Мирзакаримов Самир
Мясо для резни

Мясо для резни
Пролог

Утренняя сырость просачивалась через щели старых окон, застывшие в их стеклах капли напоминали о непрошеной зиме. В классном коридоре пахло мелом и пыльным инвентарём – запах, к которому привыкаешь, но который никогда не становится приятным. Он вошёл медленно, едва касаясь каблуками пола, и занял место у стены. Под правым глазом багровела свежая царапина, почти щедрою кистью прочертившая линию боли.

Миссис Колдуэлл отложила журнал успеваемости, взглянула на него свысока и, с лёгким оттенком раздражения в голосе, произнесла:

– Опять ты медлителен, не так ли? Поспеши, пожалуйста.

Он не ответил. Лишь опустил глаза на парту, где ещё теплел прозрачный след его ладони. В классе снова раздался хихиканье – не от вдохновения, а от злого удовольствия.

Она услышала. Конечно услышала. Но промолчала. Как всегда.

Она встала, подошла к доске, принялась чертить схему: что-то про атмосферное давление, про циклоны, антициклоны. Голос её звучал ровно, но в нём не было ни заботы, ни интереса. Слова висели в воздухе, как мёртвая ткань – ни одной живой интонации. Ни один ученик не вслушивался по-настоящему. Почти никто.

Он сидел, прижимая локти к бокам, как будто боялся задеть воздух. Плечи сжаты, тело в себе. Кто-то из задних рядов снова бросил в него свернутую бумажку. Молча, с той же невыразительной пустотой на лице, он поднял её и аккуратно положил в карман.

Миссис Колдуэлл обернулась. На секунду. Заметила. И… отвернулась. Словно ничего не было.

– Продолжим, – сказала она. – Ваша задача – определить, как погодные условия влияют на поведение человека.

И снова – ничто. Ни укоризненного взгляда, ни замечания. Только равнодушие.

Потом был звонок.

Урок закончился. Ученики поднялись шумно, сдвигая парты, и вышли, как с цепи сорвавшись. Он встал последним. Медленно. Ладонь на парте дрожала.

Она уже собиралась уходить, когда заметила, как он что-то вытирал с губ. Кровь. Чуть-чуть, совсем капля.

– Что с тобой? – спросила она устало, не подходя ближе.

Он поднял глаза. В них не было страха. Только бесконечная, глухая тишина.

– Упал, – ответил он.

– Будь аккуратнее, – машинально кивнула она и вышла из класса.

Дверь за ней закрылась, и в пустом кабинете стало как-то слишком тихо. Как в шкафу, где забыли выключить свет.

Он остался стоять. Несколько секунд, может, минут. Пальцы теребили край свитера, где распустилась нить – словно пытались зацепиться за что-то настоящее. За звук. За тепло. За чьё-то внимание.

За окном лениво тянулись облака, не обещая ни дождя, ни солнца. Всё было как всегда – слишком обыденно, слишком безразлично.

Он вышел в коридор. Школьный звон звенел в ушах, как будто смеялся. Пахло моющим средством и едой из столовой – смесь чего-то кислого и дешёвого. Мимо прошёл старшеклассник, ударив плечом. Даже не извинился.

На стенде у входа висело фото класса. Учителя, дети, улыбки, которых уже нет. Он посмотрел на снимок – как на чужой мир, в который его не пустили.

В этот день он не пошёл домой.

Отец сидел в кухне, перед ним остывший кофе. Часы тикали. Вокруг было чисто, стерильно. Только одиночество, острое, как скальпель.

Он посмотрел на входную дверь. Время шло. Мальчика всё не было. И тогда что-то внутри щёлкнуло. Не громко. Почти беззвучно. Как срывающийся нерв.

Он встал, надел куртку, взял ключи и вышел.

Направление было очевидно.

Школа.

В дверях учительской пахло кофе и старым деревом. Стены школы впитывали крики детей, словно давно забывшие, как звучит тишина. Никто не видел, как он вошёл. Ни охраны, ни учеников в коридорах – будто всё замерло, вытолкнутое за пределы этого момента.

Дверь приоткрылась. Тишина – сухая, как бумага. Несколько минут – и снова шаги, но уже не его. Учительская вновь опустела. Лишь окно, слегка распахнутое, колыхало жалюзи.

На следующий день ученики пришли в школу. Лишь утром стало известно: мисс Тейлор не пришла на занятия. Второй день – всё ещё пусто. Третий – заместитель директора объявил, что она ушла в неоплачиваемый отпуск. Кто-то из детей усмехнулся – «наконец-то».

Но потом… в вестибюле появилась кукла. Маленькая, фарфоровая, с растрёпанными волосами. На ней была форма этой школы – та самая, которую носили старшеклассницы. Её оставили прямо у двери, как будто вернули что-то забытое.

Слухи начали ползти, обрастая тенями. Одни говорили, что её видели ночью в окне. Другие – что ушла к мужу, хотя у неё его никогда не было. А кто-то нашёл в подсобке листок – с фразой, вырезанной из книжной страницы:

«Безразличие – самый изящный грех».

Но никто не задал вопроса – кто это оставил.

Глава 1 – Зов к подвигу

Утро в Сан-Франциско начиналось с солнца, которое мягко касалось штор, словно кто-то осторожно отодвигал полог снов. Мишель Олтмен потянулась под одеялом, зарывшись лицом в подушку. Воздух пах свежими тостами и клубничным вареньем – запах, который она узнавала ещё во сне.

