Егор Смирнов, Алина Смирнова
Мы всего лишь осколки

ЧАСТЬ 1: ДОМ Глава 1

Дисклеймер 18+

В книге присутствуют откровенные сцены, ненормативная лексика, сцены насилия и травм, а также эпизоды употребления алкоголя, упоминания сигарет и наркотических веществ. Автор не пропагандирует подобные действия и не призывает к ним.

История является художественным вымыслом и не предназначена для подражания. Автор не ставит целью романтизировать насилие или деструктивное поведение, а лишь показывает события такими, какими они являются.

Поступки и поведение героев могут не соответствовать вашим ожиданиям или моральным нормам. Все персонажи и события вымышлены, а любые совпадения с реальными людьми или ситуациями случайны.

***

Подписывайтесь на группу в Telegram https://t.me/alinasmirnova_oskolki , посвящённую книге.

В сообществе публикуются новости, анонсы новых глав, дополнительные материалы и обсуждения.

***

Я уверенно тяну за руку Машутку, и она послушно семенит ножками за мной. Знаю, она еще маленькая, и поездки в центр для нее утомительны, но за ее ангельски голубые глаза мы получим приличную горсть монет от наших покупательниц, а деньги, как известно, никогда не бывают лишними.

Я поудобнее перехватываю тяжелую корзинку и грозно смотрю на нищенку со свертком, похожим на ребенка, в руках, которая буквально бросается к нам в ноги, выпрашивая милостыню. Топаю ногой, прогоняя женщину, как собаку, и та в миг отскакивает и уже высматривает следующего прохожего.

– Почему ты не дала ей даже монетки?

– Нужны деньги – пусть работает, – отвечаю я.

– У нее же младенчик, куда же она пойдет работать?

Я хмыкаю и точно знаю, что на это ответить.

– Я ношу товары сюда уже третий год, и знаешь что?

– Что? – глаза Машутки становятся больше от любопытства.

– Она стоит тут все время и всегда со свертком. Как думаешь, ее малыш совсем не растет?

Машутка задумывается всего на секунду, а затем ее лицо озаряется пониманием:

– Его там нет!

– Правильно, – хвалю я и добавляю, – деньги нам и самим нужны.

Маша снова кивает и дальше молчит. Мы доходим до нужного жилого комплекса, и я нажимаю номер на домофоне. Калитка тут же открывается, нас ждали.

Заходим во двор и будто попадаем в другой мир. Дорожки аккуратны и чисты, уложены плиткой, а не разбитым асфальтом, как на улице. Газон стрижен и зелен, а деревья не попилены на дрова, как в большей части города, и дают такую нужную, спасительную тень и прохладу.

Здесь живут те, кто смог сделать деньги на этой треклятой войне. Но я их не виню, и не мне их судить. Скажу лишь спасибо за то, что они есть: на нищих мне не заработать.

Мы идем к десятиэтажному центральному зданию, отделанному мраморной плиткой. Дверь нам услужливо открывает молодой консьерж, и мы обмениваемся ничего не значащими фразами: "Привет", "Как дела?", "Жарко сегодня", и он провожает нас к лифтам. Вообще-то это не входит в его обязанности, но я ему нравлюсь, и это не голословное заявление: он уже не раз звал меня на свидание, но мне не до развлечений. Вот и сейчас боюсь, что он предпримет такую попытку. К счастью, телефон на его стойке звонит, и он бежит отвечать, а мы с Машуткой заходим в лифт. Машутка сразу же бросается к зеркалу и встает на цыпочки, пытаясь разглядеть свое отражение, а я улыбаюсь, малыши такие смешные!

Мы выходим на седьмом этаже, дверь в квартиру уже открыта. Подходя к ней, я расплываюсь в теплой улыбке при виде женщины в шелковом халате, и улыбка совершенно искренняя. Это моя лучшая клиентка. Она всегда всем довольна, не торгуется, дает щедрые чаевые и делает заказы почти каждый день. Она улыбается мне, показывая ряды ровных и неестественно белых зубов, и наклоняется к Машутке, треплет сестренку по щеке, а затем протягивает леденец. Машутка благодарит ее:

– Большое спасибо, – а дальше, как я научила, рассказывает про нашего котенка:

– А у нас теперь есть котеночек! Он такой маленький и пушистый и любит бегать за веревочкой.

Такая милая, ни к чему не обязывающая болтовня, но я знаю, как важна она для таких женщин, как Александра Алексеевна. У нее нет своих внуков, а дети давно выросли и месяцами находятся на фронте. Вероятно, они заседают в штабе и планируют сложные операции и поставки, а не бегают с автоматом на передовой, но все же… Их матери, хоть и имеют хороший достаток, но непременно нуждаются в чем-то большем, чем просто деньги.

Александра Алексеевна долго расспрашивает Машутку о котенке, домашних и сестренка с удовольствием рассказывает. Клиентка снова смотрит на меня, забирает тяжёлую корзинку и протягивает деньги. Я не пересчитываю, это ее обидит, к тому же у нее все всегда правильно, и быстро прячу их в сумку. Александра Алексеевна переводит взгляд на Машутку и высыпает ей в раскрытые ладошки горсть монет:

– На молочко котенку.

– Спасибо, – расплывается в довольной улыбке Машутка.

Мы прощаемся и заходим в лифт. Двери закрываются, и я приседаю и быстро высыпаю из Машиных ладоней монеты в свою сумочку, и на лице сестренки гаснет улыбка и появляется недоумение. Я оставляю ей пятак, она его заслужила, но сестренка на удивление не радуется монете.

– Насть, а это плохо, что мы врем?

– Мы не врем, – отвечаю я.

– Но у нас же нет котенка?

– Но кошка же есть.

– Зачем врать про котенка, когда у нас есть кошка?

Ее вопросы с каждым днем становятся все интереснее и интереснее. Наверное, она просто становится разумнее.

Я не отвечаю, так как мы уже выходим из лифта и проходим мимо консьержа, который терпеливо отвечает какой-то пожилой женщине с маленькой собачкой на руках. Я улыбаюсь ему и машу рукой на прощание. Выйдя на улицу, решаюсь ответить сестренке, предварительно посмотрев по сторонам: когда врешь, надо быть всегда на чеку.

– Понимаешь, маленьких больше любят. Вот смотри, когда я отношу наши товары клиенткам, почему я беру тебя, а не Снежану? – Снежана вторая после меня по старшинству среди детей в нашей семье.

– Потому что она печёт тортики и кексы, когда не в школе.

– Нет же. Потому что ей уже шестнадцать, а тебе всего пять, и ей бы не дали горсть монет.

Машутка морщит лобик:

– Поэтому та женщина просит милостыню со свертком, будто там малыш?

– Именно!

– Ты раньше брала Наташу, – эта моя сестренка вторая с конца по возрасту. – Теперь ей уже семь, и ты стала брать меня.

Мы подошли к выходу из двора-сказки, дверь пищит, и мы возвращаемся в суровую серую реальность с разбитым асфальтом, нищими вдоль дороги и треснувшими стеклами в окнах.

– Через два месяца мне будет шесть, – продолжает Машутка, – а потом и семь. Кого тогда ты будешь брать?

Хороший вопрос, и я не успеваю найти на него ответ, потому что Машутка отвечает сама.

– Тебя же здесь не будет! Ты уедешь, и мы останемся одни!

Вот она, правда жизни! Я действительно уеду и оставлю их одних. Я не отвечаю, и по моему телу бегут мурашки. Не хочу говорить об этом. Не сейчас, вообще никогда!

Дальше мы идем молча. Когда я уже вижу вывеску метро, Машутка начинает меня тянуть в другую сторону.

– Мороженое! Давай купим мороженое!

Как же быстро ее можно отвлечь! Я не сопротивляюсь, мне самой надо отвлечься, чтобы не накручивать себя еще больше.

Машутка быстро протягивает продавцу свой пятак и меняет его на стаканчик сливочного. Конечно, пятачок она могла бы оставить себе и попробовать накопить на что-то стоящее, но я не возражаю. Пусть полакомится, она заслужила это, проделав такой долгий путь со мной, развозя товары. Сегодня жарко, и мы устраиваемся на небольшой скамейке рядом с киоском в его тени. Машутка лижет мороженое и зажмуривается от удовольствия, а затем тычет им мне в лицо, уговаривая попробовать, и я не отказываюсь и чувствую сливочный вкус на языке, и прикрываю глаза. Вкус детства! Сейчас я себе такого не позволяю, а тогда…

Я вспоминаю, как когда-то давно, кажется, миллион лет назад, в 2069 году папа приводил меня сюда. Тогда уже шла война, но она казалась далекой, и в столице было относительно спокойно. Здесь, прямо через дорогу, находился зоопарк, и мы частенько проводили в нем выходные. Смотрю в ту сторону и вижу воронку от снаряда, а сразу за ней развалины, когда-то представлявшие собой замок. Я помню его так отчетливо, будто это было вчера. Там висели разноцветные флажки, и я воображала себе, что в замке живет сказочная принцесса. Сейчас-то я знаю, что в замке находилась администрация зоопарка, а фасад был призван заманивать посетителей, но тогда… Тогда я с любопытством заглядывала в окна, пытаясь разглядеть ее. Помню музыку, которая играла, те самые забавные детские песенки, которым мы подпевали, стоя со Снежаной в очереди за билетами. Папа оставлял нас стоять, как самых старших и ответственных, а сам с младшими отходил в сторонку, чтобы никто ненароком не пустил слезу. Мы совсем не возражали, нам нравилось быть «взрослыми», и в зоопарке нам со Снежаной покупали по сладкой вате, как большим. Конечно, мы сразу же делились с младшими, но это чувство, что она твоя, было восхитительно.

Я закрываю глаза и чувствую не сливочный вкус Машуткиного мороженого, а сахарный, как тающая во рту вата, улыбаюсь и вздыхаю.

– Чему ты так улыбнулась? – спрашивает Машутка. И я во всех подробностях описываю ей вату, и она забавно улыбается, представляя ее себе. Только представляя, настоящей она никогда и не видела.

Всю дорогу до дома я рассказываю сестренке про животных: слонов, обезьян, забавных козликов, которые могли стоять на совершенно маленьких уступочках в вольере, и, конечно, про жирафа. Он был моим любимцем в зоопарке, и первым делом я всегда шла к нему. Жираф свешивал свою голову через забор вольера и давал прикоснуться к длинной теплой шее. Помню, как в тот последний год, когда зоопарк еще работал, а Машутка не родилась, я ездила к нему одна после уроков и тренировок, сбегая от домашних заданий и обязанностей. Я садилась напротив и рисовала, пытаясь передать безумно добрые глаза, маленькие рожки и каждое пятно на длинной шее. Интересно, где сейчас эти рисунки?

Вспоминаю даже, что мы с папой придумали традицию приезжать сюда и показывать жирафу медали после каждых соревнований, чтобы их цвет был всегда золотым, как его шерсть. Позже меня ждало жестокое разочарование: ни одна из них не оказалась по-настоящему золотой, и в расстройстве я выбросила их в ближайшую к ломбарду урну. Сейчас мне их немного жаль, но, надо быть честной, они абсолютно бесполезны, были тяжелы, а я слишком голодной и уставшей, чтобы тащить их обратно домой.

Надо сказать «спасибо», сейчас многое изменилось с того дня. Я сыта, здорова и полна сил. Мой брат и сестры тоже. Мама… ну, ей намного лучше, чем тогда. В нашем доме есть свет, газ и вода. У нас есть коза, куры, старая облезлая кошка и сад с огородом, а главное свой собственный бизнес, которым я так горжусь. Бизнес, который способен прокормить нашу большую семью: меня, маму, Снежану, Сашку, Кариночку, Натусика и Машутку.

Мне есть чем гордиться, и я горжусь этим. Горжусь, что сумела выбраться и вытащить всех, чего бы мне это ни стоило, а чего стоило, лучше не вспоминать вовсе. Я сильная, я могу все!

Приезжая домой, я вспоминаю, что далеко не все. Через месяц мне нужно уезжать, и я никак не влияю на это, и мое настроение портится. Нет, не стоит думать об этом, но я уже не могу остановиться. Я огрызаюсь на маму, которая снова жалуется на жару и не работающий уже так много лет кондиционер:

– Так почини его! Нет? Тогда пора бы уже привыкнуть и смириться с тем, что кондиционер не будет работать никогда!

Затем подхожу к столу в гостиной и вижу, что он завален какими-то бумажками, книгами, а на стуле валяется смятая футболка, и кричу брату:

– Саша! Почему тут опять такой срач? Сейчас же убери все, мне нужен стол!

Сашка появляется в комнате со стаканом воды в руках:

– Мне он тоже нужен, я задания к школе делаю. Ты можешь сесть на кухне.

Мне хочется закричать на него громче, но это бессмысленно. Он не виноват, стол нужен ему для учебы, и я действительно могла бы сесть на кухне. Мне просто нужно успокоиться.

Ближе к вечеру, пока я секатором обрезаю лишние листочки винограда, представляя, как режу не стебельки, а головы каждого, кто придумал эту треклятую войну, которая длится уже больше пятнадцати лет, то слишком активно, то лениво, ко мне подходит Снежана. Она ласково обнимает меня за плечи и шепчет:

– Успокойся, все будет хорошо.

В отличие от меня, Снежана добрая, ласковая, где-то наивная, но только не сейчас. Сейчас я знаю, чего она хочет, и это бесит меня еще больше. Она привыкла всего добиваться улыбками, нежными объятиями и лаской, и в этом ее хитрость. Не мудрено, что мама ее так обожает и потакает во всем. Я же, наоборот, холодна и расчетлива, порой даже слишком, и я не могу себе позволить быть нежной и доброй ни на минуту. Я никогда не пойду обнимать сестру или кого-либо, чтобы добиться своего; скорее, я поставлю перед фактом, прикрикну или просчитаю действия и добьюсь своего. Но, как бы то ни было, сейчас мы идем в дом, где я принимаю душ и переодеваюсь.

Снежана уже надела кремовое платье в горошек, оно красивое и благородное. Нарядных платьев, подходящих к случаю, у нас всего два, и оба когда-то принадлежали маме. Мне досталось белое в нежный цветочек. Рисунок наивный, легкий, и горох мне нравится больше, но у Снежаны наивности хоть отбавляй, так что пусть лучше идет в серьезном горохе. Сестра достает бусы, имитирующие жемчуг, и надевает на себя. Бусы – дешевая бижутерия, и не мне судить, на что Снежана тратит свои карманные деньги, но мне кажется, это бесполезное приобретение, и я чуть поджимаю губы.

Снежана крутится перед зеркалом, и все домашние с восторгом смотрят на нее.

– Какая же ты у меня красавица! – замечает мама, и так оно и есть. По части красоты Снежана унаследовала от родителей все самое лучшее: большие голубые глаза с длинными кукольными ресницами, аккуратный курносый носик, пухлые губы и густые вьющиеся волосы, тонкую талию, грудь, до которой моей, пожалуй, никогда не вырасти, хоть я и старше. Я не завидую ей, но ее внешность меня немного пугает, вернее то, как реагируют на нее окружающие. Парни и мужчины всегда провожают ее взглядом, пытаются познакомиться, пристают. Снежане с ее характером легкомысленной кокетки было бы намного безопаснее родиться похожей на меня. Я смотрю на мир строгими серыми глазами, мой носик острый, а губы тонкие. В целом мое лицо благородно и даже красиво, но только если не сравнивать меня со Снежаной. Я худее, мои формы не столь выражены и выгляжу, пожалуй, даже младше, несмотря на то что рост у нас один. И такая внешность делает меня незаметной, позволяя не привлекать особого внимания, появляясь на улицах и в людных местах.

Наконец сеанс самолюбования окончен, и Снежана поворачивается ко мне. Она буквально светится от счастья:

– Настя, ты такая красивая! Мама, скажи, ей так идет это платье!

– Была бы еще красивее, если бы чаще улыбалась и не поджимала губы. Тебе же всего восемнадцать, а не восемьдесят.

Хочу огрызнуться, сказать, что будь она моей клиенткой, то видела бы мою улыбку чаще, но одергиваю себя. Мои губы растягиваются в широкой улыбке – она фальшивая и искусственная, но мама этого не замечает. Она улыбается мне и всего на минуту забывается.

– Подожди, к этому платью у меня были красивые серьги.

Она встает с кресла, опираясь на клюку, и даже успевает сделать один шаркающий шаг, как память возвращается к ней, и её улыбка гаснет. Но все же она натягивает ее снова, пятясь назад в кресло. Бьюсь об заклад, сегодня ночью она вновь будет плакать об ушедшей жизни.

Раздается звонок, это пришли подружки Снежаны, и мы выходим из дома. Снежана целует обеих в щеки, я лишь бросаю «Привет!». Они идут вперед, и я слышу, как Полина, самая неугомонная из подруг моей сестры, шепчет ей:

– Зачем ты взяла её?

Снежана тихо ей отвечает:

– Она одну меня не отпускала!

– Ну что за глупость! – восклицает Юля. – Все ходят на танцы без взрослых.

«Взрослых», – повторяю я про себя. Я всего на два года старше каждой из этой троицы, но в каком-то смысле она права. Я знаю, все воспринимают меня как взрослую, в их глазах мне скорее восемьдесят, чем восемнадцать, ведь я всегда командую, указываю, что делать, и принимаю решения, и ответственность за все и всех лежит на мне.

Я уже простила Полину за родителей, которые не дали мне и куска хлеба, когда мы так нуждались. В каком-то смысле они были правы, я бы тоже сейчас не дала. Нет никакого смысла в помощи семье, потерявшей кормильца, с матерью, которая прикована к постели, и шестью малолетними детьми. Сейчас я тоже понимаю, что кусок хлеба не поможет, тогда как работящим рукам он будет не лишним. Это было давно, и нет никакого смысла в обидах, тем более что, по словам Снежаны, Полина делилась с ней обедом в школе, а это не мало, особенно если это правда.

Девчонки смеются, им не терпится пройти на танцы, а мне скорее страшно и не уютно. Я знаю, что большинство девчонок от пятнадцати и старше бегают по танцулькам, и слышала, что в этом нет ничего хорошего. Сегодняшние танцы – это не только музыка и движения на танцполе, но и кое-что еще.

Нет, это приличное место, самые приличные танцы во всей округе. Они проходят на открытой веранде хорошего кафе, и если девушка выглядит симпатично, то ее пускают бесплатно. О возрасте никто и не спрашивает: тут все старше восемнадцати, и всех это устраивает.

Мы проходим к танцплощадке, и Снежана с подругами идет вперед, туда, где находится бар. Я немного волнуюсь, но денег у нее все равно нет, так что ей вряд ли удастся выпить, и потому остаюсь у входа, намереваясь простоять здесь весь вечер, не сводя глаз с сестры.

Мне есть о чем волноваться: сразу находятся молодые люди, которые подходят к троим подружкам, а затем приглашают танцевать. Сестра улыбается до ушей, и я невольно улыбаюсь тоже. Как мало ей надо для счастья! Всего-то чтобы однажды тебе разрешили пойти на танцы.

Снежана танцует один танец, второй, третий, и я перестаю считать и все чаще поглядываю в сторону столиков. Я рано встала и к вечеру уже не чувствую ног от беготни по городу и работы в саду. Столик мне не светит: сев за него, нужно сделать заказ, а мне это не по карману.

Возможно, мне можно было бы присесть за стойку бара и заказать воды. Вода даже здесь стоит не дорого, верно? Но группа шумных вояк, расположившихся там, меня пугает. Так что решаю остаться здесь, в тени.

Я отвлекаюсь всего на минуту, но теряю Снежану из виду. Где же она? Я выпрямляюсь и иду к кромке танцплощадки, верчу головой во все стороны и не обращаю внимания на нахальный голос, раздающийся совсем рядом:

– Меня ищешь?

Я лишь отмахиваюсь. Раздается новая мелодия, и я вижу Снежану с совсем другим молодым человеком, к которому она прижимается слишком близко и смеется. Она что, пьяна? Мне срочно нужно подойти поближе, и на помощь приходит обладатель нахального голоса:

– Потанцуем?

Я киваю, не глядя, и позволяю вывести себя на танцпол, и вот уже одна рука оказывается на моей талии, а вторая сжимает ладонь. Он пытается сократить расстояние между нами и прижать меня к себе, но я делаю шаг назад и уверенно говорю: «Нет». Я умею говорить очень уверенное «нет».Обладатель нахального голоса лишь усмехается, но больше попыток не делает, а я не свожу глаз со Снежаны настолько, насколько это возможно на танцполе.

– Как тебя зовут?

– Алевтина, – живо вру я, сама не знаю зачем.

– Костя.

«Да мне вообще-то все равно», – думаю я про себя.

– Кого ты там так высматриваешь? – Я не отвечаю, и он продолжает: – Дай угадаю? Парень бросил, и теперь танцует с другой?

Столь нелепое предположение заставляет меня рассмеяться и посмотреть на человека, который его сделал.

Он молод, красив, и искорки в глазах выдают веселый нрав, и потому я решаюсь открыться:

– Нет же! Там моя сестра танцует, и я боюсь, не выпила ли она. Младшая сестра, понимаешь?

– Да, конечно. У меня тоже есть младшая сестра.

– О, сейчас ты скажешь, что тоже следишь за ней?

– Нет же, – смеется он, – она уже взрослая и давно замужем. Какая твоя?

– Та, в платье в горошек.

– Ок, – коротко отвечает он и ведет меня в танце прямо к ней, так что мы оказываемся совсем рядом. Снежана замечает меня, и расстояние между ней и ее партнером становится более приличным. Ее глаза веселые, но совсем не пьяные, я зря волновалась.

– Успокоилась? – интересуется мой насмешливый партнер.

– Да, вполне, – теперь я рассматриваю его более внимательно, и тут сразу же появляется мой второй недостаток. Или достоинство, как хотите. Кроме того, что я маниакально слежу за членами моей семьи, я еще во всех вижу потенциальных покупателей.

Так-так. Он молод, не больше 30, гладко выбрит и не в форме, но на запястье браслет военного. Странно, по-моему, все офицеры любят похвастаться своей формой, а уж танцы – самое место для этого, разве нет? Возможно, он просто отсиживается в штабе, и никакого звания нет, так что и похвастаться нечем. Но рубашка явно дорогая и новая, такую простой солдат позволить себе не может. Значит, офицер. По правде говоря, я не сильно разбираюсь в званиях, для меня кто не солдат, тот офицер, а значит, потенциально мой клиент. Я чуть передвигаю ладонь на плече и чувствую стальные мышцы через рубашку. Он определенно не сидит за столом в штабе.

– В отпуске? – спрашиваю я.

– Нет, меня выгнали подумать над своим поведением.

Я смеюсь. Очень остроумно. Значит, в отпуске, я знаю такой тип очень хорошо. За пару недель отдыха они хотят получить все возможные удовольствия и готовы потратить все, что заработали.

«Настя! Что ты делаешь? Ты впервые в жизни на танцах, танцуешь с приятным молодым человеком, а думаешь, что ему продать!» – мысленно кричу я себе.

Звучит уже другая мелодия, но наш танец продолжается. Молодой человек видел, как я его рассматривала, и остался доволен, но, к несчастью, видно, оценил этот взгляд по-своему, и его рука с талии поползла ниже.

– Эй! – я быстро возвращаю руку на место.

– Извини, забылся, – кажется, его ничего не может смутить.

Ладно, сам напросился.

– Кто ты по званию? – спрашиваю с невинной улыбкой, прикидывая поставить цену по двойному или тройному тарифу, и он вдруг становится серьезным.

– Младший унтер-офицер.

– О-о, – неопределенно протягиваю я. Офицер уже хорошо, а вот первые два слова звучат как-то не очень.

Он начинает смеяться и притягивает меня ближе, а я все еще пытаюсь угадать, что его так смешит, и понимаю это, только когда он начинает шептать мне в самое ухо.

– Я только что вернулся с Бородинского сражения.

Мне так смешно над собой, что я даже не пытаюсь отстраниться.

– Прости, вот я дурочка!

– Если ты не разбираешься в званиях, зачем тогда спрашивала?

– Тебе лучше не знать об этом, – смеюсь я.

– Ага, я тебя раскусил, – его хватка становится пугающе жесткой, и он снова шепчет мне в ухо, – ты вражеская шпионка!

И я снова смеюсь. С ним весело и легко общаться, и я не могу не заметить этого.

На третьем танце мои ноги заплетаются, и этот веселый человек, имени которого я уже и не помню, ведет меня к барной стойке. Я хочу отказаться, но Снежана не собирается уходить, а сиденье стула так и манит.

– Что будешь пить?

Он уже подзывает бармена, поэтому я быстро говорю:

– Я не пью.

Он одаривает меня недовольным взглядом, но продолжает улыбаться:

– Сок?

Я неуверенно киваю.

– Два сока, пожалуйста, – и он протягивает бармену свернутую купюру.

Что я творю! Я же знаю эти негласные правила: если за тебя кто-то платит, то он непременно хочет получить что-то в ответ.

Ладно, это всего лишь сок, как только допью, уйду и утащу Снежану домой.

Передо мной появляется бокал янтарной жидкости с малиновой трубочкой, и я делаю глоток. Сок холодный и сладкий, и этот напиток дает мне так необходимые силы. Господи, как же я устала! Я выпиваю весь стакан, и рядом появляется Снежана.

– Насть, мы домой. Не волнуйся, меня проводят, а ты отдыхай.

Она чуть косит глаза на моего спутника и тут же уходит, а я вспоминаю свои обязанности старшей сестры.

– Нет, я пойду с вами! – кричу ей вдогонку, но она даже не оборачивается.

Наверняка попытается уйти Бог знает куда без меня. Я уже хочу идти за ней, но понимаю, что нужно что-то сказать, извиниться, и поворачиваюсь к своему спутнику.

– Ты про меня вспомнила, Настя?

– Прости, я не должна была… Мне пора идти.

Он пожимает плечами:

– Хорошо.

Я знаю, сейчас он отвернется к бару, закажет то, что намеревался заказать вначале, познакомится с другой, более подходящей девушкой. Он имеет на это полное право. Почему же мне так обидно? Я отворачиваюсь и стремлюсь как можно быстрее оказаться у выхода и не сразу замечаю, что он идет следом, а потому вздрагиваю, когда слышу его голос:

– Мне всегда было интересно, зачем вы, девушки, называетесь чужими именами?

– Не знаю, – я улыбаюсь, – это что-то на уровне инстинкта.

Он запомнил моё имя, и то, которое я назвала в начале, и как назвала меня Снежана. А я его нет, и мне немного стыдно от этого.

Я вижу Снежану и компанию впереди. Сестра стонет, обернувшись и заметив меня. Вот так-то! Никаких глупостей сегодня. Главное, самой их не наделать.

Мы с молодым человеком смеемся и болтаем, и я не помню, когда вот так вот просто смеялась с кем-то, и про свой второй недостаток я уже и забыла, и позволила себе расслабиться.

Дорога до дома слишком коротка, и вот я уже вижу, как Снежана скрывается за калиткой нашего дома, даже не взглянув на меня, а вся компания идет дальше.

Мы останавливаемся перед домом и стоим пару минут.

– Может, завтра в кино сходим?

Я киваю и только потом понимаю значение его слов.

– Отлично, я заеду за тобой в восемь, – он наклоняется и целует меня в щеку, а затем быстро уходит. Я толкаю калитку и захожу во двор. На автомате закрываю дверь на ключ и прижимаюсь к ней спиной, улыбаясь как дура. Что же я творю?

Глава 2

На следующий день Снежана со мной не разговаривает. Еще бы! Всем все можно, а ей одной ничего нельзя! Она не понимает и отказывается слушать, что с глупостями «всех» будут разбираться другие, а последствия ее придется расхлебывать мне.

Мама тоже недовольна, уж не знаю, что ей наболтала Снежана, только весь день она выговаривает мне за мой скверный характер.

К счастью, дома я нахожусь мало. Я снова беру тяжёлую корзинку, большую коробку с пирожными, а также домашнее печенье и, конечно, Машутку. Она не возражает, она привыкла и знает, для чего это. Обе мои руки заняты, и Машутка привычно держится за корзинку своей маленькой ручкой. Я тащу ее с собой еще и потому, что дома ее просто не на кого оставить. Все наши дни расписаны, и у каждого свои задания. Снежана печет торты и пирожные, Саша уходит утром пасти коз и заготавливать им корм на зиму, Карина и Натусик полют грядки и убирают в доме. Их маленькие ручки неплохо справляются с этой работой, но если пустить в огород Машутку, то жди беды.

Мы относим заказы, и я ловлю себя на мысли, что сегодня хороший день и настроение у меня превосходное. Я улыбаюсь широко и искренне и с охотой болтаю с клиентками и сестренкой. Мы возвращаемся домой к ужину, и первым делом я купаю Машутку, а дальше принимаюсь раскладывать сухое белье.

Мама снова ворчит. Она просто не понимает, что сейчас походы на танцы и свидания – это недержание за руки и робкие поцелуи, как это было во времена ее молодости. Я пытаюсь наладить с ней отношения и потому говорю о погоде, расписываю, какой сегодня свежий воздух и что сегодня не так жарко, как вчера. Но она лишь вздыхает:

– Ты уехала и опять про меня забыла. А я ведь не могу сама в сад спуститься!

И это становится последней каплей. Я взрываюсь:

– Что ж ты любимую дочь не попросила?

Снежана мигом прилетает к нам в комнату из кухни, и мы все трое орем друг на друга. Я останавливаюсь только тогда, когда вижу, как Машутка закатывает глаза, показывая, как ей это надоело. Я закатываю глаза вслед за ней и иду в нашу со Снежаной спальню.

Мы орем друг на друга последние полгода практически постоянно. Все началось, когда Снежана стала интересоваться модой, красить губы и настойчиво проситься на танцы. А возможно, тогда, когда я поняла, что в начале июля мне предстоит уехать, и этого мне не избежать. Не буду об этом думать, не сейчас.

Я беру чистое белье и достаю платье, то самое, в легкомысленный цветочек. Красивых платьев у меня по-прежнему два, и оба он уже видел, так что надену то же, что и вчера. Я иду в душ, и меня накрывает осознание происходящего.

Что я делаю? Я же не легкомысленная девица, вроде Снежаны, которая только и мечтает о свиданиях. Это просто глупо! Я и так после вчерашних танцев еле встала. С чего я вообще взяла, что он придет? Дурочка! Он, вероятно, хотел посмеяться надо мной, а я и поверила. Дура, глупая дура!

Тем не менее, я выхожу из ванны в платье в цветочек и с поднятыми вверх каштановыми волосами. Беру сумочку, надеваю ее через плечо и прохожу на кухню. Снежана так и ахает, догадавшись. Мама пару раз раскрывает рот и снова захлопывает его.

– Так ты собралась на свидание?

Я скрещиваю руки на груди.

– Да, и что?

В случае, если он не придет, надо будет сходить куда-нибудь одной, чисто для вида, их злорадства я просто не выдержу.

– А как же то, что это легкомысленно, глупо?

Я закатываю глаза, а Снежана с особым остервенением начинает взбивать белки венчиком.

– Почему ты все запрещаешь Снежане, а не себе? – вопрошает мама.

– Потому что я старше, умнее и осторожнее.

– Ты всегда считаешь себя самой умной! – кричит Снежана.

– Тебе напомнить, как ты ехала платить за дом и купила туфли?

Белок выплескивается из миски, и Снежана швыряет её на стол.

– Ты мне теперь всю жизнь будешь это вспоминать?

– Это было не так уж и давно!

– Я же уже тебе объясняла, что такие туфли сложно найти, и они были мне по размеру, и к тому же со скидкой! Это было выгодно!

– Выгодно? – кричу я ей в ответ, совсем как в тот день, когда она вернулась домой невероятно счастливая.

– Я знала, что у тебя еще есть деньги, ты же заплатила за дом на следующий день!

– А ты выкинула чек специально, чтобы я не могла вернуть эти треклятые туфли!

– Ты меня уже просто достала! Ничего нельзя! Я жду не дождусь, когда ты уже уедешь!

Я знаю, что она говорит это с горяча, но меня уже не остановить.

– Да? Вот и славно! Надеюсь, ты понимаешь, что мой билет в один конец, и, если тебя кто-то напоит и трахнет под кустом, с последствиями будешь разбираться сама! – кричу я и тычу в нее пальцем.

Мама ахает от моих слов, а Снежана неестественно замирает. Она мне не отвечает, и это кажется странным. Сестра стоит, открыв рот, и смотрит куда-то за меня, и я оборачиваюсь узнать, что же её так поразило.

Наш дом устроен так, что сразу напротив входной двери находится кухня. Сейчас лето, жарко, и двустворчатые двери в кухню открыты настежь, но даже если бы они были закрыты, мы орали слишком громко.

Я просто идиотка, и так стыдно мне еще, пожалуй, никогда не было.

– Добрый вечер, – произносит мужчина в прихожей, и я чувствую сарказм в его голосе.

– Привет, – неуверенно бормочу я.

– Здрасьте, – лепечет Снежана, щеки которой становятся невообразимо красными.

– Как ты вошёл? Ты же должен был позвонить в калитку.

– Я его впустил, – говорит Сашка, и тут только я замечаю младшего брата рядом. – Снежана сказала, что кто-то тебя провожал с танцев вчера, а я встретил его у калитки и впустил. – Брат видит недоумение на моем лице и произносит гениальную фразу: – Что ты так смотришь? Это не он, что ли?

Мой брат просто идиот! Я прикусываю язык, чтобы не сказать это вслух.

Похоже, мое первое и единственное свидание завершилось, так и не успев начаться. Даже интересно, что на это скажет Константин. Да-да, я вспомнила его имя, но язык не повернется сейчас назвать его Костей.

Я надеваю туфли, и мы выходим на улицу и молча идем к калитке. Я не знаю, что сказать. Надо, наверное, извиниться. Мне было бы проще, если бы он был грубым солдафоном, у которого мат через слово, но, на удивление, он хорошо воспитан и придерживает калитку передо мной. Я выхожу, и мое сердце бьется как бешеное. Надо извиниться, сказать, что я не такая, что обычно я не ору на младшую сестру и так не выражаюсь.

Мы подходим к машине, которая в лучах закатного солнца блестит ослепительной чистотой, и Константин, как галантный кавалер, открывает передо мной дверцу. Мысленно я матерюсь на него, проклиная его манерность. Было бы проще, если бы он дал мне дверью по ногам, но он просто молча садится в машину и заводит мотор.

Я собираюсь с духом и говорю:

– Извини за это. Обычно я так не кричу.

– Не страшно, – мы трогаемся с места, и он снова молчит.

– Я пойму, если ты теперь не хочешь никуда со мной идти.

Он отрывает взгляд от дороги и смотрит на меня.

– Из-за семейной сцены? Поверь мне, я могу орать и похуже.

Его это что, не волнует? Я мнусь и просто для поддержания разговора спрашиваю:

– И с какого места ты слышал?

Он сводит брови и говорит:

– И если тебя кто-то напоит…

– Не продолжай, – перебиваю я.

– Ок, – говорит он.

До кинотеатра ехать недолго, и, глядя, как он сжимает челюсти всю дорогу и молчит, мне становится не по себе. Он паркуется, и я решаюсь произнести:

– Если не хочешь, можем никуда не идти.

– А-аа? – он смотрит на меня недоумевающе, но быстро понимает, о чем я, – Не волнуйся, ты тут ни при чём. У меня просто небольшие сложности на работе.

– Можем сходить в другой раз, – ляпаю я, не подумав.

– Знаешь, чего я хочу сейчас? Напиться и трахнуть кого-нибудь под кустом, – он вроде шутит моими же словами, но не смеется. Вздыхает и продолжает: – И чтобы мне потом не пришлось разбираться с последствиями моих глупостей… Так что давай просто пойдем в кино.

Я киваю. Это он сейчас так шутил? Да или нет?

Мы заходим в кинотеатр. Тут собралась целая толпа, как обычно по вечерам в выходные. Я знаю это не потому, что так люблю кино и хожу смотреть фильмы, нет. Фильмы я давно не смотрела, и в кино тоже не была.

Мы протискиваемся сквозь толпу, и я вижу знакомую женщину. Она ходит между влюбленными парочками с охапкой цветов, замечает меня, и ее глаза округляются. Затем она улыбается беззубой улыбкой, перехватывает свою ношу поудобнее и показывает мне большой палец. Я улыбаюсь в ответ, а она отворачивается и продает букетик прыщавому парнишке. Раньше я тоже здесь торговала цветами, но бросила эту затею, нашла дело повыгоднее.

Мы заходим в зал и садимся в самом центре. Костя все это время молчал и сейчас спохватился.

– Ой, извини, надо было взять попкорн или газировку. Я схожу сейчас, – он встает, но я останавливаю его.

– Все в порядке, ничего не надо.

– Точно?

– Да, – я киваю, и он садится обратно, берет меня за руку, переплетает наши пальцы и молча смотрит на пока еще пустой экран, сжимает челюсти, и мне не уютно, хочется забрать руку, но я почему-то не решаюсь.

Свет гаснет, и гомон смолкает. Начинается фильм, и рука сжимает мою руку сильнее, а затем хватка ослабевает. Снова сжимается и снова ослабевает. Я смотрю на сидящего рядом мужчину и не понимаю, что это с ним? Он по-прежнему сжимает челюсти, так что на шее проступает узор из мышц и вен, точно так же, как делал это в машине, и смотрит на экран. Я могла бы поспорить, что фильма он не видит.

Меня охватывает паника. Я больше не хочу сидеть здесь, рядом с ним в темном зале, не хочу, чтобы так странно сжимали мою руку, но не ухожу, парализованная страхом. Пытаюсь отвлечься и смотрю на экран и вижу там фильм. Это какой-то очень старый фильм про большой корабль, девушку Розу и юношу. Настоящее настолько пугает меня сейчас, что я предпочитаю сосредоточиться на действии на экране, и мне это удается на удивление легко. Меня уже здесь нет, и ни одной из моих проблем тоже, я там, на корабле, вместе с Розой.

Только когда на экране появляются титры, и зрители неохотно встают со своих мест, я понимаю, что плакала. Я выдергиваю руку, лезу в сумочку, достаю платок, наспех вытираю слезы и только потом поворачиваюсь к Косте. Он внимательно наблюдает за мной.

– Пойдем?

Я киваю и шмыгаю носом, и он снова берет меня за руку, переплетает пальцы, но, к счастью, не сжимает. Мы выходим из зала, и я с облегчением замечаю на щеках других девушек дорожки от слез.

Мы выходим из кинотеатра, по-прежнему держась за руки, и Костя отпускает мою, лишь открывая дверцу машины. Сажусь на сиденье и не знаю, что сказать, назад мы едем тоже молча. Останавливаемся перед домом и проходим к калитке.

– Прости, я совсем тебя не развлекал. Надеюсь, фильм компенсировал мое угрюмое настроение?

Я киваю и легко улыбаюсь:

– Да.

– Я заеду завтра за тобой около девяти.

Он не спрашивает, а утверждает, и потому я даже не отвечаю. И Костя наклоняется и целует меня в губы. Просто легко касается своими губами моих, а затем отстраняется, бросает «пока» и идет к машине. Я смотрю, как он садится в машину и уезжает, и только тогда подношу руку к губам, не ошиблась ли я?

Я тихонько пробираюсь в дом, захожу в спальню и беру халат с ночной рубашкой, а затем отправляюсь в ванную. Я включаю воду, собираюсь умываться, но вместо этого долго смотрю на свое отражение в зеркале. Он меня поцеловал! Не так, как в фильме, а просто легко коснулся своими губами моих. Настоящие мужские губы коснулись моих девичьих. Поцеловал. Об остальном я и забыла, помню лишь то, что его губы коснулись моих!

От непрерывного созерцания своих губ в зеркале меня отвлекает только одна мысль, украдкой пробравшаяся в голову. Наш счетчик крутится как сумасшедший, считая бесцельно потраченную воду. Я вздрагиваю и быстро умываюсь, чищу зубы, надеваю ночную рубашку и халат, сняв наконец легкомысленный цветочек. Крадусь в комнату и понимаю, что Снежана не спит. Она меня ждала и сейчас в своей кровати лежит без сна, разрываемая между любопытством и обидой.

Я отворачиваюсь от нее к стене и снова трогаю свои губы. Возможно, он даже не придал этому поцелую значения, но это имеет значение для меня, и я позволяю себе помечтать.

Будильник звонит предательски рано, но с первым же сигналом я вскакиваю, иначе провалюсь в сон опять. Сегодня воскресенье – мой любимый день недели. Сегодня выходной у всех, а это значит, что я снимаю с себя роль надзирателя и позволяю каждому члену моей семьи делать, что вздумается. В разумных пределах, конечно, но все же.

Каждый может встать, когда захочет, позавтракать, когда вздумается, у нас нет никакого четкого плана на день. Обычно я расписываю день для каждого члена семьи, и все живут по этому графику. Никто не возражает, ведь разделение обязанностей и правильное их выполнение просто необходимо для нашего выживания. Иначе, клубника засохнет, торты и пирожные не испекутся, козы не получат достаточно корма и не дадут молока, а мы останемся без денег.

Сегодня выходной, и я позволяю себе забыться. Я неустанно вспоминаю вчерашний вечер и рассказываю моим сестрам в красках сюжет фильма. Трем самым младшим, конечно же. Я делаю его более простым, и в конце у меня главные герои, Роза и Джек, спасаются. Девочки слушают, раскрыв рты, а после целый день ходят за мной хвостом, прося рассказать еще раз.

Ближе к вечеру мои бусины, так мне нравится называть троих младших сестренок, идут в развалины недалеко от нас. Дом там был разрушен при бомбежке, но зато во дворе остались качели и старая скрипучая карусель, к ним-то и устремляются бусины.

А я отправляюсь в наш сад. Здесь, между рядами яблонь, груш и слив, мы устроили грядки. Я надеваю садовые перчатки и усаживаюсь на маленький стульчик полоть. Наслаждаюсь тишиной и покоем, пением птиц, своими мыслями и продолжаю мечтать.

Когда моя работа подходит к концу, в саду появляется Снежана. Она ластится и хочет помириться. Мне не устоять, я снимаю перчатки и обнимаю сестру. Сегодня у меня слишком хорошее настроение.

Снежана придвигается ко мне ближе, и я вижу озорной блеск в ее глазах. Сестра шепчет мне:

– Ну расскажи…

– Что рассказать? – спрашиваю я, будто не понимаю.

– Ты и сама знаешь.

Я молчу, и эта плутовка продолжает:

– Современные молодые парни, а этот мужчина тем более, хотят не просто держаться за руки и разговаривать. – Она говорит моими же словами, без труда копируя интонацию моего голоса, и если она продолжит, я ее убью! Снежана, конечно же, продолжает: – Уже напоил и трахнул в кустах?

На последнем слове она отскакивает в сторону быстрее, чем я успеваю среагировать, но я все же кидаю в нее свернутые клубком перчатки. Снежана уклоняется, хохочет и прячется за старой яблоней, а затем выскакивает из-за дерева и кидает перчатки в меня. Я тоже уклоняюсь, перепрыгиваю грядку, хватаю перчатки и бегу за Снежаной по саду. Она визжит и ныряет в виноградные заросли и оттуда хохочет. Я обегаю их и кидаю – в этот раз попадаю в цель, и теперь убегать приходится мне.

Мы носимся по саду друг за другом добрых полчаса, а затем валяемся на том небольшом клочке газонной травы, который у нас еще остался не засаженным, и я делюсь с сестрой тайной.

– Он меня поцеловал.

Снежана мигом переворачивается со спины на живот и смотрит на мое лицо.

– Правда?

Я морщусь.

– Ну, не прям поцеловал. Просто коснулся губами моих губ. Легко коснулся, – поясняю я. Почему-то это легкое прикосновение кажется мне самым важным из того, что было вчера. Но я рассказываю сестре и про переплетенные пальцы, а вот про сжатые челюсти – нет. И про то, как он сжимал и разжимал руку, и какое жутковатое у меня появлялось ощущение при этом, тоже. Ей не рассказываю, зато вспоминаю сама.

