Северный ветер. Норвежские народные сказки
Из «Собрания сказок» П. К. Асбьёрнсена и Й. И. Му
Сост. Наталья Падалко

© Падалко Н. М., составление, перевод, вступ. ст., 2024

© Дудин А. Л., иллюстрации, 2024

© ООО «Паулсен», 2024

* * *

Сказочная кухня

Не выветрилась мудрость из крепко сложенной фразы «Cherchez la femme!» Ищите женщину, она «виновница» многих замыслов и дел.

Когда-то мне, начинающей переводчице с норвежского, Любовь Григорьевна Горлина, награждённая за переводческие заслуги норвежской медалью Святого Улава, предложила перевести повесть Осты Холт «Поваренная книга бедняка, или Малоземельного хутора летопись»[1]. Автор поставила в центр повествования женщину, молодую норвежку Аннетту, наделённую неуёмной энергией и стойкостью духа. Любовь к родной земле дала Аннетте силы возродить фамильный хутор, брошенный семьёй во время последней мировой войны. И уже вслед за Аннеттой вернулись в Стурему отец, мать, муж, а хутор превратился в землю обетованную.

Среди обитателей хутора, опекаемых молодой хозяйкой, мне встретились на страницах повести два неразлучных ягнёнка: белый и серый с тёмным пятном – пежиной. Они стали у меня Белашкой и Пятнашкой. Может быть, и не самые удачные прозвища для ягнят, по-норвежски – Ютуль и Блессом. Лучших не нашла, но, проясняя для себя ономастические загадки, добралась до трёхтомного собрания норвежских народных сказок Асбьёрнсена и Му, выпущенного издательством «Гюльдендаль», и в первом томе обнаружила сказку «Ютуль и Юханнес Блессом».

Вот так Аннетта и стоявшая за ней Оста Холт, две женщины – ценительницы фольклорной традиции – вложили в мои руки книги Асбьёрнсена и Му, к которым норвежцы относятся с таким же пиететом, с каким русские – к изданиям сказок Афанасьева. С тех пор мысль перевести норвежские народные сказки уже не покидала меня.

Впервые собрание сказок Асбьёрнсена и Му вышло в Норвегии в 1841–1844 гг. Это был итог многолетнего труда двух подвижников, двух ярких представителей национального романтизма. Асбьёрнсен, будущий естествоиспытатель, и Му, ещё не получивший степень кандидата теологии, познакомились школярами в 1826 г. и подружились, скрепив дружеский союз на древний норвежский лад – кровью. Именно всепоглощающий интерес к фольклору сблизил Асбьёрнсена, который родился и вырос в столице – в Кристиании (ныне Осло), и Му, проведшего детские годы в глубинке. Уже в родном доме каждый из них наслушался сказок и саг, но с 1837 г., приняв решение издать книгу сказок, друзья неоднократно совершали поездки в разные области Норвегии, чтобы собирать и записывать фольклорный материал. Так норвежские народные сказки попали к читателям переложенными на литературный язык, однако сохранившими яркие диалектизмы и народные интонации в целом.

Ещё перелистывая гюльдендалевский трёхтомник, я испытала приятное удивление: мне попадались сюжеты, знакомые по Афанасьеву, по сборникам украинских народных сказок, которые я, по счастью, могла читать на украинском. Бродячие сюжеты! Одно дело знать о них из книг учёных-фольклористов, и совсем другое – следить за тем, как норвежский братец русского и украинского Колобка, Паннекакен (Pannekaken), катится по дороге и дерзит до поры до времени встречным.

За изучением трёхтомника у меня сложился замысел перевести сказки и составить сборник, взяв за основу «бродячие сюжеты», то есть заимствованные одним народом у другого, с тем чтобы русскоязычные читатели могли сравнивать, видеть общее и особенное у народов-соседей, постигать душу норвежского народа. Так наполняется конкретным смыслом ещё один научный термин – «национальный менталитет».

Череда подвигов, совершаемых норвежским петухом во спасение курицы («Петух и курица в орешнике»), напомнила мне о русской сказочной чете куриных, трогательно заботившихся друг о друге. Норвежская сказка начинается так же, как и наше «Бобовое зёрнышко», но страдает в ней курица.

Героиня другой норвежской сказки, разлучённая с молодым мужем, ищет его «к востоку от солнца, к западу от луны», а это примерно то же «измерение», что «за тридевять земель, в тридевятом царстве», где находит потерянного ею молодого мужа Марьюшка, героиня параллельной русской сказки. Норвежская путница спрашивает дорогу у трёх старух, одна другой древнее, и получает от них волшебные золотое яблоко, золотое веретёнце, золотую прялку, которыми позже подкупит разлучницу из «нечистой» породы, вознамерившуюся женить на себе её мужа. У Марьюшки в руках оказываются серебряное блюдечко с золотым яичком, серебряные пяльцы с золотой иголочкой и серебряное донце, золотое веретёнце, которые героиня русской сказки использует с той же целью, что и героиня норвежской. Марьюшке помогают три «бабушки», как она их ласково называет, выспрашивая дорогу к любимому. А вообще-то, что ни бабушка, то «баба-яга – костяная нога, ноги из угла в угол, губы на грядке, а нос к потолку прирос»[2]. (Кстати, этот живописный и устрашающий образ из русских сказок, думается, в своём малопонятном названии увековечил корень норвежского (древненорвежского) глагола «jage» («яге») с его значениями «охотиться», «преследовать», «нестись». Помимо этого примера лингвист увидит множество скандинавских корней в сказочной русской и украинской лексике, что служит доказательством давних – эпохи Киевской Руси – связей варягов и славян.) В открытой всем ветрам Норвегии молодой путнице, конечно же, сократят дорогу сочувствующие ей Восточный, Западный, Южный и Северный ветры. А Марьюшку в пути подбадривают кот, собака и несёт на себе серый волк – когда она, одолевая чистые поля, тёмные леса, высокие горы, трое башмаков железных износила, трое посохов железных изломала, трое колпаков железных порвала. Читатели наверняка уже вспомнили, что Марьюшке в тридевятом царстве на третью ночь удалось добудиться своего опоённого зельем Финиста – ясна сокола, по имени которого названа русская сказка. То же удалось и норвежской сестре Марьюшки из сказки «К востоку от солнца, к западу от луны».

В норвежской сказке «Про Пéпеленя и его добрых помощников» русские сразу же узнают свою сказку «Летучий корабль», а украинцы – «Летун-корабль». Фольклористы возводят этот сюжет к древним индийским и санскритско-тибетским сборникам. Иными словами, сюжет и для норвежцев, и для русских, и для украинцев заимствованный. Тем интереснее их сравнивать.