Дверь скрипнула, и он вошёл. Спокойный, с растрёпанными волосами и лукавой улыбкой. В руках – поднос: кофе с корицей, яичница и маленькая роза в узком стаканчике.

– Доброе утро, королева моего хаоса, – сказал он, опуская поднос рядом с ней.

– У тебя сегодня снова выходной? – она приподнялась на локтях, взъерошенная и счастливая.

– Только если ты разрешишь, – он сел рядом и поцеловал её в висок. – Хотя ты, по-моему, сегодня должна была заканчивать иллюстрацию для детской книжки?

– Не напоминай, – она фыркнула, откусив край тоста. – Там девочка в шляпке похожа на картошку. А дедушка получился как будто пережил три войны и развод с клоунессой.

Он засмеялся.

– Может, это и есть стиль?

Мишель Олтмен была иллюстраторкой. Она рисовала для детских книг, иногда – для обложек романов, но чаще всего для себя. В её ноутбуке прятались сотни набросков – от волшебных городов до странных теней под кроватью. Мир, который она создавала, был добрее того, что её окружал. И, пожалуй, именно это её спасало.

– Сегодня у нас что по плану? – она отпила кофе и посмотрела в окно. – Говорили, в парке снова выставка уличных художников?

– А ещё вечером у Рейчел день рождения. Но если не хочешь – скажу, что ты заболела. Героически, с температурой сорок один.

– Хм… Заманчиво, но я всё-таки обещала. И да, мне нужно зайти в галерею – они хотят взять три моих работы на постоянную экспозицию.

– Вот это уже звучит как начало фильма, – он встал, – ну что, день начинается?

Она кивнула и улыбнулась. В её глазах отражалось утро, в котором ещё не было тени.

Мишель неспешно выбралась из постели, прихватив поднос. Его звали Райан – её парень, с которым они снимали небольшую, но светлую квартиру на четвёртом этаже старого кирпичного дома. Райан работал фотографом, чаще всего снимал свадьбы и городские пейзажи. У него была привычка вставать раньше, чем она, и готовить завтрак, пока кухня не просыпалась от звона посуды и запаха поджаренного хлеба.

Пока он мыл кружки, Мишель, кутаясь в длинную футболку с рисунком акулы, подошла к мольберту. На нём – незаконченное изображение большого воздушного шара, парящего над домами, нарисованными в стиле детской сказки. Где-то сбоку сидела девочка с рыжими кудряшками и смотрела вниз. Она ещё не имела лица – Мишель не могла решить, будет ли она смеяться или задумчиво молчать.

– Ты сегодня чудесная, – сказал Райан, заметив, как она задумалась. – Даже если эта девочка останется без лица. Может, в этом будет смысл?

– Возможно. Или это будет просто лень, красиво замаскированная, – усмехнулась она.

После душа они собирались вместе. Мишель переоделась в свободное льняное платье цвета мяты, волосы заколола шпильками, хотя чёлка всё равно упорно лезла в глаза. Райан надел простую белую футболку и джинсы – на запястье поблескивал фотоаппарат на ремешке.

– Я думаю сначала в кофейню, потом в парк, а потом уже на выставку. Как тебе?

– Мне нравится любой план, где есть кофе.

Они вышли, и улица встретила их прохладным ветром и ароматами майского утра. Продавцы цветочных лавок только расставляли вёдра с нарциссами и пионами. Один мальчик кормил голубей у фонтана. Мимо проехала пожилая женщина на велосипеде с корзинкой.

В кофейне, которую они облюбовали давно, их уже узнавали. Бариста по имени Дженни подмигнула:

– Двойной капучино и маффин с черникой? Или сегодня удивите?

– Удивим, – улыбнулась Мишель. – Один латте с корицей. И кекс с лавандой. Будем экзотикой.

Они сели у окна. Райан листал старый журнал о фотографии, а Мишель наблюдала за людьми. Кто-то спешил, кто-то болтал по телефону, кто-то просто шёл, уткнувшись в наушники.

– Иногда мне кажется, – сказала она, облокотившись на ладони, – что я могла бы просто сидеть вот так весь день. Смотреть и слушать. И всё равно чувствовать, что живу.

– Потому что ты художница. А значит, умеешь замечать больше, чем другие, – ответил Райан, не отрывая взгляда от страницы, но улыбка в его голосе была настоящей.

Некоторое время они молчали. Было утро, которое не спешило превращаться в день. На улицах всё ещё царил покой, словно город дышал мягко и размеренно, давая людям немного времени – на себя, на друг друга, на маленькие привычки, за которые и стоит жить.

После кофе они отправились в парк. Там пахло свежестью, весной и чем-то чуть-чуть сладким – может быть, карамелью, может, просто счастьем. Дети играли у фонтанов, по дорожке прошла женщина с двумя шпицами, глядевшими на всех, как на подданных.

– Если бы у нас был пёс, – начала Мишель, – он бы был ленивым и философским. Типа "зачем лаять, если можно подумать?"

– Или зевнуть. Собаки-стоики, – кивнул Райан. – А у меня было бы имя для него. Например, Аристотель.

– Я не уверена, что ты бы звал Аристотеля с улицы домой. Соседи бы посмеялись.

Они рассмеялись вместе. Так и шли – легко, рядом, касаясь плечами.

После парка – выставка. Галерея была в бывшем ангаре, где стены остались слегка обшарпанными, но внутри витал дух современного искусства. Выставка называлась «Иллюзии памяти». Мишель разглядывала коллажи и акварели, пытаясь не только понять замысел автора, но и найти что-то своё, личное, что цепляло за сердце.