Наконец Снежана вскакивает и с криком «Запеканка!» бежит в дом. Если она ее сожгла, наш ужин будет не ахти, но я не бегу за ней решать проблему ужина, а лежу одна и думаю.

А что, если он маньяк? У меня бегут мурашки от этой мысли. Разве я не слышала всех этих жутких историй? Что, если он сошел с ума на этой треклятой войне? Ведь сколько людей за пятнадцать лет просто сошли с ума, и убийства, и насилие для них стали нормой.

Сжимал и разжимал руку, будто хватался за меня. Или же нет? Может, я зря себя накручиваю? Может, у него просто какие-то неприятности, и это все нормально? И сжатые челюсти, и руки?

Я совсем не знаю мужчин. Папа погиб более пяти лет назад, и больше мужчин в моей жизни нет. Мои клиентки в основном женщины в годах, конечно, я люблю и офицеров, они приезжают в отпуск на две недели и, желая поразить любимую девушку или жену, обычно заказывают цветы, клубнику с шампанским или торты, а чаще все разом. Но они не постоянны, молчаливы, появляются и исчезают, и, по сути, я не знаю о них ничего, кроме того, что можно задрать цену повыше.

Я нечаянно вспоминаю тех двоих, их безумный блеск в глазах и руки, шаркающие по моему телу… Нет, не буду их вспоминать! Это было давно! Я уже обо всем забыла. Мои руки трясутся совсем как тогда, и пока воспоминания не накрыли меня с головой, иду в дом.

Ближе к девяти я уже готова. Сегодня легкомысленный цветочек остался висеть в шкафу, не хочу, чтобы Костя обманывался на мой счет. Я не легкомысленна. Совсем нет.

Сегодня на мне джинсы и тонкая шифоновая блузка со спущенными плечами. Снежана нацепила на меня свои бусы из лжежемчуга, мне они кажутся безвкусными, но я их оставляю, более изысканных украшений у меня нет. Мои каштановые волосы распущены и лежат волнами по голым плечам. Снежана предлагает меня накрасить. У нее есть тушь и тени, но я отказываюсь.

Тянусь к сумочке и на всякий случай проверяю ее содержимое. Просто чтобы убедиться, все ли на месте. Платок, зеркальце, ключи, пилочка, несколько купюр. Но кого я обманываю? Мне просто необходимо убедиться, что нож на месте. Маленький складной ножичек – мой верный друг. Не вынимая руки из сумки, я нажимаю на кнопку, и лезвие легко выскакивает. Это меня успокаивает. Наверное, сошла с ума я, а не он.

Я прячу лезвие и застегиваю сумочку. Около девяти – это во сколько? Я люблю точность, не люблю эти «около». Но жду совсем не долго, не больше пяти минут, и он заходит за мной. На этот раз звонит в звонок, и мы встречаемся у калитки. Сегодня у него хорошее настроение и смеющиеся глаза.

– Я сегодня позвонил в звонок, – бросает он вместо приветствия и целует в щеку.

Все мои волнения мигом утихают. Мы идем к машине, и он снова открывает мне дверь, и эта галантность сегодня мне нравится. На нем простая белая футболка без рукавов, и я могу созерцать мускулы, а внизу джинсы и кроссовки. Сегодня Костя сама расслабленность и беззаботность. Мы весело болтаем, едем буквально пять минут и останавливаемся во дворе- колодце из многоэтажек.

Я замечаю компанию нетрезвых парней. Они горланят что-то невразумительное, и Костя решает припарковаться от них подальше, видимо опасаясь за машину. А я не понимаю, зачем мы сюда приехали? Здесь же ничего нет! Просто жилые дома! Вон в том, с другой стороны, есть магазин, я хожу в него за продуктами, есть еще аптека, но она тоже не место для свиданий с девушкой. Что мы здесь делаем?

Тем временем Костя паркует машину в стороне от компашки и бросает мне:

– Идем?

Я не двигаюсь с места, чувствуя, как сердце бьется уже на уровне шеи, и спрашиваю:

– Куда?

Мой вопрос его удивляет:

– Ко мне, конечно.

Я не знаю, что сказать, поэтому просто смотрю на него. И он решает пояснить, хотя лучше бы он этого не делал:

– Служебная квартира у меня в этой дыре, но не боись, внутри весьма прилично, и кровать крепкая, не скрипит.

Я поражена, открываю рот и снова закрываю его, точно рыба.

– Что не так? – грубовато интересуется он, и мне хочется кричать, но вместо этого я произношу тихо:

– Вот так просто?

Костя закатывает глаза:

– Нет, давай сложно. Ты мне так нравишься. У тебя такие красивые глаза. – Он делает издевку в голосе еще более заметной. – Пойдем ко мне, и я покажу тебе свою коллекцию домашней пыли. Да в чем проблема-то? Мне казалось, ты нормальная, и мы можем вполне обойтись без этой всей ерунды для наивных дурочек. Все просто: я взрослый, ты взрослая, я доставлю удовольствие тебе, а ты мне. Так в чем проблема?

Я качаю головой, не веря своим ушам. Мне хочется его ударить, разорвать в клочья! Сжать горло и душить! Я всегда говорила, что я не наивна, но теперь поняла, насколько я наивна. Насколько я хочу быть наивной. Я хочу, чтобы мне сказали про красивые глаза, что я нравлюсь, что он влюблен в меня…

– Извини, у тебя сложилось не верное представление обо мне. Я наивная и верю в любовь.

Пусть и не в любовь, а хотя бы во влюбленность. Когда двое поглощены друг другом, забывая обо всем. Я хочу почувствовать себя объектом восхищения, симпатии, а не средством для удовлетворения физиологических потребностей.

Он смеется:

– Ну и ну, такая большая девочка и в сказки веришь? Сколько тебе лет?

Я хочу выйти из машины, но он хватает меня за руку.

– Ответь, мне просто интересно.

Я не отвечаю и выдергиваю руку, скрещиваю кисти на груди.

– Имея довольно взрослую младшую сестру и весьма адекватные рассуждения, тебе должно быть больше двадцати. Двадцать один?

– Нет, – я зачем-то ему отвечаю, – мне восемнадцать.

Он смотрит на меня удивленно, а потом хохочет.

– Восемнадцать? Тебе восемнадцать? Значит, меньше чем через месяц ты отправишься в армию. А там любви точно нет. Есть кровь, боль, смерть. Есть секс, но только не любовь. Так что выкинь эту дурь из головы. Расчетливым людям выжить легче.

Я снова хочу выйти из машины, но не успеваю открыть дверь. Он реагирует быстро, нажимает кнопку на ключе, и замки закрываются. Я цепенею, и медленно моя правая рука движется к сумочке и верному другу. Мой мозг лихорадочно соображает. Здесь, на стоянке в колодце домов, он мне ничего не сделает, здесь безопасно. Но он поворачивает ключ зажигания и заводит машину. Я пытаюсь, чтобы мой голос не дрожал и звучал уверенно, произношу:

– Открой машину, я хочу выйти.

– Я тебя отвезу, – Костя пожимает плечами.

– Я сама дойду.

– С ума сошла что ли? Смотри, гопота какая. Вот они-то точно покажут тебе, что любви нет, пустив по кругу в ближайшей подворотне.

– Без твоих забот обойдусь!

Мы отъезжаем, а я медленно и незаметно расстегиваю замок на сумочке.

– Но все же я предпочитаю вернуть тебя туда, откуда взял. А то вдруг меня потом будет мучить совесть, – он усмехается. – Хотя я больше боюсь, что не будет. Ты как думаешь?

– Никак не думаю! – огрызаюсь я. – Останови!

– Нет, пожалуй, проверять не будем. Я высажу тебя у дома.

Я уже добралась рукой до ножичка, и теперь его рукоятка покоится у меня в ладони, и дышать становится чуть легче, хотя в висках по-прежнему долбит.

– Я тебя боюсь, останови.

Мы уже выехали со двора, и здесь довольно многолюдно.

– Не боись. Шанс, что я тебя убью и изнасилую, минимален. Насилие меня не привлекает, бессмысленное убийство тоже.

– Это хорошо, – отвечаю я просто потому, что где-то читала, что нужно разговаривать с тем, кто тебя удерживает. – Но мне все же страшно. Не боишься, что я просто от испуга тебя прирежу?

Он хохочет:

– Очень боюсь! Классное предположение.

Я бы на его месте так не смеялась, ведь в моей руке сейчас действительно нож, но он уже паркуется перед моим домом.

– Вот дом, ты зря боялась.

– Спасибо, что довез, – говорю я с явным сарказмом.

– Пожалуйста, – с тем же сарказмом говорит он, а я тупо смотрю на него.

Он вздыхает:

– Уже передумала?

– Что?

Он смотрит на меня как на идиотку:

– Знаешь, если мы сейчас снова доедем до моего дома, и ты скажешь «нет», второй раз я тебя не повезу. Ты выходишь или нет?

– Выхожу, – отвечаю я.

– Ну так… – он делает жест рукой, будто отмахивается от меня и до меня доходит, что он просто не понимает, почему я еще тут.

– Ты закрыл машину. Я не могу выйти.

В ответ какой-то истерический хохот.

– Ну ты и даешь!

А затем Костя наклоняется ко мне так близко, почти касаясь, и от неожиданности я его чуть не пырнула ножом.

– Вот тут такая штучка, тянешь на себя, и дверь открывается.

Дверь действительно открывается, и на ватных ногах я выхожу, а мне вдогонку летит «пока» и еще один смешок.

Я отпускаю нож в сумочку и достаю ключи. В ушах шумит, и, потихоньку открыв калитку, я иду не в дом, а в сад и забираюсь в гамак. Я обхватываю себя руками, пытаясь утешить, но утешать саму себя – то еще занятие. Я просто кручу в голове все, что он сказал сегодня. Кручу снова и снова. Добавляю к этому еще и тот день два года назад, когда я тоже испугалась. Те воспоминания я похоронила, и эти тоже похороню. Ничего и не случилось. Сегодня ничего не случилось. Это все не важно. Не важно, что он сказал. Я его видела третий раз в жизни. И больше не увижу. Просто забуду об этом и все.

Но вместо этого заново проживаю этот вечер, повторяя слово в слово весь наш диалог. Повторяю один раз, второй, третий. На четвертый приходит Снежана. Она залезает ко мне в гамак и обнимает.

– Расскажешь? – тихо спрашивает сестра, и я отрицательно качаю головой.

– Нет.

И она больше ничего не говорит, просто обнимает меня и лежит рядом. Моя сестренка.

Глава 3

Сегодняшний день я ненавижу вдвойне: из-за того, что произошло вчера, и того, что происходит сегодня. Происходящее меня не касается. Никак не касается, и от этого особенно больно. Поэтому, роняя пачку гречки, я чертыхаюсь с особым удовольствием.

Я выкладываю на ленту в кассе все свои продукты и мысленно складываю сумму покупки, когда рядом со мной появляется одинокая запотевшая бутылка минералки. Проскальзываю взглядом со сланцев и шорт на голубую футболку, а затем и на лицо ее обладателя, и цепенею.

– Привет, – хорошо хоть сегодня без поцелуя в щеку.

– Ты меня преследуешь?

Он морщится:

– Тебя? Зачем? Я просто живу в этом доме.

– Ну и славно, – говорю я и отворачиваюсь к кассиру, который уже начал пробивать мои продукты.

Я расплачиваюсь и пытаюсь быстрее распихать покупки по сумкам, чтобы уйти первой, но, естественно, не успеваю. Костя забирает свою минералку, но не уходит, а стоит рядом, открывает крышку и пьет, а затем прикладывает ее к голове. Теперь уже я не спешу, пускай уходит первый, главное, уходит. Но он не торопится, стоит рядом и смотрит на мои покупки.

– Теперь я понимаю, почему у нас такие проблемы с продовольствием.

Я холодею. Что он знает? Но быстро соображаю: он имел в виду мои большие сумки, полные продуктов, и отвечаю, как мне кажется, дерзко:

– Конечно, я же не могу питаться одной минералкой.

Хочу взять сумки, но не успеваю – он берет их первым.

– Я помогу.

Легко хватает и идет к выходу.

– Постой, не надо, я сама.

Мы выходим на улицу, и он поворачивается:

– Почему не надо? Ты девушка, я мужчина и вполне могу помочь тебе. Тяжестей ты и потом натаскаешься.

– Я не слабая, я донесу сама, – настаиваю я.

Тянусь к сумкам, но он идет дальше.

– Прекрати, дай мне почувствовать себя мужчиной.

– А то так ты себя не чувствуешь!

– Не придирайся к словам. Это же правильно, что тяжелые сумки несу я.

Я понимаю, что спорить бесполезно, и потому говорю:

– Раз правильно – неси.

И просто иду рядом.

Мы останавливаемся на перекрестке, ждем зеленый. Я смотрю на минералку, лежащую между пачками гречки и риса, и спрашиваю:

– Похмелье тяжести нести не мешает?

– Нисколько. Знаешь, я вчера хотел пойти по твоему сценарию, напиться и трахнуть кого-нибудь в кустах.

Я сжимаю челюсти, так что скрипят зубы. Он мне всю жизнь будет это вспоминать?

– Ну и как?

– Остановился на первом пункте.

– Какой молодец!

– Сам собой горжусь, – смеется Костя.

Идем дальше, и нас обгоняет группа выпускников с лентами на груди, и я вспоминаю вторую причину, по которой ненавижу этот день.

– О, выпускники. Сегодня же вручают аттестаты.

Он молчит примерно минуту, и я молюсь, чтобы молчал и дальше, но Костя произносит:

– Сколько тебе лет?

– Кажется, мы выяснили это вчера.

Я хочу уйти, и мне уже плевать на сумки.

– Тебе восемнадцать, – не отстает Костя, – значит, тебе сегодня должны вручать аттестат.

– Знаешь, в некоторых случаях его не вручают.

– О-о, ты не окончила школу?

– А ты капитан очевидность!

– Хотя бы десять классов?

– Нет.

– Девять?

– Будешь гадать?

– Мне любопытно. Может, удовлетворишь мое любопытство в благодарность за то, что я несу твои сумки?

– Ты несешь свою бутылку минералки, и почему тебе для нее потребовались мои сумки, я не знаю. Мог бы купить и пакет.

– Хорошо, одну. Бутылка в одной сумке.

– Вторая тебе для равновесия. Ты вчера перепил и боишься, что с одной тебя будет сильно штормить.

– Логично, – мой ответ Костя одобряет, – ну так, сколько?

У меня внутри все сжимается, но я все же отвечаю, нет никакого смысла это скрывать.

– Шесть.

– Шесть? – поражается Костя, – это же можно считать, что у тебя образования совсем нет. Ты хоть понимаешь, какое это дно?

Я киваю и больше на него не смотрю.

– О чем ты только думала, бросая школу?

– Об очень многом. Тебе все перечислить?

– Дай хотя бы парочку убедительных доводов.

Мы уже стоим перед моим домом. Я хочу взять сумки и убежать, но он ждет ответа, и я нехотя отвечаю.

– В двенадцать погибли папа, бабушка и дед. Они ехали в машине, когда ПВО не сработало, и снаряд попал прямо в них.

Я смотрю ему в глаза и хочу выглядеть дерзко, а не вызывать жалость, поэтому спрашиваю:

– Как тебе такой довод?

– Номер раз, – он кажется безразличным. А может, действительно безразличен. Таких историй сотни.

Я не успеваю сказать второй, как он появляется из развалин. Мои сестренки, мои бусины, бегут ко мне и тормозят лишь перед калиткой, быстро-быстро оправдываясь:

– Мы всего на минутку вышли.

– Просто покататься пару раз.

– Мы уже идем полоть и убирать.

И все трое скрываются во дворе, а я получаю свои сумки, Костя быстро считает.

– Ладно, убедила.

Забирает свою минералку и придерживает мне калитку. Я захожу внутрь и оборачиваюсь, боясь, что он со своими вопросами зайдет следом, но калитка просто закрывается, и он, вероятно, уходит.

Я иду в дом и ставлю сумки на стулья в кухне. Ко мне подлетает Снежана:

– Я думала, ты с ним… Ну, ты же вчера плакала.

– Ты правильно думала.

– Тогда почему он провожал тебя? Почему нес сумки?

– Потому что идиот, – грубовато отвечаю я и ухожу с кухни. К счастью, Снежана не летит за мной следом. Мое настроение она понимает и знает, когда лучше не лезть.

Но мама не понимает, и я слышу, как она стучит клюкой и шаркает в мою сторону, потому я быстро стягиваю джинсы и приличную футболку, натягиваю старую и влезаю в рабочий комбинезон. У меня полно дел и совсем нет времени на препирательства. Я выхожу из комнаты и быстро иду мимо мамы, будто не поняв, что она шла ко мне. Она ворчит что-то неразборчивое мне в след, а я отпираю дверь в подвал. У меня действительно куча дел, и сегодня день нашего подвала. Я, перепрыгивая через две ступеньки, спускаюсь.

«Самое дно» – зачем он только это сказал? Неужели не понимает, что если не произносить это вслух, то можно делать вид, что все нормально? «Самое дно»! Да я уже была на самом дне, какое ему и не снилось, и выбралась. У меня все хорошо. Есть куры, козы, огород и сад, бизнес, есть я, мама, Снежана, Саша, Карина, Натусик и Машутка. У меня все хорошо, все здоровы, нам есть что есть и что пить, у нас есть газ, свет и вода, есть даже небольшая заначка на черный день.

Я перечисляю все, что у меня уже есть, и это меня успокаивает. Я счастливый человек, ведь это все у меня есть.

У меня нет лишь одного, и потому скоро я снова окажусь на самом дне – свободы. Я не могу избежать этого вообще никак! Я искала лазейку и не нашла! Такова обязанность каждого гражданина в Креславии пойти в армию в восемнадцать лет. Феминистки прошлого могли бы гордиться: наконец-то женщина равна мужчине на все сто. Правда, мы переняли и все обязанности, и теперь должны отдавать долг родине наравне с мужчинами. Все потому, что в последние пять лет военнослужащих стало сильно не хватать, и женщин обязали служить так же, как и мужчин. Для нас, правда, есть маленькое послабление: женщины служат два года, а мужчины – три, а дальше ты можешь либо подписать контракт, либо вернуться домой.

Я пытаюсь себя успокоить. Мне повезло, что я родилась не в Сантавии – альянсе, с которым мы воюем уже пятнадцать лет, ведь там в армию уходят в семнадцать.

В восемнадцать это уже не так плохо. Плюс у меня будет четыре месяца обучения, чтобы проявить себя. Проявлю себя – значит, оставшееся время смогу отсидеться, пережить как-нибудь. Я перебираю все доступные мне варианты.

Закончи я школу хотя бы девять классов, все было бы проще. Я девушка и могла бы получить должность секретаря, выучиться на медсестру или работать еще кем-нибудь в штабе, но нет, шесть классов – это очень мало. И всем все равно, что я неплохо училась. Не то чтобы я была отличницей, но довольно неплохо. Учитывая, что шесть дней в неделю я ходила на тренировки в спортшколу, то просто великолепно. Аттестата у меня нет, и это жирный минус, документов из спортшколы тоже. В тот злополучный день, когда не сработало ПВО, она была разрушена, как и многое другое в моей жизни и жизни в Креславии.

Вспоминаю, как неделю назад пыталась убедить девушку, которая заполняла мою анкету в военкомате, говоря, что умею печатать. Я действительно умела когда-то печатать и пользоваться компьютером, сейчас такой роскоши у нас уже нет.

– И сколько знаков?

Я заминаюсь, не зная, сколько будет хорошо, поэтому называю цифру наугад.

– Двести, – надеюсь, этого достаточно.

Но девушка не скрывает высокомерной усмешки.

– Хотите, докажу? – я иду ва-банк.

– Не стоит.

По моей анкете получается, что я действительно ничего не умею. Когда она мне протягивает ее для подписи, говорит так снисходительно:

– Можете поставить крестик.

Я расписываюсь витиеватой росписью и почти кидаю бумагу ей в лицо.

С моими знаниями, с моими действительно хорошими знаниями, мне всегда будут говорить «поставьте крестик», и все интеллектуальные виды службы отпадают автоматически.

Нет же! У меня еще есть шанс! Обучение! Четыре месяца обучения. Нужно лишь как-то проявить себя. Я обязательно что-нибудь придумаю!

Но я обманываю сама себя, что я придумаю? Я не буду изучать высшую математику и учиться программировать беспилотники, роботов и прочее. Нет, меня ждет строевая подготовка, уроки стрельбы и рукопашного боя, много уроков стрельбы и рукопашного боя и чего-то еще в этом духе.

Я разузнала много всего и нашла единственное приемлемое место, куда могу попасть, которое кажется мне не таким ужасным, как утилизация ядерных отходов или пехота, в которой самые большие потери. Как я поняла «дно» – это именно там. И я вполне могу от него отвертеться. Я же умная, целеустремленная, я смогла выбраться из ямы один раз, когда погиб папа и мы остались без денег, смогу и второй – сделаю все, чтобы попасть в тихое местечко и переждать эти два года.

Снайперу не нужны корочки об образовании и это более-менее безопасно. Безопаснее многого. Берут девушек. Для этого всего-то и надо, что лежать тихо, не шевелиться и ждать. Конечно, нужно будет убивать кого-то, но с большого расстояния это не так страшно, как если проткнуть человека ножом. Нужно всего лишь лежать тихо и ничего по сути не делать. Это легко, я это умею, это умеют все. Мои сестры и брат только мечтают, чтобы ничего не делать, а мама в этом настоящий специалист. Ладно, я жестока, она помогает как может, просто может совсем немного. Я бы тоже повалялась, если бы у меня было время.

Так что мне всего-то и надо – научиться стрелять. Этим-то я и занимаюсь в свободные минуты сегодня. Не прям стреляю, для этого все же нужна винтовка или пистолет, а метаю ножичек в доску, которая висит на стене в подвале. Две минуты, пока растворяется удобрение в большом ведре, и я уже снимаю перчатки и метаю ножичек. Один раз, второй, третий. Я добилась уже определенных успехов, нож все чаще попадает в цель. Стрелять – это то же самое, там тоже нужно попадать в цель.

К тому моменту, как я поднимаюсь из подвала, я приободрилась. Я попала в десятку двадцать два раза и хочу похвастаться Снежане и поесть, поэтому спешу на кухню. Захожу и вижу, как сестра взбивает белки венчиком в миске, а плечом прижимает телефонную трубку нашего домашнего телефона, что висит на кухне, а мама сидит за столом и штопает потрепанную одежду бусин.

– Какие новости? – тихонько спрашиваю я маму, кивая на радио. Сейчас оно молчит, но мама слушала новости, я точно знаю.

– Никаких, – отвечает она, – ни мы, ни Сантавия не наступаем, о группах спец назначения тоже не слышно. Тишь да гладь. Можно и забыть, что что-то происходит.

Я киваю. Я понимаю, о чем она. Война будто бы зашла в тупик, хотя раньше новости частенько сообщали об ожесточенных боях, прорывах или отступлениях. Сейчас больше похоже на мирную жизнь с обилием продовольствия и практически без обстрелов. Хотя, конечно, такое затишье обманчиво, так случалось и раньше, но потом все летело в тартарары.

Накладываю себе макароны и беру котлету. В животе уже урчит – сейчас время ужина, а я пропустила обед.

– Много новых дырок? – невзначай интересуюсь я и сажусь за стол.

– Много. Одежда уже вся поизносилась. Почему ты не купишь им новую?

– Потому что на новую ни ты, ни я не зарабатываем, – отвечаю я.

Я абсолютно спокойна, только вот звук венчика, бьющегося о стенки миски, становится громче в моих ушах.

– Они привыкают ходить как замухрышки.

– В этом есть своя прелесть, – парирую я.

Снежана громко смеется и держит трубку рукой, прекращая взбивать, и это отвлекает и меня, и маму. Наш разговор переходит в нейтральную зону:

– С кем она болтает?

– С Полиной.

– Давно?

– Нет, всего несколько минут.

– Саша уже вернулся?

– Нет, пока нет. Карина носила ему обед днем, так что он, вероятно, задержится подольше. – Мама вздыхает: – Надеюсь, хоть форму новую ты им разрешишь купить?

В нейтральной мы продержались не долго.

– Форму да. Она нужна для школы.

– И Снежане с Сашей.

– И им, – в моей голове снова венчик бьется о края миски, и я смотрю на сестру, проверяя, действительно ли она начала взбивать снова. Она снова взбивает – это хорошо. В кухню заваливаются бусины, и сразу становится шумно и весело. Карина, как самая старшая и ответственная из бусин, докладывает:

– Мы все пропололи, полили. В доме подмели и помыли пол. Машутка протерла пыль.

– Я совсем справилась и ничегошеньки не просыпала, – хвастает моя самая маленькая сестренка: – Я уже большая-большая!

Машутка обнимает меня и целует в щеку.

– Ты ж моя лапочка.

– А я не лапочка, – Натусик целует меня в другую щеку.

– Вы две мои бусинки-конфетки, – я целую по очереди каждую. Я тискаю девочек, и они задорно хохочут.

В кухню возвращается Карина и надевает фартук. Я и не заметила, как она выходила.

– Они не мыли руки, – говорит она строгим голосом.

Девочки подскакивают и бегут в ванную, а Карина бросается ко мне:

– Ага! Вот я тебя и захватила! – она обнимает меня и целует, а я целую ее в ответ и тоже щекочу, но как только появляются младшие, она вскакивает и бежит раскладывать ужин по тарелкам. Моя лучшая сестренка! Не буду скрывать – порой мне кажется, я люблю ее больше всех, хоть и стараюсь этого не показывать. Умная, добрая, рассудительная и последовательная, в меру хитрая. Ей бы я оставила все свои дела, не боясь, будь она хотя бы лет на пять постарше, но проблема в том, что она, как и я, родилась в конце мая, и сейчас ей ровно в половину меньше, чем мне. Девять – это слишком мало, чтобы вести бизнес и заправлять всем в большой семье.

Снежана вешает трубку. Я не знаю, причина в том, что она договорила, или стало слишком шумно, но она переходит к следующему действию при приготовлении коржа для торта, продолжая посмеиваться.

– Что ты смеешься? – интересуется Карина, и Снежана рассказывает забавную историю, которую ей рассказала Полина только что. Историю, которая произошла сегодня на вручении аттестатов в школе. В ИХ школе. Когда-то это была и моя школа тоже. Если бы все не повернулось так, как повернулось, я могла бы сама рассказать эту историю Снежане. Я бы была на вручении аттестатов сегодня. Я бы получила свой аттестат.

Венчик в моей голове снова начинает стучать, но на этот раз Снежана даже не взбивает, а мама подхватывает тему и сообщает, сколько тысяч учеников получили аттестаты сегодня во всей стране. Она слышала это в новостях по радио.

Карина громко спрашивает, можно ли пойти в развалины после ужина, и мне кажется, она хочет сменить тему разговора, понимая мои чувства, но тема не меняется. Мама принимается в подробностях вспоминать, как она получала аттестат.

Мне срочно надо выйти и заняться чем-то. Все равно чем. В ушах звенит, и я уже не придерживаюсь своего плана, а просто выхожу во двор. Я вижу стопку поленьев и иду в сарай за топором. Колка дров – отличный способ убрать звон в ушах и снять напряжение. А дрова, я знаю наверняка, никогда не бывают лишними.

Я устанавливаю первое полено и раскалываю его пополам. Затем каждую половинку делю еще. Я молодец, у меня все получается. Мне не нужен этот чертов аттестат! Я и без него справлюсь! Удар, удар, еще один, и еще.

Расколов примерно половину поленьев, замечаю, что за мной кто-то наблюдает, и оборачиваюсь. Он стоит, облокотившись на сарай, в той же голубой футболке и шортах, что и был с утра.

– Довольно неплохо.

– Кто тебя пустил? – возмущаюсь я.

– Три милые маленькие девочки, которых я видел с утра. Сестры?

– Нет, братья, – огрызаюсь я, – они не должны были тебя пускать!

– Но пустили.

– Что тебе надо?

Костя морщится:

– Мне было скучно, и вот.

– Теперь весело?

– Не весело, но стало интересно, – он явно забавляется тем, как я сердита.

– Пошел вон!

– Я тебе вовсе не мешаю. Ты даже меня не замечала ранее.

– У меня топор, – я пытаюсь ему угрожать, но в его глазах это выглядит слабовато.

– Шанс, что ты меня им заколешь, минимален.

– Но он все же есть, – я подхожу к нему ближе, потрясая топором, но он даже не отходит.

– Я бы сказал, один процент из тысячи.

– Процентов всего сто, тупица!

– Да ты зануда.

– Я просто умная, а ты тупица.

– Довольно спорное утверждение.

– Я не собираюсь с тобой спорить, просто уходи.

– Хорошо, Настя, – отвечает Костя и продолжает стоять на месте.

– Тебе что, заняться нечем?

– Абсолютно нечем.

– Ну так иди напейся и… м-м… в кустах. Ты помнишь схему?

Он весело усмехается:

– Не могу. С выпивкой я завязал.

– Давно ли? – удивляюсь я.

– Уже пару недель как, – он нагло врет, – конечно, случаются некоторые огрехи, но я пытаюсь.

– Сходи к друзьям. У тебя что, нет друзей?

– Есть, но все мои друзья считают, что я должен с ними непременно выпить. А ты не пьешь.

– В данную минуту я уже жалею об этом.

Я разворачиваюсь и иду к своим поленьям, показывая, что разговор окончен, надеясь, что он уйдет. Делаю пару ударов и поворачиваюсь проверить. Костя стоит на прежнем месте, и я решаю зайти с другой стороны.

– Раз не уходишь, может, возьмешь у хрупкой девушки топор и доколешь поленья? Почувствуешь себя мужчиной, так сказать.

– Что ты, – он вскидывает руки, – ты так ловко управляешься с топором, что после этого зрелища я буду чувствовать себя жалким.

– Не умеешь рубить топором? – уточняю я.

– Умею, но не так хорошо.

– Это похвала или лесть?

Он задумывается, взвешивая ответ:

– Похвала с примесью лести.

– Ну спасибо, – цежу я сквозь зубы.

– Пожалуйста.

– Я продолжу?

– Продолжай.

Мне не нужно его разрешение, и я борюсь с соблазном метнуть топор и возвращаюсь к полену. Решаю просто не замечать его. Заканчиваю колку дров и вешаю топорик обратно в сарай. Собираю щепки, но Костя не уходит, а рассматривает моих кур в загоне.

Возвращается Сашка, он неуверенно здоровается, переводя взгляд с меня на него.

– Константин, – этот нахал имеет наглость представиться и по-мужски протянуть руку моему младшему брату.

– Саша, – брат не уверен, стоит ли пожимать ее, но пожимает, и дальше у них завязывается разговор.

Сашка сначала робеет, но постепенно становится увереннее и как будто даже больше. Я смотрю на это зрелище и не понимаю, что этот Константин здесь делает? Может, он маньяк и караулит меня, когда я останусь одна и без топора? Неужели действительно спасается от пьянства?

Я залезаю в курятник и чищу его. Вообще-то сегодня день подвала, и мне нужно туда, но боюсь, что он увяжется следом, поэтому занимаюсь курочками. Долго вожусь в курятнике, и Сашка уже ушел, а Костя нет. Сидит на низкой садовой табуретке и молча наблюдает за мной. Когда я наконец заканчиваю, уже девять, и для всех работ во дворе становится темновато, но он по-прежнему тут.

– Я собираюсь пойти в душ и лечь спать. Ты со мной пойдешь? – спрашиваю я устало.

– Если это приглашение, то да.

– Это не приглашение.

– Я так и знал, – вздыхает Костя, а затем наклоняется, целует меня в щеку, бросив: – Спокойной ночи, – и идет к калитке.

– Спокойной ночи, – отвечаю я, когда он уже дошел до нее.

Я запираю калитку, иду в дом и занимаюсь вечерними делами, гоня все мысли прочь. Про аттестат никто уже и не вспоминает, и вечер проходит мирно. Я забираюсь в кровать, долго лежу, обдумывая все произошедшее за день, и только после засыпаю.

Глава 4

Я думаю о Косте весь следующий день и поэтому почти не удивляюсь, обнаружив его в своем саду ближе к вечеру. Я не говорю ему ни слова и набрасываюсь на стоящего рядом Сашку.

– Ты зачем его пустил?

– Э-э, он же был тут вчера с тобой. Бусины, – да,да, он тоже зовет их бусинами, – сказали, что впустили его вчера, и ты не ругалась.

– Бусинам пять, семь и девять, а тебе 14, разница есть?

Брат пожимает плечами:

– Им в сумме больше, – и уходит, мол, разбирайся сама.

Я наконец смотрю на Костю.

– Привет, зачем ты пришел? – я довольно миролюбива.

Он отвечает:

– Привет, – наклоняется и целует меня в щеку. Я вспыхиваю.

– Обязательно целовать меня каждый раз?

Он морщится:

– Прости, это рефлекторно, ты красивая девушка, я мужчина.

Он разворачивается к гамаку, натянутому между двумя особо крепкими яблонями, а я вспоминаю тот разговор в машине.

– Еще скажи, что у меня красивые глаза.

Он залезает в мой гамак и устраивается поудобнее.

– У тебя красивые глаза.

Я хватаю один из колышков, которые использовала сейчас, подвязывая помидоры.

– Я сейчас проткну тебя этим колышком.

Он закидывает одну руку за голову и смотрит на меня:

– Снова пустые угрозы?

Как же он меня достал! Я размахиваюсь и кидаю колышек в него, а он его легко ловит одной рукой, вертит в пальцах и кидает мне тупым концом.

– Как-то слабовато, попробуй еще раз.

Ловлю колышек и отворачиваюсь от него, решаю вернуться к вчерашней тактике – игнорированию, поэтому снова занимаюсь помидорами. Я подвязываю каждый кустик и тайком наблюдаю за мужчиной. Сегодня я даже не надеюсь, что он уйдет. На нем спортивные шорты, белая футболка без рукавов и сланцы, и он удобно устроился в гамаке в саду на свежем воздухе. Погода прекрасная, жара спала и дышится легко и свободно, неподалеку щебечут птицы – идиллия, да и только! И он ею наслаждается в полной мере, наблюдая за мной. Что ему нужно? Зачем он снова пришел сюда? Маньяк? Так у него было больше шансов там, в машине, чем здесь, в саду. Неужели он думает, что, если будет лежать вот так без приглашения в моем гамаке, то однажды я поднимусь с ним в квартиру?

Я упорно, в своих мыслях, пытаюсь не называть его по имени, просто «он», обезличивая. Когда зовешь кого-то по имени, это накладывает свой отпечаток. Пусть будет «он». Просто на всякий случай.

Но ему все равно, что я его обезличиваю. Часа через полтора он зовет меня:

– Насть!

И я поднимаю глаза на него.

– Что?

– Ты когда-нибудь отдыхаешь?

– Когда-нибудь да.

– Прости, но ты столько делаешь, немного похоже на неврастению.

Мои ладони потеют, он заметил! Я быстро отворачиваюсь и возвращаюсь к грядке. Я уже подвязала все помидоры, взрыхлила землю и удобрила. В данный момент я пропалываю морковь. Он заметил – ну, это, пожалуй, сложно не заметить постороннему. Маньяк здесь я, а не он. Я маниакально занимаюсь всем подряд, нахожу себе любое дело, боясь остановиться, хоть часто мои действия и бессмысленны. Но проблема в том, что я действительно боюсь остановиться! Боюсь, что если остановлюсь хоть на минутку, то расслаблюсь, и что-то случится. Но больше я боюсь не этого, а своих мыслей, того, что у меня в голове, боюсь, что если остановлюсь, то буду думать больше и меня совсем затянет.

– А ты слишком мало, похоже на лень, – говорю я, поворачиваясь к нему, пока мои мысли не заигрались. Пусть раз лежит, развлекает меня разговорами.

– Это не лень, я просто отдыхаю, набираюсь сил, так сказать.

– Хорошо тебе.

– Да, неплохо, – он потягивается как кот, не замечая сарказма. Или специально его игнорируя.

– А чем ты обычно занимаешься? – интересуюсь я чисто для поддержания разговора.

– Многим, – уклончиво отвечает он. Я не отстаю:

– Чем же?

– Перекладываю бумажки в штабе, ничего интересного, – зевая, врет он.

– Как интересно, а я хожу по танцам, театрам и в кино каждый день.

– Мы неплохо понимаем друг друга, – он смеется.

– Но все же, чем?

Он закатывает глаза:

– Убийствами, чем же еще.

Я качаю головой, зачем только спросила:

– Прости, глупый был вопрос.

– Это просто любопытство.

Я снова возвращаюсь к грядке. Убийствами. Может, он снайпер? У него бы хорошо получилось. Он может долго лежать и ничего не делать. Но нет, он не снайпер, я чувствую это. Решаю сменить тему.

– Почему ты не едешь к сестре? У тебя же есть сестра.

– Сестра есть, но она не в городе.

– Почему ты с ней не договорился? Ведь у тебя отпуск бывает не так часто?

Он сначала молчит, обдумывая что-то, а потом говорит:

– Мой отдых оказался слишком спонтанен.

«Слишком спонтанен – как это?» – задаюсь я вопросом. Может, он был ранен и его направили на лечение? Но он совсем не похож на раненого. Какой еще может быть спонтанный отпуск, если служишь по контракту?

– Неужели тебе не хочется заняться чем-нибудь еще?

Он задумывается.

– Я бы съездил на охоту.

Надеюсь, он не заметил, как я вздрогнула. Он все же маньяк. Он сам сказал, что занимается убийствами и в свой отпуск ему хочется убивать. Но у меня, похоже, проблемы с чувством самосохранения. Я думаю об оружии и о том, что он умеет стрелять. Умеет то, что я не умею, а как мы помним, снайперу нужно уметь стрелять.

– Интересно, я бы тоже съездила на охоту.

Он хохочет.

– Что смешного?

– Знаешь, видя, как ты филигранно обращаешься с топором и маниакально работаешь, я бы тебя не взял.

– А на медкомиссии меня признали абсолютно здоровой, у меня справка есть.

– Потому что они там идиоты.

Мы уже смеемся вместе.

– У меня нет ружья и разрешения на стрельбу, но я могу предложить полюбоваться закатом вместе. Я знаю красивое место.

Серьезно? Я стою здесь вся потная и грязная, в рабочем комбинезоне и старой футболке, с растрепанными волосами, а он предлагает свидание?

– На закат я и сама могу посмотреть, – гордо заявляю я, отворачиваясь.

Я вижу, как к нам в сад устремляется Машутка, и она тащит тяжелую книгу сказок, наверное, хочет, чтобы я ей почитала. Но она идет не ко мне.

– Привет! – она останавливается прямо напротив лежащего в гамаке мужчины, – я Маша, маленькая сестренка Насти.

– Я Костя, – говорит Костя, нет-нет, говорит ОН и пожимает ее маленькую ладошку.

– Ты мне почитаешь? Все заняты, и некому мне почитать, – мне не видно ее лица, но я предполагаю, что сейчас она смотрит на него своим самым жалостливым взглядом.

– М-м, хорошо, почему бы и нет.

Он садится в гамаке и берет у нее книжку. Машутка забирается к нему рядом. Он уже готов читать, но недооценивает моих сестер.

Машутка кричит что есть мочи:

– Наташа, Кари! – так она зовет Карину, – он согласился почитать!

И девочки, смеясь, вылетают из-за сарая и бегут к нему. Они облепляют его со всех сторон, а он лишь смеется и принимается читать. Читает на разные голоса и добавляет новые сюжетные моменты в сказки, которые не только я, но и мои сестры знаем наизусть, чем приводит девочек в полный восторг. Я замираю, я просто стою и смотрю на них: на мои бусины, хохочущие от восторга, на него, на его веселое лицо, сейчас он похож на беззаботного озорного мальчишку и меньше всего на человека, занимающегося убийствами.

Сказки сменяют друг друга, и книжка заканчивается, но веселье – нет. Он заявляет, что он, Костя, – грозный волк и щипает Машутку за животик. Она визжит и вскакивает, прячась за деревом, Наташа и Карина бегут за ней. Костя вскакивает следом, отбросив книжку в сторону, и рычит:

– Я грозный серый волк, я съем трех маленьких поросят!

Девочки бегут от него в рассыпную, громко визжа и хохоча. Так они носятся по саду, а я хочу сказать им, чтобы были аккуратнее, не потоптали грядки. Хочу сказать, но не могу. Это безумное веселье меня заворожило. Такого здесь у нас давненько не было. Пусть веселятся, смеются, это им надо, они же дети.

Это надо и мне. Мне надо как можно больше вот таких вот беззаботных моментов, пока я совсем не свихнулась. И поэтому, когда он подкрадывается сзади и хватает меня с криками: «Большой поросенок!» – я тоже визжу и хохочу, а он кружит меня, пока мы вместе не падаем на клочок газонной травы. Бусины, тяжело дыша, брякаются рядом.

Мы лежим так, посмеиваясь, и Костя берет меня за руку и переплетает наши пальцы. И сжимает. Совсем как тогда. Я смотрю на его лицо: сжимает ли он челюсти в этот раз? Но нет, он смотрит куда-то в небо, и его взгляд безмятежен. Почему-то понимаю, что это веселье нужно было не только мне и бусинам, но и ему. Возможно, даже больше, чем мне.

Смотрю на часы, почти девять. Бусинам уже давно пора чистить зубки, купаться и ложиться в кроватки. Они нехотя встают, и я встаю следом, высвобождая пальцы. Он тоже поднимается. Вместе мы подходим к дому, и бусины говорят ему: «До свидания» и идут к двери, но на крыльце Машутка оборачивается:

– Приходи завтра, еще поиграем.

Ни он, ни я не успеваем ответить, а она уже скрывается за дверью.

Я веду его к калитке.

– Она сказала глупость, – говорю я.

Он неопределенно хмыкает, наклоняется и целует в щеку.

– До завтра, – говорит он, и я машинально отвечаю:

– До завтра.

Калитка неприятно скрипит, когда он уходит.

Зачем он приходил? Для чего лежал в моём гамаке и читал девочкам? Зачем он играл с ними, будто ребенок? Может, он маньяк, которому нравится щипать детей за животики? Глупость какая! Разве ему не хочется, как всем тем, кто приезжает в столицу в отпуск, отдохнуть, выпив и проведя время с хорошенькой смеющейся девушкой? Кровать крепкая, не скрипит. Так что же он валяется в моем гамаке, а не опробует свою кровать с какой-нибудь девицей? Или опробует, найдя подходящую по дороге к себе в квартиру. У него для этого есть целых три часа до комендантского часа, а зная современных девушек, это довольно много. Не мне судить о них, здесь все привыкли жить слишком быстро. Иначе нельзя, ведь смерть всегда рядом.

Как только вспоминаю о смерти, воют сирены, будто в доказательство моим словам. Я бегу в дом, где сестры уже топают по ступеням в подвал. Саша помогает маме спуститься, и я подхватываю ее под вторую руку.

В подвале все наши движения отточены до мелочей. Мы знаем правила этой игры. Если воют сирены – это надолго, не стоит обманывать себя. Саша зажигает свечу, и свет в ту же секунду гаснет. Мы раскатываем свои матрасы и располагаемся. Никаких лишних разговоров, охов и вздохов, даже мама молчит, хотя я знаю, что спать на полу на матрасе ей с ее больным бедром невыносимо неудобно. Завтра весь день она проведет в кровати.

Как только все расположились, Саша тушит свечу. Нет никакого смысла жечь ее, если мы собираемся спать. Мы молчим, и каждый думает о своем. Машутка прижимается ко мне, и я ее обнимаю. Все хорошо, это просто еще одна ночь в подвале. Я думаю о самолетах, летящих над нами, бомбах, дронах и беспилотниках. Интересно, что чувствуют те, кто их запускает? Понимают ли они то, что убивают не только военных с оружием в руках, но и нас, простых мирных жителей, детей и инвалидов. Тех, кого, считается, все должны защищать. Возможно, они думают, что так они защищают своих детей, ведь Креславия точно так же закидывает бомбами их улицы, их простых людей. Неужели они ничего не чувствуют? Просто убивают, а как их смена заканчивается, идут отдыхать, курят и пьют, играют в карты, смеются, обнимают любимую и целуют детей.

