Михаил Сергеев
Музей языков. Конрад Гесснер и книги-полиглоты XVI в

© М. Л. Сергеев, 2025,

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

Предисловие

11 августа 1563 г. цюрихский врач, профессор протестантской академии Collegium Tigurinum Конрад Гесснер написал очередное письмо своему постоянному корреспонденту и коллеге в Аугсбурге Ахиллесу Пирмину Гассеру. Послание выдержано в неизменно деловом стиле, но рассказ о новостях получился весьма разносторонним. Его текст позднее был издан в сборнике «Epistolae medicinales» (1577), который, в соответствии с заглавием, включал письма медицинского содержания. Однако, как будет видно, лечебные вопросы были далеко не единственным предметом размышлений Гесснера в тот день, как, впрочем, и всегда.

Возвращаю тебе твоего Отфрида¹, поскольку не могу здесь найти для него издателя. В других местах его не согласились бы взять, не посмотрев предварительно. Я буду помнить о нем и, если позже представится возможность, смогу показать [издателям] образец, отчасти списанный с твоей рукописи, отчасти присланный мне другим [корреспондентом], но сверенный с твоим списком и исправленный по нему. Пока же я хочу поблагодарить тебя за то, что благодаря тебе я смог насладиться столь замечательным образчиком древнего немецкого языка. Если когда-нибудь я буду вновь издавать мой πολύγλωττος «Митридат», то добавлю в него образец² из этой книги, с почетным упоминанием твоего имени. Прошу тебя, пришли мне также имеющиеся у тебя готские письмена, чтобы я мог сравнить их с моими [образцами], и, если найдется, что-нибудь, что могло бы украсить наш «Митридат», – [сведения] о любом языке мира, но в первую очередь – о древнем языке Германии. Об Авентине³ Фробены больше мне не пишут: вероятно, не доходят до него руки после смерти отца⁴, тем более что они не видели самой книги. Господин Иллирик⁵ мог бы прислать мне хотя бы какую-нибудь ее часть – половину, треть или четверть, – чтобы я сперва посмотрел сам, а затем отправил в Базель, моему надежному другу. Тогда, если Фробены не согласятся, он покажет [текст] другим издателям; я не сомневаюсь, что найдется тот, кто возьмется за него на тех условиях, о которых я тебе писал прежде. В любом случае эта книга должна быть проверена, причем передана для инспекции мужам, которым магистрат поручил, чтобы ничего не выходило в свет без их одобрения. Так что если в ней окажется что-нибудь, что может оказаться оскорбительным для государства, то г-ну Иллирику следует позволить исключить это [из текста], если не получится добиться публикации иным способом. Что касается меня, то я с великой охотой и надежнейшим образом готов оказать ему свои услуги в этом вопросе, если в них обнаружится потребность, тем более что поручителем выступаешь ты, кого я заслуженно считаю лучшим своим другом.

Недавно мне ответил г-н Юлий Александрин⁶ в письме, посланном в Вюртемберг к врачу г-ну Кегелю⁷: он добился для меня императорской привилегии на несколько моих книг – впрочем, это скорее принесет пользу не мне, а издателям. Вчера до нас дошел слух о кончине императора, не знаю, правдив ли он⁸. Посылаю письмо от сестры. Отфрида ты сможешь получить у вашего книготорговца, которому обыкновенно посылает книги Фрошауэр⁹. Больше [об этом] мне нечего прибавить. Господин Иоганн Функе, мой свойственник и главный врач в Меммингене (будучи внуком брата меммингенского градоначальника, он взял в жены дочь другого, покойного уже градоначальника), гостил здесь недавно несколько дней у своей матери: передаю это письмо вместе с ним. Он обещает, что может доставлять наши письма друг другу каждую неделю и что охотно этим займется. На днях мне написал наш Георг Сигхарт¹⁰ и упомянул о благодеяниях, оказанных ему тобой и г-ном Штенгелем¹¹: поэтому я, в свою очередь, благодарю вас и прошу оказывать ему доверие и впредь, если он проявит надежность и прилежание, на что я надеюсь.

Не удивляйся, но в том маленьком сосуде, присланном мне из Эйслингена, находились тестикулы кастрированного коня, впрочем, плохо высушенные и потому червивые и загнившие, так что я их сразу выбросил. Я просил об их присылке эйслингенского фармацевта Фольмара¹², моего друга, поскольку здесь их непросто раздобыть; однако ему следовало разрубить их на мелкие кусочки и высушить на дыму в таком виде, а не целиком. Об их употреблении, если не ошибаюсь, я писал тебе в другом [письме]: но поскольку я не вполне помню, действительно ли написал [об этом], повторю здесь, чтобы ты затем передал это твоему свойственнику г-ну Штенгелю. Порошок тестикул, высушенных таким способом, следует давать пить для выведения последа – в количестве, которое можно взять тремя пальцами; при необходимости это повторяют дважды или трижды. Лекарство очень действенное, и оно помогло многим из тех, кто казался безнадежным. Первый раз в этом году я получил его из нашей Альпийской Реции: один крестьянин из тех мест давал его более чем пятидесяти роженицам, и всякий раз успешно. Об этом мне сообщил церковный служитель, ученый муж и φιλίατρος¹³, который и сам наблюдал, как [это лекарство] дали жене консула, когда та уже казалась безнадежной. И я на днях дал его жене г-на Вольфа¹⁴, цюрихского врача, которая сразу, как только приняла [лекарство], родила послед. Может ли оно оказывать такое же действие и при родах самого плода, я пока не знаю. Храните эти сведения в тайне¹⁵. Будь здоров! Поприветствуй от меня г-на Штенгеля и друзей. В Цюрихе, 11 августа 1563 года¹⁶.

Итак, издание трудов, связанных с германскими древностями («Евангельской книги» Отфрида и немецкой версии «Баварской хроники» Авентина), и врачебная практика, особенно получение материалов, необходимых для приготовления лекарств (речь идет о медицинском употреблении конских тестикул), были основными темами письма. И та, и другая сфера деятельности подразумевала активную коммуникацию, имевшую как интеллектуальный (обмен знаниями), так и практические аспекты (доставка писем и посылок, оказание взаимных услуг). В письме освещается взаимодействие авторов-ученых с книгопечатниками: из отдельных фраз мы узнаем о том, как происходили поиски подходящего издательства, как пересылались рукописи, как получались привилегии и как осуществлялась предварительная цензура. На этом фоне события семейной жизни и политика упоминаются лишь мельком, как и в других письмах Гесснера. Впрочем, они также были связаны с конкретными людьми, поэтому их имена названы в тексте: всего в тексте можно насчитать 14 «действующих лиц», не считая автора и адресата. Наконец, в письме названо сочинение Гесснера – справочник о языках мира «Митридат», первое издание которого вышло в Цюрихе в 1555 г.

Поскольку «Митридат» будет в центре внимания во второй части нашего исследования, я не буду представлять его заранее. Здесь отмечу лишь несколько деталей, непосредственно следующих из текста письма: они сообщают кое-что о том, как проходила работа над составлением книги, т. е. характеризовали образ деятельности ученого. Во-первых, из просьбы Гесснера следует, что он не поставил точку в исследовании «различий» языков («differentiae linguarum») в 1555 г., с появлением публикации «Митридата», и продолжал его, полагаясь на помощь своих корреспондентов, причем новые материалы должны были стать дополнениями к уже имевшемуся тексту, то есть основа и концепция книги оставались прежними. Во-вторых, примечательно определение, которое автор дал своему труду, – «говорящий на многих языках» (πολύγλωττος¹⁷); эта способность была важнейшим дифференциальным (жанровым) признаком книг-полиглотов; существенную роль в «полиглоссии» играли языковые «образцы». В-третьих, изучение языков являлось для Гесснера своего рода πάρεργον, дополнительным занятием, наряду с деятельностью городского врача и насущными заботами члена Республики ученых; материал о языках собирался по случаю, с оказией. Представляется, что все три аспекта, несомненно связанные с биографией Гесснера (которая будет изложена в Главе 3), имели также более общее значение и существенным образом отличали практику изучения языков и их сопоставления в раннее Новое время.