– Хочешь, когда-нибудь ты здесь выставишься? – спросил Райан.

– Хочу. Но только когда пойму, зачем рисую.

Он кивнул. Не стал торопить. Просто взял её за руку, и они продолжили идти.

Они задержались у последней инсталляции – старое зеркало в раме, выкрашенной серебром, перед которым лежала пара разбитых очков. На стекле кто-то масляной краской написал:

«То, что ты помнишь, – это лишь отражение того, кем ты хочешь быть».

Мишель долго смотрела на надпись, будто пыталась её разгадать.

– Знаешь, – сказала она, не оборачиваясь, – иногда я боюсь, что память врёт. Что я придумала детство, придумала мечты, придумала даже тебя.

Райан встал рядом, взглянув в зеркало.

– Тогда я тоже выдуманный. И это… вполне меня устраивает. Главное – кем мы друг для друга в этой выдумке.

Мишель улыбнулась – тихо, не до конца. В глазах заскользил свет от старой люстры над головой.

Вечер опускался на город медленно, с тонким золотистым свечением. Они шли обратно пешком, мимо витрин, книжного магазина и ларька с мороженым. У дороги стояли уличные музыканты: парень с гитарой и девушка с виолончелью играли что-то ностальгичное, но не грустное. Мишель остановилась.

– Послушаем чуть-чуть?

Райан кивнул, и они замерли у фонаря, держась за руки. Музыка текла мягко, как вода по камням, окутывая их с ног до головы, будто на секунду время замерло, оставив только этот миг.

После – домой. Их квартира встретила теплым светом ламп, запахом мяты с балкона, чуть приоткрытого, чтобы впустить весенний воздух. Райан пошёл разбирать фотографии, а Мишель налила себе апельсиновый сок, села на подоконник и листала блокнот с эскизами. Большинство из них были незавершёнными – как будто идеи не любили быть пойманными до конца.

– Что рисуешь? – спросил Райан, не отрываясь от компьютера.

– Тень от шара. Помнишь, того, воздушного?

– Кажется, он становится всё менее сказочным.

– Может, потому что мы взрослеем?

– Или потому что сказки тоже бывают сложными.

Она снова улыбнулась, чуть грустнее. Но в тот вечер грусть была не печальной – она была уютной, почти нужной. Как чай с мёдом после долгой прогулки.

Позже, уже ближе к полуночи, комната наполнилась мягким светом от прикроватной лампы. За окном дрожали тени деревьев, и где-то вдалеке лениво проехал трамвай, оставив за собой только лёгкое дрожание стекла.

Мишель лежала на боку, уткнувшись в подушку, а Райан сидел, прислонившись к изголовью, с книгой в руках. Он читал вслух, иногда прерываясь, чтобы переосмыслить фразу.

– «…и если бы не забвение, мы бы сгорели от памяти», – произнёс он, и закрыл книгу. – Интересно, это правда?

– Возможно. Иногда забывать – это спасение.

Он посмотрел на неё. В её голосе не было драмы – скорее тихое принятие.

– Ты ведь не забывала меня, когда мы ссорились? – спросил он, мягко.

Мишель чуть улыбнулась, не открывая глаз.

– Нет. Я просто придумывала, каким ты будешь, когда всё снова станет хорошо.

– Значит, я продукт воображения?

– Мы оба. Мы – то, что друг о друге мечтаем.

Тишина растеклась по комнате. Где-то щёлкнул старый радиатор. Мишель перевернулась на спину, уставившись в потолок.

– Знаешь, иногда я боюсь проснуться и понять, что всё это – не моё. Что кто-то другой живёт этой жизнью, а я просто сплю.

– Я бы разбудил тебя, – прошептал он, проводя пальцами по её щеке. – Но только если бы ты захотела.

– Тогда не буди. Мне пока хорошо здесь.

Он потушил свет, и в темноте осталась только тёплая тень их тел под одним одеялом.

Ночь медленно разворачивалась за окном. Где-то внизу шелестели листья, редкие фары проезжавших машин разрезали тьму. Мишель ещё долго не засыпала – не потому что тревожилась, а потому что хотела запомнить всё до мельчайших деталей: его дыхание, запах лаванды от подушки, тишину между словами.

Она не знала, что такие ночи не повторяются. Даже если очень захотеть.

Утро пришло, как мягкая волна – без резких движений, без будильников. Солнечные лучи пробивались сквозь полупрозрачные шторы, рисуя полоски на стене. Мишель проснулась раньше обычного. Её волосы растрепались по подушке, а лицо оставалось чуть сонным, как будто сознание ещё не решилось вернуться из снов.

Она не сразу повернулась – сначала просто лежала, слушая, как на кухне кто-то возится с посудой. Запах кофе подкрадывался к спальне, обволакивая воздух тёплой горечью. За ним – тосты, поджаренный сыр. Райан.

Мишель встала, медленно, будто не хотела разрушить утреннюю хрупкость момента. Шлёпанцы, футболка – и в коридор. Она заглянула на кухню. Райан стоял спиной к ней, в одних спортивных штанах, и как-то очень сосредоточенно мыл чашку.

– Слежу, чтобы ни одна крошка не выжила, – сказал он, не оборачиваясь.

– Маньяк чистоты, – усмехнулась Мишель и обняла его со спины, уткнувшись в лопатки. – Спасибо, что ты всегда тут. Даже по утрам.

Он обернулся и поцеловал её в лоб.

– Как будто есть ещё куда быть. Разве что в мечтах о новом объективе.

– Или о собаках.