Я вспоминаю о человеке, чья работа – убивать, о том, который сегодня бегал за моими бусинами, изображая волка. Интересно, скольких он убил? И продолжает ли что-то чувствовать, убивая каждый день, триста тридцать дней в году? В отпуске же он не убивает, верно? А если так проходит не год и не два, а в его случае весьма вероятно, что все десять, остаешься ли ты человеком?Настоящим человеком, который оберегает и защищает, заботится и любит кого-то. «Я мужчина и вполне могу помочь тебе». Возможно, это ему надо было донести мои сумки, больше, чем мне. Почувствовать себя мужчиной, человеком, а не машиной для убийств. Или я все придумываю, и он просто пытается затащить меня в постель? Я его задела, я видела, что задела, тем, что отказала, и он решил добиться своего любой ценой просто потому, что не любит проигрывать?

Утром мы поднимаемся в дом и бросаемся к окнам смотреть, хотя и так знаем, что ни один снаряд не упал на нашей улице. Упал бы – мы бы почувствовали, мы это точно знаем. За окном все спокойно и тихо. Снежана крутит ручку радио на кухне, желая узнать новости. Саша помогает маме пройти в ее комнату и укладывает ее в постель. Бусины, еще сонные и тихие, идут в свою комнату и плюхаются на кровати. Я иду в душ и смываю с себя все: вчерашнюю грязь, пот и дурные мысли.

Мы завтракаем втроем: я, Снежана и Саша, бусины и мама снова уснули. Я спрашиваю о новостях, и Снежана рассказывает, что ничего не разрушено. Это хорошо. Чем спокойнее в городе, тем лучше идет торговля. И можно не волноваться, что в дом одной из моих клиенток попала бомба и она больше не будет делать заказ. Убеждаю себя, что меня волнуют заказы, а не клиентки. Хотя каждую из них я знаю по имени, а когда знаешь кого-то по имени, это уже не просто кто-то, это именно этот человек.

Вспоминаю, как мы со Снежаной резали Борьку. Борька был поросенком. Настоящим маленьким поросенком, которого мне посчастливилось заполучить. Мы откармливали его целых два месяца, а потом зарезали в сарае, и обе ревели как сумасшедшие, но все же понимали – нам тоже надо что-то есть. С тех пор у нас просто козы и куры. Они просто есть, они функциональны, дают молоко и яйца и не имеют имен.

Среда идет своим чередом, а вечером снова приходит Он. На этот раз я впускаю его сама. Я говорю «привет», и он говорит «привет» в ответ, а затем наклоняется и целует меня в щеку. Он вручает прибежавшей на встречу Машутке кулек с конфетами, мои брови ползут вверх, но я молчу. Просто иду в дом. Сегодня моя очередь готовить ужин, к тому же, я придумала ему испытание – моя мама любит поговорить, и ей нечем заняться, вот пусть сегодня развлекает ее. Посторонних дома практически не бывает, так что сегодня у нее будет разнообразие.

Он знакомится с мамой. Она поражена и смущена, что я пригласила кого-то в дом и не предупредила ее:

– Добрый день… Эм… Настя не сказала мне, что у нас будут гости.

А еще она расстроена тем, что я не подготовилась сама. На мне старое выцветшее платье на пуговицах, в котором я всегда хожу дома, а волосы забраны в небрежный пучок. Я не наряжалась специально, пытаясь показать, что не ждала его, хотя, конечно, я ждала.

Он устраивается за кухонным столом, и моя мама задает все те вопросы, которые меня волнуют. Она делает это не осторожно, а прямо, как на допросе. Она волнуется, и тут я ее понимаю, поэтому допрашивает с особым пристрастием:

– Сколько вам лет?

– Двадцать шесть.

– Служите по контракту?

– Да.

– Подписали его сразу же по окончании срочной службы или после?

– Сразу.

– Вы выросли здесь, в столице?

– Да.

– А ваши родители? Они в городе?

– Нет. У нас был здесь дом, но он разрушен.

– Ваши родители тоже служат?

– Отец военный, мама – медсестра в госпитале.

Мама продолжает расспрашивать, пытаясь разузнать больше о его семье:

– А братья-сестры есть?

– Да, есть младшая сестра. Она за мужем, и у них есть ребенок. Старший брат погиб шесть лет назад.

Он отвечает на все вопросы быстро, не задумываясь, четко и по делу, не вдаваясь в подробности и рассуждения. А мама своим пытливым умом доходит до следующего:

– Есть ли дети, жена?

И я замираю, об этом я даже не подумала, а ведь он на восемь лет старше меня и вполне возможно, что они есть или были. Но он отвечает твердо:

– Нет.

Я выдыхаю.

Мама заканчивает допрос про семью и решает вернуться к его работе.

– Чем вы занимаетесь на службе?

Я уже жду, что он опять ответит «убийствами», но нет, ответ другой:

– Всем понемногу. Иногда просто дурака валяю.

Его ответ смешит Снежану.

– Надо же! А я думала, все, кто были на войне, так и норовят похвастаться своими подвигами!

А ведь правда, они все, пытаясь познакомиться, хвастают, как в одиночку голыми руками разорвали с десяток вооруженных до зубов бойцов из Сантавии.

– Мои подвиги просто не так примечательны. В основном я сплю, ем, ору на кого-нибудь и снова сплю. И так по кругу. Скукотища.

Ответ совсем не тот, что был вчера. Похоже, он просто не хочет шокировать мою мать. Но маму такой ответ не устраивает, она хочет допытаться до истины.

– И все-таки чем? Я не понимаю. Какая у вас должность?

Он становится серьезным, а мне вдруг делается неудобно за маму.

– Я ассасин.

– Асаси-кто? – переспрашивает мама.

И он хохочет, как шкодливый подросток.

– Никогда такого не слышала, – мама обескуражена.

Отсмеявшись, он поясняет:

– Это из компьютерной игры, я в детстве любил играть в такую. Давайте следующий вопрос, а то я сейчас придумаю себе еще какую-нибудь должность.

– Вам бы, молодежи, только посмеяться, – мама обижается.

– Простите, не хотел вас обидеть. Просто я чувствую себя на допросе, а меня учили всегда врать о своей работе.

– Почему врать?

В кухне появляется Машутка, а следом бежит и Натусик.

– Врать же не хорошо.

– Но иногда полезно, – замечает он.

– Костя, Настя тоже учит меня врать на работе, – я округляю глаза от слов сестренки.

– Правда? – он, Костя, поворачивается ко мне. И зачем только Машутка назвала его по имени? Я же решила, что он должен быть обезличен.

– Я учу не врать, а лишь чуть-чуть украшать правду.

Он не успевает мне ничего ответить, так как Снежана достает из холодильника поднос. На нем шестнадцать маленьких корзиночек с воздушной кремовой шапочкой. Я так и вижу, как у Кости загораются глаза. При таком зрелище у любого бы слюнки потекли. Он напрочь забывает о разговоре и идет к пирожным, а я стремглав бросаюсь на перерез и успеваю как раз вовремя. Костя уже тянет руку, совсем как маленький ребенок, а я бью его по руке и встаю между ним и подносом с пирожными. Все находящиеся в кухне, включая маму, покатываются со смеху над этим моим броском и его выражением лица.

– Пироженки нам есть нельзя и трогать тоже, – Натусик решается сделать пояснение, а Машутка добавляет:

– Они на продажу, а не для еды. Но можно ими полюбоваться и помечтать.

Она картинно вздыхает.

– Давай я куплю их у тебя, – Костя смотрит на меня, – умоляю, я пирожных с кремом уже лет сто не ел.

Я качаю головой.

– Они все уже проданы.

– За корзиночку я даже скажу тебе, кем я работаю.

– Так себе аргумент, – смеюсь я, – знаю я тебя, ты же опять соврешь.

Он косится на пирожные.

– И вы их не едите? Совсем? Даже чуть-чуть?

Мы отвечаем хором:

– НЕТ!

– Вот это выдержка, – он качает головой и отходит.

Мы ужинаем в приподнято-легкой атмосфере все вместе, и сырники с сушеной вишней и сметаной приводят Костю в неменьший восторг. Он рассказывает нам о безвкусной пластиковой армейской еде и с нескрываемым удовольствием уплетает каждый маленький комочек. Нас забавляет его восторг, и по окончании ужина никто не спешит выходить из-за стола, пока мама не заговаривает о войне.

– Константин, как вы думаете, почему сейчас такое затишье?

Затишье! У нас ночью ревели сирены, но это и вправду затишье. Последние месяца три не происходит ничего выдающегося. Мы ничего не захватываем и не теряем. Крупных боев нет, зачисток, разрушений и диверсий тоже. Мы все замираем и смотрим на Константина.

– Наверное, командование разрабатывает новый план, и скоро станет поинтереснее, – безразлично отвечает он.

– Но, может, это хорошо, может, они договорятся о перемирии? – наивный вопрос Снежаны его смешит:

– Договорятся о перемирии? О, это вряд ли. Для этого надо, чтобы кто-то с кем-то разговаривал. Командование, скорее, просто отдыхает. Нет-нет, не то чтобы оно уехало в отпуск. Они просто типа думают.

– А мне кажется, они просто ушли в запой, – вставляет свою версию Сашка. – А что? Говорят, все полковники и генералы те еще алкаши.

– Они просто трезвыми думать не умеют, – смеется Костя.

– А почему группа «Эпсилон» бездействует? – не унимается мама, – с той операции в шахтах от них ни слуху ни духу.

– Планируют следующую, подготавливаются.

– Слишком долго, – моя мама знает все даты назубок и уже вывела закономерности просто потому, что постоянно слушает радио, – обычно между операциями этой группы специального назначения проходит чуть больше месяца, максимум два. Сейчас же прошло больше трех, и тишина.

Костя вздыхает:

– Наверное, враги не дремлют и их всех замочили, – говорит он полушутя.

– Если бы их убили, – маме не нравится вульгарное «замочили», – Сантавия непременно бы нашли способ нам об этом сообщить, но они молчат.

– Хм, интересный аргумент. Они бы трубили об этом, чего бы им это ни стоило. Возможно, они просто готовят крупное нападение и хотят раструбить об этом тогда, чтобы максимально подорвать дух.

По маминому лицу вижу, что она об этом не думала и теперь прикидывает, насколько это вероятно, и находит, что весьма:

– А это было бы умно. Мы же так и делаем. «Эпсилон» подрывает что-либо, и мы наступаем.

Костя смотрит на нее и не скрывает своего удивления.

– Я вообще-то только, что это придумал.

– Но, думаю, вы правы! – мама довольна, у нее есть новый повод для размышления и волнения. Ох, похоже, она завтра основательно вынесет нам мозг своими причитаниями. Нужно срочно перебить эту версию.

– Да нет же! Мама, там командир просто запойный. Напился и пьяный подрался с генералом, лежит теперь, восстанавливается и планирует что-то новенькое. В метро все об этом только и говорят.

– Правда? – поражается мама, – ты нам раньше не рассказывала об этом.

– Ты просто не спрашивала, – отвечаю я и толкаю ногой под столом Костю, чтобы он прекратил смеяться. Вроде большой мальчик уже, а ведет себя как ребенок.

Позже, прощаясь с Костей у калитки, я предупреждаю:

– Не говори больше с моей мамой о войне, только если не хочешь ей сказать, что все будет круто. Она же потом накручивает себя и начинает накручивать нас.

– Хорошо, понял уже. Не буду. Есть еще запретные темы?

Я задумываюсь.

– По крайней мере, одна. Но ты о ней вряд ли заговоришь.

– Какая же?

Я прикусываю щеку изнутри, но признаюсь:

– Деньги.

Он кивает, будто и вправду понимая:

– Хорошо.

И наклоняется ко мне, но я уворачиваюсь. Я придумала, как избежать соблазна.

– И не надо меня целовать в щеку.

– Не надо? – он притворно удивляется, а затем встает, вытягивает руку и, облокачиваясь на дом так, что я оказываюсь прижата к стене, наклоняется и целует в щеку. Мне просто некуда деваться! А затем спрашивает с усмешкой: – Так не целовать?

– Да, – отвечаю я, краснея.

Он снова наклоняется и целует меня в другую.

– Может, в эту приятнее?

Я не могу удержаться от смеха и закрываю лицо руками.

– Нет.

– То есть в щеку нельзя. Ладно, – он вздыхает, – может, завтра в кино сходим?

Мама зря волновалась из-за моего выцветшего платья и растрепанного вида. Он все равно зовет меня на свидание.

– Кажется, это мы уже проходили. Ты ведешь меня в кино, а после к себе. Нет.

– Жаль, – говорит он. Наклоняется и целует меня в губы, точнее, легко касается своими губами моих, – Что? Ты сама сказала не целовать в щеку, – он посмеивается: – Ладно, пока.

Костя открывает дверь и выходит, а я остаюсь стоять, опираясь о стену дома. Что же я делаю! Сама себе сейчас я кажусь глупой, безалаберной девчонкой. Зачем только я позволяю ему целовать себя?

Костя приходит и на следующий день. Льет дождь, и мы все сидим дома. Он играет с бусинами в настолки, беседует с Сашей и мамой, говоря обо всем в позитивно-шутливой манере. Меня несколько поражает, как легко он втерся к нам в доверие. Может, он шпион? Но что он хочет найти у нас? Я холодею, вспоминая о чертежах на чердаке, но нет, это бред. Точно бред. А что, если нет? Мой папа, хоть и умер более пяти лет назад, но он участвовал в проектировании тех военных баз-муравейников, которые уходят глубоко под землю на несколько уровней со сложной подземной инфраструктурой. Даже сейчас, насколько я понимаю, они являются самыми защищенными и не пускают врага в глубь страны.

Я вспоминаю, как мы со Снежаной и Сашкой разглядывали их, изучая в свете фонарика и представляя, что было бы, если бы и у нас в доме были такие же подземные этажи. Что, если Снежана или Саша взболтнули об этом кому-нибудь, и эта информация неведомым образом дошла до командования Сантавии? Или же нет, они просто нашли, кто участвовал в проектировании, и вышли на нас по фамилии – наша фамилия приметная. Заслали к нам своего шпиона, чтобы он нашел чертежи. Бьюсь об заклад, командование Сантавии многое отдали бы за эти чертежи. Может, лучше их сжечь, пока не поздно? А если сожгу, не будут ли они пытать нас, ведь мы видели их?

Я вспоминаю Костю со сжатыми челюстями, и мне становится жутко. Он точно не остановится перед пытками. Он шпион, иначе почему он с таким упорством не рассказывает, чем занимается? Мог бы уже и придумать какую-то легенду, но нет, просто либо отшучивается, либо не говорит.

Но чертежи я решаю не жечь. Все-таки, если дойдет до пыток, то, видя, как делают больно моим бусинам, как отрезают от них кусочек за кусочком, я точно сломаюсь и выдам все. Пусть лучше будут чертежи, он найдет их и заберет, может, тогда решит, что, если мы не замечаем пропажи, стоит оставить нас в живых, дабы не привлекать внимание. Тогда мы будем жить, как жили. Будем ли?

Вот это я себя накрутила, аж голова болит! Я вздрагиваю, когда вижу его на своей кухне на следующий день, и даже не спрашиваю, кто из моих родных его впустил сегодня. Пока он подходит и целует меня, слава Богу, в щеку, осматриваю его, пытаясь обнаружить оружие. Сегодня жарко, и на нем белая футболка без рукавов, а внизу темно-синие шорты. У них нет никаких особых накладных карманов, только обычные. Значит, оружия у него нет. Максимум – нож, и это хорошо, нож и у меня есть, а еще топорик в сарае. Но меня волнует, что он больше и придушить может голыми руками.

– Что такое? – спрашивает Костя.

Но я не успеваю ответить, в комнату влетает Машутка.

– Привеееет! Ты пришел! А мы уходим, – эта стрекоза выложит все что угодно.

– Куда же?

– Развозить пироженки и клубнику!

– Клубнику?

– Да, полную корзинку! – хвастает Машутка и, в подтверждение ее слов, в кухню входит Снежана с полной корзиной спелой сочной клубники, ее аромат мигом наполняет всю кухню.

– Вау! – восхищается Костя и спрашивает: – и что же, клубнику вы тоже не едите?

Машутка хихикает:

– Едим, но только некрасивые ягодки.

– Некрасивые? – удивляется Костя.

– Да, некрасивые, те, что нельзя положить в корзинку, – и добавляет, погрустнев, – сегодня мы все утро с Наташей и Кари искали, обсмотрели каждый кустик и ни одной не нашли.

– Жаль, – говорит он и, не отрываясь, следит за перемещением корзинки. – Сказать, когда я последний раз ел клубнику?

– Сто лет назад? – спрашиваю я.

– Нет, тысячу!

– В таком случае ты ничего не теряешь, ты просто уже не помнишь ее вкуса.

– Ну, это как сказать.

– Ладно, извини, нам надо идти, отвозить все это, – я машу рукой в сторону Снежаны, которая уже закрыла клубнику сверху тканью и упаковывает коробки с пирожными в сумку.

– Давай я отвезу вас, я на машине.

– Не надо, это далеко, – еще чего, я не хочу снова оказаться с ним в машине один на один, – нам надо в центр.

– Могу и в центр отвести.

– Тебе что, совсем нечем заняться?

– Совсем, а лежать и плевать в потолок уже поднадоело.

Я нехотя соглашаюсь. Главным образом потому, что боюсь выпускать его из виду. Если он действительно шпион, то лучшего момента изучить дом и представить нельзя. Нас с Машей не будет, Сашка ушел пасти коз, а Натусик и Карина будут в саду, Снежана болтает с мамой на кухне, и они вряд ли заметят, если кто-то будет рыскать в доме.

Машутка в восторге! Она улыбается до ушей и устраивается на заднем сиденье, где я пристегиваю ее ремнем безопасности, предварительно положив подушку под попу, а рядом размещаются коробки с пирожными и корзинка клубники.

Я сажусь на переднее сиденье и пристегиваюсь. Костя устраивается на водительском месте и заводит машину. Мы трогаемся, и он снова нажимает кнопку, и все замки в машине щелкают. Я холодею.

Машутка на заднем сиденье весело лепечет и крутится во все стороны. Костя смеется, беззаботно болтая с Машуткой, а моя рука начинает медленно скользить в сумочку к верному другу.

Костя поворачивается ко мне на светофоре:

– Что ты так напряглась?

– Зачем ты закрыл двери? – отвечаю я вопросом на вопрос.

– Сейчас я отвезу вас в лес, а сам съем клубнику и пирожные.

Машутка хохочет:

– Возьми меня в долю!

– Идет, – смеется он.

Моя сестра готова бросить меня ради пирожного, отмечаю я в голове.

– И все же зачем?

– У тебя какая-то паранойя насчет закрытых дверей? У нас в машине ребенок, а дети шаловливы, еще откроет дверь ненароком.

Это очень разумно. Наверное, просто я схожу с ума.

– Ты легко можешь открыть свою, если хочешь.

И я действительно тяну вверх маленькую штучку, и замок щелкает, и меня немного отпускает.

– Сейчас-то чего ты так боишься? – спрашивает Костя.

Я отвечаю то, что первым приходит мне в голову.

– Вдруг ты шпион.

Костя хохочет.

– У тебя-то мне что тогда надо? Рецепт пирожного?

– Нет, – я пожимаю плечами, – не знаю.

– Для шпиона, мне кажется, я довольно приметный, ты не находишь?

– Человек в майке, шортах и сланцах? Нет.

Он хмурится:

– Я имел в виду не это.

Я поняла, что он имеет в виду. Он чертов красавчик, но этого-то я ему не скажу.

Костя включает музыку, и всю оставшуюся дорогу они с Машуткой подпевают песням и смеются. Ему почему-то очень нравится ее восторг, и я просто наблюдаю за ними.

Первым на сегодня – двор Александры Алексеевны. Ей достанется два пирожных, а женщине из второй квартиры я занесу клубнику. Мы останавливаемся перед калиткой и выходим из машины.

Костя достает корзинку по моему указанию и одну коробку с пирожными и собирается идти с нами.

– Нет-нет, – качаю я головой, – ты останешься здесь.

– Почему? – удивляется он, – корзина тяжелая, я помогу.

За меня причину с детской простотой объясняет Машутка:

– Ты большой, очень большой, с тобой мы не получим монетки.

Мне становится неудобно от такого объяснения, но оно правдиво.

Костя заминается, но протягивает корзину и коробку мне, и я звоню в домофон. Калитка открывается, и мы заходим внутрь. Идем по дорожке вперед, и я оборачиваюсь. Вижу, как Костя ссыпает мелочь в протянутую руку той нищенки с фальшивым ребенком. Идиот! Шпион бы догадался, что ребенок не настоящий! Нищенка тут же убегает, и мы идем дальше.

Разносим все, и Машутка получает пригоршни монет. Возвращаемся к машине и едем дальше. Развозить пирожные на машине – одно удовольствие, а когда на обратном пути Костя покупает нам по большому рожку мороженого, я ловлю себя на мысли, что тоже улыбаюсь без всякой причины, совсем как Машутка.

Дома мы обедаем, и Костя занимает место в гамаке. Я беру секатор и щелкаю лишние листья на винограде. Сейчас жарко, но на улице в тени деревьев все же лучше, чем дома. Вижу, как к нам крадется Снежана, и точно знаю, чего она хочет. И действительно, через пару фраз она спрашивает:

– Можно на танцы сегодня?

– Нет.

– Но почему? – возмущается она.

– Потому. Я тебе уже объясняла.

– Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, – канючит она.

– Нет.

– Но тебе самой было бы неплохо сходить на танцы, – она глазами показывает на Костю. Он лежит, прикрыв глаза и положив руки под голову.

– Я не хочу!

– Тебе нужно, – парирует Снежана, – что ты будешь там вспоминать?

– Все, что было здесь, и танцы – это не важно.

Сестра закатывает глаза и, к моему ужасу, идет к Косте.

– Кх-Кх, – прочищает она горло, и он лениво открывает глаза. – Почему бы тебе не позвать Настю сегодня на танцы?

– Интересное предложение, – произносит он, – тебе-то это зачем? Я позову ее, а не тебя.

– Если пойдет она, смогу пойти и я.

– А-а, – протягивает Костя и смотрит на меня.

– Ну так позовешь?

– Нет.

Энтузиазм сестры пропадает.

– Почему? – удивляется она.

– Твоя сестра зануда, никуда не хочет. Хочет только маниакально секатором щелкать.

– Я не зануда и щелкаю, потому что надо!

– Ну конечно!

– Пристали ко мне со своими танцами! Ладно, пошли!

И через три часа мы уже идем на танцы. Подруги моей сестры сегодня не возражают против моего присутствия. Вместо возмущения они часто оглядываются на меня и перешептываются. Еще бы! Я не просто иду на танцы, а иду с мужчиной, и он держит меня за руку, и наши пальцы переплетены. Я не убираю руку, мне нравятся их завистливые взгляды, и сама рука дарит спокойствие, хотя я еще до конца не решила: шпион он или нет. Костя уже переоделся в нежно-голубую рубашку и темные брюки, а на мне легкомысленный цветочек. Представляю, как мы смотримся вместе, так что пусть позавидуют, они же всегда считали меня занудой.

Мы приходим на танцы и танцуем несколько композиций подряд. Мне нужно в туалет, и я оставляю Костю, а когда возвращаюсь, подхожу не сразу, рассматриваю его сквозь тонкую деревянную решетку, отделяющую вход в туалетные комнаты от основного пространства кафе и танцплощадки.

Он стоит совсем рядом, но не видит меня. Кто же он? Молодой, красивый, целый, я не заметила на его теле ни одного изъяна, ни следа от пули или осколка снаряда. У него хорошие манеры, что тоже удивительно для человека, который уже восемь лет там. Он ладит с моими сестрами и Сашей, ему даже удалось поладить с мамой и, что самое удивительное, понравиться мне. А мне не так просто понравиться. Но есть в нем что-то такое, что меня настораживает, пугает. И потом, он говорит, что вырос в этом городе, но пропадает у меня дома, не встречается ни с кем. Не называет имени сестры, она просто «сестра» и о себе тоже почти ничего не рассказывает. Так, может, он всё-таки шпион?

И тут происходит неожиданное. К нему подходит мужчина:

– О, брат, ты здесь? Я уж думал, куда ты пропал!

Мужчина черноволос и смугл, и «брат» – просто обращение. Они приятельски обнимаются.

– Да вот, решил отдохнуть немного. Ты как?

– Тоже отдыхаю. Шальная пуля, брат, зашла сюда и вышла отсюда.

– О-о! Да ты везунчик.

– Ага, месяц в больничке, но уже как новенький. В понедельник отбываю. Ты когда?

– Я только приехал, не знаю пока точно.

– Понимаю, брат, понимаю. Может, завтра бухнем? Я в квартире на Носовкой, той на третьем этаже, ну ты помнишь.

Костя кивает, и я не понимаю, он помнит или согласен.

– Может, сейчас пойдем? Мы с Русиком там девочек классных сняли, тебе тоже хватит. Выпьем, посидим, все дела.

Костя качает головой и смеется.

– А, брат, понял, понял. Все, ухожу, до скорого.

Не знаю почему, но этот разговор меня успокаивает. Его знает кто-то еще, не только я. И он с ним не пошел к девочкам. Я наконец выдыхаю и расслабляюсь. Он не шпион, и чертежи его не интересуют.

Мы танцуем, болтаем и смеемся, снова пьем сок в баре, а после еще танцуем. Мне весело и хорошо, никогда бы не подумала, что танцы – это так здорово. Меня даже не смущает, что, танцуя, он прижимает меня к себе, я и сама прижимаюсь ближе.

Мы идем домой, и Снежана скрывается за калиткой. На удивление, сегодня она меня не особо волнует, совсем не волнует. Мы с Костей останавливаемся у калитки. Домой я не спешу. В голову приходит шальная мысль – мы могли бы посидеть еще в саду и поболтать. Я быстро отгоняю эту мысль в сторону. Нужно попрощаться и идти. Я хорошая девочка, старшая сестра. Я сейчас пойду домой, а он пойдет к себе домой.

Я облокачиваюсь спиной на калитку, собираюсь с духом, чтобы уйти. А он облокачивается на нее одной рукой, нависая надо мной. Второй по-прежнему держит меня за руку. Я поднимаю лицо и секунду смотрю ему в глаза. Он наклоняется, и его губы касаются моих губ, но не легко, как прежде, а настойчиво и жадно впиваются в меня. Его губы раздвигают мои, и язык проскальзывает внутрь. Я не сопротивляюсь и отвечаю, подаюсь вперед. Он целует меня достаточно долго для того, чтобы я уже и забыла о том, что я хорошая девочка, а когда отстраняется, я не хочу его отпускать, но он говорит:

– Пока, я лучше пойду уже.

Я не могу ничего сказать и лишь киваю. Стою и смотрю, как он уходит. На углу оборачивается и машет мне рукой: «Пока».

Глава 5

Костя приходит с самого утра и в субботу, и в воскресенье, и три следующих дня тоже. Валяется в гамаке, развозит со мной и Машуткой пирожные и клубнику, играет с бусинами, учит Сашку блокировать и наносить удары, беседует с мамой, он даже помогает ей спуститься по ступеням во двор. А я понимаю, что его присутствие меня успокаивает, оно мирит меня с настоящим, и я больше не маньяк, который боится хоть на секунду остановиться, а человек, девушка, которая влюбленными глазами наблюдает за парнем. По вечерам мы ходим в кино, на танцы и на набережную, где долго сидим и наблюдаем закат. Целуемся. По вечерам мы много целуемся. Целуемся и днем в саду, когда тихо и никого нет рядом. Неужели все это происходит со мной? Неужели я действительно могу влюбиться? Я, расчетливая и холодная, которая вечно всеми командует, возглавляя большую семью.

Но наступает четверг, и я вспоминаю, почему должна быть расчетливой и холодной. Костя не приходит с утра, я знаю: он и не должен прийти сегодня. Ему надо в штаб. Мне тоже. Не в тот, который ему, а в другой. Честно говоря, я даже не знаю, в какой надо ему. Мне надо на последнюю явку в военкомат, где я получу свою карту и назначение, в котором будет написано, когда и куда мне явиться с вещами.

На ватных ногах я еду в военкомат. Заполняю еще какие-то документы и сижу в нескончаемой очереди. В коридоре шумно и даже весело, и я получаю пару непристойных предложений от сидящих там парней. Не замечаю их совершенно. Сосредоточиваюсь на том, чтобы не дрожать. Мне страшно, очень-очень страшно. И когда девушка за компьютером протягивает мне мое личное дело и листочек, приветливо улыбаясь, я не нахожу в себе сил улыбнуться в ответ. Вместо этого роняю протянутую папку и трясущимися руками поднимаю ее.

Я боюсь. Очень сильно боюсь. И пока еду в метро, прокручиваю в голове все самые ужасные сценарии. Смотрю на листочек и сжимаюсь еще сильнее. Две недели. У меня осталось всего две недели, и все будет кончено. Я больше не увижу ни бусин, ни Снежану с Сашей, ни маму. Костю тоже. Я никогда его больше не увижу.

Выхожу из метро и не замечаю накрапывающий дождик. Только в колодце многоэтажек обращаю на него внимание. Что же я творю! Документы же мокнут, а я и так еду на «самое дно». Я захожу под козырек подъезда и стою там. Дождь становится сильнее, и вот уже льет настоящий ливень, так что в двух метрах ничего не видно.

Я рассматриваю документы. Они намокли не сильно, мой белый легкий сарафан тоже. Все хорошо. Дождь кончится, и я дойду до дома. Все хорошо, главное – дышать. Я уже чувствую это маниакальное чувство: мне просто необходимо чем-то заняться, как-то занять руки, чтобы не думать. Я открываю документы и начинаю изучать. Не могу занять руки, займу голову. Тут мои имя, фамилия и отчество. Код из цифр, один, второй, третий. Я запоминаю их все с легкостью, особенно тот, который самый последний – десятизначный номер военной базы, куда меня направляют, и у меня появляется иллюзия, что я хоть как-то контролирую ситуацию.

Дождь стихает, и ко мне под козырек врывается Костя.

– Сама пришла, – смеется он и жадно целует меня в губы, а я отвечаю на поцелуй.

Я не замечаю, как мы заходим в подъезд и поднимаемся на второй этаж. Целуемся и обнимаемся на каждой ступеньке. Он открывает дверь, и мы вваливаемся внутрь. Мои документы, сумочка и его вещи летят на пол. Мы не прекращаем целоваться и по стене добираемся до комнаты. Я совершенно не обращаю внимания, что в ней, чувствую только, как бретельки моего сарафана ползут вниз, как и его губы.

Сарафан падает на пол, а меня аккуратно кладут на кровать. Костя стягивает футболку и целует меня в губы, а затем спускается ниже, накрывая поцелуями мою грудь. Он втягивает ртом сосок, и я вся дрожу, выгибаясь. Трусики летят в сторону, его шорты и трусы тоже. Костя шуршит оберткой презерватива, я вдруг вспоминаю, кто я, и говорю «нет», это не мое резкое «нет», но он все же останавливается, замирает на секунду, я смотрю ему в глаза и шепчу «да». Он входит в меня, и я тихонько вскрикиваю, но он снова целует меня и двигается неспешно, так что я выгибаюсь дугой и постанываю. Постепенно толчки нарастают, усиливаясь, и я уже не контролирую ничего, растворяюсь в своих ощущениях, будто взрываюсь изнутри.

Когда он заканчивает, то вздрагивает всем телом, впиваясь губами в мои губы, и я дрожу вместе с ним. Он замирает и лежит на мне, а затем откатывается на спину. Я просовываю руку между своих бедер, а затем смотрю на нее. Капли крови поблескивают, но ему хватает такта промолчать, он лишь наклоняется и целует меня в губы, уже не жадно, а устало.

– Пойдем в душ?

Я киваю. Он встает и протягивает руку, а я качаю головой.

– Иди первый.

Он уходит. Я лежу еще пару минут, а затем поднимаюсь и собираю свои вещи: трусики, сарафан и сумочку. С этим иду в ванную, откуда он уже выходит. Я захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Долго рассматриваю свое отражение в помутневшем зеркале, вроде бы и не изменилась совсем. Принимаю душ и тщательно вытираюсь. Медленно расчесываю волосы, когда Костя стучит в дверь.

– Эй, ты скоро? Извини, мне ехать пора.

Я вздрагиваю: ему пора ехать! Человеку, который только и делал, что валялся в моем гамаке, пора ехать! Ну конечно, он же получил что хотел!Выхожу из ванны и поднимаю документы. Он уже стоит, одетый в футболку и шорты, позвякивая ключами.

Выходим из подъезда, и я говорю:

– Я дойду сама.

– Давай я довезу тебя?

Я качаю головой, дождь кончился, и мне надо пройтись и побыть одной, прежде чем я окажусь дома. Он быстро соглашается:

– Как хочешь. Я вечером заеду, пока не знаю во сколько.

Целует меня, садится в машину и уезжает, а я остаюсь.

Я иду домой медленно, растерянно. Так медленно я обычно не хожу. Не доходя до моего дома, сворачиваю в развалины. Сажусь на старые качели, прижимаю папку с документами и сумку к себе и легонько качаюсь.

Сколько так просидела – не знаю. Меня находят бусины. Они втроем замирают и растерянно останавливаются, увидев меня на качелях. А я быстро начинаю вытирать слезы. Достаю платок из сумочки и высмаркиваюсь.

– Что случилось? – шепчет Карина, обнимая меня.

Я качаю головой.

– Ничего, я просто разнервничалась. Ходила в военкомат, получила документы, назначение, и разнервничалась, – я показываю на папку, и она кивает.

– Когда? – только и спрашивает Карина.

– Через две недели, – я стараюсь, чтобы мой голос не дрожал, и обнимаю ее, Натусика и Машутку.

Мы вместе возвращаемся в дом, и я снова прячусь в ванной. Принимаю душ, меняю белье и больше не плачу.

Выхожу из ванной и понимаю, что маньяк вернулся, запер девочку, просидевшую два часа на качелях, в чулане, и снова взял бразды правления в свои руки. Мне срочно надо что-то делать. А лучше кого-нибудь убить. Я посматриваю в сторону кур и пугаюсь своих мыслей. Спускаюсь в подвал и проверяю кусты клубники. В подвале у меня целое хозяйство по выращиванию клубники. Я щелкаю выключателем и меняю свет ламп на обычный. Проверяю каждый кустик, рассматриваю ягоды и прикидываю, сколько килограммов получу на следующей неделе. После бросаю нож в деревяшку снова и снова, и каждый раз попадаю в десятку.

Хочу поколоть дрова. Сашка притащил пару дней назад хорошие бревна. Поднимаюсь наверх, но обнаруживаю, что снова пошел дождь, а также то, что у моей матери напрочь отсутствует чувство такта.

– Видишь, сегодня он не пришел. Уже восемь вечера, а он не пришел совсем. Мужчины не любят слишком серьезных, им нравится, когда для них наряжаются, когда девушка следит за собой. А ты при нем разгуливаешь в облезлом платье и комбинезоне.

– Мама, зачем ты так! – вмешивается Снежана.

– Зачем-зачем, она сама не живет и другим не дает.

Пока маньяк только лишь в моей голове протыкает мою мать ножом, я выбегаю из кухни. Мне нужно успокоиться, занять руки и голову. Иначе я ее просто убью. Задушу голыми руками.

Я прохожу в гостиную, достаю большую энциклопедию с полки книжного шкафа и открываю ее. В этой книге у меня вырезан тайник. Достаю конверты, в них деньги. Деньги, эти шуршащие бумажки, всегда меня успокаивают. Меня успокаивает то, что они у меня есть. Они как доказательство, что я смогла, что мы больше не голодаем и нам есть чем оплачивать счета.

Я усаживаюсь на пол и раскладываю конверты перед собой, достаю деньги. В одном – на продукты на ближайший месяц. Во втором – на одежду и обувь для всех к школе. В третьем – на лекарства для мамы. Четвертый пуст, за дом я уже заплатила, но на следующей неделе снова наполню.

В последнем – самая большая сумма. Я еще раз пересчитываю и ощущаю тепло в кончиках пальцев. Здесь достаточно для того, чтобы моя семья прожила полгода в случае, если клубника загниет, а пирожные перестанут заказывать. Сумма достаточная, чтобы они смогли прожить полгода без меня и каких-либо денег со стороны. Я наконец улыбаюсь.

– Здесь достаточно? – спрашивает Кари, устраиваясь рядом со мной.

– Да, мы молодцы, мы достаточно отложили, и у вас есть хорошая подушка безопасности.

Она довольно обнимает меня.

– Главное, следить, чтобы Снежана не спустила все на туфли.

Из кухни прилетает Снежана:

– Это было один раз, и ты до сих пор помнишь!

– Я очень надеюсь, что больше не повторится. – Я слышу, как мама шаркает в нашу сторону. – Видишь надпись на конвертах? Они должны идти туда, куда написано.

Снежана закатывает глаза:

– Да, я помню! Ты уже говорила.

– Значит, проблем не будет, – улыбаюсь я.

– Конечно, не будет, – она снова закатывает глаза, а Карина обнимает ее:

– Я буду за ней следить.

Появляется мама. Она с трудом опускается в свое кресло и кряхтит, устраиваясь. Я боюсь, что еще она скажет, поэтому еще раз пересчитываю деньги. Просто потому, что меня это успокаивает и вдруг слышу: «Здрасьте». Резко оборачиваюсь. Костя с Сашкой стоят на пороге комнаты.

– Са-ша, – угрожающе протягиваю я и начинаю быстро-быстро собирать деньги. Надеюсь, Костя ничего не скажет, мы же договорились, что тема денег запретна. Но он и не смотрит в мою сторону. Краем глаза замечаю, что Костя прошел в комнату и подошел к столу, на котором по-прежнему лежит папка с моими документами. Он открыл мое личное дело и заглянул внутрь.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Хочу узнать, какая у тебя фамилия.

– Для этого можешь спросить у меня, – я встаю и вырываю у него из рук мое личное дело, хотя сама не понимаю зачем, никаких секретов там нет.

– И какая? – его ничего совершенно не смущает.

– Талинова. «И» после «л».

– Талинова, – повторяет он, будто пробуя на вкус, – у тебя забавная фамилия.

– Да уж, обхохочешься.

Я кладу папку на стол и возвращаюсь к деньгам, а Костя снова бесцеремонно в нее заглядывает.

– А сейчас что? Отчество?

– Нет, смотрю, куда тебя направили.

– 3327856347. Это тоже можешь спросить у меня. Все, что там, можно спрашивать у меня.

– Ты уже и номер выучила? Похвально.

– И тебе он о чем-нибудь говорит?

Костя уже не смотрит на меня, а что-то набирает на планшете. Я только сейчас его замечаю. Такие часто бывают у военных, и с их помощью они посылают сообщения друг другу. У нас есть только проводной телефон, а у военных – вот такие планшеты с защищенной связью. Сейчас они для избранных, даже среди военных, но мама нам рассказывала, что раньше, намного раньше, подобные были практически у всех совершенно обычных людей.

– О чем-то говорит.

– И о чем же?

Он не отвечает, а у меня звенит в ушах. Он знает, где это, и потому на меня не смотрит! Смотрит в планшет, чтобы не смотреть на меня!

– Скажи хоть, где это? Север, юг, запад, восток?

Он морщится, смотрит на меня и отвечает:

– Юго-запад.

Мое сердце падает вниз. Это очень близко к линии фронта, вполне возможно, что прямо на ней.

– Ясно, – говорю я и принимаюсь собирать деньги, а мои руки дрожат.

– А это далеко от линии фронта? – интересуется мама.

– Смотря как посмотреть, все относительно, – уклончиво отвечает Костя.

– Но все же. Мы же должны знать, что ее ждет.

– Даже я не знаю, что меня ждет, а уж Настю-то и подавно.

Я наконец собрала все деньги и спрятала в книгу.

– Юго-запад, ясно, что ничего хорошего.

– Почему? Там весьма неплохо. Не хуже, чем везде. На востоке ты бы получила облучение, так что юг лучше.

– Ага, солнышко светит, птички поют.

Он смеется:

– И море рядом, прямо курорт.

– Константин, а вы где служите? – спрашивает мама, – север, юг или запад?

Он заминается:

– М-м, довольно сложный вопрос. Скорее больше запад, чем все остальное.

– Скорее? – удивляет Саша.

– Я просто не знаю, куда меня направят, и надеюсь, что на запад.

Я сжимаюсь: на западе идут самые ожесточённые бои.

– Ты так любишь стрелять? – спрашиваю я.

– Я люблю свою работу и людей, с которым работаю. Когда ты там столько лет, страшнее, если автоматные очереди стихают.

– Когда вы уезжаете? – спрашивает мама, и мое сердце уходит в пятки.

– Через неделю. В пятницу.

В пятницу он уезжает раньше, чем я. Неделя, у нас есть всего неделя.

– У вас долгий отпуск, – замечает мама.

– А я и не в отпуске вовсе. Меня выгнали подумать над своим поведением.

– За что же?

– За драку, – просто отвечает Костя.

– И с каких это пор за драку просто выгоняют отдыхать на гражданке? – изумляется мама.

Костя посмеивается:

– У них просто сложности с придумыванием наказания для меня.

Кажется, он опять шутит над моей дотошной мамой. Не может же это быть правдой! И я закатываю глаза, показывая, что он достал уже своим враньем.

После дождя свежо, и мне хочется сбежать из дома и поговорить, поэтому я соглашаюсь пойти прогуляться. В машине мы едем молча и заезжаем в его двор. Там опять пьяные подростки гоняют по разбитому асфальту мятую банку из-под пива. Мы заходим в подъезд и поднимаемся на второй этаж. Он открывает дверь в квартиру и пропускает меня вперед. Я вхожу. И только там, в квартире, решаюсь задать вопрос:

– Мы собирались погулять, но приехали к тебе. Ты всего добился, и теперь можно обойтись и без прогулок, и без приличной части?

Он смотрит на меня удивленно.

– Мне вообще-то надо переодеться. В шортах и сланцах мне прохладно.

Я смотрю на него, и мне становится стыдно. Я глупая дура! А он придвигается ближе:

– Но если ты хочешь, можем никуда не идти, – его голос звучит вкрадчиво прямо в самое ухо, и он целует меня в шею, – кровь идет?

Я вздрагиваю:

– Нет.

И поцелуи из робких и аккуратных становятся смелыми и настойчивыми. Он не переодевается, а раздевает меня. Снимает блузку и лифчик, покрывая каждый сантиметр моей кожи поцелуями. Несет меня в комнату и опускает на кровать. Кровать перестелена, наверное, он успел убрать испачканное белье, пока я была в душе днем. Спускается поцелуями до пупка, а затем расстёгивает джинсы. Его рука проскальзывает в трусики, и я охаю. Он стаскивает с меня джинсы, и я приподнимаю бедра, помогая ему.

В этот раз, когда мы заканчиваем, то долго лежим рядом. Я положила голову на его плечо. Мне хорошо, тихо, спокойно и уютно. Я устала и дремлю, пока он меня обнимает и задумчиво водит рукой по моей спине.

Просыпаюсь от поцелуя и щурюсь, пытаясь понять, где я.

– Тебе пора домой, спящая красавица.

– А? – я еще до конца не проснулась.

– Уже одиннадцать, пора домой. Скоро комендантский час.

Я все еще сонная одеваюсь, кое-как причесываю спутанные волосы. Мы идем в коридор, и я прислоняюсь к стене, зеваю.

– Дойдешь сама, хорошо?

Я не определенно киваю, но затем понимаю смысл слов и выпрямляюсь. А он смеется.

– Ну вот ты и проснулась.