Авторы первых трудов о языках мира охотно черпали готовый материал из доступных литературных источников. Однако интересы ученых-предшественников, работавших в Античности и Средние века, редко касались языков за пределами «цивилизованного» мира, говорившего и уж точно писавшего на латыни и греческом. В результате эти языки ученым-гуманистам XVI в. приходилось «открывать» заново. Постепенно в поле их зрения попали восточные языки оригинала и древних переводов Библии, новые языки европейских народов (независимо от их литературных достоинств), а также языки далеких земель, ставших объектом европейской колонизации. Чтобы получать сведения о языках и диалектах, обойденных вниманием классической традиции, требовалось совершать путешествия, работать с информантами, обмениваться письмами с другими учеными, читать документы, хранящиеся в архивах. Все эти типы источников то и дело упоминаются в тексте книг-полиглотов (как я буду называть их, используя аутентичный термин из приложения к «Митридату»¹⁸, повторенный затем в письме Гесснера).

Что же представляли собой такие книги? Если обратиться к титульным листам изданий, мы обнаружим самые разные жанровые определения – «алфавит», «введение», «комментарий», «сокровищница» и т. д. С некоторой осторожностью их можно определить как лингвистические справочники, имея при этом в виду, что содержательно они заметно отличались от привычных нам справочных изданий, подразумевающих алфавитное или систематическое расположение материала, наличие заголовочных слов и дефиниций, библиографических списков и т. д. История книг-полиглотов отражала поиск формы для нового научного материала – сведений об известных языках мира, число которых постоянно росло. Для обозначения самого факта их существования и классификации языков не хватало известных прежде и узаконенных рамок – латинской грамматики, словаря, комментария к Библии или истории народов. Разумеется, постоянно делались попытки применить эти дискурсы к описанию языкового многообразия: этимологии слов и само возникновение языков связывались с историческими и легендарными событиями, составлялись многоязычные лексиконы и т. д. Однако языковой материал поступал в Западную Европу в столь значительном объеме, что начал образовывать некий самостоятельный предмет, для полноценного изучения которого в науке еще не было инструментов и метода.

В силу общей тенденции науки XVI в. к созданию «репертуаров» (хранилищ) знания, прежде метода исследования появилась форма хранения сведений о языках: книги, содержавшие образцы языков («specimina linguarum») самого разного типа (от подборок слов до текстов), снабженные переводами и/или транскрипциями, а также историческими, грамматическими, этимологическими и иными комментариями. Минимальной разновидностью комментария была атрибуция – простое отнесение образца к тому или иному языку или народу («Graece, communiter», «Graece, ex diversis dialectis», «Antiqua Germanorum lingua»¹⁹). Каждый язык в таком «репертуаре» говорил сам за себя, что делало книгу многоголосой – «полиглотом»: явление, необычное не только по меркам наших дней, но и в XVI в., когда тексты печатались преимущественно на латинском или каком-то одном народном языке; право на «голос» уже получили греческий и древнееврейский, однако не все типографии располагали для этого шрифтами.

От источников и формы представления языкового материала перейдем к авторам книг о языках, которых иногда называют «филоглотами» (ср. Dini 2014, 32). Как можно убедиться, «случай Гесснера» (будучи полигистором и практикующим врачом, он составлял «Митридат» одновременно с «Историей животных» и «Универсальной библиотекой»), уникальный по своим масштабам, обладал тем не менее некоторыми типическими и закономерными чертами, характеризующими исследователей языков в XVI в. Среди составителей книг-полиглотов мы находим востоковедов-мистиков Гийома Постеля и Тезео Амброджо дельи Альбонези (причем первый известен также как путешественник, географ и математик); богословов и грамматиков Теодора Библиандера и Каспара Вазера; историка Иеронима Мегизера; руководителя Ватиканской типографии и библиотекаря Анджело Рокку; юриста и полимата Клода Дюре. Авторами исследований, посвященных истории и этимологии отдельных языков, также оказывались представители разных наук и профессий: собрания французских этимологий составлены врачом-анатомом Жаком Дюбуа и философом и математиком Шарлем де Бовелем, сопоставительный словарь латинского, греческого, немецкого и чешского языков – грецистом и корректором в типографии Фробена Зигмундом Гелением, критикой этимологий Бовеля занимался правовед Вольфганг Хунгер и т. п.

Иными словами, лингвистикой обычно занимались не «в поле» в современном смысле слова, но «на полях» других наук, в том числе естествознания и медицины. Это не удивительно, если принять во внимание, что языкознание как самостоятельная дисциплина оформилось значительно позднее. Кроме того, гуманистическое образование, которое получали практически все ученые того времени, несомненно, давало интересующимся некоторые представления о языковых древностях. В свою очередь, маргинальное положение языковых штудий объясняет то, почему работы о языках нередко появлялись как относительно случайные публикации (см. далее об «Алфавите» Постеля) или, напротив, составлялись многие годы и в итоге оставались незавершенными (как «Защита немецкого языка» Хунгера, «Сокровищница» Дюре и второе издание «Митридата» Гесснера). Менее очевидно и заслуживает внимания другое обстоятельство: если среди авторов книг-полиглотов мы и обнаруживаем преподавателей грамматики, то, как правило, это специалисты по восточным языкам (древнееврейскому, арабскому, сирийскому). Изучение языкового многообразия и классификация языков в этот период были связаны с различными науками, однако не имели прямого отношения к «Grammatica» как дисциплине тривиума, основанной на античных описаниях латинского языка.

В нашей работе речь пойдет о книгах-полиглотах XVI в. как форме описания языкового многообразия. Непосредственные задачи каждого из этих сочинений, сформулированные авторами или имлицитно отраженные в тексте книг, а также их композиция будут проанализированы в контексте истории их создания, а также в связи с маргинальным положением лингвистики, ее теоретической и практической зависимостью от других научных дисциплин. Рассмотрев устройство и источники полиглотов первой половины столетия, мы посвятим бо́льшую часть работы труду, унаследовавшему их достижения, – «Mithridates. De differentiis linguarum» (1555) Конрада Гесснера. Выбор его в качестве основного объекта объясняется целым рядом обстоятельств: хорошей документированностью и изученностью биографии автора; значительными успехами Гесснера в других науках, что позволяет оценить их влияние на трактовку языков в справочнике; известностью, которую получил полиглот Гесснера²⁰, вызвавший появление целого ряда продолжений и подражаний, вплоть до «Mithridates, oder allgemeine Sprachenkunde» И. К. Аделунга в XIX в.

Такой подход, фокусирующий внимание на форме научного сочинения и ее взаимосвязи с определенными практиками научной деятельности, определяет новизну нашего исследования применительно к изучению раннего этапа компаративистики и исторической лингвистики. Действительно, деятельность ученых раннего Нового времени обычно рассматривалась историками языкознания с позиции истории идей и генезиса лингвистических теорий. В этих аспектах Ренессанс как период расцвета антикварных исследований и вместе с тем возвеличивания народных языков активно изучался исследователями начиная со второй половины XX в. Из важнейших работ отметим книги Д. Дройкса «La Linguistique et l’appel de l’histoire (1600–1800)» (Droixhe 1978) и М.-Л. Демоне «Les Voix du signe: Nature et origine du langage à la Renaissance (1480–1580)» (Demonet 1992), серию статей Дж. Меткафа, переизданную в отдельном томе «On language diversity and relationship from Bibliander to Adelung» (Metcalf 2013), раздел М. Тавони по языкознанию эпохи Возрождения в многотомной «Истории лингвистики» (Tavoni 1984), а также популярную работу У. Эко «Поиски совершенного языка в европейской культуре» (Эко 2007).

В отечественной историографии, впрочем, по-прежнему нет обобщающей работы о лингвистических теориях XVI в. Академическая «История лингвистических учений», издававшаяся в Ленинграде в 1980–1991 гг., к сожалению, остановилась на томе о позднем Средневековье. Известная книга Л. Г. Степановой, содержащая подробнейший анализ многих тем языкознания Ренессанса, посвящена исключительно итальянской лингвистической науке, которая в силу особого положения итальянского языка и самой Италии – прямой наследницы Рима большей частью была занята внутренней проблематикой (языковые древности, отношение итальянского языка к латыни, диалекты и их литературный статус и др.). Поэтому более широкой классификации языков в этой книге посвящена лишь одна небольшая глава, рассматривающая весьма необычную модель, предложенную в «Эрколано» Бенедетто Варки (Степанова 2000, 257–264). Впрочем, о развитии в России интереса к филологии и лингвистике в период гуманизма свидетельствует, например, выход монографии А. В. Карабыкова «Грезы Ренессанса», в которой дана обширная панорама подходов к «обретению адамического языка», развивавшихся в XVI–XVII вв., от изучения священной истории до опытов создания универсальной письменности (Карабыков 2022). Чуть раньше была опубликована комментированная антология «Науки о языке и тексте в Европе XIV–XVI вв.» (Иванова, Шумилин 2016): среди прочего в ней можно найти комментированные переводы диспута о языке древних римлян из «Застольных бесед» Поджо Браччолини, фрагментов «Митридата» Гесснера, а также «Диатрибы о языках европейцев» Иосифа Юста Скалигера.