В норвежской волшебной сказке «Королевна с хрустальной горы» и параллельной русской сказке «Сивка-бурка» главных героев – Пепеленя (такое имя, соединив русские слова «пепел» и «лень», я дала норвежскому Аскеладду – буквально Пепельному парню) и его двойника Иванушку-дурачка – теснит «культовый герой» доавтомобильной эпохи – конь. «Портреты» коней в этих сказках выписаны самыми яркими фольклорными красками. В норвежской – он ещё не явился пред наши читательские очи – Пепелень слышит приближение богатыря-коня: «Вдруг загремело-загрохотало – прямо страх! ‹…› Вот опять загремело-загрохотало. Земля дрожит, сеновал ходуном ходит. ‹…› В третий раз загремело-загрохотало, сеновал затрещал, едва удержалась крыша». А вот и конь, увиденный восхищённым Пепеленем: «Рослый, откормленный, холить – не выхолить лучшего». «Портрет» Сивки-бурки чем-то напоминает огнедышащих змеев, драконов, в родословной которых числятся реальные обитатели земли, динозавры, а может быть, за этим «портретом» стоят прозрения футурологического свойства, относящиеся уже к эпохе парового двигателя: «…одна шерстинка золотая, другая – серебряная; бежит – земля дрожит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей пламя пышет»[3].

В ряд отобранных для настоящего сборника норвежских сказок, в том числе имеющих русские и украинские параллели, я постаралась включить почти все известные фольклористам типы сказок: анималистическую («Петух, кукушка и тетерев» и др.); кумулятивную («Блин комом», «Петух и курица в орешнике» и др.); волшебную («Про Пепеленя и его добрых помощников» и др.); социально-бытовую («Как муж за жену хозяйничал»); сказку-побасёнку, или анекдот («Доврская кошка», «Ларчик, который не прост» и др.).

Удовольствие находить узнаваемые сюжеты для читателей норвежских сказок будет соседствовать с восторгом «чистого познания», не замутнённого дежавю. В сборник включено несколько не имеющих, по-видимому, русских и украинских параллелей сюжетов. Среди них особенно выделяются своей архаикой сказки «Косматка» и «Седьмой – в доме хозяин». «Косматка» – реликт матриархата, в ней присутствует идея непорочного зачатия, излагаемая в дохристианском ключе. Забавно-жутковатая сказка «Седьмой – в доме хозяин» – это патриархальный взгляд в глубь веков, поиск начала рода и начала времён. Информационная ёмкость двух последних сказок сближает их с мифом как способом познания мира и его законов посредством символа.

Достаточно взглянуть на карту мира, чтобы убедиться: Норвегия – до крайности северная страна, почти треть её территории находится за Полярным кругом. Тон климату, даже на побережье, где благодаря Северо-Атлантическому течению он довольно мягкий, норовят задавать ветры. Неудивительно, что и в норвежских сказках часто появляется Северный ветер. Он сильнее своих сказочных собратьев – Южного, Восточного, Западного ветров; он мудр, суров, но справедлив. Сила его – очищающая, избавляющая от всякой скверны. Северный ветер наказывает провинившихся, злобных сказочных антигероев.

А вот столь же частые персонажи норвежских сказок – тролли – заставят нас вспомнить русскую пословицу «Сила есть – ума не надо». Они – обычно это великаны, обитающие в горах, лесах, – тоже непомерно сильны, но из породы нечисти и к тому же глупы. Их, как чертей, известных по русским сказкам (например, фольклорный сюжет, ставший у А. С. Пушкина «Сказкой о попе и работнике его Балде») удалому герою удаётся одурачить.

Уже переводя «Поваренную книгу бедняка…» (а эта книга – настоящее пиршество для лингвиста), я осваивала диалектизмы, просторечия, архаизмы. В сказках Асбьёрнсена и Му без подобных средств выразительности просто не обойтись. Эти сказки я переводила, не выпуская словаря Даля из рук, в надежде воссоздать красочность народного языка. Мне хотелось реконструировать ту форму, в которой сказки существовали в изустной традиции. Мой перевод – отчасти стилизация сказа. Устный текст, что совершенно очевидно, проще запоминать и передавать из поколения в поколение, если он ритмизирован, зарифмован. Именно такой текст, насыщенный ритмом и рифмой, был моей целью.

Мне также хотелось сохранить и подчеркнуть близость сказочной интонации к стилистике иных фольклорных жанров, таких как, скороговорка, присказка, песня. Почему? Теория бродячих сказочных сюжетов не считается у фольклористов неоспоримой. Существует теория самозарождения сказочных сюжетов. Я отдала ей дань благодаря ещё одной женщине – в подтверждение всё той же французской поговорки «Cherchez la femme!» В журнале «Иностранная литература» я прочла удивительную, надолго запомнившуюся мне статью Ларисы Васильевой о Петере Сёке – выдающемся венгерском учёном-орнитомузыковеде. Ещё в 80-е годы прошлого века он указывал на примеры поразительного сходства в музыкальной структуре песен у народов, географически и исторически весьма удалённых друг от друга. К подобным выводам учёный пришёл, изучая «биологическую музыку» – пение птиц. «Сёке удалось открыть в птичьем голосе музыкальные формы, напоминающие по структуре и звучанию народные мелодии»[4]. Сходство фольклорной музыки с «биологической» учёный объяснял филогенезом птиц и человека как вида. И если норвежские сказки у меня порой напоминают причудливую мелодию птичьего пения – плавная закруглённая интонация перебивается резкой «трелью», – то это потому, что я «пою» с голоса Сёке.

Когда женские хлопоты на моей творческой кухне были завершены, явился мужчина. Художник. Именно художнику предстояло насытить всех желающих приготовленным угощением. Иллюстрации Александра Дудина к норвежским народным сказкам наверняка вызовут «аппетит» у любого, кто возьмёт в руки эту книгу. Одни будут смаковать краски, рисунок. Другим по вкусу придутся ирония, юмор, добрая шутка, которыми художник смягчил суровый колорит северного фольклора. Вряд ли кто-то не отдаст должное забавной самопародии, если узнает, что тролля о девяти головах из сказки «Замок Сория-Мория» (ближайшего родственника Змея Горыныча, Чуда-Юда и многоглавых огнедышащих славянских змеев) Александр писал с себя: корчил рожи у зеркала… Главное, Александр Дудин сделал наглядным сказочное мировидение, согласно которому в каше можно утонуть, а море – выхлебать, и можно построить корабль, что ходит по траве, как по воде. В этой сказочной вседозволенности кроется неиссякаемая энергия творчества и творческого отношения к жизни.