Костя к джинсам надевает толстовку, и мы выходим из квартиры. Он отвозит меня домой и целует на прощание. Он не прав, я еще не проснулась, поэтому захожу в дом и брякаюсь на кровать, не раздеваясь, боясь, что сон уйдет, а тревога и мысли вернутся.

Костя приходит ко мне все последующие дни с самого утра. Валяется в гамаке, пялится в свой планшет и кому-то пишет. На вопрос «кому?» отвечает охотно: «Друзьям». Выходит, там есть друзья, нет только любви. С большой охотой объясняет мне принципы жизни новобранца и устройство жизни на срочной службе во время обучения. Рассказывает забавные истории из своего детства и юности. У его сестры наконец появляется имя – «Ева», и я узнаю, что он учился в кадетском корпусе. Мне кажется, что он стал говорить о себе с большим желанием. Будто сам понял, кто он, но, возможно, мне это лишь кажется.

Он интересуется тем, где мы выращиваем столько клубники, ведь клубничные корзинки мы возим почти каждый день, и я рассказываю о клубничной ферме в подвале. «Ух ты, круто!» – восклицает Костя и, к счастью, не спрашивает, как она там появилась.

Все мои домашние его просто обожают, и то, что своим присутствием ему удается утихомиривать моего маньяка, заставляет их любить его еще больше. Всю неделю я не повышаю голоса ни на кого из домашних и позволяю им все. Вечерами мы с Костей уходим гулять, но на самом деле – к нему в квартиру.

Неделя проходит слишком быстро. Уже вечер четверга, и мы лежим в кровати, обнявшись. Это наш последний вечер. Костя задумчиво перебирает пальцами мои волосы, а я пытаюсь не заплакать.

– Спишь? – наконец спрашивает он.

– Нет, – гнусаво отвечаю я.

– Хорошо.

И снова молчит. Пропускает прядь за прядью сквозь пальцы, и я решаюсь спросить, поворачиваю голову и смотрю на него:

– Ты не оставишь мне адрес, чтобы я могла написать тебе?

– Нет, – он морщится, – я же сказал, что не знаю точно, где буду. Да к тому же не стоит мне писать. И тебе, и мне будет чем заняться и без этого.

Он произносит это жестко и даже жестоко.

– Хорошо.

Я пытаюсь отстраниться, но Костя удерживает меня.

– Ты меня не так поняла.

– Нет, поняла правильно, – мой голос дрожит.

– Настя, нет. Просто там мне надо думать о работе, о своей работе, а не о любви и отношениях. Поверь мне, так будет лучше и тебе, и мне.

Я встаю и начинаю одеваться, промедлю хоть секунду – и потока слез не избежать. К счастью, он не пытается меня удержать, а тоже одевается. Уже в коридоре мы останавливаемся.

– Настя, послушай. – Костя берет мое лицо в свои ладони и приподнимает, так что я смотрю ему в глаза. – Там я не добрый и веселый, запомни это, там я совершенно другой человек. Если мы вдруг столкнёмся где-либо, не подходи. Поняла? Не подходи первая, я сам подойду.

Он наклоняется и целует меня в губы. Я вся дрожу, и он прижимает меня к себе.

– Ты поймешь, когда приедешь туда. Так будет лучше. Я сам тебя найду, если все будет хорошо. А оно будет, я точно знаю, что у меня получится.

Я хочу закричать: что будет хорошо? Как ты меня найдешь там? Но вместо этого плачу. Слезы градом льются из глаз, а тело сотрясает от всхлипов.

Позже, когда мы стоим у калитки перед моим домом, решаюсь задать вопрос, цепляясь за соломинку, чтобы увидеть его еще:

– Во сколько ты уезжаешь?

– В шесть утра.

Сердце щемит. Он наклоняется и целует меня в последний раз. Поцелуй долгий и страстный, я прижимаюсь к нему, а он ко мне. Затем он отпускает меня, смотрит в заплаканные глаза и говорит:

– Главное, помни: настоящее – ТУТ, а не там.

Разворачивается и идет к машине, останавливается у водительской двери и смотрит на меня, машет «пока». А затем садится и уезжает.

– До свидания, – шепчу я и сползаю вниз по калитке.

Меня находит Снежана, она помогает зайти во двор, и мы идем в сад на гамак. Я реву всю ночь, а она носит мне платки и воду, просто сидит рядом, гладит по голове и шепчет успокаивающие слова. Утром она управляется со всем одна, пока я сижу в оцепенении.

Оцепенение постепенно проходит, и возвращается маньяк, который ни минуты не может просидеть без дела. И я делаю и делаю. Колю дрова, кормлю кур и убираю курятник, проверяю коз, иду в подвал к клубнике, подметаю двор и составляю план жизни моей семьи без меня. План, по которому они должны жить дальше, если меня не будет. Точнее, пока меня не будет.

Я пишу им четкие инструкции, как ухаживать за курами, как обходиться с козами, как растить и продавать клубнику. Пишу, как дороже продать гроздья винограда и собрать их красивыми, ровными, ягодка к ягодке. Пишу, что сделать с яблоками и как их продать. Оставляю все адреса и телефоны тех, кто что-либо покупал у нас. Рассказываю, как найти новых клиентов, как платить за дом и телефон. Пишу полный список вещей, которые должны быть у каждого к зиме. И список того, что надо сделать к зиме в доме.

Мои родные на удивление спокойно выслушивают мои наставления, хоть слышали их и не раз. Они понимают, что я цепляюсь за свое настоящее и боюсь отпускать его. Снежана даже не просит сходить на танцы на этой неделе, вместо этого по вечерам мы валяемся с ней в постелях в своей комнате, и она рассказывает мне истории про своих одноклассников и подружек.

Контроль над деньгами и бизнесом я оставляю Сашке. Снежана не возражает. Она и сама знает, насколько ненадежна. Бусины обещают мне хорошо учиться сами и научить читать и писать к школе Машутку. Они обещают писать мне каждую неделю, ведь армейская служба не предполагает звонков по телефону, только письма на бумаге, и все.

Мама часто плачет, как и все в доме, и у меня нет сил ее утешать, поэтому я просто обещаю вернуться живой и тихо плачу сама в подушку.

Ко дню отъезда слез уже не осталось. Я прощаюсь с семьей и целую каждого в щеки на ступеньках дома. В руках у меня небольшая дорожная сумка, купленная специально для такого случая. Я иду в метро и добираюсь до станции, от которой меня забирает военный автобус в соответствии с моим направлением. Он везет меня за огороженную колючей проволокой бетонную стену, и я смотрю в окно, как дверь медленно отъезжает в сторону, пропуская нас внутрь.

Небольшой досмотр, где меня и вещи просвечивают, и мне выдают форму, в которую я тут же переодеваюсь: обтягивающую черную майку, брюки и черную куртку с белой полоской на рукаве. На мое запястье цепляют электронный браслет. Он черный, блестящий, и, защелкиваясь на запястье, высвечивает цифры «718765783498» – мой индивидуальный номер и тут же гаснет. Через этот браслет я ближайшие два года буду получать все приказы, такой же носит и Костя, и все другие военные, каких я только видела.

Дальше я сливаюсь с толпой таких же новобранцев. По длинным узким коридорам нас ведут в самолет, и я сажусь рядом с рыжеволосой девушкой. Смотрю через открытую дверь на эхолокационную башню и понимаю: «Тут» кончилось. Начинается «Там».

ЧАСТЬ 2: ТАМ. Глава 6

Самолет взлетает, и меня прижимает к спинке сиденья. Я стараюсь не думать о страхе, заполняющем изнутри, и рассматриваю свою черную куртку. На первый взгляд она совершенно обычная, но стоит чуть потянуть ткань на рукаве, и я вижу голубоватую сетку инновационных технологий. Моя куртка не так проста, как кажется. Стоит натянуть капюшон и расправить сетку, которая спрячет лицо, и я стану практически неразличимой ни для приборов ночного видения, ни для тепловизоров. Эта ткань как будто поглотит все, а также защитит меня от мелких повреждений. Это ли не доказательство, что я действительно отправляюсь на юго-запад? У военных в тылу форма проще, без всяких дополнительных опций.

В салоне самолета во время полета стоит гомон и хохот. Еще бы! Если собрать вместе столько восемнадцатилетних парней и девушек, веселье обеспечено. Парни активно знакомятся и красуются, а девушки от них не отстают. Моя рыжеволосая соседка по креслу на удивление серьезна и с вопросами не лезет. Ее зовут Оля, и мне она уже нравится. Она не похваляется своими достижениями и не знакомится с парнями, и, когда я спрашиваю ее, не страшно ли ей, она лишь пожимает плечами: «Не особо», и я признаюсь, что мне страшно, на что она говорит:

– Не бойся, это наш шанс.

Мы больше не разговариваем, а я думаю, шанс на что? Умереть молодыми и красивыми? Возможно, в этом самолете только мне страшно, а остальные воспринимают все как данность или как шанс. Возможно, они даже хотят проявить себя. Совсем как мой брат, который только и мечтает, как пойдет убивать врагов в Сантавии.

Возможно, эта девушка с фарфоровой кожей, большими зелеными глазами и россыпью веснушек на носу училась в престижной школе или даже академии, и о том, кем хочет стать на военной службе, знает давно. Здесь же не все едут, как я, на «самое дно». Из разговоров я понимаю, что большинство из них образованны и имеют хорошую спортивную подготовку. Вон там, через три кресла от меня, парни хвастаются черными поясами по карате и тем, что окончили военную академию с отличием, а девушка с выбритым на виске кинжалом воинственно кричит, что порвет всех Сантавийцев. Они профи, они действительно хотят воевать, хотят стать героями и, наверняка, мечтают, что их портреты напечатают в газете. Хорошо, если это сделают при их жизни.

Я не питаю иллюзий. Моя цель – просто выжить, как-то пережить эти два чертовых года и вернуться к семье. Я не хочу стать героем, убить всех врагов и закончить войну. Я не верю в то, что я и какие-либо мои действия могут закончить войну. По сути, я никто, и думать мне надо только о себе и своей семье, о том, как выжить. Мой внутренний маньяк поможет мне в этом. Он уже запер наивную глупую девочку, а вместе с ней и все чувства, и я готова биться, чтобы выжить.

Самолет приземляется. Все сразу смолкают в ожидании дальнейших указаний, и я замираю. Я включаюсь на все 100%, чтобы ничего не пропустить и не ошибиться. Я знаю, я изучила правила, и не могу позволить себе ни одной ошибки.

По громкой связи нам говорят:

– Солдаты, выходить строго по команде, надев капюшоны и опустив сетку. Двигаться быстро, не создавая толкотни и давки, направиться за инструктором в приемный бункер.

Звучит команда, и мы выходим из самолета, а дальше бежим в сторону бункера, а затем долго идем под землей. Идем и идем, и я понимаю, что наружу мы выйдем ой как не скоро. Не раньше чем через четыре месяца, ведь столько длится обучение. Я попала в одну из тех баз-бункеров, спроектированных еще моим отцом. Ну что ж, папа, спасибо. По крайней мере, ни одна такая база-муравейник не была захвачена.

Нас снова досматривают, просвечивая вещи и пропуская через рамки металлоискателей, говорят снять капюшоны и сканируют лица – все быстро и четко. Оказываюсь за рамкой, и мой браслет вибрирует, высвечивая сообщение: «Явиться в кабинет -315, время – 15 минут». Я подрываюсь и бегу, все новички, кто шел со мной и прошел рамку, тоже начинают бежать, кто-то быстрее и увереннее, кто-то лишь потому, что все бегут.

Найти кабинет – это тоже своего рода задание. Нас проверяют, насколько быстро ориентируемся в незнакомом месте. Я бегу быстрее, обгоняя и лавируя между новобранцами. Здесь у меня есть одно неоспоримое преимущество – я знаю, где это. Я так тщательно изучила все чертежи на чердаке, что точно знаю, где находится -315. «-3» – это этаж, третий сверху, 15 – номер кабинета, нумерация идет слева направо. Я знаю, где находится лестница, и быстро съезжаю по перилам вниз на нужный этаж. Можно так или нет, не знаю, но мне плевать, я должна добраться первой. И я уже вижу нужную мне белоснежную дверь. Здесь все белоснежное: стены, двери, перила. Жму на светящуюся красным кнопку, и дверь отъезжает в сторону, а я обнаруживаю, что это небольшой класс с одиночными партами и доской, вроде тех, что бывают в школе, только окон здесь нет.

Сразу за мной в кабинет влетает рыжеволосая девушка. Мы с ней плюхаемся на стулья и пытаемся отдышаться. Я проверяю браслет, в нем есть еще и часы с будильником. Наш путь занял всего пять минут, мы успели вовремя.

Оля говорит:

– Я увидела, что на твоем браслете то же самое, что и на моем, и решила последовать за тобой. Ты так бежала, будто знала, куда.

– Я не знала, но быстро сориентировалась. Минус – это как на парковке в торговом центре: нужно отсчитывать этаж вниз.

– Класс!

– А что, сообщения у всех разные? – интересуюсь я.

– Подруга рассказывала, что, по идее, нас сейчас соберут группами, теми командами, в которых мы будем обучаться.

– Ясно, – я киваю, и мы замолкаем.

Мы сидим молча, и я снова начинаю нервничать. Кроме личных баллов, мы будем получать баллы и за командную работу. А наша с ней команда явно не торопится к нам. Я встаю со стула, нажимаю кнопку, открываю дверь и выглядываю в коридор. В коридоре полно народу: парни и девушки с белыми повязками снуют туда-сюда, не понимая, куда им надо. Это хорошо, значит, не только наша команда тупит. Возвращаюсь на стул, но не могу просидеть и минуты, снова иду и выглядываю в коридор. Потом снова сажусь и снова выглядываю.

– От того, что ты туда смотришь, никто не придет быстрее.

Оля права. Так быстрее они не придут. Тем временем количество рукавов с белыми полосками становится заметно меньше, и мне приходит идея. Я складываю ладони рупором и кричу что есть мочи:

– 315 кабинет!

Я не жду особого успеха и вздрагиваю от того, что рыжеволосая девушка трогает меня за плечо, выглядывая из-за моей спины в коридор.

– Смотри-ка, тебя услышали, – и показывает в сторону, и я вижу, меня действительно услышали, и к кабинету бегут парни. И, когда они вваливаются к нам, я оцениваю их в качестве рабочих лошадок, способных зарабатывать баллы. Двое из них, в своей голове я называю их «близнецами», хотя вижу, что они вряд ли родственники, но все же очень похожи: коренастые, мускулистые и тяжелые, и они мне уже нравятся. С такими мускулами они должны быть сильными, выносливыми и уметь драться. Два других выглядят слабовато, они тощие и не примечательные. Пока я их рассматриваю, Оля кричит:

– Триста пятнадцать, – ее голос разносится приятным, игривым эхом, так что какой-то парень останавливается и заглядывает к нам:

– Не меня ли ты зовешь, красотка?

Она быстро смеряет его взглядом и морщит аккуратный носик:

– Вряд ли, я ищу кого попроще.

И правда, он высок, хорошо сложен, и в руках кожаная сумка.

– Какая ты дерзкая, красотка, – он выходит и идет дальше, не торопясь, будто здесь уже победитель.

Тем временем в нашем кабинете количество человек увеличивается до четырнадцати. К нам присоединяются еще две девушки. У одной из них узкие глаза и черные волосы, вторая – блондинка с бледной кожей. Обе выглядят старше меня или Оли, какими-то потрепанными. Парни тоже выглядят хилыми, ни мускулов, ни умного взгляда, мне сложно выделить кого-то из них.

Мы с Олей снова выглядываем в коридор и среди снующих туда-сюда ребят, которых осталось совсем немного, видим девушку. Она идет медленно, пошатываясь, держась за стену.

Она совсем тощая, настолько, что узкий военный костюм на ней висит мешком. Под глазами черные тени, а цвет губ сливается с желтоватой кожей.

– О-о, это явно наша, – произносит Оля, и я понимаю, что она права. Так и должна выглядеть девушка на самом дне.

Мы быстро организуем «близнецов», и они бегут за девушкой и заносят ее на руках. Я смотрю на часы – прошло ровно 15 минут, и, похоже, все из нашей группы на месте. Мы уложились, мы молодцы. По идее, за это мы можем получить как личные баллы, так и групповые. Интересно, посмотрят ли они на то, кто пришел первым? В кабинете, кроме первачков никого нет, но, наверное, они будут смотреть запись с камер и по ней ставить оценки, верно?

Мы сидим, переговариваясь и знакомясь, пять минут, десять. Я узнаю, что «близнецы» – участники подпольных боев без правил, и в моих глазах они сразу же вырастают в разы. Бои без правил – какая подготовка к военной службе может быть лучше? Вот кто будет зарабатывать для меня командные баллы. Щуплый на вид мальчишка – Слава – неожиданно оказывается грузчиком, который жил в подвале гипермаркета. На его счет я пока ничего не решаю, выглядит щуплым, но, как грузчик, он должен уметь таскать тяжести и быть выносливым, разве нет?

Две девушки, Сауле и Рая, – проститутки. И я вздрагиваю от того, как они просто об этом говорят. Они живо делятся друг с другом, кто в каком районе работал и сколько клиентов за ночь обслуживал. Не то чтобы я имею по этому поводу какие-то предубеждения, но, не буду скрывать, все же имею, и я придвигаюсь поближе к Оле, которая во всей нашей компании выглядит самой нормальной.

От костлявой девушки сложно чего-то добиться. Мы только выясняем, что ее зовут красивым именем Сюзанна, но в остальном она выглядит не то что плохо, а ужасно, будто сумасшедшая.

Прошло уже больше получаса с тех пор, как мы получили задание найти кабинет, и к нам наконец приходит человек в форме без белой полосы на рукаве. Он командует:

– Смирно, – и мы вытягиваемся по струнке.

Этот мужчина лет сорока пяти с внушительным животом, обтянутым черной формой. На рукаве красная полоска, а в руке планшет. Он представляется:

– Букин, Виталий Викторович, ваш куратор. – Его водянистые глазки бегают по нам, пересчитывая. – Надо же, все в сборе. Быстро, однако.

Он берет планшет и начинает тыкать в него пальцем. Я вдруг понимаю, что он записывает время и по камерам никто смотреть не будет, и решаю внести ясность:

– Но мы пришли не сейчас, а раньше.

– Это без разницы, – он даже не поднимает глаз.

– Но как же, баллы… – начинаю я, но он меня перебивает:

– Баллы? Ты так говоришь, будто эти пару баллов могут что-то решить. Поверь мне, девочка, твоя цель здесь не терять баллы, а зарабатывать оставь для профи. Тебе просто надо пережить четыре месяца. Да, и спрашивай разрешения, прежде чем вопросы задавать.

Его ответ меня не устраивает, но я еще не знаю, как настоять на своем, и пока обдумываю, он начинает озвучивать правила.

– Итак, правила. Значит, так, группа… ваша группа «Ц» состоит из 15 человек. Сейчас вы все тут. Вас отобрали по способностям, и исходя из них вы будете посещать необходимые занятия. Расписание будет приходить на браслет каждое утро. На занятиях необходимо проявлять себя, зарабатывать баллы, – рассказывает он, не отрываясь от планшета. – Баллы можно будет получить как личные, так и командные. Больше баллов – выше шанс, что вас заметят, и вы попадете в элитные группы при распределении и туда, к чему у вас есть способности.

Он что-то пролистывает на планшете и продолжает:

– Баллы начисляются не только за то, как вы научились стрелять и драться, усвоили дисциплины, но и за упорство, умение не сдаваться, работать в команде. Баллы помогают оценить ваш потенциал, чтобы вы могли более эффективно послужить нашей стране… Так-так… это вам не надо… – он снова листает информацию на планшете. – Да, инструкция по базе. Вы, как новички, будете жить на -8 этаже. Я потом комнаты вам пришлю… Внизу, на -12 этаже, столовая. Там же экраны с информацией, баллами, новостями, рядом комнаты отдыха… Так, что-то еще нужно. А больничное крыло, это самое, оно на -1 и -2 справа, найдете там… Подчиняетесь всем, у кого нет белых полосок на рукавах… Так, еще про полоски: желтая – хозяйственный отдел, красная – снабженцы, зеленая – инструкторы, голубая – медчасть… да, это не надо, – он пролистывает информацию и бубнит дальше, – а-а, черный, это надо сказать, черный – это боевые, они вас касаться не будут, и лучше им не попадайтесь…

Я пытаюсь запомнить информацию.

– Если будут какие-то вопросы, сложности, вы должны сказать мне. Я обычно на минус третьем этаже, ну, или в кухне. Так, еще… Главный здесь Александр Викторович, но общих построений здесь нет, помещение не позволяет, так что вы вряд ли встретитесь. Да и вообще, ваше дело – не терять баллы и не сдохнуть раньше времени. Вот, в общем, и все.

Он заканчивает, и я решаю уточнить.

– Разрешите обратиться? – куратор кивает, и я продолжаю: – А за что могут вычитаться баллы?

– За драки, не выполнение приказа, нарушения комендантского часа… Он, кстати, с 10 вечера до 6 утра…. Особо хулиганистых отправляют в карцер….

Он отвечает лениво, не глядя на нас и собираясь уже уходить, но мне его ответ не кажется достаточным:

– Разрешите уточнить: если у меня, к примеру, просто не получается стрелять, баллы вычитаться не будут?

– Каждую ситуацию мы сейчас разбирать не будем, прочтешь потом в уставе базы.

– А где устав? – Я вижу, как он начинает раздражаться, но ничего не могу с собой поделать, мне нужно знать все.

– В библиотеке.

– А где библиотека? – уточняю я.

– Ты задаешь слишком много вопросов! Я же сказал, где библиотека!

– Про библиотеку вы не говорили…

– Как фамилия? – спрашивает он строго.

– Талинова, после «л» – «и».

– Вот что, Талинова, не открывай рот, когда тебя не просят. Я же сказал: от тебя только и требуется выполнять, что сказали, и все.

Я его не понимаю.

– Но баллы, мне надо зарабатывать баллы…

– Минус пять баллов, Талинова.

Он что-то нажимает на планшете, мой браслет вибрирует, и я вижу сообщение «-5 баллов»и сжимаю челюсти.

– Отлично, вопросов, я гляжу, больше нет.

У меня звенит в ушах от обиды. Это я первая нашла чертов кабинет, я кричала и звала группу, и только я начинаю обучение с минуса!

Браслет снова вибрирует, и я вижу «-802».

– Я прислал вам номера ваших комнат, располагайтесь и отдыхайте, позже пришлю расписание. – И с этими словами он выходит за дверь.

Он выходит, а мы стоим еще не меньше минуты, а затем не охотно тащимся к выходу. Нам только что показали, чего мы стоим, и меня поставили на место.

– Вот же не повезло с этим Колобком! – говорит Оля и берет меня под руку. – Да не переживай ты так, это же только начало.

«Только начало», – повторяю я про себя и слышу в этом другой подтекст: дальше будет еще хуже.

Мы добираемся до своей комнаты и располагаемся. Комната узкая, расположена буквой «П» и рассчитана на пятерых. Стены белые, как и везде на базе, и кровати тоже с белыми крашеными металлическими изголовьями дугой, на каждой – серое невзрачное покрывало и стопка белья. У каждой из нас есть тумба с двумя ящиками для личных вещей, а также общая вешалка и узкий шкаф при входе. Справа от входа есть и другая дверь. Ее тоже можно открыть, нажав на кнопку, и я в нее заглядываю и обнаруживаю две туалетные кабинки, душевые, пару рукомойников и одно небольшое зеркало. Все очень узкое и компактное, но на пятерых не так уж и мало.

Я занимаю третью от двери кровать, расположенную вплотную к стене. Первую занимает Оля, а та, что между нами, достаётся Сауле. Рая располагается на кровати, стоящей вплотную к моей в ногах, а Сюзанна плюхается на кровать напротив нее.

Мы раскладываем свои вещи по тумбочкам. У меня это увесистый блокнот и набор ручек, маленький тюбик крема, расческа и набор резинок, пижама и сланцы, несколько комплектов белья и с десяток пар носков, а также теплая шаль с кисточками, которую мне зачем-то связала мама. Я открываю свой блокнот и достаю две фотографии. На первой я с большими бантами на голове стою с папой и мамой, держа их за руки. В тот день я шла в первый класс. На второй Снежана и Сашка улыбаются мне до ушей. Тогда, помню, был выходной, и мы ходили в городской парк кататься на аттракционах. Фотографии младших у меня, к сожалению, нет.

Из вещей, которые мне выдали при поступлении: берцы с эластичными шнурками (на удивление, они удобно сидят на моей ноге) и форма. Та, что на мне, с синей прячущей сеткой внутри – особая и, как я понимаю, не повседневная, а лишь для выхода на поверхность. Здесь же я получаю похожую, но она проще, больше похожа на спортивный костюм, хотя в ней тоже присутствует защищающая синяя сетка. Форма состоит из облегающей футболки, обтягивающих штанов и кофты с белой полоской на рукаве. Так же есть и белье: три пары хлопковых трусиков, носки – мне выдали аж две пары черного цвета и неясного размера – на них нет пятки, и со своей маленькой ногой я смогу их натянуть до колен. Небольшой несессер и в нем средства гигиены.

Я все рассматриваю и раскладываю по местам, когда дверь в комнату отъезжает в сторону и громкий голос командует:

– Встать! Смирно!

Мы подпрыгиваем каждая на своей кровати и встаем по стойке смирно. Единственная, кто не встаёт – Сюзанна, она может лишь сесть.

Зашедших двое: мужчина лет тридцати со строгим лицом, козлиной бородкой и девушка с планшетом в руках. У обоих желтые полоски на рукавах.

Мужчина подходит к первой из нас:

– Фамилия, – резко спрашивает он.

– Швантнова, – столь же резко отвечает Оля.

И он смотрит на нее придирчивым взглядом и, оставшись доволен, командует:

– Свободна.

Наступает очередь Сауле. Он так же спрашивает фамилию и осматривает ее. Следом подходит ко мне, и я вытягиваюсь по струнке, хотя все у меня внутри сжимается.

– Фамилия, – командуют мне.

– Т-талинова, – я отвечаю с заминкой и корю себя за нее.

Он смотрит на меня сверху вниз, чуть дольше, чем на моих соседок, а затем чему-то ухмыляется, и на его лице проскальзывает любопытство, которое тут же исчезает, сменяясь безразличием.

– Свободна.

Я никак не пойму, к чему этот осмотр. И почему он так придирчиво осматривал меня? Он быстро осматривает Раю, просто проскальзывает взглядом, а дальше подходит к Сюзанне. Мужчина бегает глазами по ней туда-сюда, а затем резко дергает за руку, чтобы она встала. Мне хочется сказать, чтобы он был поосторожнее, она явно ослабла, но я молчу. Сопровождавшая его девушка отрывается от планшета, как я понимаю, она вносила данные – распределение нас по кроватям. А мужчина тем временем резким движением закатывает рукава Сюзанне и, осматривая предплечья, цедит:

– Что за хрень? Чертова сука подсунула нам … – он умолкает, хотя видно, чувства раздирают его изнутри. – Ну я ей устрою! Напиши Букину, чтобы разобрался, проблем быть не должно.

И они разворачиваются и выходят из нашей комнаты. Мне не до конца удается осознать увиденное, потому что браслет жужжит и приходит расписание. По нему у нас сейчас ужин, и на него отводится всего полчаса. Столовая находится на самом нижнем этаже. Здесь узкие коридоры, и ходить строем совсем не обязательно, поэтому мы идем с Олей и Сауле впереди, а Рая помогает Сюзанне. В столовой, просторном зале со множеством столов и металлических несущих колонн и с низкими давящими потолками, оказываемся одними из первых и находим длинный стол с табличкой «Группа «Ц».

На ужин у нас гречка с котлетой, салат из свеклы и маленькая сдобная булочка с компотом. Осторожно пробую все на вкус и остаюсь довольна. Еда как еда, ничего особенного, вполне съедобно и не такое пластиковое, как рассказывал Костя.

Я ем и разглядываю собравшихся за столом. Они все голодны, как и я, но если я пытаюсь есть осторожно, не торопясь, то они накидываются на еду как дикари, особенно Сюзанна. Она ест прямо руками, низко склоняясь над тарелкой, заталкивает еду в рот, сумасшедше вращая глазами. Мне не по себе, эта девушка меня пугает, я отворачиваюсь от нее и смотрю на Олю. Вот где образец изящества, до которого мне еще расти и расти. Она сидит с прямой спиной, отделяет от котлеты кусочки вилкой и отправляет их в рот. От булочки она не кусает, а левой рукой с аккуратными пальчиками отламывает малюсенькие кусочки, замечает мой взгляд и посылает мне очаровательную улыбку. Что она забыла за этим столом?

Аким, один из так называемых «близнецов», вскрикивает, глядя на нее:

– Да ты чертова аристократка!

Оля смеется и говорит:

– У меня есть выбор: быть аристократкой или дикаркой, и я выбираю то, что мне нравится больше.

Мне этот ответ кажется несколько странным. Выбор здесь, за столом, у нее действительно есть, и, похоже, только в этом. И она выбирает; в такой ситуации она делает свой выбор, а я – свой. Даже оказываясь там, где, казалось бы, у нас нет никакого выбора, он у нас все же есть, и мы его должны делать каждый день. Мы не можем выбирать, что нам есть, но выбираем, как это делать. Мы можем горевать, жаловаться на судьбу, на то, что не можем изменить, а можем этого не делать. Можем принимать, соглашаться и делать жизнь лучше там, где мы находимся, работая в тех условиях, которые у нас есть. Это весьма интересно, я раньше и не думала об этом, а теперь понимаю, что стоит поразмышлять.

О сложности выбора, который делает Оля, я понимаю только поздним вечером, когда она возвращается из хозяйственного отдела, куда ее вызывали, прислав сообщение на браслет.

Сауле не может сдержать любопытство и бросается к Оле:

– Зачем ты ходила? Что они хотели?

Оля отвечает не сразу. Она садится на свою кровать, достает из тумбочки несессер, заглядывает в него, а после только отвечает:

– Ничего особенного, – тянет она, – предлагали поработать, обслуживать здешних командиров…

– В каком смысле? – не понимаю я, а Оля продолжает:

– Взамен предлагали оставить меня в столь хорошем, безопасном месте на все два года.

– Ого! Мне бы так! – восхищается Рая.

Оля встает со своей кровати и направляется в ванную, у двери останавливается и оборачивается к нам:

– А я отказалась. Я хочу рискнуть.

– Но зачем? – удивляется Рая, – не все ли равно?

– Я жила в борделе с тринадцати лет и, если есть шанс превратиться из игрушки в человека, я его использую, – отвечает Оля, и я пытаюсь осознать услышанное, пока она скрывается в ванной. Даже не знаю, что поражает меня больше всего – то, что она жила в борделе (которые, кстати, запрещены, разве нет?) или то, что ей предложили?

Тем временем Сюзанна приходит в движение, она хватает Раю за руку и трясет:

– У тебя есть порошок?

– Отвали, – Рая выдергивает руку, – иди в мед часть, тебе там должны помочь.

– Там есть, да? – глаза Сюзанны лихорадочно блестят, – пошли вместе поищем!

– Э-э, иди одна, – говорит Рая, и Сюзанна выходит, взяв на это невесть откуда силы. Как только она скрывается за дверью, Рая громко говорит: – Шанс выпутаться вот с такой вот наркоманкой? Ага, щас! – так и произносит «щас», а не сейчас, – главное, чтобы нас за собой не утащила.

– Вообще не понимаю, как ее сюда взяли? – поддерживает разговор Сауле, – ей лечиться надо. Этот же, с козлиной бородой, говорил, чтобы Колобок разобрался.

– Ой, да ему влом, – отвечает Рая, она вставляет несколько ругательств, а затем продолжает: – поди, сидит и жрет сейчас на кухне.

Девчонки разговаривают дальше, обсуждая наркоманку и то, что предложение, сделанное Оле, было бы весьма притягательным, им бы такое. А я сажусь на кровать и обнимаю себя руками, лезу в тумбочку, достаю мамину шаль и закутываюсь в нее, перебираю пальцами бахрому на концах.

Я совсем не знаю жизни. Я выросла в хорошей семье, в хорошем районе, и никогда не думала, что мне придется столкнуться с наркоманкой, проститутками, девушкой, жившей в борделе. Какая странная все-таки штука жизнь! Мне придется с ними поладить, хотя я просто не представляю, как с ними общаться, я привыкла совсем к другому. Я привыкла разговаривать с женщинами за пятьдесят с хорошей речью, грамотными длинными предложениями, без мата и жаргонизмов, обсуждая с ними погоду, книги и какие-то другие светские темы.

Бывало и хуже, успокаиваю себя. Это только первый день. Мы с ними поладим, все будет хорошо. Я так и засыпаю, закутавшись в шаль и одеяло, и сплю тревожным, беспокойным сном.

На следующий день начинаются занятия. После завтрака я сверяюсь с расписанием и понимаю: день строго расписан, и облегченно выдыхаю. Кому-то это может показаться странным, но я слишком хорошо знаю себя: чем больше я занята, тем лучше, меньше времени на пустые мысли.

Занятия по большей части у нас действительно разделены по способностям, и в моей группе, похоже, считается, что способностей нет ни у кого. Кроме общих дисциплин: физической подготовки, стрельбы, рукопашного боя, основ первой помощи, у нас есть еще логика и основы тактики, но у них в скобках стоит «Н», и, как я поняла, это не обязательные занятия. То есть мы на них присутствовать должны, но в случае необходимости нас легко можно снять с них. А в остальном у нас идут хозяйственные работы, а это может быть все что угодно.

Ладно, это не так уж и плохо. Хотя, надо признать, меня все же волнует, что мы ничего толком изучать не будем. Война уже давно – это не когда пехота идет стенка на стенку, это арсенал тактических хитростей, диверсий, секретных операций, война, в которой воюют не только люди, но и роботы, и дроны, и миниатюрные версии танков, и много других технических штук, которые мы изучать не будем. Для их обслуживания наверняка набрали парней и девушек с отличными знаниями математики, физики, а программистов вообще очень уважают и буквально молятся на них. Мне надо сосредоточиться на доступном и стать лучшей в этом.

Первое занятие по общей физической подготовке проходит совместно группами «А» и «Б», состоящими из профи, тех, кто учился в профессиональных военных академиях. Будто нам желают показать все имеющиеся отличия, еще больше подчеркнуть нашу никчемность. Его проводят в большом зале военной подготовки. Этот зал просто огромен и имитирует открытую площадку для тренировки. С одной стороны стоят трибуны, а с другой он чем-то напоминает футбольное поле с искусственным газоном. На нем разные полосы препятствий, стадион для бега, а в дальнем углу я замечаю нечто, напоминающее скалодром. Потолок идет арками и местами опирается на колонны и поддерживается металлическими балками. Прямо под ним – большое количество труб и воздуховодов. А в одном углу – множество деревьев и кустов с искусственной листвой, мешков с песком и еще какой-то хлам из досок.

Мы бегаем, прыгаем, отжимаемся, подтягиваемся и качаем пресс, и я завидую профи, мне бы их физическую подготовку, а ведь я не из слабых. Когда выдыхаюсь, останавливаюсь и вижу, как командир орет на Сюзанну, Раю и Сауле. Все трое лежат на полу и тяжело дышат. Слышу, как командир, молодой подтянутый мужчина с жестким лицом лет двадцати пяти, говорит, что вычтет у них баллы, и я понимаю, что наш милый куратор прав, в нашем случае главное не уйти в сильный минус. Меня толкает в бок парень из группы «А», и я узнаю того уверенного в себе красавчика, который заходил на зов Оли.

– Привет, – он улыбается мне, – как тебя зовут?

– Настя.

– Игорь, – он протягивает мне руку, и я пожимаю ее, – ты красивая, – говорит он, и я смущаюсь.

Командир резко поворачивается в нашу сторону, и Игорь, как ни в чем небывало, качает пресс, высоко поднимаясь, а я лишь сижу, браслет жужжит, и я вижу «-5». Классное начало, у меня уже «-10»! Дура, глупая дура! Надо стараться заниматься, а не знакомиться! К концу занятия в нашей группе мы все ушли в минус, кроме Оли и «близнецов», и меня это совсем не радует. С такой-то группой мы вряд ли когда-нибудь заработаем хоть одно командное очко, и я точно знаю, что все они достанутся профи.

Следующее занятие – основы тактики. Его проводит шустрая девушка-командир. Мне она чем-то напоминает героиню русских сказок, наверное, голубыми глазами с пушистыми ресницами, круглым лицом и толстой русой косой, покоящейся на плече. Я живо представляю, как хорошо она смотрелась бы в сарафане и кокошнике на голове, и гоню образ прочь, надо сосредоточиться.

Девушка рассказывает нам о военной службе, о том, на что обращают внимание при отборе. Она говорит, что нас ждет множество логических и не только задач, на которых будут выявлять особенности мышления, умение вести командную работу. И это меня приободряет. У меня хорошо с логикой, я умею решать задачи. Я не одиночка, я всю жизнь работаю в команде, в которой из-за болезни матери мне пришлось стать командиром. Но здесь я не лидер, я одна из пятнадцати, и будут ли они делать то, что я скажу – большой вопрос, напоминаю я себе.

На занятии я стараюсь не пропустить ни слова, но на этот раз вопросов не задаю. Вчера я уже поняла, что вопросы могут быть опасны, и потому молчу и слушаю, стараюсь не привлекать к себе внимание и не выделяться, хотя эта девушка мне нравится.

После обеда у нас занятие по основам рукопашного боя. Его ведет грубоватый командир. На вид ему около тридцати, но волосы на затылке уже седые. У него суровое выражение лица, и когда он не говорит, сжимает челюсти. Я могла бы его с лёгкостью представить дерущимся с десятком бойцов из Сантавии и убивающим всех одним ударом.

Как бы в подтверждение моих мыслей, Оля, которая опирается на мое плечо, когда он отходит в сторону к пришедшему к нему мужчине из хозяйственного отдела, шепчет мне на ухо:

– Этого командира, как я поняла вчера, когда ходила наверх, сослали к нам обучать за какие-то грешки.

Класс! Нас будет учить драться человек, совсем не подготовленный для этого. Может, у него и есть опыт реального боя, но обучение – дело другое, нужно же уметь именно учить, а этот, похоже, зол на весь мир и вряд ли будет с нами возиться, скорее только орать и вычитать баллы, как и предыдущий, ничего толком не объясняя.

Мы разделяемся на пары и отрабатываем стойку и удар. Стойка у меня получается неплохо, а вот удар – нет. Когда мы меняемся, и в мой щит бьет Оля, я с удивлением обнаруживаю, что удар у нее хороший: я едва удерживаюсь на ногах, а она бьет снова и снова, сильно, очень сильно, и я уже хочу ее попросить ударять полегче, но осекаюсь. Здесь каждый сам за себя, и сейчас Оля бьет не меня, она сражается с собой, заставляет себя быть сильнее, и, возможно, это поможет ей выжить.

На следующее занятие меня провожает Игорь, а его друг Руслан тоже знакомится и посматривает на Олю. Мы смеемся вместе, и все просто и легко, будто мы школьники, болтающие между уроками. И это меня воодушевляет, с ними рядом я чувствую себя не такой никчемной. Но и на занятиях я ловлю на себе взгляд Игоря, и он мне льстит, но не настолько, чтобы я отвлеклась от дела.

В качестве хозяйственных работ у нас сегодня уборка минус первого этажа, и это настоящий релакс по сравнению с остальными. Мы просто моем стены и кабинеты, оттираем стоящие парты и все. Это просто, и потому делаем все довольно легко, но к вечеру я валюсь с ног и еле-еле добираюсь после душа до своей кровати.

Лежу и думаю о Косте. Мне его не хватает. Был бы он здесь, я бы ему рассказала обо всем, что было сегодня, и о своих мыслях на этот счет. Он бы меня поддержал, я уверена. Сказал бы, что командир по физической подготовке просто козел, а держать стойки и удары он меня сам научит.

Где сейчас Костя и что делает? Может, уже развлекается с какой-нибудь красоткой? Иначе почему не оставил мне адреса или какого-то другого способа, чтобы я могла связаться с ним? Не потому ли, что развлекался со мной там, и я ему уже наскучила? Здесь он вполне может завести себе другую, а мы можем и не встретиться больше никогда!

Господи, о чем я только думаю! Может, человек сейчас бегает с автоматом, рискует жизнью, защищая в том числе и меня от врагов из Сантавии, а я приписываю ему все грехи мира! А что, если его уже убили?

– Пошли со мной, я знаю, у кого есть. – Сюзанна теребит меня за рукав, вырывая из вороха мыслей.

– Что есть? – спрашиваю я, не понимая. Я и забыла, что она осталась со мной в комнате, пока Рая и Сауле в ванной комнате, а Оля, кажется, уже спит.

– Травка. Я знаю, где достать косячок, пошли вместе кайфанем!

– Э-э, нет, ты иди лучше одна.

– Как хочешь, – говорит она и уходит снова на удивление резво, хотя перед этим еле добралась до комнаты.

По коже бегут мурашки, и я думаю о нашем Колобке. Разве не он должен был разобраться с Сюзанной? Почему не разобрался и что он вообще делает? Сегодня мы его и не видели вовсе. И откуда она может достать наркотик здесь, в части? Нас же досматривали при входе. Хотя, на этой базе более десяти тысяч человек, и большинство из них служит не первый год, и некоторые из них бывают на поверхности довольно часто и, наверняка, знают, как пронести что-то запрещенное. И таких людей, видимо, уже удалось найти нашей наркоманке.

Я решаю поискать Колобка, все же Сюзанна – член моей группы, и надо же что-то с этим делать. Иду на минус третий этаж, но Колобка там нет. Дальше спускаюсь и иду к кухням, захожу внутрь и вижу нашего Колобка: он со вкусом уплетает жирный беляш. Видит меня и вскакивает со стула, на котором сидел, и жестом показывает, чтобы я вышла. Я выхожу в коридор, а он за мной.

– Разрешите… – начинаю я, а он машет рукой:

– Не кричи. Ты зачем здесь? Тебе здесь делать нечего.

– Я по поводу Сюзанны, она куда-то ушла, – я не решаюсь сказать сразу о косячке с травкой, надеясь, что он поймет.

– Кого? – Колобок не понимает.

– Сюзанна, вам должны были сказать про нее, у нее проблемы…

– Это у тебя сейчас проблемы будут, – перебивает меня Колобок.

Но я не сдаюсь и решаюсь:

– Она сказала, что знает, у кого есть косячок, и ушла курить.

– Пф, Талинова, здесь военная база, а не какой-нибудь притон, в котором ты раньше обитала, здесь такого быть не может по определению.

– Но нужно же что-то сделать! – говорю я, но вижу, что только злю его.

– Доказательства? – я не отвечаю, у меня их нет. – Вот видишь, нет тела – нет дела. Кто-то что-то сказал, а ты и поверила… Вот когда что-то случится, тогда и разбираться будем, а так нечего воду мутить, и так на тебя время теряю. Кстати, отбой уже был, а ты шастаешь, не хорошо. Минус 10 баллов!

А дальше он просто разворачивается и уходит обратно в столовую. Класс! Я возвращаюсь в комнату, свет выключен, и девочки уже лежат в своих кроватях. Сюзанны нет, несмотря на отбой. Она появляется среди ночи и, посмеиваясь, плюхается на кровать.

Следующие несколько дней превращаются в нескончаемый хаос. Мы пашем на общей физической подготовке, отрабатываем удары на основах боя, а затем драим полы и туалеты на хозяйственных работах. Я не неженка, я привыкла много работать, но чрезмерная физическая нагрузка дает о себе знать – я становлюсь раздражительной, и не только я. Вся моя группа пребывает не в лучшем настроении. Стоит случиться какой-нибудь мелочи, и мы готовы взорваться.

– Какого хрена ты опять ничего не делаешь? – орет Рая на Сюзанну, которая, видите ли, не может больше работать тряпкой и решила, что проще просто лечь.