При изучении «Митридата» и его места в научном наследии Гесснера я опирался как на доступные биографические и автобиографические источники, так и на многочисленные исследования жизненного пути и трудов его автора. Гесснер известен не только как составитель энциклопедий по библиографии, ботанике, зоологии, суммирующих знания, собранные предшественниками, но и как исследователь, предложивший новаторские решения в этих и других областях науки. Особенно подробно был изучен его вклад в развитие естествознания (Friedrich 1995; Fischel 2009; Springer, Kinzelbach 2009²¹) и библиографии (Sabba 2012). Значение «Митридата» для языкознания раннего Нового времени и особенно заслуги Гесснера перед историей германистики и компаративистики также неоднократно отмечались филологами и историками науки, рассматривавшими трактовку тех или иных языков в главах справочника (Dini 1997, 2014; Fiacchi 1996; Metcalf 1963a; Peters 1974; Poppe 1986, 1992), источники книги и отраженные в ней теоретические представления о языке (Colombat 2006a, 2006b, 2007, 2008; Metcalf 1963b; Peters 2019). В 2009 г. в известной серии «Travaux d’Humanisme et Renaissance» под редакцией Бернара Коломба и Манфреда Петерса вышло новое издание «Митридата» с французским переводом (Mithridates 2009) – результат работы международного коллектива авторов, скрупулезно прокомментировавших представленный в книге языковой материал, в том числе «specimina linguarum». «Митридат», таким образом, представлен в этом издании как источник не только по истории языкознания, но и по истории соответствующих языков.

Учитывая достижения историков лингвистики и гесснероведов, в методическом отношении я следовал подходам, применяющимся в современных исследованиях проблем управления научной информацией в раннее Новое время и, в частности, компилятивных практик гуманистов. Изучение технологии составления и издания справочных трудов XVI в. подразумевает установление источников цитат, из которых в буквальном смысле «сшит» текст этих сочинений, а также изучение принципов цитирования (маркирования цитат, точности их передачи), способов работы компиляторов (отбора библиографии, ведения читательских дневников и записных книжек и т. п.), наконец, выражения собственной позиции автора среди множества голосов, звучащих на страницах книги. Поскольку речь идет о научной литературе гуманистов, продолжающей античную традицию, предмет изучения par excellence составляют новолатинские справочные издания, хотя их сравнение с переводами на народные языки, а также с оригинальными вернакулярными трудами также многое дает для понимания специфики этих текстов. Основополагающую роль для этого направления исследований имеют публикации Энн Блэр, в первую очередь монография «Too Much to Know: Managing Scholarly Information before the Modern Age» (2010), вышедшая теперь и по-русски (Блэр 2023); также можно упомянуть более специальные работы У. Лёя (Leu 1990), С. Кусукавы и Ф. Эгмонд (Kusukawa 2012; Egmond, Kusukawa 2016), Р. Йео (Yeo 2014) и многие другие, на которые мы будем ссылаться далее. Применительно к истории сравнительного языкознания важный шаг в этом направлении был сделан Т. Ван Халом, показавшим значимость справочных компиляций, библиографий, диссертаций и паратекстов различных изданий (то есть вспомогательного и подготовительного материала) не только как источника по истории науки, но и как инструмента ранней институционализации лингвистики, обеспечившего доступность научной информации в этой области знаний (см. Van Hal 2012).

Эта книга преимущественно посвящена двум вопросам, находящимся на периферии собственно истории науки: причинам изучения многообразия языков и формам представления языкового материала в XVI в. Я полагаю, что на доинституциональном этапе развития лингвистической компаративистики (как и любой другой области науки) такого рода вспомогательные моменты, обусловленные культурным контекстом, могли играть решающую роль как в стимулировании непрерывного и поступательного процесса исследований, так и в определении его параметров. Панорама идей о происхождении, развитии и родстве языков, имевших хождение в XVI в., также будет представлена в книге, но лишь приблизительно и ad hoc – в той мере, в какой это необходимо для понимания нашего материала – книг-полиглотов. Также я кратко, но с опорой на первоисточники изложу биографию Конрада Гесснера, уделив основное внимание ее раннему этапу – периоду формирования его научных интересов.

Основу этой книги составил текст кандидатской диссертации, начатой в 2007 г. и защищенной летом 2018 г. Занятия историей науки и новолатинской филологией в последующие годы²² позволили существенно переработать и дополнить главы монографии и справочный аппарат. Леонарду Георгиевичу Герценбергу, направлявшему мои научные поиски и открывшему для меня многообразие языков в исторической перспективе (если назвать лишь важнейшее из открытий), и Николаю Николаевичу Казанскому, который поддерживал мои научные и библиографические занятия в Институте лингвистических исследований, я безгранично признателен за уроки и учительскую заботу. Мое знакомство с историей книги и культурой Возрождения происходило в стенах Научной библиотеки Петербургского университета, где я всегда находил вдохновение и τὶ καινόν. Беседы с Николаем Ивановичем Николаевым, моим шефом, помогли критически взглянуть на многие гипотезы и формулировки этой работы. Но более всего меня поддерживали благоразумие и оптимизм моей жены Анны, благодаря которой я не свернул с выбранного пути.

20. XI.2024

Petropoli

Глава 1. Интерес к языкам в XVI в.

Священные, классические и варварские языки

Для европейских ученых, начиная с позднеантичных христианских авторов, исходной точкой осмысления языкового многообразия была интерпретация библейских легенд о смешении языков при строительстве Вавилонской башни и расселении народов, начала которым дали сыновья Ноя – Иафет, Сим и Хам – и их потомки (см. обзор версий: Duret 1619, 6–15; Metcalf 1980). Признание на основании этих свидетельств издревле существовавшего множества человеческих языков сопровождалось наделением некоторых из них особым, священным статусом. К их числу относились язык Бога, язык Адама, человеческий язык до Вавилонского столпотворения и языки Священного Писания (Fyler 2007, 1–59).

Неравенство языков было узаконено в образовательной практике: основное внимание в школах уделялось изучению латинского языка и классической литературы. Кроме разницы в культурном потенциале в качестве причины такого положения дел назывались сущностные различия языков: средневековые авторы неоднократно высказывались о невозможности грамматической регуляции языков народных (Percival 1975, 247–248), то есть «варварских». Даже в конце XVI в. находились ученые мужи (из числа иезуитов), утверждавшие, например, что язык восточных славян не может быть языком культуры, поскольку «из‑за обилия говоров он как бы внеположен грамматике» (Панченко 2000, 61).

Звукоподражательный термин βάρβαρος (первоначально засвидетельствованный в композите βαρβαρόφωνος у Гомера) применялся в качестве определения как к языкам, так и к народам уже у первых греческих авторов и подразумевал их «чуждость», «негреческость»²³; при этом он мог употребляться как пейоративно, так и нейтрально (Rochette 1997, 41–48). Вполне очевидно, что статус «варварских» делал иностранные языки и народы нежелательными или недостойными объектами изучения, по крайней мере в определенных ученых кругах. Так, например, среди жизнеописаний Плутарха, как отметил С. С. Аверинцев, «нет ни одной биографии настоящего „варвара“», что вполне естественно для этого автора, «с неодобрением называвшего Геродота „приверженцем варваров“ (φιλοβάρβαρος – «О злокозненности Геродота», XII, 857 В) и порицавшего „отца истории“ за излишнее любопытство, с которым последний относился к подробностям истории и этнографии Востока (там же, XII–XV)» (Аверинцев 2024, 181–182).