Задолго до Александра Дудина народные сказки родной Норвегии иллюстрировал великолепный художник Теодор С. Киттельсен. У него была по-детски безграничная вера в то, что на свете всё возможно.

А такая вера везде и всегда ведёт к чудесам.

Наталия Падалко

Доврская кошка

Однажды в Финнмарке[5] поймал охотник здоровенного белого медведя и королю в подарок надумал его отвести. Вышло, что к Доврефьеллю[6] подошёл охотник как раз рождественским вечером. Постучал в избёнку. А там жил человек по имени Хáлвор.

Вот просит охотник пустить его с белым медведем на ночь.

– Боже сохрани! – отвечает человек. – Что ни Рождество – тут столько троллей объявляется! Сами из родного дома бежим…

– Да пустите уж, – уговаривает охотник, – мишка мой за печкой ляжет, а я в чуланчике схоронюсь.

И так упрашивал, что пустили. Ну, хозяева из дому вон – глядь, стол для троллей сам накрылся. И каша со сливками на столе, и рыба вяленая, и колбаса, и другие яства, какими дорогого гостя встречают.

Тролли – тут как тут: большущие и махонькие, хвостатые и бесхвостые, с носами длинными-предлинными. Давай есть-объедаться, пить-упиваться!

Вдруг один тролльчонок заприметил за печкой живность, ткнул колбасу вилкой – в огонь её и, не остудив, под нос медведю:

– На, кошка, колбаски отведай!

А медведь – палёный нос – как вскинется да встанет во весь свой рост, да как заревёт, да как ухватит троллей всех разом, большущих и махоньких!

На другой год под Рождество Халвор в лесу задержался. Боялся – опять тролли в дом пожалуют.

Слышит, голос из лесу его окликает:

– Халвор, а Халвор!

– Что такое?

– Кошка твоя здоровенная где?

– Где ей быть, дома за печкой лежит, – отвечает Халвор. – Семь котят у неё. Самóй кошки громадней да злей.

– Так мы к тебе не придём! – прокричали тролли из лесу. И с тех пор рождественской каши у Халвора из Дóвре[7] тролли не едали.

Про Пéпеленя и его добрых помощников

Жил король, прослышал он о корабле: ходит, мол, что по воде, что по земле. Пожелал и король этакий корабль. Кто построил бы – тому дочку в жёны обещал да ещё полкоролевства. Так с церковного холма на все стороны и возвестили. Многие построить брались: полкоролевства – это награда, ещё ж и королевна в придачу! Да только брались – не справились.

А в лесном краю жили три брата. Старшего звали Пер, среднего – Пол, младшего – Пéпеленем прозывали, потому как сидел он да только в золе и пепле копался. В ту ж субботу, когда королевский указ огласили, случилось, что Пепелень возле церкви стоял. Пришёл он домой, рассказал новость. Тут Пер, старший в доме сын, – к матери: давай ему дорожную снедь, охота с кораблём поспеть, королевну и полкоролевства заиметь.

Взял снедь, закинул суму за спину и прочь со двора подался. Встречает по дороге старика, калеку убогого.

– Куда идёшь? – старик спрашивает.

– В лес иду. Отцу корыто выдолблю, а то с нами за столом как его и держать! – хмыкнул Пер.

– Будет тебе корыто! – старик на это. – Что в суме несёшь? – опять спрашивает.

– Сума – навозу полна!

– Будет тебе и навоз! – старик говорит.

Пришёл Пер в лес, принялся дубы валить да плотничать – к работе не привыкать. А сколько ни рубит, всё выходит корыто. В полдень вздумал он подкрепиться, раскрыл суму. А в суме-то и не снедь! Делать нечего – схватил он топор, закинул суму за спину и поплёлся домой, к матери.

Пол теперь желает счастья попытать, за корабль королевну и полкоролевства взять. Потребовал у матери снедь в дорогу. Закинул суму за спину и прочь со двора подался.

Встречает Пол старика, калеку убогого.

– Куда идёшь? – старик спрашивает.

– В лес иду, младшему братцу поросячье корытце выдолблю!

– Будет тебе корытце! – старик на это. – Что в суме несёшь? – опять спрашивает.

– Сума – навозу полна!

– Будет тебе и навоз! – старик говорит.

Пришёл Пол в лес, давай деревья валить да плотничать – силушки не занимать. Как ни рубит – всё выходит поросячье корытце. А он знай себе рубит. Далеко за полдень вздумал перекусить. Он – к суме, открывает, а там хоть бы крошка! Разозлился же Пол, под пень суму зашвырнул, схватил топор – и домой.

Воротился Пол. Теперь Пепелень в дорогу собирается, у матери о снеди справляется.

– Может, корабль смастерю, королевну покорю и полкоролевства добуду, – говорит Пепелень.

– Как же, – мать отвечает. – Тебе лень на ноги подняться – только бы в пепле копаться! Ничего не получишь.

Пепелень так упрашивал, что упросил. Хоть и дали ему в дорогу две овсяные лепёшки да слабого пива чуток. С тем и отправился.

Вот встречает он старика, калеку убогого.

– Куда путь держишь? – старик спрашивает.

– Может, в лес попаду, может, корабль смастерю – чтоб ходил по земле, как по воде, – отвечает Пепелень. – Тому, кто корабль построит, король обещал дочку свою в жёны и полкоролевства в придачу.

– Что в суме несёшь? – старик спрашивает.

– И сказать нечего, не то что нести!

– Хоть тем угости, а я тебе помогу, – говорит старик.

– Ладно, – согласился Пепелень. – У меня две овсяные лепёшки да слабого пива чуток.

Что есть, то и съесть. А там старик помощь сулит.

Пришли они в лес, у могучих дубов встали. Старик и говорит Пепеленю:

– Щепочку отколи, на то ж место возверни, управишься – спать ложись.

Пепелень сделал, как велено, и спать улёгся. А во сне ему чудилось: рубят, валят лес да распиливают, там столярничают, тут плотничают. Пока старик не разбудил, Пепелень и не проснулся. А тогда глядит – глазам не верит: корабль – готовёхонек, с дубами вровень высится.

– На корабль подымайся, в путь отправляйся, – говорит старик. – И всех, кого ни встретишь, с собой бери.

Пепелень поблагодарил старика и отправился.

Вот идёт он на всех парусах, идёт, глядь – кто-то долгущий худущий гору обхватил, камень грызёт.

– Ты что камень глодаешь? – Пепелень спрашивает.

А тот отвечает: сколько мяса ни ест – не наедается. Чем голодать, лучше камень глодать. И просится к Пепеленю на корабль.