– О, не начинай снова. У нас даже балкона нормального нет.

– У нас есть любовь и полка с книгами. Это уже почти собака.

Они позавтракали за тем же маленьким столом, возле окна. Улицы ещё не были шумными – редкие прохожие, ранние велосипедисты, пожилая женщина с авоськой. Город будто зевал, разминаясь после сна.

– У меня сегодня немного работы, – сказала Мишель, доедая тост. – Хочу закончить тот набросок с девочкой и начать новый. А потом, может, схожу к Лизе – она просила помочь ей с витриной.

– Я тогда выбегу к Ларсу – у него новые кадры со свадьбы в горах. Обещал показать.

– А вечером вместе? Кино?

– Да, только не артхаус. У меня на него аллергия.

Она рассмеялась. Потом собрала волосы в пучок, переоделась в удобный домашний комбинезон и села к мольберту, пока Райан собрался и вышел, подмигнув ей на прощание.

За окном день начал набирать силу. Было спокойно. Было просто. Было правильно.

Мишель долго сидела перед мольбертом. Кисть в руке едва двигалась – не от лени, а от сосредоточенности. Каждый мазок как шёпот: аккуратный, почти неслышимый, но важный. Воздушный шар теперь был чуть ярче, а девочка обрела контуры лица. Лёгкая тень от ресниц, едва заметный намёк на улыбку. Её взгляд был направлен вниз, куда-то за край картины, будто в свой собственный мир.

На полу валялись цветные карандаши, тканевые ленты, старая палитра. Кошка Лизки – та самая, которую подруга оставила на время ремонта, – потянулась рядом и лениво перевернулась на спину, ловя свет лапами.

К обеду Мишель отложила кисть. Заказанная по телефону пицца уже остывала в коробке, но это её не тревожило. Она взглянула на часы, быстро сменила домашний наряд на джинсы и лёгкую блузу и отправилась к Лизе.

Подруга жила в пяти минутах ходьбы – лавки, булочная, магазин со свечами и открытками. Лиза держала небольшую мастерскую по реставрации мебели и продавала винтажные вещи, превращая каждую в маленькую сказку. Сегодня нужно было помочь ей оформить витрину к весеннему сезону.

– Я надеялась, что ты не забудешь! – встретила её Лиза, обняв с запахом корицы и краски. – У меня уже есть концепция. Цветы, стёкла, немного золота и лошадка-качалка.

– Если лошадка не сломана, то я за.

Витрина постепенно оживала. Они ставили прозрачные вазы, наполняли их веточками, развешивали гирлянду из сушёных апельсинов. За стеклом отражались прохожие, солнце, и лица людей, у которых в этот день всё ещё было спокойно.

– Ты счастлива? – вдруг спросила Лиза, расправляя лён на подставке.

Мишель замерла на секунду, как будто проверяя себя внутри.

– Да… Наверное, да. Я не думаю об этом вслух. Но мне нравится просыпаться рядом с ним. Нравится кофе. И то, как он держит фотоаппарат, будто что-то живое.

– Тогда держи это. Знаешь, не все умеют быть счастливыми в тишине. Это редкий навык.

К вечеру они закончили. Мишель вернулась домой немного уставшей, но довольной. В квартире пахло лавандой – кто-то включил аромалампу. На кухне Райан вытирал руки полотенцем, а на плите томилось что-то с грибами.

– Ужин почти готов. Ты как, не устала от золота и лошадей?

– Устала, но по-хорошему. Знаешь, как после прогулки в тёплый день.

Они поужинали, смотрели старый фильм. Говорили немного – просто держались за руки. Перед сном, лёжа в темноте, Мишель шепнула:

– Мне с тобой безопасно. Знаешь?

Райан поцеловал её в висок и не ответил. Но ей это было не нужно.

Мишель проснулась не сразу. Сначала было ощущение тепла – где-то рядом Райан дышал ровно и спокойно, а из окна уже лился утренний свет, размытый, мягкий, как пастель. В комнате пахло кофе – он просочился из кухни, как это бывало почти каждое утро. Кошка Лизки свернулась клубком у ног, подрагивая во сне.

Она потянулась, хрустнув спиной, и тихо вышла из спальни, чтобы не будить Райана. На кухне всё уже было почти готово: поджаренный тост, миска с фруктами, мёд в стеклянной банке и дымящийся чайник. Он не только умел готовить, но и умел делать это красиво. Даже ложки лежали ровно.

Райан появился спустя минуту, почесывая затылок.

– Ты сегодня встала раньше меня. Это нарушает договор, – пробормотал он, зевая.

– Решила удивить тебя. Вот, сейчас налью тебе чай, а потом спрошу, как тебе жить в мире, где Мишель умеет вставать первой.

Он рассмеялся, поцеловал её в лоб и уселся за стол. На улице уже слышались утренние голоса, звук шагов, шелест проезжающих велосипедов.

– Я сегодня хотел бы поснимать в старом парке, у пруда. Там свет такой мягкий в это время. Пойдёшь со мной?

– Конечно. Возьму с собой блокнот, порисую, пока ты там ловишь вдохновение.

Они неспешно позавтракали, иногда переглядываясь и улыбаясь без причины. Утро было простым – как раз таким, каким и должно быть. Без особенных разговоров, без суеты. Только лёгкость и ощущение, что пока всё правильно.

После завтрака она переоделась – надела длинную юбку, льняную рубашку, заколола волосы. Райан накинул лёгкую куртку, взял камеру. Прежде чем выйти, он коротко остановился, обнял её и сказал:

– Я бы хотел, чтобы каждое утро начиналось именно так.

