюдо предназначалось для долгого хранения, например для перевозки из Франции в Россию.

Вернуться