– Подымайся, коль охота, – говорит ему Пепелень.

Забрался тот и камней с собой прихватил здоровенных – снедь дорожную.

Идут они на всех парусах, идут и видят: ещё один чудак – затычку к бочке обсасывает.

– Ты что присосался к затычке? – Пепелень спрашивает.

– Сколько пива, вина ни пью – не напиваюсь, а раз в бочке пусто, то и от затычки густо, – отвечает тот и просится на корабль.

– Подымайся, коль охота, – говорит Пепелень.

Забрался тот и затычку не забыл.

Идут они на всех парусах, идут и видят: неведомо кто ухом к земле припал.

– Ты что слушаешь? – Пепелень спрашивает.

– Как трава растёт, слухом ловлю, – отвечает тот и просится на корабль.

– Подымайся, коль охота, – говорит Пепелень.

И ему нет отказа – и его взяли.

Идут они, идут на корабле, глядь – ещё путник стоит, во что-то целится, а во что – не понять.

– Ты во что метишь? – Пепелень спрашивает.

– Вам не понять, а мне на том конце земли всё видать, – отвечает тот и тоже на корабль просится.

– Подымайся, коль охота, – говорит Пепелень.

И тот забрался.

Идут они на корабле, идут и настигают странника, что на одной ноге скачет, а к другой семь гирь привязал, по шиппунду[8] каждая.

– Что это ты ногой ноге мешаешь? – Пепелень спрашивает.

– Да коли мне гири отвязать, за пять минут на конец земли смогу добежать, – отвечает тот и на корабль просится.

– Подымайся, коль охота, – говорит Пепелень.

Поднялся тот на корабль.

Идут они на всех парусах, идут, а тут ещё один чудной путник стоит, губы в кулаке держит.

– Что это ты держишь себя в кулаке? – Пепелень спрашивает.

– А во мне семь лет, пятнадцать зим. Себя в руках не удержу – весь свет в момент заморожу, сожгу! – тот отвечает и тоже на корабль просится.

– Подымайся, коль охота, – говорит Пепелень.

И тот забрался на корабль к остальным.

Шли они, шли на корабле и к королю пришли.

Заглядывает Пепелень в королевскую горницу и говорит: корабль, мол, у крыльца стоит, а ему бы королевну обещанную.

Не по нраву королю новость: Пепелень для него ничто. Знать со двора, где дела, как сажа бела. Негоже дочь королевскую за этакого оборванца отдавать. Вот король и посылает Пепеленя прежде в кладовую: там три сотни кадок с солониной припасены.

– Съешь до утра – отдам королевну!

– Была не была! – Пепелень в ответ. – Дозволь только одного из товарищей взять.

Дозволил король взять хоть всех шестерых – думал, и шестистам ртам с задачей не справиться.

Пепелень и тот, что камень глодал, а сколько мяса ни ел, голодал, пошли в кладовую. Тот сел и за один присест всё съел, только шесть малых окороков оставил – каждому из товарищей. Пепелень тогда заглядывает в королевскую горницу и говорит: кладовка пуста, а ему бы – королевну обещанную.

Король – в кладовую: точно, пуста. Да Пепелень для него ничто. Негоже дочь королевскую за этакого оборванца отдавать. Вот король и посылает Пепеленя прежде в погреб: там по три сотни бочек пива да вина припасено.

– Выпьешь до утра – отдам королевну!

– Была не была! – Пепелень в ответ. – Дозволь только одного из товарищей взять.

– Бери, – говорит король. Он думал, всем семерым упиться – не выпить.

Пепелень и тот, что сколько ни пил, а до пива жаден был, пошли в погреб. Выпивоха бочку за бочкой выцедил, только по бочонку пива, вина и оставил – товарищам глотнуть.

Наутро погреб открывают – Пепелень к королю приступает: выпил, говорит, пиво да вино. Королевну обещанную ему подавай.

– Погоди, сам в погреб гляну, – король отвечает. Не поверил он, пока пустые бочки не увидал. Да Пепелень для него ничто. Негоже королю этакого зятя иметь. Вот король и посылает Пепеленя на другой конец земли – воды принести: королевна-то чай пить собирается. И дочку, и полкоролевства, дескать, получит, коль за десять минут туда-сюда управится. Уж этого, король думает, Пепеленю не суметь.

– Была не была! – Пепелень в ответ.

И пошёл к тому, что на одной ноге скакал, а к другой семь гирь привязал, по шиппунду каждая. Отвязывай, просит, гири да мчись на конец земли за водой – королевна через десять минут чай пить желает.

Отвязал тот гири, ведро хвать – ни ведра, ни самого не видать. Время бежит, а его нет и нет. Уж три минуточки всего и осталось. Король радуется, будто неприятеля наголову разбил.

Позвал тогда Пепелень товарища, какой, как трава растёт, слухом ловил. И просит послушать, что там с посыльным.

– У колодца, слышу, спит, храпит, а тролль над ним сидит – баюкает.

Позвал тогда Пепелень товарища, какой на тот конец земли целился. И просит стрельнуть по троллю. Выстрелил тот, и попала пуля троллю в глаз. Тролль взвыл, а посыльный, проснувшись, на ноги вскочил. Прибежал с кипятком на королевский двор, ещё и минутка про запас оставалась.

Приступил Пепелень к королю – сказал: вот, мол, королевне вода, а где ж ему жена? Да король не желает иметь оборванца-зятя. И посылает Пепеленя в овин, там три раза по триста охапок дров заготовлено – снопы сушить.

– В овин иди, дрова спали, уж коли тебе и тогда везенье, получишь дочку – никакого сомненья! – говорит король.

– Была не была! – Пепелень в ответ. – Дозволь только одного из товарищей взять.

– Бери всех шестерых, – говорит король. Он думал, им всем будет жарко.

Пепелень и тот, в ком семь лет, пятнадцать зим, пошли вечерком в овин. А король такого им задал жару, хоть изразцы обжигай. Уж теперь не выйдут, король думает, они-то войти не успели, как он засов задвинул и два замка повесил на дверь.

Пепелень тогда говорит товарищу:

– Отпускай с полдюжины зим – станет нам тёплое лето.

Так и сделалось. Да к ночи похолодало. Пепелень велел товарищу на пару лет расщедриться, чтоб согреться. Вот они вдвоём до полудня и проспали. А как услыхали короля возле овина, Пепелень товарищу подмигнул:

– Ну-ка, выпусти пару зим в королевскую рожу!

Товарищ не подвёл. Отмыкает король овин, думает, зажарились, а они от холода сидят – дрожат, зубами стучат. И тот, в ком пятнадцать зим, как дохнет на короля! Аж обморозил.