Она лишь кивнула – в этот момент ей и правда нечего было добавить. Всё уже было сказано. Без слов.

Солнце медленно поднималось выше, разогревая утреннюю прохладу. Листья на деревьях чуть шелестели от лёгкого ветерка, а где-то вдали послышался лай собаки и звонкий детский смех.

Мишель и Райан сидели на пледе под большим клёном, с которого время от времени падали жёлтые семена-«вертолётики». Райан устроился полулёжа, положив голову на колени Мишель. Она поглаживала его волосы, лениво поглядывая на бегущих по дорожке людей.

– Хочешь, расскажу странную вещь? – спросила она, потягивая через трубочку холодный зелёный чай.

– Только если это не о том, как ты в детстве ела мыло, – прищурился Райан.

– Нет. Хотя… – она рассмеялась. – Просто иногда я представляю, что все вокруг – как будто персонажи моего будущего комикса. Вот, смотри: этот мужчина в шляпе – шпион, только что передал важные сведения тому ребёнку на самокате.

– А старушка с багетом?

– Она глава подпольного клуба пекарей. Её хлеб заколдован. Съешь – и на полчаса забудешь, что у тебя кредиты.

Райан фыркнул, закрыл глаза.

– У тебя всё в мире – чуть-чуть магия.

– Или чуть-чуть безумие.

– Но именно поэтому я тебя и люблю.

Они замолчали. Где-то рядом пели птицы, и Мишель почувствовала, как это спокойствие вплетается в неё, словно уютное одеяло. Райан вдруг приподнялся, посмотрел на неё серьёзно.

– Когда-нибудь ты всё же закончишь тот воздушный шар?

– Когда пойму, что эта девочка должна чувствовать. Не хочу лгать. Если она будет улыбаться – это должно быть искренне.

– Думаю, она уже улыбается. Просто тебе нужно это увидеть.

В ответ Мишель мягко поцеловала его в висок.

– А ты, когда перестанешь бояться снимать людей?

– Когда пойму, что они не кусаются, – усмехнулся он. – Хотя некоторые баристы на это способны.

Они посмеялись и снова погрузились в молчание, наслаждаясь моментом, как будто время действительно замедлилось.

Пока солнце поднималось всё выше, Мишель раскинула руки и легла на спину, глядя в небо. Сквозь листву клёна пробивались тонкие лучи, и каждый из них казался ей отдельной кисточкой, которой кто-то там наверху дорисовывал облака.

– Эй, художница, – Райан вдруг ткнул её локтем, – у тебя муравей на щеке.

– Пускай идёт, может, я его вдохновляю, – пробормотала она, не двигаясь.

В это время рядом, на деревянной лавке неподалёку, появился их общий знакомый – Ник, друг Райана, слегка небритый и с вечно растрёпанными волосами, будто только что вылез из ветра.

– Вы, как всегда, в своём мире, – усмехнулся он, держа в руках стакан лимонада.

– Зато у нас тут мягко и без дедлайнов, – протянула Мишель. – Садись, раз пришёл.

Ник опустился рядом, поставив рядом с собой камеру – не такую изящную, как у Райана, а массивную, с черепаховым корпусом и потёртым объективом. Он снимал документалки – вечно был в дороге, собирая кадры из разных уголков страны.

– Я тут вернулся с побережья, – сказал он, вытаскивая из сумки пачку фото. – Посмотрите. Там есть один кадр, вы оцените.

Они пролистали фотографии: рыбачьи лодки в тумане, старик с морщинистым лицом и сетью в руках, дети, гоняющиеся за волнами на фоне серого горизонта.

– Вот этот, – Мишель указала на снимок, где девочка стояла на берегу и держала в руках бумажный кораблик, который вот-вот унесёт ветер.

– Грустная, – сказал Райан.

– Зато честная, – заметила Мишель.

– Мне нравится, – добавила она и вдруг посмотрела на Райана: – Ты мог бы так?

Он только пожал плечами.

– Я слишком влюблён в лица, чтобы прятать их за горизонтом.

Разговор перетёк в обсуждение будущей выставки, на которой Ник собирался участвовать. Они болтали, спорили о композиции, шутили. Потом вместе пошли за мороженым, и Ник ушёл по делам, оставив им пару приглашений на открытие своей фотовыставки.

К вечеру Мишель и Райан снова вернулись в свою уютную квартиру, уставшие, но довольные. В животе приятно урчало от мороженого и лавандового пирога, в голове крутились образы – воздушный шар, девочка, бумажный кораблик.

Вечер снова оказался тихим и ленивым. Она рисовала, он сидел рядом, обрабатывая снимки. Иногда они обменивались взглядами, не говоря ни слова.

– Райан, – вдруг сказала Мишель, не отрываясь от рисунка. – Ты когда-нибудь боялся, что однажды всё это закончится?

Он не сразу ответил. Сидел, уткнувшись в экран, где на фоне зелёной листвы смеялась она, её волосы светились в лучах заходящего солнца.

– Закончится что? Мы?

– Нет… ну, это тоже. Но вообще – спокойствие. Ощущение, что ты на своём месте. Как будто кто-то щёлкнет пальцами – и всё исчезнет. Станет другим.

Он повернулся к ней и чуть наклонился вперёд, чтобы видеть её глаза.

– Я не боюсь, – сказал он. – Я просто стараюсь каждый день сделать так, чтобы, даже если всё изменится, в памяти осталась эта версия нас.

– Как будто мы кадры, которые ты сохраняешь в архив?