Определение barbarus прижилось и в латинском языке, однако среди неварваров числились теперь не только греки, но и римляне (OLD, 247). В гуманистической латыни XVI в. словосочетание barbara lingua употреблялось в отношении всех языков, кроме древнегреческого и латинского, а также древнееврейского как священного языка²⁴ и предка остальных языков.

Классификацию языков, отражающую такой подход, сформулировал Конрад Гесснер (1516–1565) в «Митридате»: «Варварскими языками называются все, кроме греческого и латыни. Мы также исключаем [из числа варварских. – М. С.] еврейский, поскольку он, с одной стороны, является древнейшим и как бы родителем остальных [языков], а с другой – священным и божественным языком»²⁵. В «Пандектах» (1548) тем же автором была предложена более сложная схема: «Поскольку то, что относится к грамматическому устройству трех наиболее славных языков – я имею в виду латинский, греческий и еврейский, – мы уже рассмотрели по порядку, следует сказать кое-что отдельно об остальных языках, которые являются или совершенно варварскими, то есть не имеют ничего общего с греческим и латинским, как наш немецкий, или „солическими“²⁶, какими по отношению к латыни выступают возникшие в результате ее искажения итальянский, испанский, французский, а по отношению к древнему греческому – тот, которым [греки] пользуются сейчас»²⁷. Подобной логикой, допускавшей возможность повышения статуса «варварского» языка, надо полагать, руководствовались филологи XVI в., сочинявшие для народных языков благородные генеалогии²⁸.

Несмотря на значительное влияние традиционных взглядов, которое подкрепляла удивительная устойчивость термина «barbarus», рост интереса к национальным лингвистическим историям и любопытство к «экзотическим» языкам привели к тому, что понятие «варварского языка» потребовало переосмысления. В 1548 г. (в один год с «Пандектами», процитированными выше) вышла в свет книга Теодора Библиандера (1505–1564) «Об общем принципе всех языков и письменностей», в которой деление языков на подчиняющиеся правилам грамматики и варварские подверглось решительной критике. За кратким обзором языков мира²⁹ следует комментарий: «Итак, мы перечислили практически все языки, которые когда-либо существовали после их разделения, произошедшего в Вавилоне: из них не только первые и как бы предки [остальных – М. С.] – еврейский, греческий и латинский – подчиняются определенным правилам, но и другие девять, которые обычно называют – как я полагаю, незаслуженно – варварскими. И не должно оставаться ни сомнения, ни неведения относительно того, что всякий язык может быть приведен к правилам разума и [грамматической] науки»³⁰. Впрочем, эгалитаристские взгляды Библиандера на классификацию языков, как и его представления о единых основах всех религий, не получили широкого одобрения у современников (Christ-v. Wedel 2005, 45–55). Вопрос о статусе отдельных языков продолжал находить на протяжении XVI и XVII вв. различные и противоречившие друг другу решения (см. Formigari 2004, 83–94).

Как видно из этих наблюдений, строгая иерархия языков в XVI в. не оставалась непреложной догмой, однако продолжала влиять на образовательные приоритеты, интенсивность и регулярность обращения к тем или иным языкам в ученых трудах. Такое положение дел подкреплялось особой ролью некоторых языков для научных дисциплин, имевших университетский статус: латинского языка – для юриспруденции, латинского и греческого – для медицины, греческого и древнееврейского – для теологии. Однако географические открытия, религиозная реформация и подъем национального сознания, которыми была отмечена рассматриваемая эпоха, заметно повлияли как на расширение языкового горизонта европейцев, так и на переосмысление статуса уже известных языков. Далее в отдельных очерках мы постараемся показать основные факторы, повлиявшие на расцвет языковых штудий в XVI в.

Гуманизм и занятия классическими языками

К началу XVI в. потребность в освоении заново открытых или известных, но не переведенных на латынь античных текстов сделала предпочтительным для образованного человека знание обоих классических языков (utriusque linguae) – латыни и древнегреческого. Пьетро Бембо, изображенный в диалоге Спероне Сперони «О языках», восклицает: «…Господь одарил нас любовью к языкам в такой мере, что никого более не сочтут философом, если он не знает в совершенстве греческий и латынь»³¹.

Лингвистический императив гуманистов проецировался в том числе на биографический дискурс – как в отношении современников, так и ретроспективно. Например, в гесснеровском жизнеописании Галена (II в.), предпосланном собранию сочинений 1562 г. (Galenus 1562, α†2a-C†4a), отдельный параграф посвящен вопросу о том, какими языками тот владел («Linguarum diversarum cognitio») (Galenus 1562, β†4b- β†5a). В первую очередь обсуждается знание греческих диалектов, но также латыни³²; кроме того, отмечается чистота языка, отсутствие варваризмов у Галена (напомню, все прочие языки Средиземноморья и римских провинций признавались варварскими).

Первоначальный филологический интерес гуманистов-итальянцев состоял в очищении современного латинского языка, приведении его к лучшим классическим образцам. Начиная с «Elegantia» (ок. 1440) Лоренцо Валлы (1407–1457) и «Rudimenta grammatices» (1464) Никколо Перотти (1429–1480) делались попытки создать новые описания латыни, основанные на античных грамматиках Доната и Присциана³³. Эта задача требовала внимательного чтения римских авторов, изучения орфографии древнейших рукописей и надписей (Padley 1976, 5–57; Percival 1975, 238–244). Неоднозначную стилистическую оценку в этом контексте получала христианская лексика, которая, конечно же, не была известна Цицерону и Вергилию. Радикальное решение (у которого, впрочем, не было шансов на успех) предполагало замену ее латинскими эквивалентами, связанными с классическими реалиями, вроде «legati» вместо «apostoli» или «flamen dialis» вместо «pontifex Romanus» (Demaizière 1999, 115–117; Korenjak 2016, 36–37).

С середины XV в. в Италии, затем – во Франции и Испании, а с начала XVI в. – к северу от Альп все большее внимание гуманистов привлекали греческие авторы. Греческий покорил филологов богатством словаря, разнообразием диалектов и жанров. С учетом известной преемственности между греческим и латынью как в области литературы и наук, так и в традиции перевода Священного Писания греческий стал восприниматься первым и лучшим из классических языков, а латынь – языком-эпигоном. Такая оценка была удобна и христианским реформаторам, оспаривавшим авторитет латыни как единственного языка богослужения и экзегезы. Новый статус греческого в ученом мире XVI в. хорошо иллюстрирует то, как скоро жители острова Утопии, воплощавшие нравственные идеалы Томаса Мора и его друзей, прониклись любовью к греческому, осознав его превосходство над латынью: «Когда они услыхали от нас о греческой литературе и науках (ибо в латинской, казалось им, не было ничего заслуживающего большого одобрения, за исключением истории и поэтов), удивительно, с каким рвением пожелали они, чтоб дозволили им это изучать в нашем истолковании…» (Мор 1978, 226; пер. Ю. М. Каган). Затем Гитлодей перечисляет авторов, которых полюбили утопийцы: Плутарха, Лукиана, Аристофана, Гомера, Еврипида, Софокла, Фукидида, Геродота и даже Гиппократа и Галена. Таким образом в «Утопии» утверждалась абсолютная ценность греческой словесности.

Поначалу греческий язык в Западной Европе можно было выучить только в Италии, у греческих эмигрантов³⁴. Во Франции, перенявшей первенство в эллинистических занятиях у итальянцев, греческий начал преподаваться в конце 70-х гг. XV в. с появлением в Париже Георгия Гермонима (? – после 1508)³⁵, а первая французская книга на греческом вышла у Жиля де Гурмона в 1507 г. Однако регулярный и продолжительный курс был начат только в 1509 г. усилиями Джироламо Алеандро (1480–1542)³⁶. За пределами Италии и Парижа в последней трети XV в. уроки греческого давал Андроник Контоблакас (? – после 1477) в Базеле (Price 2011, 28–30).

Распространение эллинистики на север от Италии, в германские земли, связывают обычно с деятельностью Эразма Роттердамского (1469–1536), издателя греческого Нового Завета и собрания греческих и латинских пословиц «Adagiorum chiliades»³⁷. Примечательно, что сам Эразм взялся за изучение греческого только после 1500 г., то есть в возрасте тридцати с лишним лет. Школьных знаний, полученных им в Девентере, было недостаточно для чтения текстов³⁸; это следует, например, из письма 1499 г. Августину Каминаду, в котором Эразм рассказал об одолженной рукописи Гомера: «…во мне горит такая любовь к этому автору, что я, хотя и не понимаю его, им любуюсь и утешаюсь»³⁹.