– Отвали, – отвечает та и прикрывает глаза.

Мне хочется добавить, наорать еще, но я сдерживаю себя. Сейчас не время крикам и ссорам, мы должны как-то объединиться, занять свои места, чтобы заработать пресловутые баллы, и я молча орудую тряпкой. Каждый день мы убираем только общую территорию: кабинеты, коридоры и туалеты, дальше нас не пускают. Здесь все довольно чисто – на поверхность практически никто не выходит, а воздух, попадающий к нам, проходит несколько ступеней очистки, так что пыли и грязи почти нет. Но сами масштабы огромны, за неделю нам удается убрать всю базу, и, как я понимаю, на следующей мы просто начнем с начала.

– Да заткнитесь вы! – кричит Оля, когда Рая и Сауле продолжают после отбоя хихикать в комнате. Но Рая отвечает ей так грубо, что я и повторить не могу, а Оля, судя по звуку, начинает лупить свою подушку, и делает это так неистово, что девчонки замолкают.

А у парней происходит драка уже на второй день. Спокойный Миша выходит из себя и лупит Славку, который даже не может нормально ответить. Ситуацию спасает Аким, разнимая обоих.

Я с завистью посматриваю на группы «А» и «Б» – на всех этих стройных и подтянутых парней и девушек, которые на занятиях работают, словно роботы, не прерываясь ни на секунду, а в коридорах лишь смеются и болтают, а не орудуют тряпкой.

Я пытаюсь думать о хорошем и вспоминаю все, в чем я преуспеваю. Я нравлюсь девушке, которая проводит логику и основы тактики, и она не только отвечает на мои вопросы, но и поощряет их. Ее, кстати, зовут Виктория Николаевна, и она вполне заслуживает иметь имя.

Командир, преподающий рукопашный бой, тоже оказывается не так уж плох. Когда я падаю вместе со щитом от Олиного удара, он не вычитает баллы, а лишь меняет пару. Теперь я тренируюсь с Раей, у которой удар хуже, чем у меня, а Оля мутузит блондинку из группы «А» и к концу недели получает свои первые баллы от этого сурового мужчины.

А еще я смогла поладить с Олей, и наличие подруги здесь для меня – большое спасение. Мы вместе смеемся, оттирая лестницу, болтаем по дороге в столовую и ходим в библиотеку. Оля рассказывает мне, что когда-то училась в балетной школе. Она встает на носочки и грациозно, настолько, насколько это можно сделать в берцах, показывает мне пируэты и плие. Парни за нашими спинами восторженно свистят, и Оля изящно кланяется. С остальными девочками общий язык я так и не нашла, но Оля ухитряется сглаживать острые углы между нами, делая мое существование вполне комфортным.

В понедельник после обеда у нас, на удивление, час свободного времени, и я пишу длинное письмо родным. Я подробно описываю все дни, опуская неприятные моменты. Мое письмо похоже на письмо школьницы из лагеря для детей, я писала такие когда-то со спортивных сборов. И сейчас, выводя строчку за строчкой, вспоминаю те дни. На спортивных сборах я так же жила в общей комнате с другими девчонками, так же вставала по сигналу и шла на зарядку, слушала гимн и завтракала в общей столовой, тренировалась и мечтала, как на следующих соревнованиях буду стоять на пьедестале. И даже баллы у меня в жизни были – частенько мы соревновались отрядами за звание лучшего и ликовали, побеждая.

Тогда, в той другой жизни, первое место и золотая медаль были для меня пределом мечтаний, самым важным, что может быть в жизни. Что может быть важнее, чем стоять на верхней ступени пьедестала? Сейчас же я понимаю – практически все. Но, несмотря на это, мне нужно непременно забраться на пьедестал, не обязательно на верхнюю ступень, нижняя тоже подойдет, главное – пьедестал. Он не вершина желаний, но средство для достижения моих целей – выжить и вернуться домой живой. Это единственное, что важно – вернуться живой, и чтобы дома все были живы и здоровы.

Я пишу для каждого члена моей семьи по отдельной маленькой записке и представляю, как бусины будут держать их под подушками, вместе с другими своими маленькими сокровищами. Снежана вложит в книгу с любимым любовным романом, а Сашка положит в блокнот, который я ему купила для записей, ведь теперь он глава большой семьи. Куда положит мама, не знаю, но она перечитает ее не раз и не два, обливаясь слезами. Пишу строчки и тоже плачу.

С Олей мы идем относить наши письма на почту, и, желая отвлечься, я спрашиваю, кому она писала. Она отвечает сухо и жестко: подругам из борделя, в котором жила, родных и друзей из другой жизни у нее не осталось. Мы отправляем письма и обнимаемся. Она обнимает меня, жалея, что я скучаю по родным, а я ее, жалея, что скучать ей не по ком.

Вечер проходит как обычно. Оля принимает душ и обмазывается ароматным кремом, Сауле и Рая трещат, сидя на кроватях, а Сюзанна уходит. С того дня, как я бегала к Колобку, я не пытаюсь вмешиваться. Вероятно, она находит свой «косячок», потому что каждый вечер возвращается веселая, хотя и потрепанная, и помятая больше, чем днем. Не хочу об этом думать, я ей не нянька, и меня это не касается. Как сказал Колобок: «нет тела – нет дела».

Иду в ванну и принимаю душ. Надеваю чистый спортивный костюм, а Оля собирает грязное белье в комнате у всех, собираясь в прачечную. Я ложусь на кровать и раскрываю книгу, когда чувствую, что мой браслет вибрирует.

Я холодею, поднимаю руку и вижу сообщение: «Явиться в -573». Кто послал его? Зачем мне может быть нужно туда? Это же жилой отсек командиров! Я знаю, я убиралась там на этой неделе. Мы мыли только коридор, за каждой дверью там жилая комната. Там просто нет учебных комнат! Хочу спросить совета у Оли (я почему-то думаю, что сейчас мне сделают то же предложение что и ей в первый день), но она ушла в прачечную, а Рая и Сауле мне не советчицы. Я медлю, и на мой браслет приходит новое сообщение: «Солдат Талинова, у тебя 5 минут, чтобы подняться на -573».

Меня всю трясёт, а в ушах звенит, но я поднимаюсь на минус пятый этаж и иду в боковой коридор. Я пытаюсь себя успокоить, но перед табличкой с номером «-573» чуть торможу, чувствую, как решимость меня покидает. Я забываю постучать и просто нажимаю на кнопку; дверь отъезжает, я вхожу, но спотыкаюсь и падаю на колени на пол, и удар смягчает шероховатый ковер, лежащий здесь. Дверь за мной закрывается, и наступает звенящая тишина. Я не смею отвести взгляд от ковра с замысловатым орнаментом – это ли не доказательство, что комната жилая, а не тренировочная? – и посмотреть на того человека, который находится в комнате вместе со мной.

– Какое эффектное появление, – слышу усмешку в голосе и сразу же его узнаю. Этот голос я узнаю из тысячи, но все же медленно поднимаю глаза, не обозналась ли я? Он сидит на компьютерном кресле, развалившись и положив ноги на стол. В руках яблоко и ножик, которым отрезает кусочки. Вернее, отрезал; лезвие блестит в ярком свете дневных ламп, которые здесь повсюду заменяют солнечный свет. Костя довольно улыбается:

– Иди сюда, птичка моя, я соскучился.

Я медленно поднимаюсь с пола. Соскучился он! А я чуть не умерла от страха!

– А можно было как-то по-другому? – спрашиваю я, и меня по-прежнему трясёт, но уже не от страха, а от гнева.

– Можно, но я хотел сразу обозначить границы, – усмехается Костя, и добавляет: – Иди сюда.

«Обозначить границы», – повторяю я про себя. Он, будто не замечая, как меня трясёт, скидывает ноги со стола и садится ровно, пока я медленно обхожу стол, откладывает яблоко и нож в сторону, хлопая себя по коленям, приглашая.

– Ну иди же сюда, я сильно соскучился.

Он берет меня за руку и тянет к себе. Я повинуюсь. В моих ушах по-прежнему звенит, и я уже знаю, как обозначить свои границы. Заставить испугаться его. Я отомщу Косте за свой страх и сделаю это сейчас же.

Я опускаюсь к нему на колени и целую в губы. Они такие же, как я помню, мягкие и настойчивые. Он целует меня и спускается ниже, покрывая поцелуями шею, а моя рука уже сжимает рукоятку его ножа. Костя расстёгивает мою спортивную кофту и стаскивает ее с плеч, а я скольжу свободной рукой по его груди, а второй – по спинке кресла к его шее, а затем заглядываю в глаза, заставляя его оторваться от моего тела.

– Не боишься, что, очерчивая свои границы, ты можешь задеть мои?

Он усмехается, но моя рука с ножом перемещается к нему на горло, и лезвие опасно вжимается в кожу. Его реакция молниеносна, вот он еще усмехается, но через секунду с силой отбрасывает мою руку с ножом в сторону. Нож легко вылетает, а он переворачивает меня и прижимает всем телом к полу. Я больно ударяюсь, но толстый ковер смягчает падение, и я хохочу!

– Один-один, – говорю я, но вижу, что он еще не оценил шутку. Он шарит по моему телу в поисках другого оружия, затем смотрит в сторону ножа и понимает, что нож был его.

– Идиотка, – он отвешивает мне легкую пощечину. К нему начинает возвращаться самообладание. – Ты хоть понимаешь, что тебя теперь можно расстрелять за покушение?

Я снова смеюсь. Знаю, мой смех похож на истерику сумасшедшей, но ничего не могу с собой поделать.

– Ты этого никому не расскажешь!

Он по-прежнему серьезен.

– Никогда больше не бери нож, если не собираешься им воспользоваться, поняла? Убить человека не так просто, как тебе кажется.

Моя истерика стихает так же быстро, как и началась, и я становлюсь серьезной:

– Но и не так сложно.

Костя хмурится, обдумывая мои слова, и я продолжаю:

– Ты даже себе не представляешь, на что способна слабая, доведенная до отчаяния девушка.

Секунду боюсь, что он будет расспрашивать, ведь этого мне не стоит рассказывать никому, особенно здесь, где камеры на каждом углу, но он не делает этого. Смотрит серьезно, наклоняется и шепчет в ухо: «Об этом расскажешь мне потом, не здесь», а затем целует меня в губы и произносит, глядя в глаза:

– Ладно, не буду тебя больше пугать.

Костя ложится со мной на ковер, переплетая наши пальцы. Я ему благодарна за это, за то, что не стал расспрашивать. Я еще не готова это кому-то рассказать. Сегодня я испугалась, но все же это был не тот животный страх, как тогда. Секунда, и я запираю воспоминание в чулане подсознания.

– Где ты был? – спрашиваю я, перекатываясь на живот и придвигаясь ближе, опираюсь на его плечо и заглядываю в глаза.

– У родителей и в штабе у главных. Доказывал, что я нормальный, – Костя вздыхает. – Знаешь, это не слишком хорошо, когда тебе приходится это доказывать.

Я смотрю на него во все глаза. Что же он натворил такого, что в его глазах и глазах командования ужасно, но наказание – всего лишь длительный отпуск? Он не рассказывает сам, а я не спрашиваю, потому что перед этим он не спросил. Я позволяю ему спрятать это в чулане своего сознания.

– Как твоя семья? – спрашивает Костя и проводит рукой по моей щеке.

– Нормально, мы собрали ведро слез, прощаясь.

В ответ он смеется:

– Хорошо хоть не бочку. Передай им привет от меня, когда будешь писать.

И я сразу вспоминаю наши дни вместе и отворачиваюсь. Нужно что-то срочно спросить, сменить тему, иначе я разревусь, и я задаю вопрос:

– Ты здесь надолго? Чем ты здесь занимаешься?

Ответа особо не жду, я уже почти привыкла к тому, что он не отвечает, и потому удивляюсь, получив ответ.

– Это моя комната и моя база. И сам я отсюда никуда не собираюсь.

Я снова смотрю ему в глаза.

– Чем ты тут занимаешься?

То, что он точно не обучает солдатню, я поняла еще там. Но чем – для меня остается загадкой.

«Убийствами», – вспоминаю я его ответ и страшусь услышать его снова. Но он отвечает не так. Костя произносит то, что ответил когда-то моей маме:

– Здесь я ем, сплю, выпиваю и думаю, – он ухмыляется, но только губами, – у меня для этого целых две комнаты: этот кабинет и спальня, – он показывает головой в сторону боковой двери в комнате, – играю в карты и на компьютере, шучу и веселюсь с друзьями.

– И какую же цену ты платишь за столь вольготную жизнь? – мне ли не знать, что у всего есть цена.

– Небольшую. Всего-то пару дней в месяце я работаю, иногда даже реже, – он отвечает не мне, а потолку. Потом смотрит на меня: – За эти пару дней я убиваю. Много. Очень много врагов из Сантавии. Достаточно, чтобы мне прощали месяц безделья и развлечений, прощали практически все.

Костя чуть приподнимается и целует меня в губы, а я в голове собираю пазл.

– Ты руководишь группой особого назначения.

Я знаю, их осталось всего три: гамма, дельта и эпсилон. Работают они действительно редко, примерно раз в пару месяцев, и об их успехах говорят по радио. Мама слушает радио каждый день, и потому я знаю об успехах каждой из них. Порой им удается взорвать целые военные базы, захватить командующего из Сантавии или предотвратить теракты у нас. Каждая такая успешная операция – повод для гордости, для поднятия боевого духа. Когда-то были еще альфа и бета, дзета, эта и тета, но они канули в лету.

Я смотрю на Костю: самая результативная – эпсилон – пропала три месяца назад. И это так сильно волновало мою маму. А Костя неделями валялся у меня в гамаке и точно знал ответ, почему она пропала. Я хочу спросить его, но он лишь прижимает пальцы к моим губам:

– Не надо больше вопросов. Ты и так догадалась. А я не разглашаю военные тайны.

Он целует меня робким, неспешным поцелуем, будто ждет, что я буду сопротивляться. Я не сопротивляюсь. Не мне судить. Идет война, и эпсилон защищает страну, защищает меня и мою семью, и то, как изощренно она это делает, меня не касается.

Поцелуй становится настойчивее, и я в полной мере отвечаю на него. Я помогаю ему, поднимаю руки, когда он тянет мою майку вверх, и приподнимаю бедра, когда мои спортивные брюки ползут вниз. Стягиваю с него футболку и позволяю поцелуям покрыть мою грудь.

После мы долго лежим на ковре в его кабинете и вздрагиваем, когда его браслет жужжит. Он, щурясь, смотрит на сообщение. И я вижу, что написано на его браслете во всей неприглядной красе: «Хватит трахаться, пошли бухать». Костя ухмыляется, видя, что я прочитала сообщение:

– Извини, я только приехал. Им тоже нужно уделить внимание.

Я киваю, поднимаюсь, быстро одеваюсь, и он тоже. Краем глаза замечаю, как он складывает нож и убирает его в карман.

Прощаемся у двери. Он больше не собирается меня провожать.

Наклоняется, целует и говорит:

– Помни, здесь все по-другому. Здесь все проще: есть ты и есть я. Никакого выноса мозга, – его голос жесткий и грубый, – я должен думать только о работе.

Я киваю, хоть меня это и обижает, и выхожу, он выходит следом и идет в другую сторону.

Добираюсь до своей комнаты, прокрутив в голове весь вечер, каждое сказанное слово и жест не раз и не два. Уже поздно, очень поздно по меркам военной базы. Через несколько минут будет десять, и наступит комендантский час, поэтому коридоры пустынны и тихи. А в комнате все мои соседки уже расположились на своих кроватях. Сюзанна истерически хохочет на своей, она не переоделась в пижаму и снова собирается спать в спортивном костюме. Рая отвернулась к стене и изображает, что спит. Знаю, что только изображает, я по ночам частенько слышу, как она ревет в подушку.

Сауле сидит на кровати и беседует с Олей, которая заплетает на ночь свои роскошные рыжие волосы в косу. Она вопросительно смотрит на меня и уже собирается вскочить с кровати и обнять, но я качаю головой, хватаю свои вещи и иду в ванную.

Помещаю Костю в подвал к своей клубнике и семье, туда, откуда он так нахально вышел, и запираю на ключ. Пусть посидит в подвале и развлекает моих бусин, поболтает с мамой и научит паре приемов Сашку. Пусть остается там в подвале и не мешает мне. А я буду развлекать строгого командира, не более.

Глава 7

Я открываю глаза по сигналу будильника в браслете и понимаю, что день слишком быстро сменил ночь. Я не выспалась. Вчера, путаясь в своих мыслях, мне никак не удавалось уснуть, и я битый час ворочалась в постели. В результате встала разбитая, но заставляю себя двигаться, как обычно, выполняя все утренние ритуалы.

Я завтракаю молча, хотя за столом шумно. Делаю мысленно пометку в календаре: прошел еще один день, и я его пережила. Кстати, здесь намного спокойнее, чем на гражданке. Мы близко к фронту, но сирены не воют и не гонят в подвал. Конечно, ведь, по сути, мы и так в подвале, и над нами несколько метров земли, просто настолько привыкли, что не замечаем этого. Но и новостей с фронта здесь нет никаких. Нет, конечно же, есть и на стенде: напротив экранов с баллами можно прочитать последние новости. Но я не хожу к нему, и из моей группы не ходит никто. И здесь нет моей мамы, готовой обсуждать это бесконечно. Поэтому я позволяю себе оставаться в неведении.

Занятие по стрельбе проходит как в тумане, но на следующем, у Виктории Николаевны, я будто просыпаюсь от ее энергии и энтузиазма.

– Сегодня у вас будет необычное задание, – говорит Виктория Николаевна, – вам нужно придумать специальную операцию по захвату или уничтожению вражеской военной базы. На это задание у вас будет целых два занятия: это и завтрашнее. Отнеситесь к нему серьезно. Вооруженным силам сейчас как никогда нужны свежие нестандартные решения. Только придумывая новые хитрые операции, мы можем победить. Представьте, именно ваша идея может лечь в основу следующей успешной операции.

«Ага, конечно, именно по нашей идее. Хорошо хоть нам не предлагают возглавить подобную операцию!» – замечаю я мысленно, но продолжаю внимательно слушать Викторию Николаевну. Она говорит живо, энергично, и даже я к концу ее речи практически верю, что написанная мной идея не уйдет в ближайшую мусорку.

Я смотрю на полученные мною ранее листы и ручку и решаю постараться. Я должна выложиться на все сто, чтобы меня заметили и запомнили. Я знаю, я могу мыслить нестандартно и придумать что-то этакое. Я только плохо разбираюсь в этой чертовой войне! Не понимаю, какое оружие у нас есть (занятий на эту тему у нас еще не было, была только стрельба пару раз), а какое есть у наших противников. Военная база – как она вообще может быть устроена? Я и нашу не до конца понимаю.

Итак, военная операция по захвату, нет, лучше по уничтожению базы противника. Что дальше? Мы, вероятно, можем применить свое супероружие, только вот какое? Я пытаюсь вспомнить все, что слышала о новинках вооружения, но мои знания слишком поверхностны.

Я верчу головой в поисках вдохновения и замечаю, как группы «А» и «Б» в полном составе склонились над своими листами и пишут, пишут. Я вижу, как Игорь рисует какие-то схемы, а Руслан уже исписал два больших листа. Они меня отвлекают. Я хочу быть такой же: сильной, уверенной в себе, знающей, что делать. Но нет, к их миру я не принадлежу. Я поворачиваю голову и вижу свою группу, то, как они сидят и смотрят на свои листы. Сауле без зазрения совести рисует цветочки, а Оля пишет слово, зачеркивает, снова пишет и снова зачеркивает. Мое сердце сжимается. Как бы я ни хотела принадлежать к «А» и «Б», мой мир – это ничего не знающая группа «Ц».

О задании я думаю целый день на занятиях, поэтому пропускаю удар от Сауле на рукопашном бою. К счастью, это не Олин, и я лишь морщусь. Далее у нас хозяйственные работы, на которых можно неограниченно размышлять, махая тряпкой, а после, как бы мне ни хотелось брякнуться на кровать, я иду в библиотеку, и Оля со мной. Похоже, она тоже намерена справиться с этим заданием от Виктории Николаевны. Мы берем книги по тактике, современному оружию, истории великих военных операций и еще несколько книг.

В своей комнате я ложусь на кровать и листаю книги. Я должна найти какую-то оригинальную идею, но мне ничего не идет в голову. Сауле и Рая опять болтают и громко смеются. Сюзанна на своей кровати сидит, подтянув ноги к животу, раскачивается и негромко поскуливает. Чувствую, что если проведу с ними еще хоть пять минут, то взорвусь. Как же они меня достали! Иду в ванную, желая принять душ, и обнаруживаю там Олю. Она сидит с книжкой прямо на полу, подложив свою кофту под попу. Вокруг разбросаны исписанные листы.

– Что? – видя мой вопросительный взгляд, говорит Оля. – Здесь мне хотя бы никто не мешает думать.

Я решаю, что это отличная мысль, и после душа хочу присоединиться к ней, но пока вытираюсь полотенцем, приходит сообщение от Кости: он ждет меня у себя. Я всерьез подумываю к нему не ходить, я ведь могу отказаться, верно? Но в ванную вваливается Рая и принимается выговаривать Оле за разбросанные листы, за то, что сидит на проходе. Оля вспыхивает, а я становлюсь между ними, пытаясь успокоить обеих.

Нет, мне стоит уйти, чуть успокоиться, иначе я и сама затею драку, и я иду к Косте в его тихую и спокойную комнату, желая забыть обо всем хоть ненадолго. Мы снова целуемся и занимаемся сексом. После я не тороплюсь к себе, мне хочется задержаться подольше, и, к счастью, Костя меня не выпроваживает. Он лениво перебирает мои волосы и задает вопрос:

– Как тебе здесь?

– Все в порядке, – отвечаю я. Я не из тех, кто жалуется, но Костя смотрит недоверчиво, и я решаю рассказать чуть больше, выискивая в памяти только хорошее: – Я не самая слабая в группе. Даже не самая слабая в группах «А» и «Б», с которыми мы занимаемся. Там выпускники военных академий, так что физически я неплохо подготовлена.

– А морально? – спрашивает он.

– Ну, морально, наверное, тоже.

Похоже, он чувствует неуверенность в моем голосе, поэтому поворачивает лицо ко мне, и его брови ползут вверх.

– Мне, конечно, сложно, но я адаптируюсь. Я стараюсь, мне есть ради кого стараться, и это уже хорошо. Знаешь, у меня неплохая группа. С Олей мы даже сдружились, и это несомненный плюс. Остальные тоже ничего, – говорю я, добавляя мысленно: «когда не пытаются убить друг друга». – У каждого есть свои сильные и слабые стороны. Например, Аким и Миша великолепно дерутся. Представляешь, они раньше участвовали в боях без правил. Даже и не знала, что такие существуют. Славик сильный и выносливый. Рая и Сауле не боятся грязной работы. – Я говорю о каждом, даже о Сюзанне (нахожу её плюс в том, что она не конфликтная), и понимаю, что у моей команды есть одно преимущество, важное для меня. Они привыкли подчиняться, делать что говорят. Не это ли причина, по которой из группы вопросы задаю только я?

– И чем это поможет тебе?

– Я умею руководить. Последние несколько лет я только и делаю, что руковожу семьей, и раз никто не умер и мы нормально живем, со своей задачей я справляюсь.

– Это да. Но здесь другое. Эти люди не видят в тебе старшую ответственную сестру.

– Не видят, – подтверждаю я, – но я придумаю, как сделать так, чтобы увидели.

С Костей мы лежим еще минут пять, не больше, когда он заявляет, что мне пора. Встаю, одеваюсь, и на прощание у самой двери он легко чмокает меня и говорит лишь: «Пока».

***

На следующее утро я уставшая и разбитая, но довольная собой. Пол ночи я просидела в ванной на полу в компании Оли, пытаясь придумать военную операцию по уничтожению подземной базы. За основу я взяла нашу – знаю, у Сантавии есть похожие, подземные. Так что я придумала, как уничтожить такую, используя пару бомб, а также воду и электричество. В воде и электричестве я хоть что-то понимаю, даром что ли чинила приборы дома по книгам из библиотеки.

Все утро я повторяю про себя план операции, который непременно распишу подробнее на бумаге на занятии у Виктории Николаевны. И только эта мысль помогает мне, несмотря на усталость, выдержать занятие по общей физической подготовке. Но когда мы уже подходим к кабинету Виктории Николаевны, меня ждет горькое разочарование. Мой браслет вибрирует, высвечивая сообщение:

«Явиться на -1 этаж, помещение 10».

Я смотрю на своих одногруппников, на то, как меняются их лица, пока они читают сообщение на своих браслетах. Рая громко матерится, выдавая такие ругательства, каких я в жизни не слышала, но я не могу ее винить, мне хочется добавить своих. Все мы рассчитывали если и не выполнить задание на отлично, то хотя бы передохнуть.

Плетемся по лестнице на минус первый этаж и застаем там нашего Колобка в хорошем настроении. Он командует нам построиться перед большой металлической дверью в помещение №10. Мы строимся в две шеренги, в одну нам не позволяет пространство коридора. Затем Колобок прикладывает к кнопке на стене свой браслет, и металлические двери расходятся в стороны, открывая нам помещение номер 10. Оно напоминает большой ангар, заставленный паллетами с коробками, я вытягиваю шею, пытаясь разглядеть заднюю стену. Понимаю, что здесь нас собрали не для экскурсии и даже не для мытья этого помещения. Колобок озвучивает то, что я и подумала:

– Вам следует переместить эти коробки на склад кухни.

Коробками заставлено все помещение, до самой дальней, призрачной стены. Пытаюсь осознать услышанное, но замечаю двери лифта в боковой стене помещения и выдыхаю. Все просто, нужно просто затаскивать коробки в лифт и выносить на минус двенадцатый этаж, там, где кухни. Но Колобок снова рушит мои надежды:

– Грузовой лифт сломан. Поэтому несите коробки по лестнице.

У меня вырывается:

– Может, мы лучше лифт починим?

– Ха-ха, как смешно! – говорит Колобок, не воспринимая мои слова всерьез. – Уже месяц как нам обещают прислать человека, который сможет починить чертовы лифты. Но нет, приходится ходить по ступеням. – по тому, с каким вздохом он это говорит, я понимаю его боль: с таким-то животом прогулки по ступеням вверх-вниз даются нелегко.

Еще раз осматриваю коробки. Их много, очень много. На занятие, к которому я сегодня готовилась полночи, мне не попасть, мы вряд ли справимся за два часа, да и за десять тоже вряд ли. Славик подает голос:

– Разрешите обратиться, – Колобок кивает, – тут же дохе… ну, очень много. Мы не успеем за два часа, а дальше рукопашный бой.

– Да, это… Бой пропускать нельзя. Сходите на бой, а после продолжите, – он говорит легко, будто после боя нам не будет хотеться лежать пластом. – Дальше ничего важного нет, так что будете работать спокойно. До отбоя нужно успеть, но, если не успеете, придете ко мне и предупредите. Я вам разрешение на передвижение после 10 сделаю…

Потому, какой дружный вздох раздается, понимаю, что не только я в шоке. Он хочет, чтобы мы таскали коробки весь день, а если не успеем, то и ночью, а завтра как ни в чем небывало шли бы на занятия. И я снова подаю голос:

– Разрешите задать вопрос?

– Спрашивай.

– А что в коробках?

– Крупы: макароны, гречка, пшено. Это не важно, главное – вниз спустите и все. Приступайте…

– А можно…

– Нельзя! – рявкает Колобок. – Ты опять много болтаешь. Тут не надо думать, надо просто взять коробку и отнести на минус двенадцатый этаж. Подняться и взять следующую. И так, пока помещение не станет пустым, ясно?

– Но можно…

– Минус 10 очков за вопросы! Выполнять!

Командует Колобок, разворачивается и идет к лестнице. А мне хочется заплакать! Ну почему все так не справедливо! Я готовилась, старалась, практически не спала ночью, придумывая эту гребанную операцию! Но вместо того, чтобы показать свой креатив и умение находить нестандартные решения, должна таскать эти треклятые коробки!

Я вижу, как парни берут по коробке и идут по ступенькам. Девчонки тоже берут по одной, но Сюзанна тут же роняет свою – для нее коробка не подъемная, и она начинает плакать, громко, навзрыд, совсем как ребенок:

– Тяжело! Слишком тяжело!

Рая огрызается на нее и просит отойти (я перевожу это так в своей голове), а мне тоже хочется сесть на пол и реветь так же громко, навзрыд. Ничего не получится! Идиотка, на что только ты надеялась! Что будешь писать гениальные ответы на задания и тебя заметят, пожалеют и не пошлют разбирать ядерные отходы? Ты будешь все четыре месяца работать тут как чернорабочая, уборщица, грузчица и что там у них есть еще для такого дна, как я! Ты никогда ничего не добьешься и отсюда отправишься прямиком на черные работы за пределами базы, туда, откуда живыми и не возвращаются вовсе!

– Насть, успокойся, – шепчет мне Оля, и я пытаюсь незаметно стереть слезы рукавом.

– Ничего, я просто устала, – говорю я, забираю у нее из рук коробку и иду вниз. Оля догоняет меня.

– Ну, по крайней мере, мы спокойно можем болтать, пока идем.

– Слабое утешение.

Следующий пролет мы проходим молча, и Оля задает вопрос:

– Что ты хотела спросить у Колобка?

– А-а? – удивляюсь я и выныриваю из грустных мыслей. – Думала, спросить, можно ли что-то использовать, типа сделать быстрее.

Оля молчит несколько минут, и мы спускаемся на еще один пролет, когда она замечает:

– Он запретил только спрашивать, а не делать.

В ответ я неопределенно хмыкаю. Она права. Чувствую, как мой мозг снова начинает работать. Я же когда-то спускала землю для клубники в свой подвал. И там был не килограмм и не два, а несколько десятков. И я тогда была младше и слабее, но мы со Снежаной и Сашкой справились за пару часов.

– Я знаю, как сделать процесс более быстрым, – говорю я Оле, когда мы достигаем минус 12-го этажа и идем в сторону кладовых и кухни.

Я быстро рассказываю свой способ спуска тяжестей Оле, и она находит его достаточно хорошим. Осталось только воплотить его в жизнь, и Колобок в этом нам точно не помощник.

Раздумываем, где взять ткань, все два часа до рукопашного боя, при этом исправно таскаем коробки, которых меньше не становится. Нам нужно что-то длинное, но к Колобку идти с просьбой я не рискую – у меня на счету уже минус сто десять баллов, и практически всех я лишилась за вопросы.

Уставшие, плетемся на рукопашный бой, и я чувствую, как все тело ломит, а сейчас нас еще будут учить драться. На занятии встречаем группы «А» и «Б», и они смотрят на нас с превосходством.

– Вы, я гляжу, устали, – с издевкой замечает девушка с выбритым на виске кинжалом.

– Жанна, – одергивает её Игорь, – нехорошо издеваться над слабыми. Тут уж каждому по способностям.

Он, видно, произносит это не думая, потому что обычно с нами Игорь сама любезность, а возможно, просто понял, что любезность не срабатывает и каждый раз на приглашение к нему в комнату вечером получает отказ.

– Да уж, по способностям, – отвечаю я, – я каждый раз радуюсь, когда наши занятия проходят вместе. Видно, здесь у нас способности одни.

Он не успевает ничего ответить, а я разворачиваюсь и иду в центр зала. Заходит Сергей Витальевич и командует нам построиться, а затем разбиться на пары.

Занятие проходит сложно, мы уставшие и легко пропускаем удары и не держим стойку. Я работаю в паре с Сауле, которая не желает тратить силы, чтобы ударять по мне, и у меня достаточно времени, чтобы смотреть по сторонам. Мое сердце бьется чаще, когда я замечаю две косички в дальнем углу просторного зала, рядом с пирамидой. Я знаю, что это! И сейчас мне нужны, просто необходимы эти косички, мирно лежащие на полу. Нужно только как-то незаметно вынести их из зала!

Занятие подходит к концу, и мы идем к выходу, еле переставляя ноги. Я толкаю Олю в бок и шепчу: «Я нашла, что нам нужно». Она кивает, и мы отделяемся от группы и сворачиваем под трибуны. Идем под ними до самого конца, а там выходим и осматриваемся. Кажется, в зале никого нет: первачки уже вышли, Сергей Витальевич, вероятно, тоже. Берем каждая по матерчатой косичке, когда слышим голос:

– Стоять! Что вы делаете? – оборачиваемся и видим спешащего к нам из-под трибун Сергея Витальевича.

Я решаюсь немного соврать:

– Виталий Викторович сказал нам взять полотна.

Говорю уверенно, будто у меня действительно такой приказ, надеясь, что Сергею просто не захочется разбираться, но у него такое жесткое лицо, что мне кажется, что сейчас он меня ударит, но он произносит:

– Так не эти же! Эти для тренировки. Вам нужны те, которые в подсобке.

Мы с Олей киваем так, будто действительно перепутали. Кладем косички обратно и следуем за Сергеем Витальевичем в подсобку под трибуной, где он сам нам выдает по косичке старых, потрепанных полотен. Идем к выходу и не верим своему счастью: нам не только не влетело за попытку кражи, но еще нам дали парочку никому ненужных полотен.

Поднимаемся наверх и расправляем полотна на полу. Нам повезло, они большие, рассчитаны на крепление под потолком и примерно 12 метров в длину. Остальные наши одногруппники смотрят, недоверчиво слушая план, но Славик говорит о том, что видел такое, а Миша и Аким готовы поддержать любую глупость, лишь бы не таскать коробки все двенадцать этажей.

Решаем сначала попробовать на пролете лестницы. Я и Оля держим полотно на вершине лестницы, а Аким и Миша, как самые сильные, внизу, у самого пола, чтобы коробка сильно не деформировалась. Славик кладет коробку, и она скатывается и останавливается на полу пролета. Уже не плохо. Мы радуемся как дети и решаем, что один пролет – это мало, длина позволяет, и нам надо больше. Спускаемся ниже и проходим в коридор с другой стороны. Конечно, так коробка будет лететь над открытым атриумом минус 12 этажа, но сейчас там пусто, поэтому стоит попробовать. Коробка легко пролетает и даже не деформируется, потому что Аким ловко ловит ее в конце.

Нам нужно еще больше, и мы изворачиваемся и пропускаем полотно еще на этаж ниже. Тут делаем спуск в самом конце более пологим, чтобы коробка тормозила, ставя четырех парней, а Аким и Миша принимаются ловить. Тут уже включаются все из нашей группы, даже у Сюзанны появился некий азарт, и мы принимаемся переправлять коробки на два этажа ниже.

Полотен два, и я и еще 7 человек принимаемся переправлять коробки с минус третьего на минус пятый. Работа идет быстро, очень быстро. Мы уже переправили четверть всех коробок всего за час и заставили коридор минус пятого этажа, когда решаем спуститься ниже, чтобы освободить его. И тут только я замечаю, что у нашей работы появились зрители.

Несколько парней и девушек с желтыми полосками на рукавах смотрят на нашу затею, но ни один не стремится приблизиться, и мы продолжаем. Постепенно зрителей становится все больше, и когда мы достигаем нижнего этажа, я замечаю козлиную бородку из хозяйственного отдела, и он идет к нам. Дожидается, когда последняя коробка опускается на пол, и задает вопрос:

– Кто вам сказал так делать?

Я снова решаю соврать:

– Виталий Викторович.

Он недовольно морщится и говорит:

– Минус десять баллов, Талинова, за ложь.

Я вся сжимаюсь. Ну почему так! Все же получается, и очень быстро, так не все ли равно, говорил он или нет!

Моя группа собирается рядом со мной.

– Кто решил спускать коробки таким способом? – спрашивает козлиная бородка, и я решаю признаться, не хочу подставлять остальных, пусть уж лучше накажут меня.

– Я.

На это он просто смиряет меня взглядом и произносит:

– Продолжайте.

Разворачивается и идет в сторону Колобка, который стоит у двери кухни. Тот начинает что-то быстро говорить, вероятно, оправдываясь за наши действия, но козлиная бородка перебивает его, оборачивается к нам и громко командует:

– Продолжайте.

Мне хочется кричать! Почему так? Я придумала отличный способ, и раз сейчас его не запретили, то так можно, но он вычел у меня баллы за ложь! Я поднимаюсь по ступенькам в удрученном состоянии, пытаясь сдержать слезы обиды, когда браслет вибрирует, и на нем высвечивается: «+20 баллов за хорошую идею». Я улыбаюсь: все-таки козлиная бородка не так уж и плох.

Мы управляемся быстро и дружно идем на ужин в приподнятом настроении. Такого у нас еще не случалось. А за столом Аким поднимает стакан с компотом и произносит тост:

– За хорошую идею!

В четверг у нас первые командные состязания. Участвуют группы «А», «Б», «М», «Н» и наша – «Ц». Игорь мне заговорщицки подмигивает и шепчет: «Поможешь мне, если что?» Я киваю. Ему вряд ли понадобится моя помощь, а вот мне его – может пригодиться.

О таких состязаниях я читала ранее. Их проводят лишь на некоторых базах, почему – я не знаю. Эти состязания призваны оценить, как мы будем действовать, при этом смотрят не только на личные действия, но и на командные. Численность населения в Креславии упала до предела, и поэтому государство сильно заинтересовано в том, чтобы отыскать талантливых ребят и направить их талант в нужное русло. Поэтому-то и готово на четыре месяца обучения, командные состязания, которые не приближают нас к реальной жизни, и тщательный отбор. На многих базах, как я читала, сразу готовят к реальным боям, например, штурмовиков, но, похоже, это не на нашей. Да и как подготовить-то здесь, где мы 24 часа в сутки под землей?

Судьи и надсмотрщики над нами – наши кураторы: от группы «А» – высокомерный парень, ведущий общую физическую подготовку, от «Б» – седой мужчина, и я его не знаю, от «М» – девушка, заслужившая имя – Виктория Николаевна, от «Н» – парень с минералкой в руках, он периодически прикладывает ее к голове. И наш «Колобок», который всем своим видом показывает, что сейчас бы лучше сидел за столом на кухне.

Виктория Николаевна озвучивает нам правила:

– У каждой команды будет своя база, на ней вы найдете флаг со своей буквой. Сейчас вы получите карты, в которых будет обозначено расположение базы каждой из групп в этом зале. У вас будет полчаса, чтобы соорудить укрепления, используя мешки с песком, искусственные деревья и кусты. После начнется сражение. Задача – достать один флаг противника и принести его мне и при этом не быть убитым. Каждый из вас получит жилет, каску и тренировочный автомат. Из автомата стреляете так же, как и на стрельбище, при попадании будут загораться светодиоды на жилете и каске. Загорелись все – вы убиты, до пяти – ранены. Расстояние до стрельбы не большое – всего тридцать метров, так что подходите ближе. Та команда, которая принесет флаг, получит плюс двадцать баллов каждый, та, чей флаг будет доставлен мне, потеряет по двадцать баллов. Если все из вашей группы будут убиты, это так же потеря 20 баллов для всей команды.

Я поднимаю руку:

– Разрешите обратиться. Нам обязательно надо кого-то штурмовать? Способ важен или главное – достать флаг?

– Главное – забрать флаг противника.

Мы отходим в сторону нашего флажка. У нас есть всего полчаса, чтобы подготовиться, и я уже поняла главное: мы – самое слабое звено здесь, а значит, все будут стремиться заполучить именно наш флаг. Я понимаю, что моя команда далеко не бойцы, но у меня уже есть план, и я быстро рассказываю его остальным, боясь, что меня не поддержат. На удивление, они соглашаются легко, и мы приступаем к строительству укреплений.

Таскаем мешки с песком и строим баррикады, носим искусственные кустики и деревья для маскировки. У нас довольно удобная позиция: флаг в углу, и подойти можно лишь с двух сторон, с одной из которых идут трибуны и это хорошо. А еще хорошо то, что прямо рядышком с нашим флагом находится вентиляционная труба, идущая через весь зал и у нашей позиции изгибается и уходит в пол на нижний этаж. Именно ей я хочу воспользоваться, поэтому около нее мы с Акимом ставим самое раскидистое дерево.

Я смотрю в сторону и вижу группу «А», которая умело выстроила уже несколько рядов баррикад из мешков с песком – вот это скорость, нам остается только позавидовать. Они к нам ближе всех, и я уже решила, что украду именно их флаг.

Нам объявляют, что у нас осталось лишь пять минут, мы облачаемся в жилеты, каски и берем автоматы. Я расставляю позиции. Наше самое слабое и бесполезное звено – Сюзанну, которая уже льет слезы, что жилет с каской и автомат слишком тяжелы, я оставляю лежать за мешками прямо рядом с флагом и приказываю ей не спускать с него глаз – вдруг кто-то еще придумал тот же способ добычи флага, и не высовываться из-за мешков.

Остальные распределяются равномерно за мешками и снимают свои автоматы с предохранителей, а я становлюсь за вентиляционную трубу и вешаю оружие на спину.

Наши противники тоже заняли свои позиции и ждут начала.

Свисток звучит оглушительно, и весь зал тренировок приходит в движение. Мне некогда смотреть по сторонам, мне надо как можно скорее достать флаг с буквой «А», поэтому я подтягиваюсь по трубе, карабкаюсь выше и выше, забираюсь прямо на нее и ползу. Мой путь кажется бесконечным и очень долгим, сейчас нас захватят, и мы проиграем. На середине я не выдерживаю, смотрю вниз и понимаю, что кое-что не учла.

А», «Б», «Н» и «М» не только пытаются захватить наш флаг, но и не дать захватить его сопернику, и потому стреляют друг в друга. Их много, а наступать они могут только с двух сторон, и потому с легкостью убивают противников, пока большая часть моей команды прохлаждается за мешками.

Я улыбаюсь, у меня оказывается больше времени, чем я думала, и ползу дальше. Ползти не так уж и сложно, если бы не жилет и автомат, я бы ползла в два раза быстрее. Добираюсь до базы «А» незамеченной никем. Чуть свешиваюсь вниз, рассматривая защиту: «А» самонадеянно оставили двоих, и сейчас они прячутся за мешками и наблюдают за бойней у нашей базы. Я могла бы пристрелить их, но, если выстрелю – выдам себя, ведь они поймут, откуда выстрел, и ничто не помешает им крикнуть своим.

Решаю не стрелять. Просто перелезаю на другую трубу ниже, следом на третью и по ней аккуратно спускаюсь на искусственную траву. Теперь я недалеко от флага, позади охраны, оставленной «А». Что есть мочи, бегу, чувствую, как от волнения сердце бьется в районе горла, и хватаю флаг, а затем ныряю за мешок с песком. Девушка из «А» оборачивается, вероятно, заметила какое-то движение. Через щель между мешками я вижу, как она осматривается и, к моему ужасу, замечает, что флаг пропал.

Она не вскакивает и не бежит в мою сторону, а лишь перекатывается и прячется за мешками, и теперь мне её не видно. Вероятно, она сделала какой-то знак своему напарнику, потому что он так же переваливается за мешки и исчезает из поля моей видимости. Вот же черт! Стрелять надо было сверху! Теперь же мои шансы малы до нельзя. Я в кольце мешков с песком на их территории и совсем не знаю, как выбраться наружу и добежать до Виктории Николаевны и не быть убитой. И пока ищу какое-то решение своей проблемы, до меня доносится ужасающий возглас со стороны моей базы: «Он забрал флаг!» Мое сердце пропускает удар. Нужно срочно что-то делать!

И я решаю рискнуть. Адреналин вскипает, заставляя кровь пульсировать в висках. У меня нет времени на раздумья. Я резко вскакиваю, выставляя автомат перед собой, и перепрыгиваю мешки, оказываясь во втором кольце укреплений. В голове только одна мысль: прорваться! Замечаю краем глаза, как из-за ближайшего укрытия высовывается лицо той самой девушки, что заметила пропажу флага. Она вскидывает автомат, но я успеваю первой. Короткая очередь, и её жилет и каска вспыхивают красным, а я ложусь плашмя за мешки. Слышу, как второй охранник стреляет, а «убитая» девушка ему подсказывает: «Она здесь! Ближе, я ее вижу!»