– Отдашь королевну? – Пепелень спрашивает.

– Да бери её, бери и королевство в придачу! – говорит король. Не посмел он отказывать дольше.

Вот они свадьбу сыграли. Шумели, гуляли да так, что троллей распугали. А потом меня кашей на вилке, молоком в корзинке снабдили, пушку мной зарядили да и выстрелили, чтоб рассказал тут вам, как у них там.

Ларчик, который не прост

Рaз шёл по дороге мальчик. Шёл-шёл и нашёл ларчик. Верно, редкостное что-то в ларчике, сказал он себе. Да как ни вертел, ни крутил – не открылся ларчик. Точно! В ларчике что-то редкостное…

Пошёл дальше, шёл-шёл и ключик нашёл. А уж притомился, на землю опустился. И подумал: вот бы ключик по ларчику был. Достал он из кармана ларчик, дунул на ключик, потом в щёлочку для ключика на ларчике дунул, потом ключик в щёлочку вставил и повернул. Щёлк! Взялся за крышку мальчик – открылся ларчик.

Угадай, что в ларчике, который не прост.

Телячий хвост!

Быть бы хвосту длинней – и сказка б тянулась.

Падчерица и хозяйкина дочь

Поженились хозяин с хозяйкой – у обоих по дочке. Хозяйкина-то – ленивая да строптивая, ни за что не желает браться; падчерица – сговорчивая, работящая, а как ни годит – мачехе не угодит. Хозяйка с дочкой просто со свету сживают бедную. Раз затевают хозяйкина дочка с падчерицей у колодца прясть. Дочке достался чистый лён, падчерице – очёски.

И условились: прыгать в колодец той, у которой нитка раньше порвётся.

Порвалась нитка у падчерицы. В колодец теперь – что же ей остаётся! Прыгнула она, а не разбилась. На дне стоит, глядит – луг перед ней зелёный стелется.

Пошла она лугом, к плетню подошла. Перелезть собралась.

– Ты уж тихохонько, – просит плетень, – а то вдруг завалюсь. Может статься, я тебе ещё пригожусь!

Падчерица кивнула, будто пёрышко взлетела – плетень перемахнула.

Пошла дальше. Встречает корову – вымя тугое от молока, на рогах бадейка.

– Ты уж сумей-ка меня выдоить, от молока облегчи, – просит корова. – Вдоволь пей, остальное под копыта мне вылей. Может, и я тебе удружу!

Падчерица кивнула. Только доить взялась – уж бадейка молоком и наполнилась. Попила падчерица, остальное под копыта корове плеснула, а бадейку на рога ей повесила. Дальше пошла.

И встречается ей на лугу баранище – шерсть густущая, долгущая, по земле волочится. Вот сам в себе баран запутается! На рогу у него ножницы.

– Постриги меня, – просит. – Уф, упарился, еле бреду. Сколько хочешь шерсти бери, остальную на шею мне намотай. Да знай, не останусь в долгу – тебе помогу!

Падчерицу упрашивать и не надобно. Баран у её колен пристроился, смирно лежал, не дёргался, а она ножницами щёлк-щёлк – проворно да ловко, не кольнув ни разочка, барана обстригла. Себе шерсти взяла, остальной шею ему обмотала, ножницы на рог повесила и дальше пошла.

Вот к яблоне подходит, глядит – от яблок ветки аж до земли нагибаются, а у ствола и жердинка припасена.

– Собери с меня яблочки, – яблоня просит. – Расправлю ветки, выпрямлюсь, согнувшись-то стоять утомилась. Да уж понапрасну меня не бей, не тряси, угостишься – остальные яблочки к корням моим подкати. Время придёт – и я тебя выручу!

Падчерица где рвала, где осторожненько сбивала – все яблоки с яблони сняла. Поела, сколько хотела, остальным – раскатиться не дала, возле яблони в груду собрала.

Пошла дальше. Долго шла, к большому двору вышла. А там троллиха с дочкой своей жила. Падчерица и спросила у троллихи, не найдётся ль работы.

– Нет, – отвечала троллиха, – столько у нас работничков перебывало, что из-за них дело встало!

Да уж так падчерица просила, что троллиха уступила – взяла работницей в дом. Сунула ей решето, велела воды принести. Падчерица подивилась, да не ослушалась, к колодцу направилась.

А там пташки сидели. Защебетали-запели:

– Глиной вымажи,
соломкой выстели!
Вымажи – выстели!

Падчерица – за глину, потом – за солому. Вымазала, выстелила. И в решете воды принесла. Троллиха глядит – бурчит:

– Не сама ты додумалась, не сама.

И в хлев посылает – стойла вычистить, коров выдоить.

Пришла падчерица в хлев, а лопата там – здоровенная: с места не сдвинуть, не то что навоз кидать! Пташки тут как тут, ну щебетать, чтоб метлу брала, черенком навоз поддела – враз будет сделано дело. И точно – стало чисто в хлеву, будто мыли-скребли. Падчерица – доить, а к коровам не подступиться: брыкаются, бодаются. Щебетуньи же вьются, заливаются:

– Пташкам плесни,
струйку выплесни!
Выплесни!

Брызнула она молока пташкам, коровы и присмирели. Выдоила падчерица коров. В дом с молоком – а троллиха бурчит:

– Не сама додумалась, не сама. Ну, вот шерсть тебе чёрная, отмой-ка добела!

Не слыхала падчерица, чтоб чёрную шерсть добела мыли, да промолчала, с пряжей к речке пошла.

Пташки и подсказали: не в речке – в бочке надобно отмывать, не простая у речки поставлена бочка.

Приносит падчерица белую шерсть, а троллиха кричит:

– Вижу, ох, вижу, непосильный труд тебе работу выискивать, всё переделаешь. Так ты меня изведёшь! Уходи лучше подобру-поздорову!

Поставила троллиха перед ней три ларчика – красный, зелёный и голубой, бери, мол, за службу любой.

Не знает падчерица, какой взять. Тут пташки – ей щебетать:

– Не бери зелёный,
красный не бери,
голубой,
голубой,
голубой
выбери!

И ну над голубым крест-накрест, крест-накрест, крест-накрест порхать. Взяла падчерица голубой ларец – послушалась пташек. И – со двора.

А троллиха ей вслед крикнула:

– Погоди, я с тобой сполна рассчитаюсь!

И кинула раскалённую кочергу, да промахнулась.

Спешит падчерица. До яблони добирается – слышит, позади топочут. А то троллиха с дочкой. Вот-вот догонят! Перепугалась падчерица.