– Что-то вроде. Но только не для выставки. Для себя. Потому что ты – мой лучший снимок. Даже если будешь без лица.

Мишель рассмеялась, уткнувшись в плечо.

– Ты умеешь красиво говорить.

– А ты – красиво молчать. Это редкий дар.

Они немного посидели в тишине, и за окном уже сгущался вечер.

– Давай завтра поедем куда-нибудь, – предложил он. – Не обязательно далеко. Просто взять день и уехать.

– А ты не забыл, что у нас завтра друзья собираются на вечер? Ник, Лия, и эта девчонка, как её…

– Элли.

– Вот, точно. Мне кажется, она в тебя втюрилась, кстати.

Он поднял бровь.

– Серьёзно? Мне казалось, она хотела утащить мою фотокамеру, а не сердце.

– Не обольщайся. Может, и то, и другое.

Они снова засмеялись, легко и непринуждённо. Словно их мир – прост и защищён.

Ночь уже мягко осела на город, как шерстяное покрывало. Где-то далеко проехала машина, вспыхнул и погас свет в соседнем окне. В квартире царила полумгла: только у изголовья горела тёплая лампа, отбрасывая длинные тени на стены.

Мишель свернулась под одеялом, прижавшись спиной к Райану. Он лежал на боку, одной рукой обнимая её за талию. Пальцы его двигались лениво, почти незаметно – то ли гладил, то ли проверял, здесь ли она.

– Всё равно странно… – пробормотала она сонным голосом. – Будто живём внутри паузы. Знаешь? Вроде всё идёт, а внутри – покой. И страшно его потерять.

– Покой – это не когда ничего не происходит, – прошептал он, прижимаясь носом к её шее, – это когда ты с тем, с кем тебе не нужно притворяться. Даже в тишине.

Она вздохнула, укрываясь выше, почти до подбородка.

– Не забудь этот момент, – сказала она тихо. – Пожалуйста.

– Уже сохранил.

За окном посыпался редкий дождь. Его стук был лёгким, будто кто-то шелестел страницами.

Райан прижался ближе, и всё вокруг стало неважным: шум города, завтрашние разговоры, даже собственные мысли. Осталась только она. Её дыхание. Её тепло. Их простая, драгоценная ночь, которую нельзя повторить – но можно запомнить.

Утро началось с солнца. Оно не просто светило – оно разливалось по полу, тёплыми полосами стелясь на ковре, залезая под стулья, проскальзывая на подушку, которую Мишель прижала к себе.

Она проснулась первой – редкость. Райан всё ещё спал, уткнувшись лбом в её плечо, а волосы торчали в разные стороны, как будто всю ночь он пытался что-то объяснить сну, но так и не смог.

Мишель аккуратно выскользнула из-под его руки и на цыпочках прошла на кухню. Поставила воду, сунула в тостер хлеб, достала клубнику и мяту – сегодня ей хотелось чего-то особенного. На радио кто-то тихо говорил о погоде и о каком-то празднике в центре. Она не слушала, просто наслаждалась звучанием.

Пока заваривался чай, она подошла к окну. Улица ещё только просыпалась: мокрые после ночного дождя машины, пар из решёток, почтальон в ярком дождевике.

Вскоре за спиной послышались шаги.

– Ты когда успела стать феей утра? – пробормотал Райан, прижимаясь к ней, тёплый и заспанный.

– Пока ты охранял сон. Я решила, что могу позволить себе подвиг.

– Подвиг принят. Я, кстати, только что приснился себе с крыльями.

– Уверена, ты был в плаще и с камерой.

– Почти. И снимал тыкву, которая читала газету. Не спрашивай.

Они позавтракали молча, будто хранили утреннюю тишину. Затем Мишель ушла в душ, а Райан начал приводить в порядок гостиную – их друзья должны были прийти к шести.

На полу лежали подушки, на столике – книги и стопка старых журналов. Мишель решила, что приготовит что-то простое, но с изюминкой. В холодильнике уже ждали сыр, розмарин и половина лимона. Райан достал гитару и поставил у стены: Ник всегда просил сыграть что-нибудь.

– А ты помнишь, как Лия чуть не уронила бокал на твой объектив в прошлый раз? – крикнула Мишель из кухни.

– И при этом обвинила в этом… гравитацию. Да, невозможно забыть.

– А Элли снова будет спрашивать, зачем мы не переезжаем в центр.

– Я скажу ей, что нам нравится наш скрипучий лифт и соседи с голосами оперных певцов.

– Ты просто не хочешь парковаться в центре.

– А ты – не хочешь уезжать отсюда. Здесь ты нарисовала всё лучшее.

Она на секунду замолчала, а потом кивнула:

– Да. Потому что тут всё было настоящее.

Райан подошёл ближе, поцеловал её и, как всегда, сказал то, что она уже знала, но хотела услышать:

– И будет.

День шёл неспешно. Они почти не разговаривали – только переглядывались, передавали друг другу чашку, полотенце, щепотку соли. Всё было между строк. Казалось, их квартира дышит вместе с ними – в такт, ритмично, мягко.

В три пришло сообщение от Ника:

«Будем в шесть, не забудь плейлист. Элли просила “что-нибудь с пианино”.»

Райан ответил коротко: «Есть.»

Мишель надела платье – то самое, в котором он когда-то впервые сказал, что она пахнет как воспоминание из детства. Она знала, что ему это важно, и это значило больше, чем просто “выглядеть красиво”.