Первая греческая грамматика в Германии была издана в 1512 г. («Observationes de arte grammatica» Георга Зимлера), а в Швейцарии – только в 1522 г.⁴⁰ («Compendium grammaticae Graecae…» Якоба Цепорина) (Botley 2010, 123–124, 128, 147). Разумеется, не следует переоценивать надежность грамматик как источника по истории образования – гораздо больше могут сказать конкретные свидетельства об их использовании в школе (ср. Grafton, Jardine 1986, 112–119); однако появление учебников греческого в репертуаре местных типографий определенно свидетельствовало о наличии читательского спроса.

Библейская экзегеза

Занятия текстологией и экзегезой Священного Писания в XVI в. требовали обращения к древнееврейскому и греческому оригиналам, а также к ранним переводам библейских книг – сирийскому, эфиопскому, арабскому (см. Мецгер, Эрман 2013, 100–134). Отход от беспрекословного следования Вульгате (латинскому переводу Иеронима Стридонского) происходил не без противодействия со стороны богословов-консерваторов: греческий воспринимался как язык восточных схизматиков, древнееврейский – как язык иудеев. Филологи-гуманисты, впрочем, могли сочетать интерес к еврейским текстам с резкими антииудейскими высказываниями (Kessler-Mesguich 1996, 90–92). О росте популярности древнееврейского говорит хотя бы тот факт, что вскоре после выхода первых пособий (начиная с «De modo legendi et intellegendi» Конрада Пелликана 1504 г.⁴¹) число грамматик древнееврейского стало заметно множиться, и ко второй половине XVI в. их счет шел уже на десятки (Kessler-Mesguich 2000, 674–676). Постепенно совершенствовался еврейский шрифт в типографиях: совершенную форму он обрел в изданиях Даниэля Бомберга (ок. 1470–1549), напечатавшего в Венеции Талмуд и многие другие еврейские книги (Roudaut 2006, 596–597).

Основным способом изучения других ближневосточных языков для европейцев начала XVI в., до появления соответствующих кафедр в университетах, были занятия с их носителями – в первую очередь в Риме, куда прибывали христианские посольства из Сирии, Эфиопии и др., а также на Ближнем Востоке. Так, издатель и педагог Томас Платтер (1499–1582) рассказывает в автобиографии об одном французе, который сперва посещал его занятия по древнееврейскому в Базеле, а впоследствии провел несколько лет на Крите, в Малой Азии и в Аравии, так что «еврейский и другие языки стали ему так же знакомы, как и родной язык»⁴².

Первые христианские гебраисты (Иоганн Рейхлин, Вольфганг Фабриций Капитон, Себастьян Мюнстер) переводили и адаптировали для европейского читателя классические еврейские учебники Моше и Давида Кимхи и Элии Левиты (Willi 2004, 25–48). Затем начали выходить грамматики и словари других восточных языков: библейского арамейского в 1527 г. (С. Мюнстер); сирийского в 1555–1556 гг. (И. А. Видманштеттер), более полное описание – в 1571 г. (А. Мазиус); несколько раз издавалась Псалтырь на эфиопском языке (1513 и 1518 гг., И. Поткен), Новый Завет – в 1548–1549 гг. стараниями трех эфиопских монахов, приехавших в Рим с манускриптами (Ullendorff 1968, 33–34), в 1552 г. вышла эфиопская грамматика (М. Виттори); краткая грамматика арабского – в 1540 г. (Г. Постель), более полная грамматика (Т. Эрпениус) и словарь (Я. Голиус) – только в XVII в. (см. Wilkinson 2007).

Возвращаясь к вопросу о языковой иерархии, заметим, что изучение семитских языков, как правило предполагавшее соотнесение их лексики и грамматики с древнееврейским (ср. Вартанов 2015), постепенно привело к «десакрализации» последнего. Значительное сходство между этими «идиомами» поставило под сомнение историческое первенство lingua Hebraica (Droixhe 1978, 37–45). Среди тех, кто отказался считать древнееврейский предком всех языков, был, например, Иосиф Юст Скалигер (1540–1609), предложивший необычную концепцию не связанных друг с другом 11 языковых групп-матриц (букв. «маток»)⁴³. Скалигер также одним из первых обнаружил лексические соответствия между немецким и персидским языками (Van Hal 2010b)⁴⁴, однако многие продолжатели этих сопоставлений в XVII в., хотя и выдвигали гипотезу о «германо-скифском праязыке», называли его все же вторым по древности после древнееврейского (Swiggers 1984).

О значимости религиозных мотивов для распространения лингвистических штудий в раннее Новое время свидетельствует и то, что описания небиблейских языков появились в Европе значительно позднее. Так, первая турецкая грамматика была напечатана только в 1612 г. (И. Мегизер), словарь – в составе «Thesaurus linguarum orientalium» 1680–1687 гг. (Ф.М. де Менински); введение в персидский язык («Ianua linguae Persicae») Ф. Америно вышло в 1614 г., а грамматика Л. де Дьё – в 1639 г., словарь – как часть «Lexicon Heptaglotton» – в 1669 г. (на основе рукописного словаря Я. Голиуса) (Orsatti 1996, 560–561; Bobzin 2000, 728–734).

Отдельного комментария требует история занятий арабским языком. Для XVI в. это был прежде всего язык ислама, распространение которого, наряду с военной экспансией Османской империи, считалось угрозой для христианского мира⁴⁵. С другой стороны, эта же причина побуждала к изучению арабского: для распространения идей христианства среди иноверцев требовалось знание языка обращаемых народов⁴⁶ и знакомство с основами мусульманского учения, которые предполагалось затем опровергать (Miller 2013). Кроме того, как отмечали востоковеды (Т. Библиандер, затем И. Ю. Скалигер), чтение Корана (в оригинале) было абсолютно необходимым для изучения арабской литературы (Loop 2009, 464–468). У Гийома Постеля (1510–1581), автора первой арабской грамматики в Европе, имелись рукописи Корана, вероятно, привезенные из Леванта, где он начинал изучение языка (Secret 1962).

В «Алфавите 12 языков» Постель указал на еще один важный мотив занятий арабистикой – изучение арабской науки: «я даже не стану перечислять все разделы науки, замечательнейшим образом изложенные авторами на этом языке»⁴⁷. Это направление, впрочем, имело незначительное развитие до конца XVI в. Только в 1590-х гг. в Италии издали полный текст «Канона» Авиценны, географию Мухаммада аль-Идриси, «Элементы» Евклида и другие сочинения по-арабски, но и эти книги не были предназначены для европейского читателя, лишенного полноценной арабской грамматики и словаря: их планировали продавать на Востоке (Bobzin 2013, 23–29).

Открытию восточных языков на первых порах сопутствовала неопределенность в новолатинских глоттонимах. Так, весьма многозначным оказался термин халдейский язык⁴⁸: во-первых, халдейским называли язык некоторых ветхозаветных книг (пророков Даниила и Ездры), то есть «библейский арамейский»; во-вторых, этот же термин относили и к языку более поздних еврейских сочинений – Таргумов (переводов библейских книг) и Талмуда. Описание этой разновидности арамейского содержат грамматика и словарь С. Мюнстера («Chaldaica grammatica» и «Dictionarium Chaldaicum» – оба вышли в 1527 г.). В-третьих, обозначение chaldaica lingua применяли к арамейскому языку восточных христиан, то есть сирийскому. В-четвертых, в результате ошибочного предположения Иоганн Поткен (ок. 1470 – ок. 1425) посчитал «халдейским» изданный им эфиопский перевод Псалтыри (1513, 1518). К. Пелликан, С. Мюнстер и Г. Постель не согласились с таким определением, назвав язык публикации индийским⁴⁹. Отождествление халдейского и эфиопского оспаривал также Тезео Амброджо дельи Альбонези (1469–1540) в «Introductio ad Chaldaicam linguam» (1538) (Wilkinson 2007, 20–21). Обе точки зрения отражены в «Митридате» Гесснера. Так, в главе «De Chaldaica lingua» сообщается об использовании халдейского языка в Эфиопии и Египте⁵⁰; в главе об эфиопском Гесснер, приведя эфиопские тексты молитвы «Отче наш» и Песни Симеона Богоприимца, делает вывод о близости («in multis congruere») эфиопского и древнееврейского⁵¹, а затем цитирует «Халдейскую грамматику» Мюнстера (Münster 1527, 13–18), где показаны сходства и различия «индийского» (эфиопского) и халдейского языков (на лексическом уровне) и отрицается их тождество⁵².