– Прячься, прячься! – яблоня ей кричит. – Выручу, укрою ветвями. Коль схватят тебя, то ларчик вместе с жизнью отнимут!

Падчерица под яблоню юрк – троллиха с дочкой подскакивают.

– Девчонка не проходила тут? – троллиха спрашивает.

А яблоня отвечает:

– Как же, она давненько уж пробежала. Она теперь далеко, догнать не пытайтесь, лучше домой возвращайтесь.

Ну, троллиха с дочкой и отправились восвояси.

А падчерица дальше заторопилась. До барана добирается – опять, слышит, топочут. Вот-вот догонят!

Ой, куда ей деваться?

– Под шерсть мою прячься! – кричит баран. – Не то схватят, ларчик отберут, жизнь отнимут! Я тебе помогу, я их обману.

Троллиха к барану подскакивает – спрашивает:

– Девчонка не проходила?

– Как же, – баран в ответ, – во всю прыть бежала. Теперь она далеко, догнать не пытайтесь, лучше домой возвращайтесь.

Ну, они и повернули домой.

А падчерица – своей дорогой. До коровы добирается – опять позади топот слышится.

– Удружу, – корова кричит, – выменем тебя прикрою. Не то и ларчик, и жизнь отберут!

Тут троллиха подскакивает, у коровы спрашивает:

– Девчонка не проходила?

– Во весь дух неслась. За ней не угнаться – нечего и пытаться…

Ну, троллиха домой повернула.

А падчерица – дальше бежать. Вот и плетень виднеется. Да вдруг позади опять топот слышится. Опять злодейка троллиха!..

– Прячься в кустах у меня! – плетень ей кричит. – Не то ларчика тебе не видать, в живых не бывать!

Падчерица юрк в кусты.

Тут троллиха подскакивает, у плетня спрашивает:

– Девчонка не проходила?

– Только мне и забот – глядеть за девчонками. Знать ничего не знаю! – в ответ говорит плетень. Сердит – аж скрипит. И ну до небес подниматься! На ясный день пала тень, а плетень встал – не одолеть.

Ну, троллиха восвояси отправилась.

А падчерица домой воротилась. Мачеха с дочкой увидали, какой она раскрасавицей сделалась, – пуще прежнего ей позавидовали, в хлев прогнали, нет, мол, в доме ей места. Она ж вымыла там, прибрала и ларчик открыла. Чем за службу троллиха-то наградила? Тут золото, серебро, каменья всякие из ларца посыпались, засверкал хлев богаче королевского зáмка. Мачеха с дочкой от зависти чуть не лопнули. Ну допытываться, докапываться, где ларчик взяла!

– Выслужила, – падчерица в ответ. – А по награде и хозяйку видать. Другой такой не сыскать.

Ясно, хозяйкина дочка сразу ж за ларчиком собирается. Опять с падчерицей у колодца прясть усаживается, себе очёски теперь берёт, падчерице лён отдаёт. У которой, мол, нитка раньше порвётся, той в колодец прыгать придётся.

Хозяйкина дочка особо и не старалась – у неё нитка тотчас порвалась. Хозяйкина дочка в колодец и кинулась.

И было с ней, как с падчерицей. Упала, а не разбилась. На дне огляделась – луг зелёный без конца и без краю. Ну, пошла она лугом, к плетню подошла.

– Ты уж тихохонько перебирайся, – плетень попросил. – А то вдруг завалюсь. Я тебе ещё пригожусь!

– Да что за нужда мне в куче хвороста! – сказала она и так навалилась, что плетень охнул, хрустнул.

Пошла дальше, повстречала корову.

– Подои меня, – попросила корова, – попей молочка, остальное под копыта выплесни. Потом и я тебе удружу!

Что ж, подоить подоила. Принялась хозяйкина дочка пить – упилась, под копыта плеснуть не осталось! Откинула прочь бадейку и дальше отправилась.

А дальше повстречала барана – еле тащился, в шерсти путался.

– Постриги меня, – попросил. – Сколько хочешь шерсти бери, остальную на шею мне намотай да знай – и я тебе помогу!

Принялась хозяйкина дочка стричь, места живого на нём не оставила, изрезала, изранила, а всю шерсть себе забрала.

Пошла дальше, яблоню увидала, что от яблочек отяжелела, к земле пригнувшись стояла.

– Собери яблочки, – яблоня попросила. – Распрямлюсь, согнувшись-то стоять утомилась. Сбивай яблочки, тряси, да только веток моих не повреди. Угостишься – остальные сложи мне под корни. Выручишь – и я тебе потом помогу!

Давай хозяйкина дочка яблоки рвать, хватать да сбивать. Била что было силы по яблоне, много веток сгубила. Ела-ела – объелась. Остальным, решила, где б ни лежать – пропадать. Так яблоки и бросила.

Пошла она дальше, к троллихе пришла, работу спросила. А троллиха ей: в работничках, мол, не нуждается – иль ленивы, иль чересчур прытки, того и гляди оберут до нитки. Девчонка не отступает, настаивает, уж она, дескать, себя покажет – за что браться, пускай хозяйка ей скажет.

Ну, троллиха велела сперва воды принести в решете.

Побежала девчонка к колодцу. Только воды в решето наберёт – вода и прольётся. Пташки к ней подлетели, защебетали-запели:

– Глиной вымажи,
соломкой выстели!
Вымажи – выстели!

Да всяких пташек она слушать не стала, глиной в них кинула.

– Сгинули б! – крикнула.

С пустым решетом притащилась. Досталось же ей от троллихи! В хлев троллиха её отправила – вычистить, коров выдоить.

Девчонка подумала, что для такой работы она слишком уж хороша, да нечего делать – пошла. За лопату взялась – не поднять. Пташки ей – про метлу напевать, а девчонка размахнулась да в них же метлой запустила. Стала коров доить. Те брыкаются, что ни надоит – враз опрокинут. И щебетуньи не унимаются:

– Пташкам плесни,
струйку выплесни!
Выплесни!

Девчонка ну коров бить, толкать, в птиц чем ни попадя швырять! И наутёк из хлева – стойла не вычистив, коров не выдоив.

Троллиха ей выволочку и задала. А после шерсть чёрную велела отмыть добела. Ясно, осталась шерсть, как была.

Умаялась хозяйка с работницей, призвала, три ларчика перед ней выставила: выбирай, мол, за службу ларец, а службе – конец.

Тут пташки влетели. Запели:

– Не бери зелёный,
красный не бери,
голубой,
голубой,
голубой
выбери!

И ну над голубым крест-накрест, крест-накрест, крест-накрест порхать.

Только девчонка птиц не послушала, за красный, огнём горящий, схватилась и домой пустилась.