Он подбирал музыку. Что-то атмосферное, с небольшими шорохами, звуками улиц. Чтобы вечер был не только вкусным, но и звучал как надо. В плейлист затесались: Hammock, Ólafur Arnalds, даже старый Yann Tiersen. Мишель прошлась босиком по гостиной, послушала вступление, кивнула.

– Всё будет уютно, – сказала она. – Я чувствую.

К шести на столе уже стояли сырные крекеры, лимонный тарт, большой графин воды с мятой. На балконе – плед и свечи. Когда раздался первый звонок в дверь, в комнате уже горел тёплый жёлтый свет, и за окнами плавно опускался вечер.

Райан успел выставить плейлист на колонку и убавить свет до золотисто-тёплого. Мишель сидела на подоконнике, обмотав ноги пледом, и улыбнулась, услышав знакомый голос Ника:

– Открывай, мы уже с музыкой под дружбу!

Первым вбежал Ник – с фирменной банкой колы, шапкой набекрень и, конечно, глупой шуткой, которую все тут же забыли. За ним – Лия, с короткой новой стрижкой и коробкой шоколадных печенек. Последней пришла Элли, с веткой лаванды и прозрачным шарфиком, словно сошедшая с летней открытки.

– Я её просто нашла у метро, – сказала она, поднимая лаванду. – Слишком красивая, чтобы не принести.

– Лаванда с хорошим вкусом, – усмехнулся Райан.

Вечер разворачивался, как ткань: мягко, спокойно, со смехом, лёгкими спорами, перемежающимися глотками вина и запахом лимонного тарта. Плейлист струился фоном – Ólafur Arnalds сменял Hammock, вплетаясь в голоса друзей.

Они говорили обо всём и ни о чём: о кино, планах на поездки, странных снах. Ник показывал новый глупый фильтр в камере, Лия рассказывала про выставку современного фото, Мишель слушала, положив голову на плечо Райана.

– Знаешь, – сказала она в какой-то момент, – у нас давно не было вот так. Просто хорошо.

Он кивнул. В этом было что-то бесконечно простое и бесконечно нужное.

Когда гости разошлись, в квартире остался аромат лаванды, тонкий дым свечей и чувство… завершённости. Не пустоты – а именно наполненного конца. Как последняя нота в любимой песне.

Мишель выключила свет, оставив только ночник у кровати. Райан задержался на кухне – допил воду, поправил графин, машинально расправил угол скатерти. Потом прошёл в спальню, разделся и лёг рядом.

Она уже устроилась под одеялом, на боку. Он притянул её ближе – не слишком крепко, просто чтобы ощутить: она рядом.

– Спи, – прошептал он. – Завтра будет хороший день.

– Обещаешь?

– Да.

И ночь приняла их – тёплая, обычная, как будто ничего больше в этом мире и не случится.

Райан проснулся первым. Свет пробивался сквозь шторы – мягкий, пыльный, ленивый. Он потянулся, зевнул, и, всё ещё не до конца проснувшись, отправился на кухню. Машинально включил чайник, достал две кружки, разложил хлеб и авокадо. Пахло утренним хлебом, чуть мятой с балкона.

Возвращаясь, он заглянул в спальню – Мишель уже проснулась, лежала, обхватив подушку, и смотрела в потолок.

– Доброе, – сказал он, присев на край кровати.

– Ты как кот. Тихий, но в кухне всегда первый, – улыбнулась она и приподнялась на локтях.

Он провёл пальцами по её лбу, убрал прядь.

– Есть мысли на день?

– Хотела добраться до той книжной ярмарки, помнишь? Там, где крошечные издательства и ужасный кофе.

– Отлично. А потом – может, по набережной пройдёмся? Я возьму камеру. Поснимаем. Ты – моя модель.

– Только если разрешишь мне выбрать платье.

– Даже два.

Мишель засмеялась и подтянула его за руку, поцеловала в висок.

Чуть позже они шли вдоль реки. День выдался яркий, безоблачный. Камни мостовой были тёплыми, редкие прохожие несли с собой запах кофе и булочек. Райан щёлкал затвором, то отходя назад, то подбирая ракурс сбоку. Она играла – то поднимала волосы, то разворачивалась в профиль, то резко смеялась и закрывала лицо руками.

– Ты как будто вся из света, – пробормотал он, настраивая фокус.

– А ты как будто учишься видеть заново.

– Может, так и есть, – сказал Райан, опуская камеру. – Стань ещё чуть левее. Да, вот так. Не двигайся.

Щелчок. Луч солнца поймал её ресницы. Щелчок. Легкий порыв ветра поднял подол её платья. Щелчок. Он поймал момент, когда она, засмеявшись, схватилась за перила, будто её качнуло от счастья.

– Всё, – сказал он, отпуская камеру на ремешке. – У меня на карточке целая галерея весны.

– У тебя на карточке я с волосами на носу, – усмехнулась Мишель. – Всё это удалишь.

– Даже не надейся.

Они медленно пошли вдоль набережной, болтая о глупостях – об утреннем кофе, о соседской собаке, которая снова гонялась за голубями, о том, как однажды стоит поехать в маленький приморский городок и устроить фотосессию прямо в тумане. Там, где пахнет солью и старой древесиной.

В кафе, уютном и тихом, с пыльными подоконниками и старым джазом в колонках, они сели у окна. Райан заказал себе крепкий кофе с карамелью, Мишель – чай с жасмином и чизкейк.

– Когда ты так смотришь в объектив, – начала она, – я забываю, что мир вообще существует.

– Потому что в объективе – весь мой мир.