Черт! Мне хочется её убить по-настоящему! Она же не должна подсказывать! Я ползу в сторону стены, а не в ту, где наши кураторы дожидаются флажка. Идти сейчас вперед было бы глупо, от меня этого и ждут. Я доползаю до самой стены, разворачиваюсь и чуть высовываюсь. Моего противника мне не видно. Где же он?

Вижу, девушка-охранница из «А» идет в сторону кураторов, а там уже множество первачков. Может, уже все? И наш флаг доставлен Виктории Николаевне? Нет же! там у всех жилеты светятся красным, а со стороны нашей базы по-прежнему доносятся выстрелы.

Мое сердце радостно подпрыгивает – я вижу второго охранника из «А». Он чуть высовывается из-за мешков, ждет меня там, где это логичнее всего – ближе к нашим кураторам и остальным. Я реагирую мгновенно – стреляю, и его жилет вспыхивает красным. Да, мне везет! Я дважды за сегодня попала с легкостью! Но времени радоваться нет, мне еще надо добежать до кураторов.

Я быстро оцениваю обстановку. У нашей базы по-прежнему идет бой, сколько там противников и у кого флаг, мне не понять, но путь по открытому полю до кураторов свободен, и есть шанс, что я просто добегу. Если по мне будут стрелять с моей базы – сигнал просто не дойдет до меня – 30 метров, это так мало!

Я перепрыгиваю укрепления и бегу по открытой площадке, по диагонали пересекая поле, и краем глаза замечаю Игоря, бегущего с другой стороны. Он появляется из-под трибун, и у него наш флаг. Хитрить здесь умею не только я, и он, видно, догадался пролезть незамеченным под трибунами. Я не умею стрелять в движении, и здесь, на открытом пространстве, мне просто не куда спрятаться! Мы идем на сближение по касательной, и он уже вскидывает автомат. 30 метров, и он просто пристрелит меня, мое сердце падает вниз и тут же подскакивает – я знаю выход! Я вижу Олю, которая так же появляется из-под трибун, и решение приходит само собой.

Я меняю направление, я больше не бегу к куратору, стремясь добежать первой, а направляюсь прямо на Игоря, стремительно сокращая расстояние между нами. Он тоже меняет направление и бежит на меня, не понимая, что так становится мишенью. Оля подбегает к нему ближе и вскидывает автомат. Игорь стреляет в меня, но прежде чем он успевает выстрелить, я кидаю флаг Оле. Мой жилет вспыхивает красным, и жилет Игоря тоже. Он еще бежит, не замечая красного света на жилете, я же не стреляла.

Наш флаг упал на траву, и Оля уже летит к нему. Игорь замечает ее и стреляет, но выстрела нет – он убит, и его автомат больше не действует. С запозданием он понимает это и, вместо того чтобы остановиться, прекратить гонку, подбегает ближе и пытается её ударить. Оля уворачивается и с силой кидает флаг Виктории Николаевне. Та ловит его и свистит в свисток.

Игорь добегает до судей, эмоции переполняют его, и он падает на траву, закрывая лицо руками.

Парень, куратор группы «А», возмущен, он уже видел победу своей группы, и потому проигрыш для него болезнен:

– У них одна вообще отлеживалась за мешками, не выполняла задание.

– И что? Значит, 14 человек справились лучше, чем 15, только и всего, – Виктория Николаевна невозмутима.

– Но она не участвовала, это против правил! А эта вообще на вентиляцию полезла, так нельзя!

Но,к моему удивлению, вмешивается Колобок, он говорит примирительно:

– Все честно, Макс, умей проигрывать.

– Нет, не честно! – возмущается Макс, – мы никогда не проигрываем, как твоя шушера никогда не выигрывает!

– Успокойся, это первое испытание, они еще проиграют и не раз, ты же знаешь.

Виктория Николаевна быстро нажимает что-то на планшете, и мой браслет вибрирует. «+20 баллов», и наша команда ликует. Мы радуемся, как дети, и на обед идем вместе, горланя «Мы – чемпионы». После столовой останавливаемся в атриуме нижнего этажа и смотрим на висящие на стене экраны с баллами. В нашей группе сейчас лидирует Оля, у нее 30 баллов, второе место занимают «близнецы» – у них по 25. Сауле на третьем, у нее 15. Остальные все по-прежнему в минусе.

Я смотрю на последнюю строчку, и сердце сжимается. У меня «-80». Нет, это, конечно, лучше, чем «-100», но все же. К Колобку добавляется рассерженный Макс, и что-то мне подсказывает, что баллы теперь будут уменьшаться еще быстрее. Ладно, не буду думать об этом сейчас, мы победили! Я хватаюсь за это чувство победы как за спасательный круг.

Глава 8

В коридоре перед занятиями на следующий день сталкиваюсь с Колобком и сжимаюсь. «Молчи, пожалуйста, молчи, не давай ему повода оштрафовать тебя еще», – мысленно молю я себя. Он смотрит на меня, и его лицо озаряется улыбкой:

– А, Талинова, это ты. И Швантнова тут, – он кивает Оле, – молодцы, вчера интересно получилось.

И идет дальше, а мы с Олей выдыхаем. Интересно – это да.

В зале спортивной подготовки к нам подходит Игорь с Русланом. Они, видно, тоже помнят, как интересно получилось вчера.

– Настенька, Оленька, без обид. Вы же понимаете, я вчера погорячился, – Игорь говорит это с улыбкой.

– Что ты, какие обиды, – я улыбаюсь в ответ. – Тут уж каждому по способностям.

Мы с Олей смеемся, пока в зал заходит Макс. Он командует построиться, затем бежать, принять упор лежа и отжиматься, качать пресс и снова бежать. Он орет так, что я понимаю: вчерашнее «интересно получилось» он тоже помнит и не готов это прощать. К концу занятия все из моей группы лишаются заработанных вчера 20 баллов, а Сюзанна уходит еще глубже в минус. Баллов лишаются даже близнецы, они исправно работают и не останавливаются ни на секунду, но матерятся, и если раньше Макса это не смущало, то теперь за каждое слово он снимает у них балл. За два с половиной часа они произносят их слишком много.

Оля же лишается всех двадцати баллов за одно только слово: «козел!» Его она произносит, когда козел Макс снимает последнюю пятерку из двадцати с Сауле, которая уже лежит на полу и еле дышит. Группы «А» и «Б» филонят во всю, но их он просто не замечает, а штрафует лишь нас.

Я отжимаюсь из последних сил, но не сдаюсь, работаю исправно и молчу. Я не могу позволить себе потерять еще хоть один балл. Когда вижу, как его берцы замирают напротив меня, начинаю сгибать руки усерднее. Нет, он не сделает мне ничего. Мне осталось продержаться лишь пять минут, и мы будем свободны. Уйдем на занятие к Виктории Николаевне. Сядем за парты и будем решать логические задачки. Я справлюсь, я смогу.

Он наклоняется ко мне, и я тут же понимаю, что не смогу.

– А это ты, маленькая обезьянка.

Я продолжаю сгибать руки, не останавливаясь, а в ушах звенит.

– Я не слышу ответа? – орет он.

– А я не знаю, к кому вы обращаетесь, – я продолжаю отжиматься, хоть и с трудом дышу, – обезьянок тут нет.

В следующую секунду я больно ударяюсь лицом об пол, получив размашистый подзатыльник. Все в зале мигом замирают. Я с трудом перекатываюсь на спину, но он уже не смотрит на меня. Набирает в планшете, и мой браслет вибрирует: «-20 баллов».

Мы выходим из зала разбитые и подавленные, от бравады не осталось и следа. Тащимся вместо логики на хозяйственные работы, и мое настроение снова на нуле. У меня опять минус 100 баллов. Это ли не рекорд в другую сторону? Я первая с конца, и мне никогда не стать первой сначала. Просто потому, что, выигрывая хоть что-то, я буду терять это вот так запросто.

Оля тоже притихла и, похоже, думает о том же, о чем и я. У нее тоже есть цель. У меня это лишь выжить и попасть туда, где смертность не так высока. У нее цель совсем другая. Ей непременно нужно попасть туда, где она станет кем-то, и ради этого моя подруга готова на все. Она сжимает челюсти, и ее красивое лицо становится грубой маской. Кажется, у нее уже есть план.

На следующем занятии, я бьюсь об заклад, она приводит его к исполнению. Оля мутузит девушку из «А» так, что Сергею Витальевичу приходится вмешаться и он, видя ее напор, переставляет ее в пару к Руслану.Они обмениваются ударами, и он больше отвешивает ей любезности, чем бьет. Сергей Витальевич отворачивается и отходит от них, когда Оля с невероятной силой ударяет Руслана в нос, так что он вскрикивает и отлетает в сторону.

– Ой, прости, я промахнулась, – лепечет Оля, а он орет:

– Сука, ты мне за это ответишь!

– Эй, полегче, – Сергей Витальевич оказывается рядом, – мы же здесь вообще-то тренируемся.

– Эта сука сломала мне нос!

– У нее удар еще слабоват, чтобы носы ломать, – он обращается к своему планшету, – нужно было закрываться лучше. Тебе стоит поработать над блоком, а не орать на девушку грубыми словами, – он смотрит на Олю и говорит без улыбки, – тебе 10 баллов за хороший удар. Не каждый может так двинуть профи.

И она очаровательно улыбается ему, но быстро прячет улыбку, возвращаясь к девушке из «А».

Вечером, когда я иду в комнату -573, думаю, жаль, что Костя не проводит никаких занятий и не раздает баллы. Я бы вовсе не отказалась от его помощи, но когда он целует меня и разворачивает мое лицо, смотря на синяк на скуле, я лишь морщусь и произношу:

– Ничего страшного, ударилась об пол.

На это он хмыкает:

– С полом лишний раз лучше не встречаться, – а потом смотрит на меня более внимательно: – Голова не болит? Знаешь, когда пол последний раз встречал меня с синяками, у меня было сотрясение.

Я смеюсь:

– У меня лишь маленький синячок.

Я не хочу казаться слабой, я сильная, я все могу, и это действительно лишь синяк, поэтому я не прошу о помощи, не говорю о козле Максе и ни о чем, что меня действительно волнует. И Костя больше не спрашивает, похоже его это не волнует или он считает, раз я не рассказываю, значит не волнует меня. По правде, мы вообще практически не разговариваем, и Костя быстро выпроваживает меня к себе, оставляя самой разбираться со своими мыслями и волнениями.

Уже после отбоя, лежа в своей кровати, я вспоминаю о своей семье. Как там они без меня? Писем от них я еще не получала, но я знаю, что причина лишь в плохо работающей почте. Ни в чем другом. Я проверяла: после обеда долго листала новости на экране в атриуме. Новых бомбежек в столице не было, а значит, с ними ничего не случилось, и это капризная почта не приносит писем.

Виню почту, хотя понимаю, что у нее есть свои причины. Возможно, бои идут слишком близко, прямо над нами, а мы здесь ничего не знаем, не чувствуем и живем своей жизнью, волнуясь лишь из-за каких-то баллов. Здесь они важны так же, как и оценки в школе, но в жизни совсем нет. Смерти совсем не важно, кто ты: отличник или двоечник, хороший человек или плохой… Нет, не стоит думать о смерти. Я закрываю глаза и вспоминаю лица дорогих мне людей, перечисляя все, что у меня есть.

Глава 9

Вечером следующего дня я не в духе. Я снова лишилась баллов на занятии у козла Макса, вымоталась на стрельбище и в рукопашном бою, а хозяйственные работы вместо тактики и логики меня добили. Я хочу тактику и логику, решать задачи, а не драить туалеты. Я злюсь, эта несправедливость бесит меня сильнее всего! Я хочу учиться, знать что-то больше, а не выполнять тупую работу по уборке, но все уже решили за меня!

Иду по коридору к Косте и чувствую, как завожусь все сильнее и сильнее. Меня раздражает все и его отношение тоже. Для него я лишь должна приходить по вечерам, когда ему удобно, а после он просто выставляет меня за дверь. Меня такой расклад не устраивает. Я хочу большего! Целый день я не получаю того, что хочу, но вечер должен быть моим! Я не могу так, мне нужно больше, но Косте безразличны мои желания.

Захожу в комнату и вижу Костю – он сидит в своем кабинете в удобном низком кресле у стены, улыбается и жестом подзывает меня.

Я не забираюсь на колени, а вместо этого облокачиваюсь на стеллаж, стоящий рядом с дверью, и скрещиваю руки на груди.

Он смотрит на меня удивленно:

– Что, не в настроении?

– Не в настроении, – подтверждаю я.

Он сверлит меня взглядом пару секунд, но я молчу.

– Ну и? В чем дело?

– Ты не мог бы хоть раз встретить меня или проводить? – спрашиваю я.

Он закатывает глаза.

– Так, мы это уже обсуждали. Не могу.

– Почему? Как пятиминутный проход по коридору может помешать твоей работе? – цежу я сквозь зубы.

Он хмурится, тон грубеет:

– А ты пораскинь мозгами.

Я живо вспоминаю, как сидела в машине перед его домом и тряслась. Я вижу, как он сжимает челюсти, и его расслабленная поза не так уж и расслаблена. Он сегодня не в духе так же, как и я, вероятно, у него тоже какие-то неприятности, но это меня не останавливает:

– Мои маленькие мозги не видят в этом никакой проблемы.

Он смеряет меня взглядом:

– Хорошо, объясню по-простому. Если я начну провожать и встречать тебя, то ты решишь, что у нас какие-то отношения, что я тебе что-то должен, – он вскидывает руку, останавливая меня, чтобы я не возражала, – я уже это проходил не раз и не два. Здесь у нас с тобой только секс. Ничего больше. Ты доставляешь удовольствие мне, а я тебе. И все. Ясно?

Мне хочется рвать и метать, но я лишь говорю:

– А ты хорошо устроился. Хочешь только секс, будет тебе секс!

– Ок, тогда раздевайся, – все так же грубо произносит он.

И я раздеваюсь. Но при этом не дразню его, играя, а методично снимаю вещь за вещью, как робот. Он смотрит на меня и ничего не говорит. Хочет только секса, что ж, он его получит. Только секс и никакой любви более. Все происходит быстро, методично, без поцелуев. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы не получать удовольствие и не отвечать на его ласки, просто лежу и вижу, что ему это не нравится. Я ухожу, а он пытается чмокнуть меня на прощание, но я уворачиваюсь и ухожу сама, не дожидаясь, когда он откроет дверь.

Всю неделю мы почти не разговариваем. Просто секс не устраивает ни его, ни меня, и я чувствую, что мой молчаливый протест он понимает и уже готов сдаться, но упорствует. Костя терпеливо ждет, когда сдамся я, когда я наконец соглашусь на его условия, начну снова смеяться и болтать, дразнить его и выгибаться, но я тоже очень упорная и не готова отступать.

Почему-то эта борьба меня успокаивает, я вижу, что здесь я побеждаю, переупрямливаю его, и теперь целый день на занятиях я только и думаю, как сделать нашу встречу еще хуже. Думаю, лишь об этом, а не о том, что мне хотелось бы на самом деле. Это моя изощренная месть командиру, который хоть и не придумывал систему обучения, но все же расположен выше по социальной лестнице.

В понедельник утром после завтрака мы останавливаемся с Олей перед экраном с баллами. У нее их 10, у меня -150. Козел Макс просто взбесился, на прошлой неделе потерпев поражение, а физическая подготовка у нас была каждый день. Сегодня я, вероятно, снова разозлю его, а значит, к концу недели меня ждет еще больший минус. Что ж, похоже, я поставлю антирекорд на этой базе, и к концу обучения все решат, что я настолько тупа, что меня проще сразу пристрелить.

Я думаю об этих чёртовых баллах и не сразу замечаю Костю рядом. Обращаю на него внимание, лишь когда он говорит:

– Ты бы лучше на зарабатывании баллов сосредоточилась, а не на том, как досадить мне.

Он стоит чуть позади меня, не касаясь, и потому я решаю не поворачиваться и отвечаю, по-прежнему глядя на экран:

– О, не волнуйся об этом, это мне нисколько не мешает. Я девушка и могу сосредотачиваться на нескольких вещах одновременно.

– Что ж, похвально, – я не вижу его лица, но чувствую сарказм в голосе, – но баллы говорят, что у тебя получается не особо. Или это не минус?

Я скрежещу зубами и оборачиваюсь к нему:

– Знаешь, очень сложно не терять баллы, когда козел Макс вычитает их за каждый вздох.

Он хмыкает:

– Мой тебе совет: сосредоточься на том, как заработать баллы, а не считай потерянные.

Смотрит прямо на меня сверху вниз и уходит, на прощание чуть задев плечом.

Оля в удивлении шепчет мне: «Это кто? Тот, к кому ты ходишь по вечерам, да?»

Я киваю. Мне кажется, или мое упорство начало побеждать его? Он впервые подошел ко мне за стенами своей комнаты. Подошел и заговорил, хотя раньше я с ним встречалась не раз в коридорах и общей столовой.

«Сосредоточься на том, как заработать баллы, а не считай потерянные» – это-то я и сама понимаю, но как их заработать? Козел Макс их постоянно вычитает просто по тому, что на прошлом испытании я ухитрилась украсть этот чертов флаг. Я уже думаю, что зря это сделала: не привлекала бы к себе внимания лишний раз, глядишь, и не потеряла бы так много.

Есть еще занятия по рукопашному бою, и там все не так уж и плохо. Я вынослива, и у меня хорошая реакция, но этого недостаточно, чтобы получать баллы. Чтобы получить хоть балл у Сергея Витальевича, нужно быть «близнецами», которые мутузят противника на раз-два, или Олей. И свои баллы она получает не за красивые глаза, а за грубую силу, с которой она колотит паренька из группы «А». Надо бы расспросить ее, в чем секрет.

На стрельбище я вообще не понимаю, как выделиться. Я стреляю не хуже и не лучше остальных, тут я самый настоящий середнячок, и выделиться, чтобы получить балл, у меня просто не получится.

На чем еще я могу заработать? Я могла бы больше стараться на занятиях у Виктории Николаевны, у меня хорошо с логикой, и в тактике я вполне могла бы разобраться. Но проблема в том, что нас каждый раз снимают с этих занятий на уборку, разгрузку и прочие хозяйственные дела. Да, однажды я получила двадцать баллов за хорошую идею, хотя перед этим потеряла десять за ложь, но больше за такое мне никто баллы не дает.

Странно, я думаю о том, как заработать баллы, весь день, и оказывается, что если думать только об этом, есть шанс. В порыве вдохновения мы с Олей решаемся отправиться к Виктории Николаевне между занятиями. Мы говорим о том, как хотим учиться, и сообщаем, что сегодня у нас снова хозяйственные работы, но, может, она посоветует нам какие-нибудь книги? Виктория Николаевна, как всегда, добра и приветлива. Она распечатывает для нас два экземпляра сегодняшней лекции, список книг и задание.

– Вы можете выполнить его вечером, а сдать завтра мне. Я проверю.

Вечером. Вечером у меня будет полно времени, если будет только секс. Возможно, Костя не так уж и не прав. Если я просто пойду к нему, и мы займемся бездумным сексом, это займет не так много времени. Если же мы будем целоваться, болтать или ругаться, может пройти весь вечер, и больше я ничего не успею. Я задумываюсь и понимаю, что, наверное, он прав, и время слишком важно как для меня, так и для него. Время и свободная голова, без всяких любовных сантиментов. Мне надо сосредоточиться на зарабатывании баллов, ведь они необходимы для моего выживания. Ему – на его работе и выживании.

Когда я вижу на своем браслете короткое сообщение «-573», лечу к нему как на крыльях. Больше никаких сантиментов требовать не буду.

Я захожу в комнату и вешаюсь ему на шею, целую в губы и стаскиваю с него кофту, но он отстраняет меня:

– Не так быстро.

– Почему?

– У меня нет настроения.

– Чего? Ты же сам меня позвал!

– Я уже передумал. Думаю найти себе девушку поинтереснее.

Я ударяю его по руке.

– Эй, ты так не думаешь! И я решила, что это было глупо.

Он смеется:

– Ну надо же! И что же способствовало такому решению?

– Ты удивишься, но твой совет. Так что хватит разводить сантименты, я хочу еще успеть позаниматься.

– О-о, – тянет он, – так ты просто хочешь сейчас использовать меня?

Я закатываю глаза.

– А тебя так и поболтать сегодня тянет.

И мы болтаем, я рассказываю ему все свои мысли и волнения, а также о том, что нашла способ, как выполнять задания по логике и тактике и зарабатывать баллы. Костя смеется, он весел и расслаблен. Мы будто вернулись в ту неделю дома перед его отъездом, нам снова весело и легко вместе.

Весь следующий день я летаю как на крыльях. Козел Макс снова вычитает с меня баллы, но я делаю вид, что меня это не волнует. Меня это действительно не волнует, есть что-то большее, чем потеря баллов.

Глава 10

Виктория Николаевна дарит мне пять баллов, когда я перед хозяйственными работами сдаю домашку, а Сергей Витальевич награждает десяткой и переводит меня в пару со Славиком. Меня немного беспокоит мысль, что он вернет меня в пару к Оле, которая в зале тренировок становится просто зверем, но, похоже, для нее я все еще недостаточно хороша.

Позже в своей спальне мы с Олей решаем логические задачки из принесенных нами вчера книг из библиотеки. Сюзанна сидит на кровати, раскачиваясь и грызет ногти. Эта отвратительная привычка меня раздражает, я хочу сделать ей замечание, но не успеваю, меня опережает Оля:

– Сюзанна, тебе не пора уходить? – говорит она с нажимом.

Сюзанна выплевывает обгрызенный ноготь и говорит:

– Не-а… Тот, у кого было сказал сегодня не приходить…

И она принимается раскачиваться, сидя на кровати. Я склоняюсь над книгой, когда Сюзанна задает вопрос:

– Настя, а почему ты никуда не идешь?

Я замираю и смотрю на часы. Действительно, почему? Часы спокойны, и сообщений нет, время уже девять тридцать. Почему он не приглашает меня к себе? Обиделся? Нет, мы же помирились. Вчера мы поговорили, и все было хорошо.

Я откладываю книгу и решаю сходить к нему сама, ведь я знаю, куда идти. Оля предлагает пойти со мной, но я отмахиваюсь: я сама схожу и посмотрю, что он делает. Поднимаюсь по ступенькам на пятый этаж и чувствую, как решимость покидает меня. У двери замедляю шаг и проверяю свои часы – без пятнадцати десять, и ни одного сообщения.

Стучу в дверь с цифрами 573, мне не отвечают, и я нажимаю на кнопку – заперто. Стучу еще раз, громче. Может, он в спальне и не слышит? Я снова давлю на кнопку, стучу и слышу тихий голос:

– Не шуми, его там нет.

Я перевожу взгляд на говорящего и вижу того мужчину с козлиной бородкой, руководящего всем хозяйством военной базы. Он стоит напротив меня, привалившись к стене рядом с дверью, и не отрывает взгляд от своего планшета.

– И тебе не стоит шляться здесь просто так.

И в подтверждение его слов дверь через две комнаты от 573 открывается, и из нее вываливается козел Макс. По его виду я сразу понимаю, что он пьян, сильно пьян. Его ноги заплетаются, как и язык. Глаза с трудом фокусируются на мне, а козлиная бородка мигом выпрямляется, подходит; он грубо хватает меня за локоть.

– О-о, Кирюха, куда ты тащишь эту шлюху? – козел Макс подходит ближе. – Прям рифма: Кирюха – шлюху, – он становится прямо напротив меня и тычет в меня пальцем. – Дай мне эту шлюшку, я научу ее не выделываться и не мешаться.

За его слова я хочу ему врезать, с силой применить один из тех ударов, которые изучала сегодня. Но мой локоток сжимают сильнее.

– Тебе не стоит шляться по базе в таком виде. Снова. Ты же не хочешь новых проблем? – выдержке козлиной бородки можно только позавидовать. Теперь я знаю, как его зовут – Кирилл.

Козел Макс вскидывает руки:

– Какие проблемы? Никаких проблем, – его язык снова заплетается, и он чуть слышно икает, – я просто иду к себе и никому не скажу, что ты водил к себе шлюшку.

Кирилл еле слышно цедит «кретин» и грубовато тащит меня вперед за локоть, и я обхожу козла Макса. Мы идем к лестнице и спускаемся ниже. На минус восьмом этаже он отпускает мой локоть, и я решаюсь задать вопрос:

– Где Костя?

– На задании, – его голос не выражает ничего. Я хочу расспросить его подробнее, но не успеваю, он разворачивается и идет выше, поднимается на пролет, останавливается, поворачивается ко мне и говорит жестко:

– Это всегда так. Все нормально. А тебе не следует ходить по коридорам в одиночку, не добавляй проблем.

И он уходит, а я возвращаюсь в комнату и сажусь на кровать. Теперь уже не только Сюзанна раскачивается, но и я тоже. Я перебираю в голове все возможные варианты, чем именно Костя может заниматься, и дрожу. А затем придумываю разные исходы и стискиваю зубы. Я схожу с ума. Я просто сойду с ума, пока не узнаю, что он вернулся назад живым и невредимым.

Иду в ванну, надеваю перчатки и наливаю воду в ведро. Я знаю точно, мне не следует сидеть без дела, иначе я чокнусь. Я протираю пыль и стены, мою полы, отодвигая при этом все тумбочки. Когда заканчиваю, то понимаю, что девочки в комнате наблюдают за мной, и Оля спрашивает:

– Все? Уборочный маньяк закончил свою работу? Мы можем ложиться спать?

Я киваю. Уже очень поздно, и я совсем забыла, что не одна, и девочкам пора спать. Мне самой пора спать. Надеваю пижаму и выключаю свет, ложусь в кровать, и мои мысли возвращаются ко мне.

Моя кровать прогибается, и я обнаруживаю на ней Олю. Она шепчет мне в самое ухо:

– Он вернется. Обязательно вернется, и все будет хорошо.

Я киваю и прижимаюсь к ней.

На следующий день я словно становлюсь роботом. Я выполняю все механически и в столовой ищу его глазами, но никого из его группы нет на месте. На основе боя Сергей Витальевич орет на нас как сумасшедший, и Оля доверительно сообщает мне, что узнала: группа, в которой мой Костя, еще и Сергея Витальевича, и что он, похоже, сильно переживает, не участвуя в операции в этот раз.

День идет своим чередом, и к вечеру меня начинает трясти. Я по-прежнему ничего не знаю. На учебнике, который держу в руках, сосредоточиться не могу и отдаю его Оле. Снова перекладываю все в тумбочке и решаюсь вымыть Сюзанну. Сауле соглашается мне помочь, и мы ее, как маленькую, ведем в душ. Раздеваем, трем мочалкой и вымываем длинные спутанные волосы. Одеваем в чистую одежду и возвращаемся в комнату. Там Рая и Оля уже навели порядок на ее тумбочке и кровати, перестелив постель.

Мы усаживаем Сюзанну, и Оля достает ножницы и принимается стричь ей обгрызенные ногти, пытаясь придать им ровную форму. А мы с Сауле расчесываем длинные спутанные лохмы Сюзанны. Рая сгребает грязную одежду в кучу и несет в прачечную. Оля справляется с ногтями быстро, а вот мы с Сауле не очень. У меня мелькает мысль, что проще было бы ее подстричь, когда Сюзанна начинает реветь. Сначала я пугаюсь, думая, что сделала что-то не так, но она выдавливает из себя:

– Обо мне так никогда никто не заботился, – и я прижимаю ее к груди, когда в комнату влетает Рая.

– Там проверка! Они ходят по комнатам и проверяют порядок!

Мы подскакиваем как ужаленные и бросаемся прибираться. У нас не грязно, совсем наоборот, ведь я вчера сделала генеральную уборку, но все же мы быстро-быстро смахиваем все лишнее с тумбочек, а затем поправляем покрывала на кроватях.

В комнату заходят Кирилл и девушка с планшетом. Он командует: «Встать!» и мы замираем по стойке смирно. Они осматривают комнату придирчивым взглядом, а девушка приказывает открыть тумбы. Она заглядывает в первую – к Оле, которая ухитряется быть женщиной даже здесь. И ее коллекция кремов поражает, и девушка подавляет улыбку, проскальзывает взглядом по тумбе Сауле и моей и подходит ближе к тумбе Сюзанны. Заглядывает внутрь и молчит. В тумбе идеальный порядок, который никак не вяжется со Сюзанной. Оля и Рая потрудились на славу. Девушка заглядывает под кровать и выпрямляется.

– Чисто. Двадцатка?

Кирилл кивает, браслет вибрирует, и я получаю +20 баллов, но не обращаю внимания и мысленно молю его сказать хоть что-то, но он идет к выходу вместе с девушкой, и моя надежда тает. Они выходят из комнаты, и я не выдерживаю, бегу следом. Подбегаю к козлиной бородке и останавливаюсь, не зная, как обратиться.

– Кирилл, скажите, Костя…

Я не успеваю договорить, меня грубо перебивают.

– Для тебя – Кирилл Валерьевич, – цедит он.

– Кирилл Валерьевич, – начинаю я, но меня снова перебивают.

– Алиса, – он зовет девушку с планшетом, и я сжимаюсь, наверняка сейчас скажет, что я достала его вопросами и лишит баллов, но он меня поражает, – проводи эту в минус пятьсот семьдесят три. Только убедись, что алкаш еще способен принимать девушку.

Мое сердце радостно подпрыгивает. Он жив и здоров, а остальное не важно!

Я спешу наверх, и меня тяготит нерасторопность девушки, которая бредет по ступеням, не отрываясь от планшета, сверяясь на ходу с какими-то списками и печатая. Я говорю ей, что дойду сама, я знаю, где это, и могу дойти сама. Она морщит красивое лицо:

– Не стоит, там такая пьянь сейчас.

И я умолкаю. Я понятия не имею, что там сейчас. Мы доходим до двери, и девушка громко стучит. Я слышу, что из-за двери доносятся невнятные возмущения. Она нажимает на кнопку и входит сама, а я за ней.

Костя пьян, я понимаю это сразу по взгляду. Мне даже не нужно для этого смотреть на стоящие рядом полупустые бутылки. Он машет девушке, чтобы она уходила. Она смотрит на него сверху вниз, что-то нажимает на планшете и выходит. Я подхожу ближе, он тянет меня за руку, предлагая сесть к нему на колени, и я подчиняюсь, стараясь подавить отвращение от резкого запаха алкоголя.

Костя внимательно осматривает мое лицо, с трудом фокусируя взгляд, и говорит:

– Прости, я сильно пьян.

Прижимается головой к моей груди и молчит. Я тоже не говорю ни слова. Главное, что он жив, остальное не важно.

Мы молчим так минут пять, если не больше, когда он шепчет:

– Я их всех убил…

Его планшет вибрирует и пищит, и Костя отрывается от меня. Он смотрит на сообщение долго, будто пытаясь понять написанное, и чуть отталкивает меня в сторону.

– Иди к себе, отдыхай! – он машет мне, чтобы я уходила, – я пьян, так что иди, завтра поговорим.

И я ухожу к себе. Он жив, а остальное действительно не важно.

Меня многое не касается, и о многом стараюсь не думать, но утром, сразу после завтрака, бегу к экранам с новостями, и вот оно на первой полосе – у Сантавии взорвана электростанция. Целый регион со множеством военных баз остался без электричества.

Пока спешу на занятия, обдумываю случившееся. Электростанция. Хорошо хоть не атомная, но она гидро. Неимоверное количество воды сейчас прорвалось наружу и затапливает не только военные базы, но и города и села, полные мирных жителей. Не мне судить, я просто не в праве судить.

Я думаю о доме: о бусинах, Снежане и Сашке, о маме, которая не смогла бы подняться на чердак и уйти от воды. Мне представляется, как Машутка с Натусиком тонут просто потому, что не умеют плавать, и думаю о том, что нужно их непременно научить держаться на воде. Мы привыкли бояться бомб и дронов, каждый ребенок знает, что делать при обстреле, но оказывается, бояться надо и воды.

Нет, не надо об этом думать. Я должна сосредоточиться на учебе. Я снова не собрана и теряю пресловутые баллы, но думаю и думаю только о людях, которым не суждено уйти от воды, утонуть просто потому, что их дома стояли слишком близко к военным базам.

После занятий меня ждет сюрприз – письма из дома. Я хватаю конверты из рук женщины-почтальона и осматриваю. Они пухлые и хрустящие, и каждый подписан аккуратным почерком Снежаны. Мне хочется улыбаться до ушей, и я прижимаю конверты к груди.

Читаю в хронологическом порядке, чтобы ничего не упустить. Первые два полны оптимизма. Сашка рассказывает, сколько травы заготовил для коз, и о книге, которую сейчас читает. Он очень много читает, и это хорошо. Снежана пишет о фильме, на который ходила с подружками, о новой модели юбок-солнце, входящих в моду, но, к счастью, не заикается о деньгах на такую. Она же описывает, как они отметили день рождения Машутки.

Мама пишет о перегруппировке войск, о которой слышала по радио, и спрашивает мое мнение, ведь мне вблизи наверняка видно лучше. Ее наивность вызывает у меня улыбку.

Кариночка досконально описывает быт и сообщает о том, что они хорошо справляются и все идет по плану, моему плану, и она тщательно следит за этим. Моя маленькая умненькая девочка. Что еще выпадет ей на пути? Ей всего девять, возраст игр и шалостей, а она следит за выполнением моего плана.

Машутка и Натусик прислали мне рисунки, и я устраиваю их на тумбочке и любуюсь, а потом открываю третье письмо. Конверт не такой пухлый, и внутри всего один листок, исписанный аккуратным почерком Снежаны. С первых строк у меня сжимается сердце.

«У нас все хорошо, не волнуйся»– так начинаются обычно плохие новости. Город сильно бомбили, и я сверяюсь со штемпелем. Их бомбили пять дней назад. Многие дома на нашей улице разрушены, и Снежана перечисляет их номера. Я знаю каждый из этих домов, а в частном секторе – и тех, кто там жил. Вспоминаю, как в одну из бомбежек завалило мою мать – в ту же, что погиб папа, – и я вытаскивала ее из-под обломков вместе с соседями. Теперь на этом месте развалины, в которых так любят играть мои младшие сестры.

Дальше читать мне страшно, но я не останавливаюсь. Снежана пишет о том, какие разрушения в городе, в центре их больше, и я узнаю о том, что дом, где жили две мои постоянные клиентки, разрушен, а они погибли под завалами. Я закрываю глаза, вспоминая их лица, голоса, просьбы. А затем прикидываю, как сильно это скажется на еженедельном заработке моей семьи. Всего две, не так много. У меня есть и другие постоянные клиентки, и если они продолжат делать заказы в том же темпе, то мои убытки будут не так велики.

Я пересчитываю еще раз, и только когда убеждаюсь, что все в порядке и мы сможем прожить и без них, особенно учитывая, что меня теперь исправно кормит государство, прижимаю письма к груди и понимаю, что не знаю, где та грань между человеком и существом? Не я ли первым делом, прочтя о смерти знакомых, тех, кого я знала по именам не один год, подумала о деньгах? Своим глупым меркантильным умом принялась высчитывать потери в материальном плане.

Перестала ли я быть человеком? Или же я просто слишком сильно голодала, и это все только лишь беспокойство за свою семью? Раз я беспокоюсь о своих родных, жизнь которых зависит напрямую от денег, на которые мы купим продукты, – я человек, ведь так? Я не хочу думать иначе. Я не буду думать иначе, даже если сама теперь хочу утопить в этой треклятой воде каждого из Сантавии. Пусть умирают все сволочи, живущие по ту сторону границы.

Иду на свидание в -573, и обнаруживаю, что Костя весел, свеж и бодр в отличие от меня. Как странно – вчера он рисковал жизнью, подрывал эту треклятую электростанцию и убивал, но вымотана и устала я. На его вопрос: «Что случилось?» не могу сказать ничего вразумительного и вместо этого просто реву, а он сажает меня на колени и успокаивает.

Глава 11

У нас новое испытание. Оно не командное, а личное. И это не слишком хорошо. Я привыкла работать в команде, умело распределяя ресурсы каждого, как когда-то делала в своей семье. Здесь же каждый за себя, и я не смогу никому помочь, и никто не поможет мне, а надо признать, что в некоторых вопросах я слаба, и до этого у меня многое получалось лишь потому, что умело использовала силу Акима, Миши и Славика.

Задание на сегодня – перелезть через стену, и время выполнения не ограничено. То есть мы не пойдем на следующее занятие, обед и сон, пока его не выполним или не сдадимся. Лазаю я вполне неплохо, годы занятия в спортивной школе воздушной гимнастикой дают о себе знать. Но проблема в том, что стена деревянная и в высоту три метра, а на вершине – ряды вбитых остриями вверх гвоздей.

Нас опять пять групп, и мы стоим перед стеной и не знаем, как подступиться. Задача просто не выполнима, ведь подходить к стене мы можем по одному. Я попробовала, но даже не долезла до вершины. Паре человек из группы «А» это удалось, но они взвизгнули от боли, разодрав руки в кровь о гвозди. Из других команд тоже были смельчаки, но и у них ничего не вышло.

Наши кураторы нас подбадривают. Надо показать, чему мы научились, свой потенциал, будто верят, что это возможно. За выполнение каждый, кто переберётся на ту сторону, получит 50 баллов. 50 баллов, которые сразу же спишет козел Макс, и меня это совсем не мотивирует.

Мы топчемся на месте уже несколько часов, и наконец один человек находится. Он разбегается, подпрыгивает и цепляется за стену, и я с ужасом вижу, как гвоздь протыкает его ладонь насквозь, от чего он стискивает зубы, но не останавливается и лезет дальше. С трудом перекидывает ногу и царапает ее о гвозди, а затем переваливается на ту сторону и плюхается на траву. Лежит, прижимая к груди окровавленную руку, и я вижу, как козел Макс улыбается самодовольной улыбкой – это его подопечный, и он чувствует себя победителем. Раздаются жидкие аплодисменты, я смотрю на свою команду и понимаю, что они тоже шокированы не меньше меня. Получать такие раны из-за каких-то баллов – это, пожалуй, слишком.

Но парень получает +50 и с самодовольной улыбкой удаляется восвояси, а мы остаемся у стены. Колобок, не скрывая, зевает и смотрит на часы, будто говоря нам: «Пора бы и закругляться». Виктория Николаевна с невинным видом сидит на скамейке, листая что-то на своем планшете. По лицу седовласого я вижу, что он ждет не дождется, когда же мы все уже сдадимся. Наверное, нам действительно проще сдаться, ведь такую стену не преодолеть, и рвать себя в клочья из-за 50 баллов никто из нас не намерен. По правде говоря, даже из-за 500, которые вернули бы меня в плюс, я не готова.

Игорь кивает мне:

– Сдавайся, красотка.

Я закатываю глаза, мол, не дождешься.

Он показывает мне на часы:

– Твой обед съедят без тебя.

И правда, время обеда уже началось, и если не потороплюсь, я его пропущу. А мне ли не знать, что бывает, когда я голодная.

– Настенька, сдавайся уже, – шепчет Игорь.

И я уже представляю теплый супчик, гречку с котлетой и салат из свеклы, чай, безвкусный кусок хлеба и половину пластикового яблока – я знаю меню наизусть, и в этот день это наш обед.

Смотрю на свою команду, а они смотрят на меня, и я не могу сдаться. Сдамся первой, и они последуют моему примеру. А я не хочу, чтобы они сдавались. Мне нужно, чтобы они верили в себя.

Я поднимаю руку, и когда Колобок кивает, к общему удивлению задаю вопрос:

– А я могу что-нибудь использовать?

– Нет, ничего использовать нельзя, – он снова поглядывает на часы, вероятно, тоже волнуется, что пропустит обед.

– Представь, что ты бежишь по полю и перед тобой такая вот стена, что ты сделаешь? Ничего нет, только ты, поле и стена, – седовласый подал голос.

– Хорошо, – говорю я, – но свою одежду и обувь я использовать-то могу? Я же не голая бегу по полю.

– В твоем случае можешь бежать и голой, – вмешивается козел Макс.

– И все же, могу я использовать свою одежду и обувь?

– Ну давай, Талинова, покажи стриптиз, – подначивает козел Макс, оглядывая меня взглядом сверху вниз.

– То есть все согласны, что я могу? – уточняю я. – Просто если я переберусь через стену, мне нужно быть уверенной, что вы зачтете попытку.

Собравшиеся посмеиваются.

– Если будешь использовать только свою одежду и обувь, попытка будет зачтена, – козел Макс высокомерно смеется, – нам всем не терпится посмотреть, как ты голая полезешь на гвозди.

В зале хохочут все, ну почти все. Моя группа, к счастью, остается серьезной.

Я сажусь на пол, снимаю берцы и носки под общее улюлюканье.

– Можно ей музычку включить, чтобы поинтереснее было, – говорит Руслан Игорю достаточно громко, так что слышат все и смеются.

Пусть хохочет. Он еще не знает, что я всегда добиваюсь цели, и моя – не дать потерять веру в себя команде. Я просто обязана хотя бы попытаться.

Я расшнуровываю берцы и продеваю шнурки всего через две дырки, а затем связываю их вместе, делая длину максимальной. Снимаю кофту и делаю вид, что сейчас сниму и майку, дразня собравшихся, но быстро прекращаю это и становлюсь сосредоточенной и серьезной. Разбегаюсь и забрасываю один ботинок на гвозди, и в зале стоит мертвая тишина. Они поняли, что я хочу сейчас проделать.

Я наматываю кофту на одну руку, разбегаюсь и прыгаю, цепляюсь за шнурки, пока мой ботинок намертво застрял на гвоздях. Мои босые ноги не скользят, неплохо сцепляясь с поверхностью. Я уже на вершине, и обмотанная рука попадает на гвозди, но кофта меня защищает. Второй рукой я цепляюсь за подошву и подтягиваюсь. Залезаю на стену, аккуратно располагаюсь на подошве, подцепляю шнурок пальцами и перекидываю висящий ботинок на другую сторону, по нему осторожно спускаюсь на траву. Осталось снять берцы. Я разбегаюсь и с силой перекидываю висящий ботинок, и он, подпрыгивая, уносит с собой тот, что висел на гвоздях, за стену.

У меня трясутся руки, но я стою прямо, смотрю на собравшихся и вижу застывшие лица с открытыми ртами и Олю, которая уже связала свои берцы и теперь разбегается.

На удивление, Колобок опомнился первым, и я получаю свои 50 баллов. Козел Макс пыхтит что-то неразборчивое, а Оля тем временем приземляется с другой стороны. Следом то же самое проделывает и Сауле, только лишь в конце падает, но встает, улыбаясь.

Мы шепчем своим, что прибережем для них яблоки и хлеб и чтобы они не торопились, тогда все получится, и уходим.

В столовую добираемся быстро и с жадностью набрасываемся на еду. Смеемся, в красках вспоминая лица каждого. Сегодня в столовой тихо. Наверняка остальные группы получили не менее интересное задание и сейчас корпят над его выполнением. Оля со свойственным ей озорством передразнивает козла Макса, и мы хохочем, а в конце трапезы быстро собираем яблоки и хлеб в небольшую корзинку. Вообще, выносить еду запрещено, но мы вернем корзинку после, сейчас никто не смотрит и не заметит пропажу.

Уже в коридоре меня догоняет Костя, который весь обед просидел за своим столом и не сводил с меня глаз. Сауле и Оля уходят вперед, прикрывая собой корзинку, все-таки он один из старших, а мы совершаем маленькое преступление.

– Разве вы сегодня не проходите личное испытание? – Костя буквально шипит на меня, и это меня смешит.

– Проходим, – я подавляю смешок, – стена с гвоздями, знаешь ли.

– Тогда что ты здесь делаешь? – он произносит отрывисто каждое слово, и я понимаю, что он думает, что для меня это невозможно. Пусть думает. Он не верит в меня, и я начинаю сердиться.