Библейская экзегеза XVI в. была тесно связана с занятиями гуманистов и во многом основывалась на тех же филологических принципах, предполагая изучение первоисточников на языке оригинала, что позволяло издать стандартный текст (с учетом разночтений в рукописях) и сделать его новый перевод на «хорошую» латынь (Hall 1963). Из истории двуязычных изданий Нового Завета, подготовленных Эразмом Роттердамским (первое вышло в Базеле у И. Фробена в 1516 г.), известно, что «улучшение» евангельского текста, с одной стороны, происходило за счет использования более надежных (как казалось) и полных рукописей; с другой стороны, Эразм сравнивал греческий оригинал с Вульгатой и на основе этого вносил исправления в оба текста; затем (в 1519 г.) он предложил собственный латинский перевод Евангелия (Мецгер, Эрман 2013, 152–159). Расположение текста на страницах издания Эразма также свидетельствовало о гуманистических предпочтениях автора: привычному облику изданий Вульгаты, в котором текст был окружен обширным комментарием⁵³, Эразм предпочел билингву без каких-либо глосс, подчеркивавшую ценность оригинального текста Писания и удобную для начинающих грецистов (Vanautgaerden 2012, 286–302, 310–317).

Институционализация изучения языков

Существенную роль в развитии филологии и языкознания в XVI в. играла институционализация преподавания языков в университетах и академиях⁵⁴. Главным образом речь идет о занятиях древнегреческим и древнееврейским. Интерес к этим языкам, а также к арамейскому и арабскому был засвидетельствован в Европе и в Средние века: сохранились азбуки, фрагменты грамматик и словари, составленные в XII–XIV вв., глоссы в библейских текстах, многоязычные рукописи⁵⁵. Попытки наладить преподавание греческого, наряду с арабским и сирийским, делались во времена Крестовых походов, когда христианские ордены на Ближнем Востоке стремились обратить в христианство иудеев и мусульман. Это отразилось в решении Вьеннского собора 1311–1312 гг. об учреждении кафедр арабского, древнееврейского, сирийского и греческого языков в университетах Парижа, Оксфорда, Болоньи и Саламанки (Dannenfeldt 1955, 96–99). Однако этим планам не дано было осуществиться в те годы.

Первые кафедры греческого и древнееврейского за пределами Италии были учреждены в 1510–1520-е гг., главным образом в новых университетах и академиях – в Алкале, Виттенберге, Марбурге, Цюрихе и др.⁵⁶ Наибольшую известность получили два новых института, проекты которых связаны с именами Эразма Роттердамского и Гийома Бюде: Триязычный коллегиум (1519) в Лувене и Королевский коллегиум (1530) в Париже. Основатель и спонсор Collegium trilingue Lovaniense Иероним Буслейден (ок. 1470–1517), несколько лет не доживший до его открытия, подробно описал в завещании не только задачи и программу института, но и расположение учебных помещений, оклады преподавателей, стипендии для малоимущих студентов (Margolin 1998, 262–265). Современники высоко оценили возможности, которые были предоставлены в коллегиумах профессорам и студентам. Так, Конрад Гесснер в «Универсальной библиотеке» в статье о Гийоме Бюде посчитал необходимым сообщить, что «[Бюде] первым в своем народе … добился того, чтобы профессора обоих языков получали щедрое жалованье»⁵⁷.

Пример противоположного хода событий (запоздалой институционализации) – его полезно будет упомянуть, чтобы лучше понимать значение гуманистической школы, – представляли занятия санскритом, впоследствии давшие немаловажный импульс развитию сравнительно-исторического языкознания⁵⁸. Первое свидетельство об изучении европейцами санскрита имеется в письме 1585 г. образованного итальянского путешественника Филиппо Сассетти (1540–1588). Сассетти отметил сходство некоторых санскритских слов с европейскими (особенно итальянских и санскритских числительных), однако его сообщение оставалось неопубликованным до XIX в. (Lach 1994, 520–521). Позднее, в начале XVIII в., миссионерами были составлены грамматические описания санскрита и сопоставительные таблицы индийских, персидских, греческих, латинских, германских и др. слов (нередко в сопоставление включался и древнееврейский, сохранявший статус «праязыка»); однако для издания грамматики и других материалов, связанных с «языком брахманов» (который иногда называли индийской латынью), не хватало шрифтов, квалифицированных наборщиков да и практической заинтересованности руководства миссии (Van Hal 2016, 132–133). Соображения иезуита Гастона-Лорана Кёрду (1691–1779) о сходстве аугмента и дуалиса в санскрите и греческом, изложенные в «Мемуаре», который он отправил во Французскую академию в 1767 г., также получили известность с большим запозданием⁵⁹.

Напротив, занятия санскритом Уильяма Джонса (1746–1794), скоро получившие широкую огласку, с самого начала являлись частью большого проекта по изучению языков и культуры Индии. Проект получил институциональное оформление в 1784 г., когда в Калькутте было основано «Азиатское общество» (Asiatick society), на заседаниях которого читались доклады по истории, эпиграфике, религии и литературе Индии, а также о восточных языках; общество сразу начало издавать собственный журнал «Asiatick Researches», в котором были впервые напечатаны работы местных ученых. Немаловажно и то, что изучение санскрита в период деятельности Джонса приобрело дополнительную, внелингвистическую мотивировку: англичане хотели перевести памятники древнего индийского права и использовать их сведения для оптимизации судопроизводства и управления колонией⁶⁰.

Миссионерская лингвистика

От языковых штудий в стенах университетов мы обратились к практике миссионерской деятельности, которая в XVI в. оказала решающее влияние на изучение живых неевропейских языков, в особенности языков Юго-Восточной Азии и Нового Света. В задачи проповедников входило составление двуязычных грамматик и словарей, с помощью которых новые участники миссии осваивали местные языки – для проповеди и перевода богослужебных текстов. Кроме того, с помощью этих же пособий аборигены обучались латыни и современным европейским языкам: двуязычные грамматики и словари могли использоваться в обоих направлениях.

Важнейшую роль в изучении «экзотических» языков во второй половине XVI–XVII в. сыграл орден иезуитов, основанный в 1534 г. В центрах миссии (в Мексике, Южной Индии, Индонезии, Китае и даже Японии, пока та не стала закрытой для иностранцев) открывались типографии, издававшие в первую очередь грамматики, словари и религиозную литературу. Первая книга на тамильском – перевод «Христианского учения» Франциско Хавьера (Ксаверия) – была напечатана индийским шрифтом в Килоне, на юге Индии, в 1578 г.; в Японии с 1591 по 1611 г. иезуиты напечатали не менее 29 книг, в том числе в японской графике (Lach 1994, 496–501). Переводы на китайский язык не ограничивались христианскими текстами: миссионеры общались преимущественно с хорошо образованной публикой и стремились познакомить своих собеседников с европейской наукой. Уже в конце XVI – начале XVII в. на китайский были переведены выбранные места из книг Цицерона и Сенеки, учение Эпиктета, геометрия Евклида (Brockey 2008, 46–52). В Северной и Южной Америке действовали миссии не только францисканцев и доминиканцев, но и протестантов. Еще в XVI в. они перевели катехизис и молитвы на языки нахуатль, кечуа, аймара, тараскан, отоми, чичимека и др., составили ряд словарей и грамматик; с 1524 по 1572 г. только в Мехико было напечатано больше 60 книг (Gray 2000, 932–936).

Вклад миссионеров в изучение языков Востока оставался значительным вплоть до XIX в. Так, на кафедру санскрита в Оксфорде, одну из первых в Европе, была возложена задача способствовать распространению Священного Писания в Индии (Morpurgo Davies 1998, 8–9); такими же представлялись приоритеты востоковедения знаменитому индологу, лексикографу Монье Монье-Вильямсу (1819–1899), избранному боденским профессором санскрита в 1860 г. (ODNB 59, 260–261 [A. Macdonell, J. Katz]).