За ней-то троллихе нужды не было гнаться – девчонке не пришлось прятаться.

Домой является – вот уж мать радуется, в горницу парадную дочку зазывает, красный ларец на стол выставляет: вот сейчас золото, серебро засверкает.

Крышку у ларца поднимают – а оттуда жабы да всякие гады! Дочка хозяйкина рот разинула – ой изо рта их хлынуло! Черви, жабы, погань вонючая.

Рядом с этакой не устоишь – стремглав от неё побежишь. Ну, что заслужила, то получила.

Блин комом

Было у женщины семеро голодных детишек, и принялась она печь им блины. Молозивом сдобрила тесто, на сковороду плюх – пыхтит блин, поднимается. А детишки гурьбой собираются. Старый отец сидит – смотрит.

– Ой, матушка, дай блина чуток! – кричит голодный роток.

– Ну дай, родимая! – кричит другой.

– Ну дай, родимая, любимая! – кричит третий.

– Ну дай, родимая, любимая, сердечная! – кричит четвёртый.

– Ну дай, родимая, любимая, сердечная, пригожая! – кричит пятый.

– Ну дай, родимая, любимая, сердечная, пригожая, хорошая! – кричит шестой.

– Ну дай, родимая, любимая, сердечная, пригожая, хорошая, щедрая! – кричит седьмой. И все разом просят, один другого жалостней, потому как голодные.

– Детки мои, обождите, вот переверну, – говорит она, – все отведаете блина, пышного-то блина, поглядите!

Услыхал блин – напугался, с испугу сам собой перевернулся. Норовил он из сковородки прочь, да силёнок недостало, шлёпнулся туда ж другим боком. А как другим боком разогрелся, так из сковородки прыг на пол! И покатил колесом в дверь, а там – по дороге.

– Эй, погоди! – пустилась вдогонку хозяйка со сковородкой в одной руке, с поварёшкой – в другой. А за хозяйкой – детвора. А за ними – отец, едва поспевая.

– Эй, держи его, лови его! – кричат разом. Вот-вот догонят, схватят.

Да тут блин завертелся, закрутился ещё пуще и пропал из виду. Проворней всех оказался.

Катится он по дороге, а навстречу ему – человек.

– Здравствуй, блин, – говорит.

– Храни Господь, человече-издалече, – отвечает блин.

– Блин мой ненаглядный, не катись, задержись, дай я тебя съем!

– Я хозяйке не дался и старцу-отцу, а из семерых – ни мальцу. И от тебя, человече-издалече, увернусь! – сказал и был таков.

Катится дальше блин, а навстречу ему – курица.

– Здравствуй, блин, – говорит.

– Здравствуй, курица-умница, – отвечает блин.

– Блин мой ненаглядный, не катись, задержись, дай я тебя съем!

– Я хозяйке не дался и старцу-отцу, а из семерых – ни мальцу. Ушёл я от человека-издалёка и от тебя, курица-умница, увернусь! – сказал и был таков.

Катится дальше блин, катится, а навстречу ему – петух.

– Здравствуй, блин, – говорит.

– Здравствуй, хват-петух! – отвечает блин.

– Блин мой ненаглядный, не катись, задержись, дай я тебя съем!

– Я хозяйке не дался и старцу-отцу, а из семерых – ни мальцу. Ушёл я от человека-издалёка, от курицы-умницы и от тебя, хват-петух, увернусь! – сказал и был таков.

Катится, катится блин и встречает утку.

– Здравствуй, блин, – утка говорит.

– Здравствуй, утка-прибаутка, – блин отвечает.

– Блин мой ненаглядный, не катись, задержись, дай я тебя съем!

– Я хозяйке не дался и старцу-отцу, а из семерых – ни мальцу. Ушёл я от человека-издалёка, от курицы-умницы, от хвата-петуха и от тебя, утка-прибаутка, увернусь! – сказал и был таков.

Потихоньку-полегоньку катится блин долгонько, и встречается ему гусыня.

– Здравствуй, блин, – говорит.

– Здравствуй, гусыня-разиня, – блин ей.

– Блин мой ненаглядный, не катись, задержись, дай я тебя съем!

– Я хозяйке не дался и старцу-отцу, а из семерых – ни мальцу. Ушёл я от человека-издалёка, от курицы-умницы, от хвата-петуха, от утки-прибаутки и от тебя, гусыня-разиня, увернусь! – И был таков.

Катится блин по дороге, катится, навстречу ему – гусак.

– Здравствуй, блин, – говорит.

– Здравствуй, гусак-простак, – отвечает блин.

– Блин мой ненаглядный, не катись, задержись, дай я тебя съем!

– Я хозяйке не дался и старцу-отцу, а из семерых – ни мальцу. Ушёл я от человека-издалёка, от курицы-умницы, от хвата-петуха, от утки-прибаутки, от гусыни-разини и от тебя, гусак-простак, увернусь, – сказал и пропал.

Катится, катится и встречает свинью.

– Здравствуй, блин ненаглядный мой, – говорит свинья.

– Здравствуй, студень свиной, – отвечает блин. И скорей прочь.

– Эй, погоди, – кричит свинья, – чего торопишься, вместе через лес и двинемся. Вместе надёжней…

Блин подумал: дело свинья говорит. И согласился. Недолго были они в пути, как вдруг перед ними – ручей. Свинья запросто перебралась на ту сторону, а блин стоит, мнётся.

– Садись ко мне на пятачок, – говорит свинья, – я тебя через ручей переправлю.

Блин послушался.

– Хрю!

Свинья его и проглотила. А раз блин дальше не катится, то и сказка не сказывается.

Про мальчика, что к Северному Ветру за мукóй ходил

Жила-была старая женщина с сыном. Послала немощная хозяйка сына в кладовую, во двор, – за мукой. Набрал он муки в кладовой, только ступил за дверь – налетел тут Северный Ветер, муку хвать – и умчал. Пошёл мальчонка, снова муки набрал. Выходит – тут как тут Ветер, за муку да и прочь. И в третьи́ Ветер муку унёс. Рассердился малец: ну и лих этот Северный Ветер, без меры хваток. Решил идти Ветра искать, муку свою отбирать.

Решил – и пошёл со двора. Долго шёл, пришёл к Ветру Северному.

– День добрый, – мальчонка сказал.

– День добрый, – проревел в ответ Северный Ветер. – Зачем пришёл?

– Да просить тебя, – говорит малец, – не вернёшь ли муку, что из кладовой я нёс. Достатка – живём, не ведаем. Коль ты налетаешь, последнее из рук вырываешь, нам только с голоду помереть остаётся.