Она усмехнулась, откусила кусочек и кивнула на его камеру.

– Покажешь?

Они пересматривали снимки, комментируя кадры, смеясь над неудачными дублями. Пальцы Райана то и дело скользили по экрану, а взгляд всё чаще возвращался к её лицу – живому, счастливому, открытому.

Когда солнце стало опускаться, они, не торопясь, вернулись домой. Райан открывал дверь, всё ещё рассказывая, как один из снимков «кричит, что его нужно повесить в рамку». Мишель сняла обувь, прошла в гостиную и машинально взяла в руки пульт, щёлкнув телевизор.

Новости.

Сначала они шли фоном – политика, спорт, реклама. И вдруг:

«…тело местного психиатра, доктора Эндрю Харриса, было обнаружено сегодня утром в его кабинете. Источник в полиции сообщил, что тело было вскрыто с хирургической точностью, а некоторые внутренние органы – удалены. Следователи рассматривают версию ритуального или серийного убийства, совершённого лицом с анатомическими знаниями…»

Райан застыл на месте. Мишель не сразу осознала услышанное. Потом медленно опустилась на диван, в её глазах мелькнуло что-то старое. Узнанное.

– Я знала его, – тихо сказала она. – Я… когда-то ходила к нему. Он помог мне… после…

Она не договорила. Глаза были прикованы к экрану.

На нём мелькнуло размытое фото – вход в здание, лента полиции, силуэты. И подпись:

«Подозреваемый до сих пор не найден».

Райан сел рядом.

– Ты думаешь… это он?

– Я не знаю, – шепнула она.

…Она не сводила глаз с экрана, будто надеялась, что в следующем кадре появится опровержение. Что всё это – ошибка, совпадение, чья-то злая шутка.

Но диктор продолжал:

«…эксперты предполагают, что убийца может иметь медицинское образование или соответствующую подготовку. Полиция призывает всех, кто может располагать информацией…»

Мишель встала, как будто вдруг стало тесно, душно. Она прошла к окну, облокотилась на подоконник. Взгляд – в пустоту. За стеклом горел уличный фонарь, мягко рассекая сумерки.

– Он говорил мне, что каждый человек носит в себе боль, как внутреннюю тень, – произнесла она вдруг. – И что если её не прожить, она вырвется наружу. Через сны. Через поступки. Через других.

– Он это говорил… про тебя? – осторожно спросил Райан.

Мишель не ответила сразу. Потом выдохнула:

– Он тогда помог мне. Очень. Я не рассказывала тебе… Но после… после одного случая я почти перестала спать. А он научил меня снова доверять снам. Искать в них смысл, а не страх.

Тишина повисла между ними, наполненная теплыми тенями комнаты и холодным светом с улицы.

– Хочешь, я выключу? – Райан взял пульт.

– Нет. Оставь… пусть говорит.

Мишель опустилась на пол рядом с окном, обняв колени. Лицо было непроницаемым, только в глазах что-то дрогнуло – как отблеск того, чего она ещё не поняла, но уже почувствовала.

– Я не хочу, чтобы он оказался просто телом в выпуске новостей, – сказала она. – Он был человеком. Настоящим. Он смотрел в тебя и будто знал, что там, в глубине. Даже если ты сам не знал.

Райан подошёл, сел рядом, положил руку ей на плечо.

– Мы… мы не узнаем, кто это сделал. По крайней мере, не сейчас.

– Я знаю, – Мишель кивнула. – Но если эта тень вернулась… она не остановится.

Она подняла взгляд на него. Лицо её оставалось мягким, но взгляд – острым. Пронзительным.

– Я это чувствую, Райан. Как тогда, когда всё только начиналось. Эта история не про новости. Она про меня. Про что-то, что я когда-то оставила – и что теперь возвращается.

Он хотел что-то сказать, но не смог. Она уже была где-то далеко – там, где память сплетается с предчувствием, где за словами врача прячется чья-то чужая, но слишком близкая боль.

В ту ночь ей приснился сон.

Она шла по белому коридору – пустому, как больница, но стены были из старого дерева. Сквозь щели струился свет, похожий на лунный. Она слышала чьи-то шаги. Мужские. Медленные. Скрипящие. Потом – голос. Шёпот, как сквозь воду:

«Если ты не придёшь за мной – я приду за тобой».

Она обернулась. Позади никого. Только лёгкий запах формалина. И ощущение… будто кто-то стоит за спиной. Очень близко. И дышит ей в ухо.

Мишель проснулась в темноте. Села. Рядом спал Райан, спокойно, глубоко.

Она сжала кулаки.

И впервые – не от страха. А от понимания… от понимания, что это не просто сон, и не случайность, это предупреждение.

Глава 2 – Ответ тишины

Свет в ванной был слишком резким. Холодный, беспощадный. Мишель стояла перед зеркалом, сжав края раковины. Глаза были припухшими – от сна или от мыслей, которые не отпускали. Лицо казалось чужим. Словно его слегка сместили, как фотографию, распечатанную с ошибкой.

Капли воды стекали по пальцам. Она умывалась не для свежести – для того, чтобы убедиться: проснулась. Что здесь, в этой тишине, за стенкой которой спит Райан, нет того, кто шепчет из темноты.

Но шёпот будто остался внутри. Между рёбер. В тембральных изгибах её памяти.

На кухне она поставила чайник, не включая свет. Серый предрассвет заполнял комнату мягкой тенью. На стене – отражение занавески, шевелящейся от сквозняка. Мишель села за стол и обхватила кружку – пустую, но горячую от кипятка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.