– Не видишь? Обедала.

– Ты должна выполнять задание, – снова шипит он.

– И пропустить обед? Знаешь ли, в моем случае баллы уже не имеют значения, а вот обед – весомое.

– Ты не должна была сдаваться так быстро! – рассерженно шепчет Костя.

Я смеюсь и закатываю глаза, а затем быстро ухожу. Я была права, задание должно было показать, насколько быстро мы сдаемся перед невыполнимым. Никто и не ждал, что кто-то перелезет, все ждали, кто первый сдастся.

Что ж, похоже, сегодня я удивила всех. Даже Костю.

Ближе к вечеру узнаю, что из моей группы перебрались все, кроме Сюзанны, конечно, но она продержалась достаточно долго и не сдалась, и это уже ее победа. Остальные группы преодолели препятствие все. Что ж, мне плевать на них. Главное, что справились мои.

Вечером прихожу к Косте, и он кажется довольным, не таким тираном, каким был днем. Он даже не поленился посмотреть видео с камер в зале. Что ж, пусть смотрит. Надеюсь, ему понравился мой стриптиз.

Глава 12

Проходит еще неделя, и в следующем командном состязании наша группа «Ц» снова выигрывает. Оно чем-то похоже на предыдущее – с захватом вражеского флага и стрельбой, и я вновь лезу по трубам. На этот раз меня ждут, но мне удается отбиться благодаря прикрывающей меня Оле. И я получаю заветные 20 баллов. Так же зарабатываю по двадцатке на занятиях с Викторией Николаевной и Сергеем Витальевичем, который меня теперь хвалит наравне с Олей, даром что ли мы тренируемся с ней каждую свободную минуту, а в остальное время изучаем тактику по книгам. Я даже ухитряюсь получить десять баллов на занятиях по стрельбе. Но на моем счету по-прежнему -150 баллов. Это просто заколдованное число, и я не могу с него сдвинуться из-за козла Макса.

Я уже думаю спросить совета у Кости, ведь его прошлый совет был весьма неплох. Сейчас мне нужен новый, и пока я раздумываю над тем, как подойти к Косте, он появляется сам.

В конце недели у нас занятие по логике, и мы, на удивление, сидим за партами в большой аудитории, а не драим базу, и пишем так называемую контрольную. Когда открывается дверь, заходит Костя. Он идет прямиком к Виктории Николаевне и говорит ей тихо:

– Викусик, ты меня искала?

Викусик – подумать только! Хотя чего я удивляюсь, они с ним одного возраста, возможно, даже она чуть младше. Это для меня она Виктория Николаевна, а для него – Викусик. Было ли у него с ней когда-либо что-то? Не знаю, только вот она отвечает с кокетством.

– Я уже думала, что ты забыл, как я выгляжу. Ты так долго шел.

Я представляю, как выцарапаю ее бесстыжие глаза.

– Дела-дела, знаешь ли. К тому же, с Серегой вы наверняка обсуждали это уже.

Они разговаривают тихо, но я сижу за первым столом с Олей и потому слышу каждое слово отчетливо. Бланк с заданиями расплывается в глазах, я вся обратилась в слух.

– Александр Викторович, – я вспоминаю: это главком нашей базы, – считает, что ты должен смотреть лично.

– Я и смотрю, разве не заметно? – Костя ухмыляется. – Что, есть кто-нибудь симпатичненький?

Он так произносит слово «симпатичненький», что я чуть не роняю ручку. Что он имеет в виду? Выбирает симпатичную девушку? А как же я? Я сижу здесь на первой парте, а Костя наглым взглядом осматривает аудиторию, и его глаза просто скользят с одного на другого и совсем не задерживаются на мне.

– Из этих тоже есть неплохие, – говорит Викусик и склоняется над планшетом. – Смотри.

Костя смотрит на экран ее планшета, я чуть вытягиваю шею и вижу фотографии и краткую информацию о новобранцах, которых она показывает.

– В группе «А» пять, как ты выразился, «симпатичненьких», – она показывает каждого, и я узнаю их. Среди фото есть лица Игоря, Руслана и Жанны.

– В группе «Б» я выделяю троих, – она по очереди показывает три фото.

– Ясненько-ясненько, скинешь мне потом информацию, оки?

– Оки, но это не все. В «Ц» есть две хорошие девочки, – она быстро нажимает на экран, и я вижу два фото: мое и Олино, и замираю, замечаю, что Оля больше не пишет, а тоже слушает.

– Ты что, прикалываешься? Тут -150 и 10.

И правда, у меня -150, а у Оли всего 10, когда у всех из профи не меньше двухсот баллов.

Викусик закатывает глаза:

– Группа «Ц», что ты от них еще хочешь? Они два раза из двух обставили в командном профи. Ты что, не знаешь Макса?

Я мысленно добавляю «козла» к имени Макса.

– Ладно, как знаешь, – произносит Костя так, будто ему действительно все равно, будто не мою фотографию он видел на экране только что, – а в остальных что?

И Викусик показывает ему талантливых ребят из других групп. Когда заканчивает, он снова просит скинуть ему информацию, и я вижу, как Оля пишет на тыльной стороне ладони цифру 25. Именно столько имен назвала Виктория Николаевна из всего нашего потока. Именно столько соперников у Оли в достижении ее цели. А группа специального назначения вполне может быть ее целью. Ей надо обойти двадцать пять человек, чтобы добиться своей цели, и что-то мне подсказывает, что она это сделает. Двадцать три – поправляю я себя, ей нужно обойти всего 23 человека – я вычла саму Олю и себя. Я ей не конкурент со своими -150, и главное, потому что не хочу в эту группу, не хочу так рисковать, мне надо лишь отсидеться, переждать два года.

Мы покидаем аудиторию молча, а добравшись до комнаты, Оля тихонько спрашивает:

– Как думаешь, это возможно?

Я киваю. С её упорством возможно все.

Глава 13

Я иду на свидание в -573, все еще обдумывая услышанное. Сергей Витальевич – это и есть Серега, тот, который, по словам Оли из Эпсилона, в обучение сослан за какие-то грехи, так же, как и Костя был сослан в отпуск. В последней операции он не участвовал, не потому ли, что в ссоре с Костей? Что между ними произошло, что государство лишь наказало их, разделив, но не избавилось ни от одного? И почему они не разговаривают? Я точно знаю, что их ссора не забыта: они никогда не пожимают руки друг другу, не говорят ни слова и садятся на разных сторонах стола в столовой. Расслабленно-веселая атмосфера при наличии обоих становится напряженной, будто все только и ждут взрыва. И козлиная бородка Кирилл со своим непоколебимым спокойствием и безразличием ко всему является связующим мостиком между ними. Они общаются только через него.

Костя встречает меня с расслабленным видом дремлющего кота на кровати в маленькой спальне. Я чмокаю его и ложусь рядом. Он переплетает наши пальцы, а я смотрю на белую стену и постер с березками, рекой и летящими гусями на противоположной стене. Когда проводишь большую часть года под землей, начинаешь скучать по простым вещам, и он по ним точно скучает. Сама спальня, кроме этого постера, безлика: такие же белые стены, как и везде, тумбочка, кровать, похожая на ту, на которой сплю я, только чуть шире, небольшой торшер с мягким абажуром, будто попавший сюда случайно из хорошего уютного дома, и белоснежная дверь в ванную. Я пробегаюсь глазами по комнате, когда слышу вопрос:

– Как дела, Настёна?

– Хорошо, – говорю я, а затем осторожно добавляю: – Ты сегодня заходил к нам на занятие?

– Правда? – притворно удивляется Костя. – А я-то думал, ты меня не заметила. Мне показалось, или ты и вправду хотела убить Вику?

Я закатываю глаза:

– Тебе показалось.

– Хорошо.

Он целует меня в шею, но я не даю ему увести мои мысли в сторону. Задаю интересующий меня вопрос и делаю это ради Оли:

– Ты смотришь людей в команду?

– Возможно. Но что-то я не пойму, каким образом это касается тебя?

– Никаким. Я и не претендую.

– Это хорошо, что ты это понимаешь. Таких, как ты, я не люблю.

Мне становится интересно, учитывая, что последний месяц практически каждый вечер я лежу в его кровати. Говорить, что не любит, самонадеянно. Хотя тут я не права, он говорит сейчас о моих качествах как бойца, а не о каких-то других, и мне становится интересно.

– Просто из любопытства – почему?

Ответ меня несколько шокирует. Я могу назвать с десяток причин, почему не подхожу ему, и все будут разумными, но это:

– Ты слишком человечна, и это большой недостаток.

Я хочу возразить, но вместо этого просто открываю и закрываю рот. Человечная. Не я ли совсем недавно сомневалась, являюсь ли я еще человеком? Не я ли, на чьих руках уже есть кровь, в отличие от остальных, и он знает об этом? Но называет меня слишком человечной. Я понимаю, что он имеет в виду. Я, несмотря ни на что, все пытаюсь остаться человеком, хватаюсь за каждую возможность доказать себе, что я еще человек. Не это ли заставляет меня купать Сюзанну, жалеть погибших людей и волноваться о семье? Не моя ли человечность заставила меня сейчас завести этот разговор, ведь я хочу попросить не за себя, а за подругу?

Костя смотрит на меня и целует в лоб.

– Не бери в голову, все будет хорошо.

Я отмахиваюсь и говорю ему прямо:

– Я хотела попросить не за себя, а за Олю. Чтобы ты не отмахивался от ее кандидатуры лишь потому, что у нее всего 10 баллов.

Он морщит лоб, кажется, вспоминает, кто это, и я подсказываю.

– Рыжеволосая девушка из моей группы. Ольга Швантнова.

– Хорошо, не волнуйся, – он проводит рукой по моей щеке, – на баллы я никогда не смотрю.

В благодарность я целую его в губы.

Человечность. Что же это такое и с каких пор человечность стала недостатком? Я вспоминаю, как он нес мои тяжелые сумки, в то время и отношений между нами никаких не было. «Дай мне почувствовать себя мужчиной». Не он ли сам цепляется за человечность, играя с бусинами, уча Сашку и беседуя с моей мамой?

Таких, как я, он не любит. Мы слишком цепляемся за человечность, но я нравлюсь ему отчасти именно этим качеством.

Я подробно рассказываю о каждом из своей группы. Не мельком, рассказывая забавный случай, а обстоятельно, заостряя внимание на сильных и слабых сторонах. Он тот, кто будет выбирать. К себе в группу кроме Оли, он вряд ли кого-то возьмет, я понимаю это. Но, возможно, будет советовать, и мне важно, чтобы он понял: группа «Ц», несмотря на отсутствие высоких баллов, не так безнадежна. Мы хоть и «дно», но каждый имеет свои преимущества.

Например, Миша с Акимом невероятно сильны, и их бойцовским качествам можно позавидовать, Рая и Сауле терпеливы и выносливы, Славик силен и исполнителен. Сюзанна хоть и слаба физически, да и, будем честны, ничего не умеет, но она исправно делает то, что ей говорю я, хотя могла бы и артачиться. Я называю ему все 14 имен, пытаясь больше указать на хорошее и на умение работать в команде, выполнять что следует. Костя слушает и задает вопросы, и на удивление, я понимаю, что ему правда интересно, и потому еще раз говорю об Оле. Она вполне заслуживает этого и готова переступить через свою человечность, просто потому что слишком хочет быть человеком.

Надеюсь, Костя меня понимает и присмотрится к Оле. Всю следующую неделю я пытаюсь перетянуть внимание козла Макса на себя: как только он приближается к Оле, делаю какую-нибудь гадость, иногда просто останавливаюсь и громко охаю. Это приносит свои плоды. Теперь у меня -250, а у Оли 55. И это при том, что обе мы хорошо проявили себя на остальных занятиях. Я понимаю, что в каком-то роде топлю себя, но ничего не могу поделать, я хочу помочь подруге, я знаю, насколько это важно для нее. Важно и для меня, я все же хочу быть человеком.

На основах рукопашного боя вижу, как Оля буквально избивает своего противника под одобрительные возгласы Сергея Витальевича, и понимаю, что он явно отдаст свой голос ей, и это хорошо. Она ему нравится, и мне пора успокоиться и подумать о себе. К тому же у меня появились новые вопросы, и я выжидаю удобного момента, чтобы задать их Косте.

Глава 14

Мы лежим с Костей на его кровати. Он расслаблен и никуда не спешит, и я решаюсь задать вопросы, которые мучают меня давно:

– Почему мы учим какие-то основы и все урывками? Почему не учимся штурмовать здания, например? Все наши занятия под землей, но сражаться мы будем на земле, и там условия будут далеки от тех, что здесь. А еще зачем вести новичков сюда? Зачем тренировать здесь, на безопасной базе, в условиях, далеких от боевых?

– Сюда же попадают не все, а отдельные личности. А здесь уже определяют ваши способности и направляют далее.

– Но все же, ты не можешь не согласиться с тем, что экономически это не выгодно. После четырех месяцев обучения нас будут еще несколько переучивать.

Костя морщится:

– Я не должен тебе этого говорить, но сюда отбирают людей с особенностями мышления. Тех, кто способен мыслить нестандартно, выполнять сложные, опасные задачи, где соображать надо на ходу. Например, такие, какие требуются группам спец назначения.

Я вспоминаю свою группу и качаю головой, не веря ему, и Костя продолжает:

– Конечно, есть некоторые огрехи. Здесь есть и те безнадежные личности, которым надлежит поддерживать жизнь в базе: уборка и прочее тоже требует людских ресурсов. Но в основном это тщательно отобранные люди. Конечно, если не считать тех, кого двигают в столь безопасное место мама с папой, или тех, кто попал случайно лишь потому, что кто-то сводит счеты…

Я воскрешаю в памяти Сюзанну, то, как Кирилл ругался, увидев ее, и задаю вопрос:

– Но разве это не противоречит логике: сводить счеты и двигать своих – это же как мешать нам делать одно общее дело? Ведь мы же должны быть все за одно, защищаясь от врага? Как мы можем победить, если хотим выгоды лишь для себя?

– Ну… Возможно, мы не настолько хотим победить… – шепчет мне Костя прямо в ухо. Я замираю. Командир группы особого назначения сказал это вслух. Мне страшно, будто он открыл дверь в бездну. Но он прикладывает палец к моим губам, видя, что мне хочется задать следующий вопрос: – Ты задаешь слишком много вопросов. Тех, кто жаждет победы и мира во всем мире, намного больше… Сосредоточься на обучении.

– Но ведь так получается, что кто-то попал случайно. Он не полезен, здесь он балласт, но дальше он же пойдет куда-то.

Костя закатывает глаза.

– Ты прямо как маленькая наивная девочка. Тех, кого засунули сюда без особых способностей, потом определят в хорошее безопасное место, и будут они, к примеру, обучать новичков, сидя на базе-бункере, мечтая о геройских поступках и топя свои мечты каждый вечер в алкоголе.

Почему-то мне сразу вспомнился пьяный козел Макс.

– Да, вот про алкоголь мне тоже интересно. Он же запрещен, разве нет?

– Я тебя умоляю, с чего ты взяла, что он запрещен? Новичкам – да. А дальше все относительно. Нельзя за восемь часов до задания, дежурства и прочего, а в свободное время никто и слова не скажет, если ты не доставляешь проблем. После каждой операции я получаю несколько ящичков хорошего коньячка на группу, дабы мы могли расслабиться и забыться, и не только я. Не все хороший коньячок, но это мелочи жизни. Кто-то не пьет, и алкоголь здесь, как и везде в общем-то, отличная разменная монета. Здесь многие не год и не два и уже давно адаптировались, приспособились и знают, где достать лишние сто грамм. Снабженцы уже целый бизнес сделали, ведь все, что попадает на базу, проходит через них.

«Через них», – повторяю я про себя. Ну, конечно, вот почему Колобок тогда так отреагировал, когда я пришла доложить про Сюзанну! Ему не просто лень шевелиться, ее травка попадает на базу через его отдел. И именно поэтому он так рьяно показывал, чтобы я не лезла и не задавала вопросов.

Костя поднимается, и я тоже встаю.

– Не бери все это в голову. Тебе пора отдыхать, да и мне тоже.

Я одеваюсь и мучаюсь вопросом, должна ли я сказать Косте про травку и мои догадки. Пока он меня провожает до двери и целует на прощание, я решаю, что нет. У Кости своих проблем полно, да и у меня тоже. Сказав это, я могу нарваться на проблемы и закопаться глубже, чем сейчас. Моя цель – выжить и вернуться домой, остальное не важно. Проблема травки меня не касается, и я решаю не вмешиваться.

Но и все остальное, что сказал Костя, я не могу игнорировать. Я в группе, которая призвана сюда лишь для хозяйственных работ, и я априори в проигрыше. Тут на меня никто и смотреть не будет, ведь все взгляды будут устремлены на другие группы, в которые входят лучшие из лучших. Возможно, нет смысла даже стараться, раз результат известен заранее.

Стоп! Не известен. Викуся показала фотографию меня и Оли, а значит, даже находясь в моей группе, есть шанс. Призрачный шанс на что? Куда еще можно попасть после четырех месяцев обучения в столь безопасном месте? Надо будет расспросить Костю при случае. Выбрать то, что доступно мне, и сделать все, чтобы отправиться туда.

«Возможно, мы не настолько хотим победить», – я вспоминаю эту опасную фразу, сказанную мне шепотом в самое ухо. Она опасна, очень опасна. Будет лучше, если я не буду об этом думать. Самая странная фраза, которую мог сказать командир группы особого назначения, ведь он же безоговорочно должен верить в свое правое дело, чтобы сознательно идти на такие сумасшедшие риски. Зачем только он сказал это мне…

Глава 15

Следующее испытание, призванное оценить нашу силу, выносливость и способность не сдаваться, – кросс. Мы бежим в большом тренировочном зале уже больше часа без остановки, когда Сюзанна падает на искусственную траву. Я оборачиваюсь, хочу подхватить ее, поднять, но быстро соображаю, что это бессмысленно. Пусть так, ей ничего не угрожает, и я со спокойной совестью оставляю ее лежать и бегу дальше. Странно, что она так долго продержалась. Бежим дальше, медленно, не торопясь продвигаемся вперед. Сейчас скорость не важна, важно бежать как можно дольше и не сдаваться.

«А» и «Б» бегут ровным строем, как роботы, совершенно одинаково двигают руками и ногами. Мы же бежим в разнобой, впрочем, как и «Н» и «М». Мы уже перемешались друг с другом, и в голове одна мысль: бежать. Двигаться, иначе собьешься и упадешь. Через пару часов наше количество сокращается вполовину, а «А» и «Б» даже не нарушают строй.

Я уже подумываю бросить эту затею, баллы в моем случае больше не играют роли, но бросать сейчас совершенно нет смысла. Обед уже прошел, а я хочу есть, а не валяться в постели с тревожными голодными мыслями. Вместо этого бегу, хотя бежать без цели как-то неинтересно. Вспоминаю свою семью. Каждого. Для каждого в своих мыслях я отвожу круг. И даже не замечаю, как делаю еще шесть. Вспоминаю папу, бабушку и деда – еще три. Наше количество еще сократилось, и из своей группы я вижу только Олю, Сауле и, с удивлением, Славика. У всех троих какие-то странные пустые лица.

Ровняюсь с Олей, и она переводит взгляд на меня и улыбается, шепчет: «Мы наравне с А и Б».

Я понимаю, о чем она. Четыре человека из самого дна смогли бежать наравне с группами профи, ребятами из военных академий, которые всегда считались элитой. Смотрю на профи и просчитываю их. Ушли четверо, а значит, можно считать, что мы лучше четырех профи.

Бежим дальше, я вспоминаю Костю, а затем снова каждого члена семьи, каждую клиентку, делавшую у меня заказы. Мы бежим и бежим, и есть уже только это действие – бежать. Потому я даже сразу не понимаю, когда мой браслет вибрирует, и я вижу на нем цифры 573. Он что, издевается? Я тут столько часов бегу непонятно куда и зачем, а он просто зовет меня к себе. Злость придает мне силы, и я резвее передвигаю заплетающиеся ноги. Выскажу ему все, когда увижу. Может не сегодня, а завтра, но выскажу.

Оглядываю оставшихся и поражаюсь, как нас мало: я и Оля (Сауле и Славик, видимо, выдохлись, а я и не заметила), Игорь, Руслан, Жанна и еще двое человек из «А» и трое из «Б». «М» и «Н» выбыли полностью. Сколько же сейчас времени? Я совсем потерялась. Зеленая трава манит меня все больше своей искусственной красотой. Смотрю на трибуны и мечтаю о стоящих там пластиковых креслах. Мне бы не помешало сесть на такое, а лучше лечь. Замечаю над трибунами продолговатое окно и людей, наблюдающих за нами сверху. Интересно, они что, ставки делают?

Оглушительно громко звучит свисток, но я еще не понимаю, что он означает, а потому удивляюсь, когда Оля падает. Инстинктивно тяну к ней руки, хочу помочь подняться, но она тянет меня на траву и выдыхает: «Мы все, дура!». И я валюсь рядом и лежу, лежу. Что происходит дальше, я не помню абсолютно.

Вероятно, Оля помогла мне добраться до комнаты, потому что я обнаруживаю себя на кровати, и Рая стягивает с меня берцы. Оля валяется на своей и все еще тяжело дышит. Сюзанна тычет в нее бутылкой с водой и помогает напиться. Странно, она даже не ушла на свои вечерние поиски наркоты. Сауле тоже валяется без сил, но выглядит лучше нас с Олей.

Вдруг раздается команда: «Встать!», и мы подпрыгиваем на своих постелях. Я с трудом поднимаюсь, но плюхаюсь обратно, увидев входящего. Он проходит мимо стоящих девочек и останавливается напротив моей кровати.

– Встать, солдат Талинова, – командует Костя, но в его голосе я слышу веселые нотки.

– Отстань, я спать хочу, – я накрываюсь одеялом, сегодня мне не до игр.

– Вставай, это приказ, – смеется Костя.

– Ха-ха, – отвечаю я, – можешь вычитать свои баллы. Я никуда не пойду.

– Тогда я тебя потащу.

– Тащи, – разрешаю я.

Костя тянет меня вверх, а я упрямо цепляюсь руками за спинку кровати. Он меня отпускает.

– Я сейчас вызову своих ребят, и они отведут тебя куда следует.

– Вызывай. Главное, пусть не будят.

Он что-то нажимает на планшете, и я пугаюсь: вдруг он и вправду вызовет, и меня на глазах всей базы потащат к нему. От него всего можно ожидать.

– Ладно-ладно, я пойду сама, – я сажусь на кровати.

– Быстрее, – командует Костя. Вот примотался! И нужна я ему именно сегодня, когда вся грязная, растрепанная, потная и вонючая.

Он наклоняется ко мне, и хватает, перекидывает через плечо так, что я вскрикиваю, и несет к двери. Я кричу: «Отпусти меня!» – и из последних сил луплю по спине, но мой похититель лишь смеется.

Уже у двери я сдаюсь и кричу свою последнюю просьбу:

– Обувь, дай взять хотя бы обувь!

И тут же берцы мне в руки сует Сауле. Она даже не скрывает, что смеется.

– Пусти же, я пойду сама!

Мой голос звучит настойчивее, мы уже вышли в коридор, и я встречаю любопытные взгляды. У лестницы Костя наконец опускает меня на пол. Он смеется, а мне не до смеха, ну что это за ребячество? Я же устала!

Он ведет меня по ступенькам наверх, держа за локоток и спрашивает:

– Может, ты все же обуешься?

– Нет, – я мотаю головой, – буду лежать в твоей кровати с грязными ногами.

Костя смеется и забирает у меня обувь, и мы поднимаемся к нему на этаж и идем по коридору. Костя открывает дверь, приложив свой браслет к электронному замку, и я вваливаюсь в его кабинет, а оттуда сразу же бреду в комнату и плюхаюсь на кровать.

Он заходит за мной следом и ложится рядом. Снимает мою кофту и покрывает поцелуями шею. Я не отвечаю – слишком устала и просто перекатываюсь на бок, и сворачиваюсь клубочком. Костя не противится, он нежно обнимает меня сзади, и я расслабляюсь, засыпая. Мне хорошо, спокойно и уютно, и я сплю долго и совсем без снов.

Просыпаюсь от звонка будильника на моем браслете и не сразу понимаю, где я и с кем. Костя щурится от того, что я включаю торшер.

– Ты чего? Дай поспать.

– Я проспала, я уснула у тебя! Что же теперь будет!

Я мечусь по комнате, и напяливаю на себя кофту, которую не помню, когда сняла, путаясь в рукавах. Ищу берцы и нахожу их валяющимися в кабинете у входной двери. Сажусь на пол и пытаюсь быстро натянуть их. Ко мне подходит Костя, помогает за руку подняться, на нем уже черные форменные брюки с ремнем и черная футболка. Он посмеиваясь, целует меня в губы и открывает дверь.

Я бегу к себе, забегаю в комнату и первым делом иду в ванную. Чищу зубы, принимаю душ и пытаюсь привести себя и мысли в порядок. В комнате девчонки, уже одетые, заправляют постели. Утро как утро, и тут резкий голос снова командует: «Встать!»

На пороге появляется Костя. Что он только тут забыл?

– Ваша одногруппница сегодня не спала в своей постели. Почему? – его голос звучит резко и грозно, будто он и вправду не знает, где я была.

– Мы думали, что вы ее в карцер вчера отнесли за непослушание, – и мне хочется треснуть чем-нибудь Олю за такой ответ.

Но Косте он, похоже, нравится, и он говорит:

– Как фамилия, солдат?

– Швантнова.

– Все свободны, кроме Талиновой.

И девочки стремглав вылетают из комнаты, а Костя прижимает меня к стене и целует в губы. Долго и страстно целует меня, а когда отрывается, он уже добрый и ласковый:

– Надеюсь, ты хорошо выспалась.

Я не могу ответить, от этого поцелуя подкашиваются ноги, поэтому лишь киваю.

– Пока, моя маленькая и гордая птичка, до завтра.

– До завтра, – отвечаю я, и он выходит из комнаты, не оглянувшись.

Я немного сержусь на Костю весь день главным образом потому, что этаж новичков видел, как он меня тащил. Они, не стесняясь, показывают на меня пальцем, а Игорь громко интересуется: неужели после кросса у меня остались силы скакать сверху или я лежала бревном? На это я не знаю, как отвечать, и потому радуюсь, когда за меня отвечает Оля, грубовато интересуясь, встал ли у него вчера или, как обычно, на это сил не хватило.

Их перепалку прекращает козел Макс. Мы занимаемся и теряем вчера заработанные баллы. Подумать только, вчера я заработала 140, просто бежав, по десять за каждый час, а сегодня всего за пару потеряла 40 из них.

К вечеру я без сил валюсь на постель, почти засыпаю, но все же заставляю себя пойти в душ. Все-таки надо брать пример с Оли, которая уже вышла из душа и обмазывается ароматным кремом. Я долго стою под струями, потом умываюсь и чищу зубы. Может, сегодня стоит снова уснуть в объятьях Кости? Признаюсь, эта мысль так и манит меня.

Плюхаюсь на свою кровать и смотрю в потолок, в кои-то веки не делаю ничего. Просто лежу и смотрю, не замечая, как минута спешит за минутой.

Я уже и забыла, что здесь не одна, поэтому, слыша Олин голос, удивляюсь.

– Сегодня не будет уборочного маньяка?

Я не сразу понимаю ее, а поняв, холодею. «До завтра», – мелькает в моей голове. Нет, не может быть, он ведь не это имел в виду?

Я бросаюсь к Оле:

– Ты что-то знаешь? Они уехали на задание?

Она отрывается от книги и кивает:

– Похоже на то.

Я прикрываю глаза и чувствую, как моя кровать прогибается, и Оля сжимает мою руку.

– Расскажи, что знаешь еще.

– Почти ничего. Но я встречалась сегодня с Сергеем и слышала, как Кирилл говорил ему, чтобы тот не дурил и что они команда и должны быть командой, – она молчит и снова сжимает мою руку, – их не было на ужине. Они уже уехали.

Я медленно выдыхаю. Вот и причина, по которой меня так тащили вчера. Он хотел попрощаться, ведь его задания – это всегда сложные и опасные операции, провести последнюю ночь вместе, на случай, если не вернется. А я просто уснула и теперь корю себя за это. Если он не вернется – повторяю я про себя и не хочу об этом думать. Он вернется, обязательно вернется! Костя лучший в своем деле и обязательно вернется! Всегда возвращается. Мне не стоит волноваться.

Господи, почему, когда он сказал свое «До завтра», я лишь ответила «До завтра». Почему не попыталась его остановить, расспросить, хотя бы просто обнять? Вместо этого я позволила ему уйти!

Я с трудом заставляю себя сосредоточиться на занятиях на следующий день, но на стрельбе просто не могу разглядеть мишень, все прыгает перед глазами.

День проходит, а я снова и снова повторяю себе, что сейчас мне стоит сосредоточиться на зарабатывании баллов, как советовал Костя, ведь только на это я и могу повлиять.

Вечером я купаюсь, и переодеваюсь, привожу себя в порядок и перекладываю все в тумбочке. Оля читает книгу, и я ложусь рядом с ней. Она чуть сдвигается к стене и предлагает отвлечься и порешать задачки вместе. И мы решаем. Я с трудом заставляю мозг сосредоточиться и не разреветься. Засыпаю так же на Олиной кровати, и мы спим всю ночь, обнявшись.

Глава 16

Утром я еще более разбита, чем вчера, и весь день проходит как в тумане. Я даже не сразу понимаю, когда в коридоре между занятиями меня зажимают профи. Их трое: Игорь, Руслан и Жанна.

– Настенька, у нас скоро командные состязания, и будет лучше, если ты перестанешь высовываться на них, – вкрадчиво говорит Игорь. – Не стоит лезть туда, где тебе не по зубам.

– Не по зубам что? – презрительно спрашиваю я.

– Своим чрезмерным рвением ты мешаешь нам, нехорошо. Тебе пора вспомнить, где твое место, и не отсвечивать, ясно?

– Ясно, – киваю я, а затем продолжаю: – А ты, я смотрю, хорошо знаешь свое место. Взял двоих на подмогу, чтобы разобраться с хрупкой девушкой из отстойной группы «Ц». Рада, что ты можешь верно оценить свои шансы.

Он звереет прямо на глазах, а затем лупит, целясь в солнечное сплетение. Я блокирую удар и отскакиваю в сторону. Здесь мои шансы невысоки: трое профи, и мне с ними не справиться. Рядом – никого. Коридор пуст. Надо убежать, и я использую такую возможность, пока они меня не окружили. При следующем ударе Игоря, когда он метит мне в лицо, я отклоняюсь назад и делаю фляк, отскакивая дальше к лестнице, запрыгиваю на перила и съезжаю. Дальше бегу, не оборачиваясь, чувствую, что за мной не гонятся, но все же мне страшно, и я вбегаю в свою комнату. Трусливо прячусь за дверью и пытаюсь отдышаться. Они мне и в правду угрожали?

Вспоминаю, что сейчас мне надо идти на стрельбище, и бегу туда, безнадежно опаздывая на занятие. Я просто дура, надо было сразу бежать на стрельбище, а не в комнату! Троица профи уже там и потешается над моим опозданием. Получается, в этой маленькой битве они выиграли, а я трусиха, лишь убежала.

Вечер проходит обычно, а я мучаюсь, не пойти ли мне барабанить в -573 или разыскать Кирилла? Он точно знает, вернулись или нет, и скажет мне. Я уверена, что скажет. Оля дремлет в кровати, натянув одеяло на голову, когда я выхожу из комнаты, не в силах больше сидеть в неведении. Где у нас обитает хозяйственный отдел? Часть, которая относится к кухням, внизу, на -12, а другая часть, включая командование, сильно выше. Комната Кирилла тоже должна быть на -5, а кабинет выше, на самом верху, в том месте, где все попадают на базу. Секунду сомневаюсь, стоит ли мне идти на -5 или выше. Решаю, что лучше пойти на -5, и, к моему удивлению, браслет вибрирует, и я вижу -573. Сердце бешено колотится, и я бегу по коридору и не замечаю подножку.

Я падаю, и передо мной снова вырастает знакомая троица. От удара ногой я быстро откатываюсь в сторону и вскакиваю на ноги.

– Смотрите-ка, как бежала! – смеется Жанна. – Куда это ты собралась?

Я пячусь назад, нужная мне дверь с цифрами 573 через три двери, и я борюсь с желанием закричать. Пячусь к ней, а они наступают, наслаждаясь моим страхом. Нет, наверное, нужно закричать, но проблема в том, что я не могу. Я не отношусь к числу тех девушек, которые с легкостью поднимают визг, поэтому пячусь дальше и вот я уже у двери. Я знаю какая мне нужна, а они нет.

Дверь открывается, я уже готова выдохнуть, но из-за нее появляется Кирилл, а не Костя.

Он мрачен и бледен, хотя на лице обычная строгая маска. Он быстро оглядывает нас:

– Что вы здесь делаете?

– Да так, – Руслан самодоволен, уверен в своей правоте, – провожаем девушку, чтоб не заблудилась.

У Кирилла на лице не дергается ни один мускул, он просто машет им рукой:

– Пошли вон.

И они уходят быстро, все еще посмеиваясь.

Я поворачиваюсь к двери и тянусь к кнопке, в нетерпении, но Кирилл хватает меня за локоть, останавливая. Я разворачиваюсь к нему и вопросительно смотрю. Мои нервы и так натянуты, как струна.

– Ты можешь уйти, когда захочешь. Зайди на пару минут, поздоровайся и уходи. Поняла?

Я киваю. Я понимаю: Костя, вероятно, пьян, как в прошлый раз.

– И не шастай одна.

Я снова киваю, и он меня отпускает.

Захожу в кабинет и вижу Костю. Он сидит в кресле, опустив голову на руки, рядом на полу – полупустая бутылка без крышки, недалеко валяется еще одна. Я осторожно сажусь перед ним на пол и касаюсь его руки. Он убирает руки и чуть выпрямляется, смотрит на меня странными, ошалевшими глазами.

– Что случилось? – осторожно спрашиваю я. Его реакция на такой простой вопрос меня пугает, и я отскакиваю в сторону. Костя орет:

– Что случилось? Ты действительно хочешь знать, что, на хрен, случилось?

Он смотрит злыми, жестокими глазами на меня, и я сжимаюсь. Сейчас он меньше всего похож на моего Костю, на человека, которого я знаю. Он скорее зверь, а не человек, и в подтверждение моих слов он хватает бутылку с пола и с силой швыряет ее. К счастью, он швыряет ее не в меня, а в стену, и я смотрю, как она разлетается вдребезги, тысячей осколков упав на пол.

Наверное, в этот момент мне действительно лучше уйти. Но я не двигаюсь, не ухожу. Я нужна ему, нужна сейчас, чтобы он снова почувствовал себя человеком. Поэтому я снова придвигаюсь ближе и беру его за руку, переплетаю наши пальцы и сжимаю. Но прикосновение ему не нравится, он выдергивает руку, а затем больно хватает меня за шею. На долю секунды его пальцы сжимаются слишком сильно. Я не могу дышать. Но он вдруг замирает, будто очнулся, будто вспомнил, кто он и кто я. Костя, пошатываясь, встает, его взгляд полон жестокого безумия, но голос звучит вполне осмысленно, будто бы он действительно понимает, что делает.

– Прости, мне просто нужно куда-то деть эту ярость.

Он уходит в спальню и стягивает с себя футболку. Лучшего момента, чтобы убежать, не придумать. Но я не бегу. Мне страшно, но я и не думаю убегать. Своим безумным поведением он разбудил моего маньяка. И теперь мой внутренний маньяк жаждет расплаты для тех, кто смог довести любимого мужчину до такого состояния. Я твердо решаю остаться и помочь ему. Помочь вернуть человека в это тело убийцы.

Он двигается, как будто хочет наказать себя моим телом. Я принимаю это. Потому что иначе он просто сломается. Или кого-нибудь убьёт.Я захожу в спальню и свою одежду снимаю сама, не сводя с Кости взгляда, как бы показывая, что согласна на все. Я знаю, что это нездорово. Но сейчас он на грани. Я остаюсь не потому, что должна, а потому, что выбираю. Он валится на кровать, и я стаскиваю с него брюки и трусы. Он хватает меня за бёдра – крепко, с болью, будто цепляется. Мы сливаемся – быстро, грубо, как в попытке выжечь из него остатки боли. Это не близость. Это освобождение через разрушение.

Когда всё заканчивается, шепчу:

– Я в туалет.

Иду из спальни в примыкающую к ней ванную комнату. Захожу внутрь, включаю воду и долго-долго смотрю на свое отражение. Вижу появившиеся на шее синяки. Чувствую, что еще немного, и я зареву.

Вдруг дверь открывается, и входит Костя.

– Выйди, мне отлить надо, – говорит он, смотрит на меня внимательно, отводит мои руки от шеи и проводит пальцем по синякам. Я качаю головой и я выскальзываю из ванной.

Собираю разбросанную по полу одежду, неуклюже начинаю одеваться, но руки не слушаются. Костя возвращается из ванной и брякается на кровать. Смотрит, с трудом фокусируя взгляд, как я судорожно одеваюсь, и говорит:

– Полежи со мной.

Слова эхом отдаются у меня в голове. Я сомневаюсь всего секунду, а потом кладу свою одежду в изножье кровати и забираюсь к нему. Со страхом прижимаюсь и кладу голову на плечо. Он лежит и молчит, перебирает мои волосы, потом протягивает руку и щелкает выключателем, гася свет.

– Почему ты не ушла? Ты должна была уйти.

– Тебе было больно, я хотела помочь.

– Мне не надо помогать, – его голос звучит резко и зло, – я сам себе помогу!

А затем ведет рукой по моей шее, нащупывая горячие, пульсирующие от боли места.

– Прости за это, я сделал тебе больно, – его голос звучит глухо, – в следующий раз лучше уходи.

Я не отвечаю. Костя свободной рукой берет мою руку, переплетает наши пальцы и чуть сжимает, а затем отпускает. Сжимает и разжимает, медленно, не спешно, в такт своим мыслям, которые я слышать не могу.

– Если хочешь, можешь уйти сейчас, – наконец говорит он все так же глухо.

– Нет, я побуду с тобой, – и я действительно хочу быть рядом с ним, несмотря на свой страх и боль. Я хочу быть с ним рядом всегда, даже сейчас, когда он меньше всего похож на человека.

Мы долго молчим, просто лежим, погруженные каждый в свои мысли, и никто из нас и не собирается спать. Я набираюсь смелости и говорю:

– Может, расскажешь?

– Я не могу рассказывать военные тайны даже тебе.

И в этом он прав. Он не может, и, наверное, я не должна это спрашивать; мне не следует это знать, но я хочу. Мне просто необходимо понимать, что же случилось! И Костя произносит:

– Знаешь, я потерял там троих. Троих друзей, с которыми прошел огонь, воду и медные трубы. Я знал каждого не один год… Это я виноват в их смерти… Это я привел их туда, и я не рассчитал силы, не смог предусмотреть всего…

Он рассказывает о друзьях, и я не перебиваю. Мне совсем не обязательно знать все подробности операции, теперь я знаю главное – там, где бы он ни был, у него остались друзья, и он винит себя в их смерти. Винит себя. Каково это – думать, что кто-то погиб по твоей глупости, потому что ты не смог предусмотреть всего? Как жить дальше, если другие погибли по твоей ошибке? А возможно, и не по твоей, вероятно, ты сам просто не мог ничего сделать, и они погибли на твоих глазах. Их убила война, а не ты; ты лишь пытаешься ее прекратить, и у этого есть своя цена.

Я остаюсь на всю ночь и засыпаю лишь под утро, терзаемая мыслями. Когда звенит будильник, выключаю его моментально, боясь разбудить Костю. Спешно собираю свои вещи, выхожу в его кабинет и только там включаю свет и одеваюсь. Морщусь, дотрагиваясь до шеи, и застегиваю кофту до самого горла, натягиваю капюшон и выхожу из комнаты.

Возвращаюсь к себе, не встретив никого в коридоре. Захожу в комнату и иду к своей кровати. Девочки смотрят на меня вопросительно, замирая каждая на своем месте, но мне не хочется им ничего рассказывать. Я наклоняюсь к своей тумбочке, когда ко мне подходит Оля. Она молча разворачивает меня к себе, расстёгивает мою кофту и снимает с головы капюшон.

– Что случилось?

Я мотаю головой:

– Ничего.

– У тебя вся шея в синяках.

– Пустяки, пройдет… – я вижу, что она не отстанет, потому добавляю: – Я не хочу об этом говорить. Правда, сейчас все в порядке.

К моему облегчению, вмешивается Сауле:

– С мужиками всякое бывает. Всего-то пара синяков, нам ли не знать.

Оля кивает, она знает. Они все знают. И у нас есть негласное правило – не расспрашивать и не лезть с советами.

Оля идет к своей тумбочке и находит среди баночек с кремом маленький тюбик, протягивает мне. Я умываюсь, чищу зубы, и девочки вместе намазывают мои синяки из этого тюбика густой массой, так что синяки исчезают. Они, конечно, по-прежнему на месте, но уже не так заметны, и мне становится легче. Не люблю лишних разговоров.

День идет своим чередом, и постепенно я успокаиваюсь. Хорошо, что сегодня воскресенье и занятий не так уж много. В свободное время вечером сажусь писать письма домой. О чем писать толком не знаю, да и настроения никакого нет, но я все же выжимаю из себя строчки. Описываю танцы, которые по вечерам в воскресенье устраивают здесь на военной базе в столовой. Я ни разу на них не была, как и мои соседки по комнате. Описываю доступные здесь развлечения – бильярд, настольный теннис, какие-то игровые автоматы в комнате отдыха. Перечитываю письмо, и оно мне нравится, достаточно оптимистично, несмотря на мое настроение, складывается впечатление, что здесь действительно весело и все только и делают, что развлекаются. Пусть мои родные лучше думают так, я никогда не расскажу им правды.

Упаковываю письмо в конверт и передаю Рае и Сауле для отправки, они как раз несут свои. Я принимаю душ, чищу зубы и заплетаю длинные волосы в косу, когда громкий голос командует:

– Встать!

В комнату входит Костя. Я не ждала, что он придет сам, и удивленно смотрю на него. Он машет девочкам: «уходите», а сам подходит ко мне. На удивление, он робок и нерешителен, таким я его еще не видела. Смотрит на меня и хмурится, берет меня за руку и спрашивает:

– Ты как?

– Все хорошо, не волнуйся, – я отвожу глаза.

Он рукой осторожно берет меня за подбородок и поворачивает голову сначала вправо, затем в лево. Проводит подушечками пальцев по вновь ставшим заметными синякам. Морщит лицо и говорит:

– Извини за это.

Я вырываюсь:

– Я же сказала, не страшно!

– Ладно, хорошо, – в его голосе слышится металл, но он быстро смягчается, – Я не прощу себя за вчерашнее. Я принес тебе это, – Костя лезет в карман и достает маленький тюбик: – От синяков.

Я киваю:

– Спасибо.

Костя кладет тюбик на тумбочку. Нам обоим неловко, слишком свежи воспоминания о вчерашнем вечере. Я не сержусь на него за синяки, но и не хочу, чтобы он жалел меня, я сильная и ни о чем не жалею.

– Ладно, я пошел. Отдохни сегодня.

Я снова киваю:

– Хорошо.

Он наклоняется и чмокает меня в щеку, а затем выходит.

Возвращаются девочки, они пытаются меня расспросить, но я не отвечаю и молча намазываю синяки мазью, которая приятно холодит. Подруги отстают, а я облачаюсь в пижаму и залезаю под одеяло, надеясь сегодня наконец выспаться.