– Нет, муку не держу, – отвечает Северный Ветер, – да в нужде выручу. Бери у меня скатёрку. С нею добудешь, чего пожелаешь, только вели: «Расстелись, скатерть, накорми вдóсыть!»

Взял малый скатёрку с радостью. И домой подался. Шёл день до вечера, домой не добрался, на постоялом дворе переночевать задержался. Вот время ужинать – он скатёрку в уголке вынимает, велит:

– Расстелись, скатерть, накорми вдосыть!

Не успел вымолвить – а на скатерти угощений ешь не хочу.

Дивятся на постоялом дворе скатёрке, а больше всех – жена хозяина. Никакой тебе, думает, варки-жарки с этакою скатёркой; стол не накрывай, не убирай, взад-вперёд не носись. Ночью, как все заснули, взяла она и подменила скатёрку другой – по виду точь-в-точь такая, да не угостит и овсяной лепёшкой.

Встал утром мальчонка, скатерть взял – и домой. Приходит – матери говорит:

– Был я у Ветра Северного; хозяин сговорчивым оказался, вместо муки дал мне, вот, скатерть. Ей только скажи: «Расстелись, скатерть, накорми вдосыть!» – уж она расстарается.

– Ишь какая! – отзывается мать. – Да прежде б проверить, потом и верить.

Малец – за скатёрку, прыг к столу – и велит:

– Расстелись, скатерть, накорми вдосыть!

А на скатерти – ну ни крошки.

– Значит, опять к Ветру Северному идти, – сказал мальчонка – и в путь.

Шёл, долго шёл, пришёл.

– Вечер добрый! – говорит.

– Вечер добрый! – отзывается Северный Ветер.

– В убытке мы без муки, от скатёрки ж проку немного, – говорит ему мальчик.

А Ветер:

– Муку не держу. Бери у меня козла да подбирай за ним золотые дукаты. Ему надобно только сказать: «Ну-ка, монету сыпь!»

Мальчик козла взял – не возражал.

Пошёл домой. Путь не близкий, солнце низко – решил на постоялом дворе ночевать. Ну, чтоб было чем расплатиться, козла попытал. Северный Ветер его не надул: не подвёл козёл. Увидал такое хозяин – сказал себе: козёл стóящий. Мальчонка заснул, а хозяин козла и подменил.

Наутро пустился малец домой. Приходит – матери говорит:

– Северный Ветер – хозяин сговорчивый, дал мне козла, что золотыми дукатами так и сыпет.

– Ишь какой! – отзывается мать. – Да сперва – проверить, потом и верить.

– Ну, мой козлик, монету сыпь! – мальчик велит. Глядит – куча лежит, да не монет, нет.

Опять к Северному Ветру мальчик отправился. Пришёл – пожаловался: и с козлом, мол, промашка, в убытке они без муки.

– Да у меня и дать тебе больше нечего, – отзывается Северный Ветер, – кроме, вон в углу, старой клюки. Ты скажешь ей: «Палочка, походи-ка!» – послушает. Скажешь: «Уймись!» – по-твоему будет.

Пустился мальчонка в обратный путь, на постоялом дворе задержался. В уме-то прикинул, как со скатёркой да с козлом получилось, вот сразу на лавку и лёг. Будто спит – храпит. Хозяину тоже смекалки не занимать: увидал палку – ну искать подходящую на подмену.

Вот со своей – к лавке подходит, где малый вроде бы спит. А тот как закричит:

– Палочка, походи-ка!

Палка давай хозяина по бокам охаживать, молотить.

Он от палки через лавки, столы скачет, кричит-голосит:

– Господи спаси! Господи сохрани! Ты, малый, – просит, – уйми её, окаянную, а то ж насмерть забьёт. Верну тебе скатёрку с козлом!

Поделом досталось хозяину, малец себе говорит. Палке – велит:

– Уймись!

Ну, мальчонка скатёрку в карман сунул, козла на бечёвку взял, а палку – в руку. И домой зашагал.

Без муки, да уж никак не в убытке.

Королевна с Хрустальной горы

Жил однажды хозяин, и был на косогоре у него большой луг, там и сеновал имелся – складывать сено. Да только давно уж стоял сеновал пустёхонек, потому как под Хансов день[9], когда трава в самом соку, по лугу будто целый табун пройдёт, дочиста траву объест, вытопчет.

Ну, раз хозяин стерпел, другой, на третий – досада его взяла. Позвал сыновей – а у него было трое, и младший, ясно, Пéпеленем прозывался, – позвал и сказал хозяин своим сыновьям: пускай под Хансов день один на сеновале ночует да глядит хорошенько за лугом. Негоже третий год подряд остаться без сена.

Вызвался старший сын луг стеречь, ни людям, мол, ни скотине, самой нечистой силе траву переводить не даст, похвалялся.

Чуть вечер настал, он на сеновал отправился. Пришёл – и сразу спать завалился.

Ночь ещё не глубока – тра-та-та, тра-та-та: кто-то по лугу мчит, аж земля дрожит, сеновал шатается, крыша вот-вот повалится. Парень проснулся – и наутёк без оглядки.

Наутро травы на лугу как не бывало. Опять хозяин без сена – от похвальбы толку мало.

Год проходит – зовёт он своих сыновей и наказывает одному под Хансов день ночевать на сеновале, да пускай, мол, глядит – не спит, чтоб трава, мол, была цела.

Отправился средний сын вечером на сеновал. Только лёг – уж спит без задних ног.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

См.: Холт О. Поваренная книга бедняка, или Малоземельного хутора летопись / Пер. Н. Падалко // Иностранная литература. 1991. № 11. С. 5–50.

Вернуться

2

Былины; Русские народные сказки; Древнерусские повести / Вступ. статья, сост. и коммент. В. П. Аникина, Д. С. Лихачёва, Т. Н. Михельсон. М.: Детская литература. 1979. С. 207.

Вернуться

3

Былины; Русские народные сказки; Древнерусские повести… С. 212.

Вернуться

4

Васильева Л. Петер Сёке: «Существовала ли музыка до возникновения жизни на Земле?» // «Иностранная литература». 1983. № 9. С. 204.

Вернуться

5

Фи́ннмарк – фюльке, или область на севере Норвегии. – Здесь и далее прим. пер.

Вернуться

6

Доврефьéлль – горы в центральной части Норвегии, в фюльке Оппланн.

Вернуться

7

Дóвре – уезд в фюльке Оппланн.

Вернуться

8

Шиппунд – старинная норвежская мера веса, равная 159 кг.

Вернуться

9

24 июня – языческий праздник, в русской традиции – день Ивана Купалы.

Вернуться