Заметное влияние миссионерская и просветительская деятельность в «иных краях» оказала и на составителей книг-полиглотов. Неудивительно, что образцами языков в этих изданиях выступали преимущественно переводы христианских молитв. Впрочем, ко времени выхода «Митридата» (1555) Гесснера, не говоря уже о первых лингвистических справочниках Альбонези и Постеля, лингвистические плоды миссионерской деятельности в Западной и Восточной Индии еще не достигли Европы. Наиболее доступным источником сведений об Америке, Центральной Азии и Дальнем Востоке оставались заметки путешественников и связанные с ними документы. Поэтому в главе об «экзотических» языках («О различных языках, преимущественно отдаленнейших земель Татарской империи и Нового Света»⁶¹). Гесснер ссылается почти исключительно на сочинения такого рода – книги Марко Поло, Иосафата Барбаро, Пьетро Мартире, Америго Веспуччи, Альвизе Кадамосто (ср. Leu 1992, 300–301). Глава об Америке в «Космографии» (1550) С. Мюнстера (Münster 1550, 1099–1113) также была составлена большей частью из рассказов о первооткрывателях, о чем сообщается в заглавии: «О новых островах: каким образом, когда и кем они были обнаружены»⁶² (ср. Davies 2011).

Однако за полстолетия, прошедшие от издания «Космографии» и «Митридата» до работы Клода Дюре (ок. 1570–1611) над «Thresor de l’histoire des langues de cest univers» (1613), осведомленность европейцев о Юго-Восточной Азии и Америках заметно повысилась. У Дюре была уже возможность сравнивать египетские иероглифы с письменностью китайцев и американских индейцев (Duret 1619, 378–389); кроме главы, посвященной «языку жителей Восточных Индий в целом» (Duret 1619, 883–899), у него имеются отдельные главы о китайском и японском (Duret 1619, 900–922). При этом в своей «Сокровищнице» он ссылался на целый ряд энциклопедических и специальных работ, написанных или изданных уже после смерти автора «Митридата», в том числе «La cosmographie universelle» Андре Теве (1575), «Historia de las cosas más notables, ritos y costumbres del gran reyno de la China» (1585) Хуана Гонсалеса де Мендосы, «Historia Indiae orientalis» Готхарда Артуса (1600), «Histoire des choses plus mémorables advenues tant ez Indes Orientales, que autres païs de la descouverte des Portugais» (1608–1614) Пьера дю Жаррика, письма иезуитов из Китая и Японии и др.⁶³

Религиозные мотивы путешествий, конечно же, не исчерпывались задачами миссий. На Ближний Восток отправлялись паломники и ученые – для молитвы на Святой земле, прикосновения к христианским реликвиям, знакомства с библейской географией и реалиями. Эти поездки сопровождались покупкой местных артефактов, в том числе рукописей, зарисовкой незнакомых письмен⁶⁴ и составлением разговорников и словарей – такие материалы также оказывались в распоряжении филологов.

Генеалогия европейских языков

За пределами школы и католической церкви латынь в XVI в. начинала проигрывать народным языкам даже в области литературы, о чем красноречиво свидетельствует статистика книгоиздания (Waquet 1998, 102–104). В этот же период еще больше распространилось использование новых европейских языков в государственном управлении и институтах права. Появление грамматических описаний и словарей (начиная с «Grammática castellana» (1492) Антонио де Небрихи), развитие книгопечатания и деятельность по переводу библейских книг, несомненно, также способствовали умножению числа вернакулярных письменных текстов и определенной стандартизации народных языков⁶⁵

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Речь идет о «Евангельской книге» («Evangelienbuch») Отфрида из Вейсенбурга (IX в.), соединившего все четыре Евангелия в одно повествование на древневерхненемецком языке.

Вернуться

2

О функциях языковых образцов (specimina) в книгах-полиглотах см. ниже в Главе 2.

Вернуться

3

Т. е. о немецком переводе «Баварской хроники» Иоганна Авентина (1477–1534): его первое издание в результате вышло только в 1566 г. во Франкфурте-на-Майне (VD16 T 2320).

Вернуться

4

Т. е. Иеронима Фробена (1501–1563), наследника Иоганна Фробена; после смерти Иеронима печатное дело продолжили его сыновья – Амброзий и Аврелий.

Вернуться

5

Маттиас Флациус Иллирийский (1520–1575), см. о нем подробнее в Главе 5.

Вернуться

6

Юлий Александрин (1506–1590) был лейб-медиком императора.

Вернуться

7

Возможно, имеется в виду Иоганн Кегель из Равенсбурга – ср. (Wankmüller 1950/1952, 76).

Вернуться

8

Слух был ложным: император Фердинанд I умер через год, в июле 1564 г.

Вернуться

9

Цюрихский книгопечатник Христоф Фрошауэр-старший (ок. 1490–1564), издатель важнейших трудов Гесснера.

Вернуться

10

Вероятно, имеется в виду аугсбургский аптекарь Ханс Георг Сигхарт (fl. 1577–1605).

Вернуться

11

Лукас Штенгель (Штенглин; 1523–1587), доктор медицины, аугсбургский врач, с 1582 г. декан Collegium medicum.

Вернуться

12

Себастьян Фольмар (fl. 1583).

Вернуться

13

«любитель медицины» – у самого Гесснера был псевдоним Philiatros Euonymus.

Вернуться

14

Каспар Вольф (1532–1601) – бывший студент, а впоследствии душеприказчик и издатель некоторых из трудов Гесснера. Вольфом был составлен 1600-страничный «Thesaurus medicinae practicae», в который вошли многочисленные записи, сделанные Гесснером.

Вернуться

15

«tanquam mysterium». Характерное указание при пересылке рецептов: для сохранения тайны от фармацевтов Гесснер иногда в таких случаях использовал греческий язык.

Вернуться

16

(Gessner 1577, 26b-27a). Здесь и далее, если не указано иное, переводы выполнены автором книги.

Вернуться

17

Для выражения этого смысла используется иноязычный термин, на практике воплощающий идею многоязычия.

Вернуться

18

См. в Главе 5.

Вернуться

19

«На общем греческом», «На других диалектах греческого», «На древнем языке германцев» (Megiser 1603, A3a/b, A8a).

Вернуться

20

«Митридат» Гесснера входит в тройку самых упоминаемых лингвистических трудов гуманистов в специальных библиографиях и справочниках вплоть до конца XVIII в. (Van Hal 2012, 45).

Вернуться

21

В этом году ожидается выход комментированного перевода минералогического сочинения Гесснера (Schierl 2025).

Вернуться

22

См. особенно (Сергеев 2021; 2023а; 2023б; 2024а; Сергеев, Воробьев 2023; Sergeev 2019; 2021b; Sergeev, Van Hal 2024).

Вернуться

23

Ср. семантическое развитие ставшего нейтральным в русском языке обозначения «немец».

Вернуться

24

На «иудейском» (вероятно, арамейском), греческом и латинском языках была, согласно преданию, выполнена надпись «Иисус Назарянин, Царь Иудейский» на табличке, прикрепленной к кресту, на котором распяли Иисуса Христа (см. Лк. 23:38; Ин. 19:19–20). Здесь и далее цитаты из библейских книг приводятся в синодальном переводе.

Вернуться

25

«Barbarae sive Barbaricae linguae praeter Graecam et Latinam dicuntur omnes. Nos etiam Hebraicam excipimus, quod ea cum antiquissima ac instar parentis aliarum, tum sacra et divina sit lingua» (Mithridates 1555, 3a/b).

Вернуться

26

Греч. σόλοικος ‘говорящий на неправильном греческом’, по названию Сол – афинской колонии на Сицилии – и их жителей.

Вернуться

27

«Sed quoniam quae ad trium clarissimarum linguarum, Latinae inquam, Graecae, et Hebraicae rationem Grammaticam pertinent, suo quaeque ordine persecuti sumus, de caeteris linguis, quae vel omnino barbarae sunt, id est, cum Graeca et Latina commune nihil habent, ut nostra Germanica: vel soloecae, quales ad Latinam sunt, ab ea corruptae, Italica, Hispanica, Gallica: et ad Graecam veterem, ea qua hodie utuntur, seorsim aliquid dicendum est» (Gessner 1548, 34b-35a).

Вернуться

28

См. в этой главе раздел «Генеалогия европейских языков».

Вернуться

29

См. подробнее в Главе 2.

Вернуться

30

«Enumeravimus hactenus linguas prope omnes, quae a divisione facta in Babel ullo tempore fuerunt, ex quibus non modo principes illae et veluti parentes Hebraea, Graeca et Latina praeceptis certis comprehensae sunt, verumetiam novem aliae, quae barbarae solent appellari indigno ut equidem iudico nomine. Ut neque dubium neque obscurum relinquatur omnem sermonem adstringi posse legibus rationis et artis» (Bibliander 1548, 21).

Вернуться

31

«…egli [Iddio] ci ha donato l’amore e la cognizione delle lingue in maniera che nessuno non è tenuto filosofo, che non sia greco e latino perfettamente» (Speroni 2001, 2).

Вернуться

32

На этот счет Гесснер приводит аргументы pro et contra и отмечает, что Гален мог и не учить латынь, поскольку на этом языке не имелось стоящих трудов по медицине, тогда как с римской аристократией во время пребывания в Риме Гален мог общаться по-гречески.

Вернуться

33

Вместе с тем популярнейшая средневековая грамматика – «Doctrinale» Александра де Вилледье – продолжала издаваться до середины XVI в. (ср. марбургское издание 1553 г.: VD16, ZV 26439).

Вернуться

34

Так, например, издатель Тацита и Плиния Младшего, теоретик риторики Рудольф Агрикола (1444–1485) учился греческому во Флоренции у Феодора Газы; затем он несколько лет преподавал греческий в Гейдельберге (Позднев 2000). Занятия греческим у Иоанна Аргиропула посещали Иоганн Рейхлин (1455–1522) и Якоб Квестенберг (ок. 1460 – ок. 1527), Рейхлин также учился у Димитрия Халкокондила во Флоренции и Милане; другой немецкий гуманист Иоганн Куно (1463–1513) ходил читать Пиндара к Марку Музуру (Wilson 1992, 84, 148; Рязанов 2017, 220) и т. д. О деятельности греческих учителей в Италии см. также новую работу П. А. Рязанова (Рязанов 2023).

Вернуться

35

(Bolgar 1973, 306; Förstel 2000, 669; Sandy 2002, 50–51). Следует иметь в виду, что Гермоним не имел во Франции постоянной преподавательской должности и жил на средства от переписки рукописей и частных уроков.

Вернуться

36

(Sandys 1903–1908, 3, 168–170; Girot 2006, 606–607; Sandy 2002, 49–57).

Вернуться

37

Ср. (Rüegg 2003, 35 sqq.; Pedersen 2003, 461–463).

Вернуться

38

(Хейзинга 2009, 260–261; Giese 1934, 517–520).

Вернуться

39

Пер. Д. В. Сильвестрова (Хейзинга 2009, 260). «Ego quidem ita huius autoris ardeo amore, ut cum intelligere nequeam, aspectu tamen ipso recreer ac pascar» (Erasmus 1906, 305–306 [№ 131]). В письме 1500 г. Эразм называл себя претендентом (на знание) греческого («huius linguae candidatus»); к 1504 г. он уже овладел языком достаточно, чтобы начать его преподавание (Thomson 2002, 118, 123).

Вернуться

40

Первым швейцарским изданием на греческом стал Новый Завет в редакции Эразма (1516): см. составленный А. Фирман-Дидо перечень «Premiers livres grecs imprimés hors de l’Italie» (Firmin-Didot 1875, 587–605).

Вернуться

41

Эта грамматика была напечатана анонимно без ведома автора в одном из переизданий «Margarita philosophica» Грегора Рейша (Strassburg, 1504) (Germann 1994, 4).

Вернуться

42

«wäri im ietz die hebreisch <und> allerlei sprach als bekannt als siner můtter sprach» (Platter 1999, 82). Имеется русский перевод биографии Платтера (выполненный Н. В. Сперанским), вновь изданный недавно с нашими примечаниями (Платтер 2016).

Вернуться

43

В «Диатрибе о языке европейцев», впервые опубликованной в 1605 г. в составе «Космографии» Павла Мерулы, а затем изданной Исааком Казобоном в сборнике работ Скалигера «Opuscula varia» (1610); недавно это сочинение было переведено на русский и прокомментировано М. В. Шумилиным (Шумилин 2016).

Вернуться

44

Употребление термина «matrix» применительно к языкам во множественном числе, вероятно, означало полемику с бл. Иеронимом, у которого так обозначен древнееврейский – единый праязык: «linguam Hebraicam omnium linguarum esse matricem» (Hier. Comm. Soph. III.54).

Вернуться

45

Поэтому, например, базельские власти крайне неохотно выдали разрешение на издание латинского перевода Корана (1543) (Clark 1984; Miller 2013).

Вернуться

46

Переводы необходимых текстов на арабский уже имелись: христианские миссионеры в Аравии появились не позднее III в., сохранились рукописи их переводов Писания начиная с VIII в.; editio princeps Нового Завета на арабском было напечатано в Риме в типографии Медичи в 1590/1591 гг. (Мецгер 2002, 274–284).

Вернуться

47

«taceo genera disciplinarum praeclarissime ab illius linguae authoribus pertractata» (Postel 1538b, D1a-D2b).

Вернуться

48

Четыре значения, комментируемые нами, выделены в работе Гартмута Бобцина (Bobzin 2007, 11–14).

Вернуться

49

О причинах появления двух «Индий», азиатской и африканской (управляемой легендарным пресвитером Иоанном), в средневековых источниках см. (Lach 1994, 511; Bar-Ilan 1995, 291–298; Таронян 2007, 410–411).

Вернуться

50

«Chaldaica lingua hodie eruditiores in Aegypto et Aethiopia utuntur, ut audio» (Mithridates 1555, 15a).

Вернуться

51

«Hinc apparet Aethiopicam linguam in multis congruere cum Hebraica» (Mithridates 1555, 6b).

Вернуться

52

«Hinc facile est iudicare linguam quam Indianam vocant non esse Chaldaicam» («На основании этого легко заключить, что язык, который называют индийским, не является халдейским») (Mithridates 1555, 7b).

Вернуться

53

Именно так выглядели Библии, которые Иоганн Фробен печатал на раннем этапе своей деятельности – ср. (Перепечкин 2016, 315–316).

Вернуться

54

Имеются в виду высшие школы, которые не обладали правом присваивать ученые степени.

Вернуться

55

См. (Dahan 1998); о греческом см. подробное исследование, недавно вышедшее в русском переводе (Бершин 2024).

Вернуться

56

(Goeing 2017, 220–227; Kessler-Mesguich 2000, 675; Pedersen 2003, 460–464).

Вернуться

57

«…in sua gente primus … tantum effecerit, ut honestis stipendiis utriusque linguae professores iam foveantur» (Bibliotheca universalis 1545, 287a).

Вернуться

58

См. критическое обсуждение роли санскритологии в истории индоевропеистики (Van Hal 2015).

Вернуться

59

См. (Bonfante 1954, 696; Muller 1984, 38–39).

Вернуться

60

(Cannon 1984; Franklin 2011, 205–250).

Вернуться

61

«De variis linguis, praesertim in remotissimis terris imperii Tartarici, et Orbis novi» (Mithridates 1555, 70a-71b).

Вернуться

62

«De novis insulis, quomodo, quando & per quem illae inventae sint» (Münster 1550, 1099).

Вернуться

63

Обзор литературы об «экзотических» языках, имевшейся к началу XVII в., приводит Фабьен Симон, отдельно упоминая библиографию справочника К. Дюре (Simon 2011, 225–239). Предпринятая мною полная роспись ссылок на литературу в тексте справочника (сноски в этом издании не использовались) показала, что Дюре почти так же активно обращался к свежим исследованиям и публикациям, говоря о древних и давно известных в Европе языках.

Вернуться

64

Ср. об интересе к египетским иероглифам в XV–XVI вв. (Dannenfeldt 1959).

Вернуться

65

См. в первую очередь публикацию лекций Питера Берка, в которой приведен полезный список первых печатных трудов и грамматик европейских языков (Burke 2004, x – xiv, 43–110).

Вернуться