Глава 17

Я резко просыпаюсь от того, что в комнату вваливается Сюзанна. Она в каком-то совершенно непотребном виде и к тому же абсолютно голая, даже трусиков нет. От нее несет алкоголем и чем-то еще, глаза полны одичалого безумия, и она падает на пол и смеется. Потом поднимается, приваливается к стене и плачет. Мы с девочками смотрим на нее привстав в своих кроватях и не знаем, что и делать. Она снова падает и ее начинает рвать.

Оля бросается за Колобком, а Сауле – в мед часть. Рвота прекращается, но Сюзанна падает лицом прямо в свою же блевотину. Я бросаюсь к ней и поднимаю ее, а затем тащу в ванную, Рая бежит за нами.

Кое-как заваливаю Сюзанну в душевую кабину, и она толи смеется, толи плачет – я не понимаю. Смотрю на нее, и мне противно. Я не могу заставить себя прикоснуться к ней и просто поливаю ее из душа. Рая в это время надевает перчатки, в которых мы делаем уборку, и принимается старой тряпкой, заменяющей Сюзанне мочалку и тереть девушку.

Приходит Оля с Колобком, он заходит прямо в нашу ванну и смотрит на ошалевшую Сюзанну сонными глазами, а потом выдает неутешительный вердикт, который мы и без него поняли:

– Она же, это, под наркотой.

Мне хочется ему сказать: «Браво, а то мы же не догадались!», но он продолжает:

– Они под наркотой вообще невменяемые бывают. Проспится, и все нормально будет…

– Нормально?

– Э-э, да, что с ней может случиться?

В ванну заходят Рая и медсестра, и Колобок начинает сердиться:

– Не стоило вам никого звать, зачем выносить сор из избы… Девушка просто перебрала.

Я смотрю на него и понимаю, что он не будет шевелиться, и все произошедшее останется просто безнаказанным по двум причинам: потому что Колобок не любит шевелиться и потому, что он не хочет привлекать внимание к себе и к тому, как наркотик попал на базу.

Медсестра осматривает Сюзанну и говорит, что ничего страшного, девушка просто выпила слишком много и, возможно, покурила лишнего. Колобок с ней соглашается, говорит, проспится и все нормально будет. А Сюзанна хохочет жутким, истеричным смехом, трогая свои мокрые волосы.

Мы все же настаиваем, что в ситуации надо разобраться, но Колобок отмахивается, а медсестра не уверена, она вопросительно смотрит на нашего куратора. Сауле присаживается на корточки рядом с Сюзанной, берет ее лицо в свои ладони и поворачивает так, чтобы та смотрела на нее, дожидается, когда та прекратит смеяться и увидит её.

– Сколько их было, Сюзанна? – а затем повторяет по слогам: – Сколько их было?

Глаза Сюзанны снова наполняются слезами:

– Не знаю, трое, четверо, может, больше, – а затем она снова хохочет: – Я не знаю сколько, но у них была первоклассная дурь!

– Ну вот видите, ей все равно, – Колобок смотрит на медсестру. – К утру она этого даже и не вспомнит. Не стоит раздувать из этого проблему. Нас же замучают проверками. Это группа «Ц», тут всегда сплошные проблемы, ты же понимаешь.

Медсестра кивает, она понимает, и ей проблемы тоже не нужны. Она просто разворачивается и уходит, предпочитая бездействовать.

– Девочки, просто уложите ее в постель, проспится, и все хорошо будет, – говорит Колобок и уходит. Наш куратор просто выходит за дверь, а мы остаемся.

Укладываем Сюзанну в кровать прямо голой, возиться с её одеждой никому из нас не хочется. Тщательно убираем в комнате блевотину, когда она свешивается с кровати, и ее снова рвет, забрызгивая все вокруг.

На утро я чувствую себя уставшей и разбитой, меня саму мутит от рвотного запаха, которым, кажется, пропиталась вся комната.

Девочки тоже устали и не выспались, поэтому, когда просыпается Сюзанна и невинным голосом спрашивает:

– А почему я голая?

Оля начинает орать:

– Потому что ты, мать твою, гребаная наркоманка! Потому что напилась в хлам! Накурилась и нанюхалась! А когда тебя использовали все, кто только мог, приперлась к нам!

Я хочу как-то успокоить Олю, но понимаю, что она права, да к тому же я не чувствую ни жалости, ни сочувствия, и Сауле с Раей подхватывают:

– Ты тварь, ты думаешь только о себе!

– Почему мы должны нянчиться с тобой все время?

– Мы прикладываем все силы, чтобы выбраться из этого дерьма, а ты все портишь!

– Тебе плевать на свою жизнь, можешь хоть застрелиться, но не осложняй нашу!

Сюзанна смотрит на нас, раскрыв рот, и её глаза наполняются слезами:

– Но я же не виновата… Я пытаюсь…

– Ты, тварь, ни черта не пытаешься! Думаешь, нам так нравится тебя постоянно тащить на себе?

Слезы струйкой катятся из глаз Сюзанны, она кривится, точно ребенок:

– Почему ты на меня кричишь?

И Оля срывается с катушек. Она кидается на Сюзанну и бьет:

– Ты, тварь, мы тут жопу рвем, пытаясь вылезти! А ты, тварь, тянешь нас вниз!

Я хватаю Олю сзади, боясь, что с ее силой она просто убьет эту хилую наркоманку. Это явный перебор, но она уже не может остановиться. Сауле и Рая повисают у нее на руках, и вместе мы оттаскиваем Олю как раз вовремя и слышим команду:

– Встать!

Вытягиваемся в струнку, и я вижу, как Оля тяжело дышит. В нашу комнату входит Колобок, подходит к Сюзанне и смотрит на нее, стоящую, но замотанную в одеяло.

– Ну вот, все в порядке, она встала, – говорит он примирительно, – и незачем было беспокоить мед часть.

Он кладет на кровать сложенную одежду – новую форму для Сюзанны – и собирается уходить.

– Вы что, даже не поговорите с ней? – спрашиваю я.

– Я? – удивляется Колобок. – Думаю, она и сама все понимает.

– Да ни черта она не понимает, – бормочет Оля.

– Вы должны поговорить с ней, – не отстаю я.

– Девочки, но вы же сами можете поговорить, – он даже легко улыбается при этих словах.

– Нет, – отрезаю я, – вы наш куратор, и вы должны поговорить с ней. Объяснить, как она должна себя вести и что делать, если ей сложно.

– Я ничего не делала, – Сюзанна снова плачет. – Я хорошо себя веду, почему вы все кричите… Я же ничего плохого не делаю.

Колобок растерянно смотрит на Сюзанну.

– У меня сейчас дела, позже поговорю, – отмахивается он. Ему не охота возиться с ней, и я закипаю: он просто хочет уйти, тогда мы забьем ее, и будем еще и виноваты.

– Нет, вы поговорите с ней сейчас, – в моем голосе слышна сталь, – и заставите ее вести себя как надо. Иначе я сейчас же пойду к Кириллу, – я называю его без отчества, вдруг мы дружим, мало ли, – и если он не поможет, пойду выше и скажу, что вы попустительствуете плохому поведению.

Колобок явно замялся, наверняка прикидывает, насколько вероятно, что я действительно пойду к Кириллу:

– Ну хорошо, поговорю, но недолго. Скоро командные испытания…

– Вы не просто поговорите, а сделаете так, чтобы по вечерам она вела себя прилично, иначе я лично устрою скандал.

– Хорошо, хорошо, – примирительно говорит Колобок, – не надо скандала. Я сам все улажу.

– Какой скандал? – удивляется Сюзанна, на секунду замирает, морщит лоб, будто что-то вспоминая, а затем выдает: – Я хочу домой! Вы все злые.

– Мы сейчас уйдем на завтрак, а ко времени командного испытания она должна быть вменяемой.

Он кивает, я на всякий случай зыркаю на него злыми глазами. Я и вправду сильно зла, и мне бы не помешала сейчас боевая подготовка; я бы с удовольствием кого-нибудь побила.

Мы с девочками идем в столовую. Они уставшие и помятые, так же как и я. Колобок опять пытается все замять. Я так часто его вижу толстым, вечно жующим что-то колобком, что забываю причину, по которой он до последнего будет заминать ситуацию с Сюзанной: – ее наркотик попадает на базу через его отдел. Попадает, потому что он попросту пытается не замечать этого? Или потому, что он сам способствует тому, чтобы он попадал? Почему-то чем дальше, тем больше я склоняюсь именно ко второму варианту. Колобок и есть тот наркодилер, который снабжает травкой, и это именно та причина, по которой он до последнего будет делать вид, что ничего не происходит. Этакий дурачок, не заинтересованный ни в чем, на самом деле он – паук, плетущий систему зависящих от него людей.

Меня снова терзают сомнения, должна ли я что-то сделать? Высказать свои предположения, или же я слишком ничтожна, и мне лучше молчать? А еще боюсь, что если мы промолчим, привыкнем к этому – сами станем такими же.

Думаю о своем и у входа в столовую сталкиваюсь с Игорем и компанией.

– О, Настенька, это ты? – Игорь широко улыбается мне.

– Ты ошибся, не я.

Он смотрит мне в лицо, а потом ниже, и я понимаю, что в пылу утренних разборок не намазалась Олиным кремом, и мои синяки видны всем. Странно, конечно, что Колобок ничего не сказал о них, наверное, решил, что раз не жалуюсь, можно и не заметить. К тому же у него проблемы посерьезнее – надо скрыть от всех, что с Сюзанной возникли проблемы.

– Кто ж тебя так? Не в ту койку залезла?

Его дружки загоготали, а я инстинктивно застегнула кофту и натянула ее на шею.

– А мне вот интересно, у тебя яйца вообще есть, или ты только можешь к девочкам цепляться? – как всегда, Оля нашла что ответить.

Не знаю, чем бы закончилась эта встреча, но в столовой полно народа, и храбрая группа «А» предпочла с нами не связываться и пошла к своему столу, а мы – к своему, но скоро мы встретимся все вместе в большом зале.

Глава 18

Позже мы снова встретились перед командным испытанием в большом зале военной подготовки. Сюзанна пришла подавленная и выглядела просто ужасно, хоть и была в новенькой спортивной форме.

Испытание сегодня довольно странное: никаких автоматов и прочего оружия не предполагается. Похоже, они решили оценить, насколько хорошо мы научились драться.

В конце зала висит красный платок, и та команда, которая сможет принести его на исходную, выигрывает и получает 20 баллов. На баллы мне плевать, но я просто не могу позволить команде «А» выиграть, а они выиграют, если не выиграем мы. Поэтому в те две минуты, что нам дают на совещание, судорожно соображаю. Очевидно, что тот, кто бегает быстрее, добежит до платка первым, и тут решает скорость. Но нужно еще и принести его на исходную, и тут нужна сила, нужно уметь драться и быть изворотливым. Платок легкий и маленький, и вырвать его из рук возможно, не так просто, но не невозможно.

Я соображаю быстро, и у меня уже есть план. Я скидываю с себя берцы и расставляю свои фишки – игроков команды. Оля должна добежать до пирамиды, пробежав три четверти зала, и остаться там вместе с Акимом. Сауле – на границе площадки полосы препятствий в центре зала, и с ней должен остаться Миша. На начале площадки – Рая и Славик, а на нашей «базе» – Сюзанна. Она несколько неадекватна, и меня это волнует, но другого выбора у меня нет. Если мы не побежим все вместе, другие могут заподозрить не ладное, а так она просто балласт, и мы оставили ее поэтому на месте. Я и остальные парни должны бежать до конца.

Рядом стоящая команда «А» похваляется, кто из них добежит первым. Что ж, вполне возможно, что сегодня им это удастся. Они надеются на свою силу и скорость, я же – на хитрость. Игорь хмыкает мне:

– Что, Настенька, готова?

Я предпочитаю ему не отвечать и снимаю еще и кофту. Надеюсь, это поможет мне двигаться быстрее. Трава чуть колючая, но я привыкла ходить босиком. Проверяю сцепление: мои босые ноги не скользят, и это хорошо. Прижимаю ботинки к себе и становлюсь на изготовку. Вижу перед собой одну цель – красный платочек, маленькой точкой маячащий вдалеке. Теперь все зависит от меня. Я должна, просто обязана, добежать первой и схватить его, иначе ничего не получится.

Оглушительный звук свистка, и я срываюсь с места и бегу. Вся моя команда тоже бежит, кроме Сюзанны. Это хорошо. Я бегу что есть мочи, и все из других команд тоже бегут, а это значит, что у них нет плана, а у меня есть. Он должен получиться, я должна выиграть несмотря ни на что. Бегу изо всех сил, и постепенно в поле моего зрения бегущих становится меньше. Отлично! Пусть отстают. Я чувствую, как бешено бьется сердце. Я должна выиграть, мне надо продержаться не больше двух минут, именно столько нужно, чтобы пробежать весь зал с максимальной скоростью. Добегу и буду отдыхать. Главное – добежать. Я быстрая, я бегаю быстро, плохо только, что мои противники тоже быстрые и не отстают.

Мы бежим вперед, и красный платочек приближается, еще чуть-чуть, и я буду у цели. Остается всего метров 10, когда слышу оглушительный крик Оли: «Настя, сзади!» Я виляю в сторону, на ходу оборачиваясь, и вижу Руслана, он пытается схватить меня за хвост. Так значит, у «А» тоже есть план, и моего секундного замешательства хватает, чтобы Игорь обогнал меня и вот он уже развязывает платочек, хватает его рукой, и я выпускаю своего маньяка. Я скорее убью его, чем дам принести платочек, поэтому притормаживаю, и вот он уже бежит ко мне, но на его пути есть еще парень из «Б», и они сцепляются в драке. Подбегают еще двое из «Б» и трое из «М», ашки приходят на помощь к своему, и начинается битва.

Я кричу своим не лезть, нет никакого смысла драться, каждый из стоящих сейчас со мной в этой части поля из группы «Ц» слабее даже одного из «А», не говоря уж о пятнадцати. Потому я выжидаю удобного момента. В это время бойня идет не на жизнь, а на смерть. Они дерутся так, будто и вправду готовы поубивать друг друга из-за клочка ткани и 20 баллов. Нет, не из-за этого, они хотят отличиться, хотят выделиться, чтобы попасть в одну из элитных групп.

Я выжидаю момент, подхожу ближе, но так, чтобы драка не задела меня. Проходит минут пять, а они все еще дерутся, но Игорь вперед не продвигается нисколько. В его сжатом кулаке по-прежнему торчит кончик красного платка. Группы «А» и «Б» уже тут в полном составе, и ни одна не хочет уступать, еще бы, сегодня у них есть все шансы! «М» и «Н» потихоньку сдают свои позиции, а мы продолжаем бездействовать.

– Что ты делаешь, Талинова? Дерись! Ты же проиграешь! – слышу голос Колобка, похоже, он вошел в раж. – А вы что встали? Бегите и деритесь за этот чертов платок.

Я качаю головой, давая знак, чтобы не двигались со своих мест, не отрывая взгляда от платка. Я знаю, что мне нужно делать, у меня есть план.

– Дай мне свою кофту, – кричу я ближайшему парню из моей команды. – Дай мне кофту!

Я протягиваю руку, все так же не глядя, и мне в руку попадает кофта, а впереди продолжается драка стенка на стенку. Что ж, я видела, как дерутся коты, и знаю, как их можно отвлечь. Подхожу ближе к дерущимся и оказываюсь рядом с Игорем, который продолжает наносить удары по противнику кулаком, с зажатым в нем маленьким красным кусочком ткани. Мне нужна всего одна попытка. Он не обращает на меня внимания, я не нападаю, просто смотрю.

Я выжидаю удобный момент и резко кидаю кофту ему в лицо. Он едва успевает от нее увернуться, но не успевает уйти от удара противника из «Б», и тот с силой бьет его кулаком в лицо, и Игорь пошатывается, на секунду теряя бдительность. Мне достаточно этой секунды: я кидаюсь на его руку и выдергиваю маленький красный клочок ткани, а он, вместо того чтобы заметить меня, бьет парня из «Б». Когда платок уже у меня, он замечает и кидается в мою сторону, но последние десять минут он ожесточенно дрался, а я отдыхала, поэтому легко уворачиваюсь и запихиваю платок в свой ботинок, который все еще прижимаю к груди, и, пока он орет: «У нее платок!» с силой метаю ботинок назад, стоящей у пирамиды Оле. Чуть не докидываю, и все бросаются к нему, но Оля быстрее, а Аким сильнее. Первого же подбежавшего он сшибает одним ударом, а Оля уже швыряет ботинок в сторону Сауле. Дальше я уже не вижу, потому что Игорь и остальные уже поняли, что платок им не догнать, и потому кидаются на меня.

– Иди сюда, сука! – орет Руслан, и мне приходится убегать. Они успевают загнать меня на трибуны, когда раздается свисток, а Сюзанна радостно машет платком с базы.

Но мои противники не намерены останавливаться, они просто озверели и хотят крови. Моей крови. Я бегу по рядам кресел все выше и выше и слышу один свисток, второй, третий, но они не останавливаются и бегут за мной. Я уже на самом верхнем ряду, и за мной человек 10 разъярённых, хорошо подготовленных бойцов. Дальше стена, но чуть правее находится большое окно, вип-ложа, так сказать, и там я вижу силуэты нескольких человек. Не успеваю разглядеть, кого именно, и бегу в их сторону. Должен же кто-то остановить это безумие!

Подбегаю к окну, и неожиданно гаснет свет – и за окном, и во всем большом зале тренировок. Наступает кромешная темнота, ведь мы находимся под землей, и окон нет. Я продолжаю двигаться вправо, чуть дальше, я помню, есть лестница, а мои преследователи останавливаются:

– Где эта сука? – я легко узнаю голос Жанны.

Я останавливаюсь там, где должна быть лестница, и нащупываю перила. Сажусь на них и съезжаю вниз, как раз в тот момент, когда свет снова включается. Спрыгиваю с перил и бегу к кураторам. Мои преследователи уже опомнились и бегут следом, но расстояние большое, им меня не догнать. Встаю аккурат за Колобком: он хоть и вряд ли силен, но любой удар можно трактовать как нападение на человека при исполнении, а это уже попахивает трибуналом. Моя группа собирается вокруг меня, и мы уже готовы к драке. Нет, драки не будет, это же безумие. Нас должны остановить.

– Ты это, Максим, скажи своим, – лепечет Колобок. Летящая на него толпа его пугает, но, к счастью, ему хватает смелости не отойти в сторону.

– Сами разберутся, не маленькие, – жестко произносит козел Макс. По его лицу я вижу, что он и сам готов мне врезать.

– Соревнования закончились, сейчас же успокойтесь! – кричит Виктория Николаевна, но ее никто не слышит.

У козла Макса вибрирует браслет, и он поднимает руку и смотрит на сообщение. Сжимает челюсти и нехотя выставляет руки вперед и приказывает своим остановиться. Они, пусть и не сразу, но все же останавливаются, и Макс говорит им тихо, хотя я все равно его слышу:

– Позже разберетесь.

– Ну вот, все, мы закончили, – с облегчением говорит Колобок, – можно же уже расходиться. Смотрит в планшет и тычет в него короткими пальцами. Нам всем приходит по 20 баллов. Но группа «А» не получает наказания, и это несправедливо, ведь с нас снимают баллы буквально за все.

– А вы с них баллы не хотите снять? Они продолжили гнаться, когда игра уже закончилась, – Оля сегодня особенно яростная.

– Э-э, я жить хочу, – шепчет нам Колобок.

Но Виктория Николаевна произносит громко и отчетливо:

– В группе «А» каждый лишается 20 баллов за то, что не остановились вовремя. – Слышится гомон возмущения, и она бесстрашно добавляет: – И я сниму сейчас еще 20 за возмущение, – все тут же умолкают. Для них слишком важны баллы, ведь каждый из них соревнуется, кто наберет больше.

Что ж, надо быть особенно осторожной сегодня и все оставшиеся два месяца тоже. Вряд ли новая победа сойдет мне с рук.

Собираю свою обувь, а Оля протягивает мне кофту. Оборачиваюсь на группу «А» и вижу, как Жанна делает мне знак, будто перерезает горло. Похоже за очередную победу мне придется заплатить. Мы уходим, но сегодня вовсе не чувствуем себя победителями. Уже в коридоре Аким говорит:

– Мы будем ходить с тобой везде, ты наша голова, они хотят убрать голову.

Я хочу возразить, но понимаю, что он прав, и потому просто киваю.

Глава 19

Весь день проходит как в тумане, а вечером мы остаемся в комнате с девочками. Я иду в душ, после перед зеркалом в ванной аккуратно наношу крем от синяков, который приятно холодит кожу. Возвращаюсь в комнату и только тогда понимаю, что Оля снова орет на Сюзанну:

– Гребаная наркоманка! Только попробуй сегодня куда-то ушляться и я тебя так отделаю!

Сюзанна опускается на кровать и сидит, раскачиваясь:

– Но мне надо, понимаешь, надо…

Вмешивается Сауле:

– Тебе надо, а нам тоже надо, мы хотим выспаться сегодня.

– Я не переберу, как вчера, обещаю, – ее глаза безумны, а руки с обломанными ногтями царапают предплечья.

– Нет, ты останешься здесь сама, или я привяжу тебя к кровати! – кричит Оля.

– Но мне надо!

И в один миг, с невероятной для ее изможденного тела силой, Сюзанна кидается вперед и пытается убежать, но не успевает. Оля бросается на нее и опрокидывает на пол, а сама запрыгивает сверху. Сюзанна извивается, вырываясь:

– Пусти, мне надо-надо!

Но Оля держит ее крепко, стальной хваткой, и наотмашь бьет по лицу, отчего Сюзанна взвизгивает.

– Я тебя сейчас свяжу, тварь! – орет Оля. Я понимаю, сейчас она бьет не Сюзанну – она бьёт свою усталость, страх, бессилие. Но я все равно боюсь, как бы она ненароком не убила Сюзанну.

– Оля, Оля, успокойся, – я пытаюсь дотронуться до Олиного плеча, но она скидывает мою руку.

– Я в порядке, я себя контролирую. Из-за этой суки я под трибунал не хочу!

В эту минуту мой браслет вибрирует, и я вижу сообщение: «-573, я тебя жду». Что ж, придется подождать еще чуть-чуть.

– У меня ломка, пусти! – снова орет Сюзанна. Сауле бежит за Колобком. Мы с девочками кое-как перетаскиваем Сюзанну на ее кровать и привязываем ей руки к металлическим дугам изголовья, пока она извивается и кричит. В комнату входит Колобок:

– Ну что у вас опять случилось-то? – Он явно рассержен, ведь мы оторвали его от какого-то важного дела. Смотрю на его жирные пальцы и понимаю, от какого.

– У нее ломка, и ее нужно успокоить, чтобы она не ушла, – говорит Оля, перекрикивая связанную Сюзанну, которая извивается, пытаясь освободиться от связывающей запястья кофты.

– Э-э, девочки, зачем вы так?

– Можете ее развязать, только проконтролируйте, чтобы она не ушла.

– Может, ей вколоть что-то нужно, чтобы она успокоилась? – предлагает Оля.

Колобок морщится:

– Давайте не выносить сор из избы. От вас и так много шума. Посторожите ее сами.

Он снова пытается уйти от ответственности. Сделать вид, что проблемы нет, когда она есть и сейчас скулит и извивается на кровати.

Я слишком устала, чтобы церемонится, и потому говорю прямо:

– А мы устали, возились с ней всю чертову ночь! И теперь хотим спать и отдыхать. И разбираться с такими проблемами – это ваша работа!

– Ты это, Талинова, не забывайся. Я сказал, что вы сами должны сторожить ее, так что выполняйте, это приказ. А ты будешь ответственна за его выполнение.

Я сжимаю челюсти и решаю ему угрожать. Не знаю, насколько страшной будет моя угроза, но все же попытаться стоит.

– Хорошо, но меня ждут в -573, так что сходите туда и объясните причину, почему я не пришла.

На это Колобок открывает и закрывает рот, но после находится:

– Вы знакомы?

Я протягиваю руку и показываю ему сообщение на браслете.

– Тебе следует идти, не хватало еще, чтобы Константин спустился сюда. Он же псих…

– А как же ваш приказ?

– Забудь о нем, не хватало еще, чтобы Константин явился сам или прислал кого-то… Иди уже.

И, видя, что я не двигаюсь с места, он продолжает:

– Я сейчас пришлю сюда кого-нибудь из медчасти… дай подумать, кого, чтобы проблем потом не было… Иди наверх!

Как хорошо, что Колобок так боится Костю, хотя это меня немного и удивляет. Обычно Костя очень миролюбив и весел, когда я вижу его в столовой. У него своя компания, и в ней царит непринужденная атмосфера давно знакомых друг с другом людей. До тех пор, пока не появляется Сергей – если они оба за столом, обстановка всегда напряженная. Я так и не выяснила, что же между ними случилось. И да, миролюбивый Костя меня чуть не задушил два дня назад, наверное, Колобок его боится не просто так.

Обо всем этом раздумываю, пока иду в сопровождении Миши и Акима наверх, и на -5 этаже появляются Игорь, Руслан, Жанна и еще один парень, по-моему, Арсен. Они преграждают мне дорогу, но при виде Акима и Миши тушуются и решают напасть словами. Еще бы, против двух опытных бойцов без правил, которым особо нечего терять, захочет выступить только дурак.

– Куда ты, Настенька, собралась? – Игорь смотрит на меня с высока.

– Не твое дело, – отвечаю я спокойно, стараясь не выдать ни капли волнения, хотя внутри все кипит.

– Да вот интересно, это коридор для личных комнат командования, и тебе здесь делать нечего. Или ты решила всего через постель попасть в хорошее местечко?

– О, да ты это по себе судишь? В тихом коридоре командования и тебе, и твоим друзьям здесь делать нечего. Командные не выигрываете, да и в остальном слабоваты. Видно, постель себе нашел?

Я смеюсь, хотя мне совсем не смешно.

– Ах, ты сука! – Игорь делает шаг ко мне, но Аким встает прямо передо мной и смотрит ему прямо в глаза, устрашающе сводит брови и сжимает кулаки.

– Убери своих шавок! – рычит Игорь.

– О чем ты? – я сама невинность. – Это вы хотели куда-то пройти, вот и идите.

Игорь грубо матерится, кивает остальным, они уходят, и я выдыхаю. Все-таки охрана – это хорошо. Жаль, что я не могу ходить с ней все время.

Дальше дохожу до 573-го и благодарю парней, прощаюсь, но они предлагают подождать. Было бы, конечно, неплохо, но я не знаю, сколько пробуду, к тому же мне неловко, поэтому просто говорю, чтобы они шли отдыхать.

Захожу к Косте и нахожу его вытянувшимся на кровати в спальне. Он смотрит в планшет и, когда я вхожу, быстро его выключает и убирает.

– Тридцать семь минут, ты как-то не торопилась.

Не хочу говорить ему о настоящей причине и потому выдумываю, подходя ближе:

– Ждала, что ты сам придешь за мной.

– А мне казалось, тебе не понравилось, когда я приходил за тобой в прошлый раз.

– Времена меняются, знаешь ли, – я забираюсь к нему на кровать и целую его в губы. Он обнимает меня и переворачивает, нависает надо мной и проводит пальцем по моей шее, отчего сразу становится серьезным.

– Прости меня.

– Я уже простила, не беспокойся.

Костя продолжает рассматривать меня с серьезным лицом и говорит:

– Так почему ты не приходила? У тебя какие-то проблемы?

Он знает про Ашек? Про Сюзанну? Или я просто плохо выгляжу? Я мотаю головой:

– Никаких, просто немного не выспалась.

– Точно?

– Точно, никаких проблем, – я даже улыбаюсь. Хотя внутренне ругаю себя – он мог бы мне помочь. Его боится Колобок, да и остальные тоже. Он мог бы утихомирить Ашек. Но проблема у меня действительно есть – я привыкла решать все сама. Я слишком много просила о помощи и получала отказ, и теперь я предпочитаю полагаться только на себя. Так я не разочаруюсь, я все смогу сама. Я решала проблемы и пострашнее разъярённой группы «А».

Костя целует меня, а я целую его в ответ, но ничего не могу с собой поделать, зеваю и признаюсь, что хочу спать. Сегодня больше всего на свете я хочу спать. И мы решаем, что мне лучше пойти к себе и выспаться, ведь у Кости еще есть дела. Я немного боюсь идти одна по коридору, но не хочу в этом признаваться. К моему удивлению, Костя сам предлагает меня проводить. Он ни разу не предлагал этого и провожал максимум до своей двери, а тут такое. Интересно, это потому, что он чувствует свою вину из-за синяков? Или я не ошибаюсь, и он знает о поджидающей меня группе «А»?

Мы идем вниз на расстоянии полуметра друг от друга и не разговариваем. У меня складывается впечатление, что он делает все, чтобы никто и не подумал, что я ему нравлюсь. Может, и не нравлюсь вообще? Если бы нравилась, то он бы так себя не вел, разве нет? Мы практически никогда не разговариваем в коридоре, а если разговариваем, то делаем это так, чтобы никто и не подумал, что мы вообще знакомы. Единственный день, когда мы вот так шли вместе, был после кросса, когда я не хотела идти, а он меня тащил. Интересно, он просто пытается сохранить свою грозную ауру или что-то еще?

Доходим до моей комнаты, и я просто говорю: «Пока». Слышу в ответ такое же тихое «Пока» и захожу внутрь.

Что ж, по крайней мере, я добралась до своей комнаты без происшествий, и это уже хорошо. Обнаруживаю там спящую Сюзанну и остальных девочек, Оля уже лежит на своей кровати и бормочет:

– Колобок ходил в медчасть, ей вкололи успокоительное, она проспит до утра. Отдыхай.

Я наклоняюсь к Сюзанне, она и в правду спит. Это хорошо, и я тоже решаю завалиться спать.

Глава 20

На следующее утро у нас первое занятие в малом зале для тренировок – это физическая подготовка с козлом Максом. Его я страшусь, он явно будет мстить. Потери баллов я не боюсь, а вот физической расправы, которую он сделает вид, что не замечает, —очень. Немного трусливо занимаю место в самом углу за спинами Акима и Миши, но, когда заходит козлина Макс, облегченно выдыхаю. Он пришел не один, с ним Сергей Витальевич и Виктория Николаевна.

Макс орет:

– Начали! Всю разминку проводит Иванов.

Игорь начинает показывать упражнения, а мы повторять. Я поглядываю на троицу командиров. Интересно, зачем здесь Серега и Викусик? Им просто нечем заняться, или есть другая причина? Может, вчерашняя гонка по трибунам заставила их волноваться? Волноваться за меня? Что за чушь! Таких, как я, здесь побывало не мало. Но им, несомненно, нужен порядок, чтобы никто не приехал с проверкой. Серега с хмурым видом рассматривает новобранцев, а Викусик, наоборот, сама любезность. Меня прям передергивает – она что, действительно кокетничает с козлиной Максом? Неужели он ей нравится? Или же она просто его дразнит? Она ему нравится – это я заметила давно, но она никогда не баловала его вниманием, а тут, ну прям само очарование.

Сергей делает пометки в планшете и говорит:

– Следующий раз веди их в большой зал, там удобнее.

Удобнее что? Я задаюсь вопросом и не нахожу ответа. Занятие медленно, но верно подходит к концу, и мы уходим, а командная троица остается.

Всю неделю я работаю на пределе своих возможностей, хочу не дать заработать Игорю и остальным из «А» ни одного балла, и Оля меня в этом поддерживает. Мы отвечаем на вопросы быстрее всех, придумываем нестандартные решения, деремся с особым ожесточением, стреляем и учимся обращаться с оружием, делаем все это настолько хорошо, что к концу недели я выхожу в ноль, а Оля достигает максимума за все наше здесь пребывание – 150 баллов. И это притом, что на своих занятиях теперь уже в большом зале козел Макс продолжает вычитать баллы.

Каждый вечер хожу к Косте с охраной в виде Акима и Миши, назад он сам меня провожает. Все так же молча, на расстоянии полуметра, но все же провожает. С ребятами из «А» вечером сталкиваемся всего один раз, но, когда они видят Костю, тут же предпочитают уйти, не сказав ни слова. Больше вне занятий я их не встречаю и уже хочу сказать Акиму и Мише, чтобы перестали ходить за мной по пятам, но им, похоже, это нравится.

В понедельник мы снова выигрываем командное испытание и на этот раз громко празднуем победу. Вечером, когда я иду наверх к Косте в сопровождении Акима и Миши, то они изображают моих телохранителей. Не просто идут рядом, а именно изображают, играют. Один идет чуть впереди и говорит в рукав:

– Второй-второй, путь свободен, как слышишь меня?

Миша позади меня ему отвечает так же в рукав:

– Первый-первый, сзади все чисто, продолжаем движение вперед.

Я смеюсь, какие же они забавные, и вспоминаю о своих домашних. Мы тоже так иногда играли, Саше особенно нравилось. Как же я скучаю по ним, по всем этим детским играм, когда можно было просто бегать за сестренками по саду, щипать их за животики и смеяться! Тут мне так не хватает того яркого, чистого смеха! Вспоминаю последние их письма, и моя веселость уходит. Город снова сильно бомбили. Мне страшно: а что, если бомба в следующий раз попадет в наш дом? Нет, не стоит об этом думать, а то я расклеюсь. Надо сосредоточиться на этом моменте, на украденном кусочке детства в этой суровой реальности, и я подыгрываю парням.

На площадке -5 этажа встречаю Игоря и компанию. Сегодня их шесть человек, а нас всего трое, что ж, перевес не в нашу пользу. Наверное, парни это тоже заметили, но продолжают игру.

– Второй-второй, вижу неизвестных прямо по курсу.

– Первый-первый, я тоже их вижу. Проходим справа, в случае нападения применяем оружие.

У меня вырывается немного истеричный смешок: «Оружие?»

Мы чуть поворачиваем и обходим компанию справа. Замечаю, как Руслан крутит пальцем у виска. Игорь меня окликает:

– Эй, Настенька! Не хочешь поговорить?

Я машу рукой, как это делает Костя, прогоняя кого-то, мол, не хочу.

– Тебе же хуже. Мы готовим тебе сюрприз, – и вся компашка омерзительно смеется.

А моя кожа покрывается мурашками. Что за сюрприз? У них есть план, как от меня избавиться? Как? Что они задумали? Хочу развернуться и расспросить, выяснить хоть что-то, но вместо этого иду вперед тем же ровным шагом. Я не покажу, что испугалась, тем более что Миша шепчет:

– Они специально нас дразнят.

Я киваю, когда дверь с номером 573 открывается и появляется Костя. Он смотрит на меня, а затем на Акима с Мишей.

– Э-э, ладно, пока, – говорю я парням и иду к Косте. Он пропускает меня внутрь, дверь закрывается, и только потом спрашивает:

– Напомни мне, пожалуйста, с какого момента ты стала ходить с охраной?

– Это занятная история. Уверен, что хочешь ее услышать?

Он кивает:

– Ну, так?

– В общем, группе «А» немного не нравится, что мы выигрываем командные соревнования слишком часто. А так как придумываю, как выиграть, я, они стали поджидать меня в коридорах. И хотят не только поговорить.

Брови Кости ползут вверх:

– Занятно. Но ты не сможешь всегда ходить с охраной, – я киваю, мол, знаю, но он продолжает так, как я совсем не ожидаю, – может, проще перестать выигрывать?

– Что?

– Не будешь выигрывать, не будешь выделяться, и никто поджидать не будет.

Смотрю на него и не понимаю, он это серьезно? Такое предложение я могла бы услышать, возможно, от мамы, хотя и от нее вряд ли, но никак не от Кости, от человека, который руководит самой известной группой особого назначения.

– Э-э, если я не буду выигрывать, то буду проигрывать, – я даже не знаю, что ответить на его предложение, оно странное и не логичное. Или логичное? Стоит ли пыхтеть и так рисковать, если результат известен заранее? Нет, результат не известен, если пытаться, то должно получиться.

– Ладно, не будем сейчас об этом, – Костя тянет меня к себе и целует, – подумай на досуге, а сейчас пошли в спальню.

Он тянет меня в комнату, не переставая целовать. Я хочу возразить, продолжить разговор, но постепенно отдаюсь во власть поцелуев, и меня захлестывает желание. Больше я уже ни о чем не думаю: мы действительно можем поговорить позже. Снимаю с него футболку и тащу вниз его спортивные брюки. Он толкает меня на кровать, и я легко подчиняюсь. Костя ложится рядом и покрывает поцелуями грудь, за тем касается соска и чуть покусывает его, запускает руку мне между ног, и я выгибаюсь на встречу. Молю его продолжать, лечь сверху, а он дразнит меня, но, наконец, ложится, и мы начинаем свой танец ритмичных движений.

Когда заканчиваем, долго лежим обнявшись. Костя дремлет, а я вожу пальцем по кубикам пресса на его животе. Думаю, что сегодня могла бы остаться у него, раз он никуда не спешит. Вспоминаю разговор до и задаю интересующий вопрос, пока он еще совсем не уснул:

– Реально ли мне попасть туда, где смертность не так высока после обучения?

– Реально, все реально, – говорит он сонно, – а куда бы ты хотела?

– Из всего, что можно без школьного образования, мне бы в снайперы.

Костя принимается смеяться, так что я подпрыгиваю на его плече и сползаю на подушку. Он окончательно просыпается, переваливается на бок и теперь смотрит на меня:

– Серьезно? Человек, который ни минуты не может просидеть ничего не делая, хочет часами лежать неподвижно, выжидая цель?

– Ну-у, – тяну я, – на все, что мне подошло бы, нужно школьное образование, хотя бы девять классов.

– Хорошо, если бы у тебя было школьное образование, чтобы ты выбрала?

– Не знаю, возможно, хозяйственный отдел или стала бы медсестрой. Или одной из тех девушек, что принимает новичков в городе, – я задумываюсь, кем бы я тогда хотела быть – вариантов масса, – в общем, где-нибудь, где не стреляют, где выжить больше шансов. Хочу быть мирным жителем.

Он снова смеется:

– У тебя очень наивные представления.

– Почему? Если эти два чертовых года проводить в городе, шанс умереть минимален, разве нет?

– Я, конечно, не сравнивал, но города бомбят, а также устраивают диверсии. Там вряд ли безопаснее.

– Нет, безопаснее, я же столько лет жила в столице, – говорю я уверенно, хотя вспоминаю все новые и новые бомбежки, о которых родные пишут мне в письмах.

– А мне казалось, столицу бомбят несколько раз в месяц?

– Да, но… – честно, не знаю что, но, – там же безопаснее?

– Ну, если ты хочешь быть пешкой, то, возможно, да.

– Пешкой?

– Да, ни на что не влиять, лишь подчиняться и ждать своей участи.

– Тут я тоже ни на что влиять не могу. Да и ты тоже.

Костя удивляется:

– По-твоему, я ни на что не влияю? Я пешка?

Его это забавляет, поэтому я отвечаю:

– Но ты же не можешь выбирать, что тебе делать? Ты выполняешь приказы, да, делаешь это, как думаешь, но что тебе делать, сам не решаешь.

– Ошибаешься, я решаю сам, – Костя уже серьезен.

– Но… неужели тебе не надоело? – я перехожу на шепот, – не надоело убивать?

– Надоело, – признается Костя, – но по-другому нельзя.

– Но ты бы мог, когда твой контракт закончится, просто не подписывать новый и уехать в столицу.

– Ага, и погибнуть в одной из бомбежек? Или стать рабом, когда Сантавия нас захватит?

Мы ходим по кругу, и я не отвечаю.

– Нет уж, мне надоело это, да, но чтобы я вернулся в столицу и спокойно отдыхал, надо, чтобы война закончилась.

– Но она же никогда не закончится.

– Нет, она закончится. Я делаю все, чтобы она закончилась, – произносит он с жаром, – и если для этого мне нужно дойти до главнокомандующего Сантавии, я до него доберусь и убью. И кого и когда убивать, я решаю сам.

Я не успеваю ничего сказать на это, как раздается сигнал тревоги. Оглушительно громкий сигнал, и мы подскакиваем, бросаемся одеваться, и пока я натягиваю трусики и штаны, мой браслет вибрирует, и я вижу сообщение: мне необходимо идти вниз, в столовую. Натягиваю на себя майку и кофту, а Костя в это время уже одет полностью в военную форму, а не спортивный костюм, как обычно, и достаёт из сейфа оружие и, не глядя, распределяет его по местам, а сам смотрит в планшет. Достает «ухо» и, прежде чем вставить его, поворачивается ко мне.

– Иди в столовую, там безопасно, – быстро целует меня в губы и вставляет «ухо», – я здесь.

Хочу остаться с ним, но знаю, что нельзя, поэтому иду к двери, и Костя идет за мной.

Из всех комнат показались вооруженные люди, и все они идут наверх, а я скачу по ступенькам вниз, сливаясь с толпой первачков. Уже на -10 этаже слышу автоматную очередь где-то там наверху, и все мое нутро сжимается.

Там сейчас стреляют, убивают.

В этот самый безопасный военный штаб, находящийся глубоко под землей, пробрались враги. Их, конечно, обнаружили, но они же пробрались!

Глава 21

Толпа меня несет в столовую, и там я нахожу Олю, Сауле, Раю и Сюзанну. Сюзанна дрожит и цепляется за руку Сауле, та успокаивает ее как может, хотя сама бледная и испуганная. Еще бы! Мы приехали учиться и не рассчитывали столкнуться с реальной угрозой так рано, а спокойная жизнь в этом большом подземном бункере лишила нас всякого ощущения войны, которое мы постоянно чувствовали в городе. Мы настолько сосредоточились на этих испытаниях, зарабатывании баллов, что забыли, как выглядит настоящая угроза.

С девочками мы двигаем стулья к стене, подальше от двери, и садимся. Я оглядываю собравшихся. Здесь все новички, а также кураторы, каждый из них пересчитывает своих по головам. Дальше, где столы для бойцов и командования, сидят все из медицинского и хозяйственного отдела. Вижу несколько детей, которые жмутся к своим матерям.

Дети. Здесь, под землей, они живут постоянно вместе со своими родителями. Видели ли они вообще когда-нибудь солнце?

Дальше находятся техники и кто-то еще, те, кто не участвуют непосредственно в бою. Смотрю в другую сторону, на двери, через которые заходила, и замечаю сквозь стеклянные вставки людей в масках и с автоматами.

Как же это страшно! Мы сидим так, прижавшись друг к другу, нескончаемо долго, а там, наверху, идет бой. Там Костя, а мы тут, молчаливо ждем своей участи. Интересно, войдя сюда, бойцы Сантавии просто расстреляют нас? Мы же безоружны. Мы мирные жители. Нет же! Мы больше не мирные жители! Меньше чем через два месяца мы получим свое оружие и пойдем убивать врагов, так же как они убивают нас. Мы будем убивать их, если они не убьют нас сейчас. Мы не можем этого выбирать. Интересно, а они выбирают? Они действительно бы выбрали убивать, если бы у них был такой выбор?

Мой ответ скорее «да», чем «нет». Когда война идет пятнадцать лет и большинство из тех, кто сидит в зале, даже не помнят мирной жизни, совсем как я, которая считает, что бомбежки постоянны, и являются неотъемлемой частью жизни в городе. Да, мне страшно, что в мой дом попадут, но они воспринимаются мной скорее как что-то неизбежное, как что-то, что было, есть и будет.

Мы лишь маленькие осколки, оставшиеся от мирной жизни, но ее больше нет, мы уже и не помним ее, а все, кто родился после, просто не знают.

И выбор большинства здесь скорее «да», потому что они верят, что если убьют сами, то не убьют их. Наверное, это правда. Но что, если и та, и другая сторона сложат оружие и просто скажут, что не хотят больше убивать? Нет, такого никогда не будет, ни мы, ни они никогда такого не сделаем.

Даже если и будет заключено перемирие, каждый продолжит ждать подвоха с другой стороны. Совсем как тогда, когда было это перемирие целых шесть месяцев, которое Сантавия использовала для перегруппировки, а как только ее завершила, напала на нас без предупреждения.

Как жить в мире, когда никакого мира больше нет? Когда вчерашние школьники жаждут одного – убить как можно больше противника. Когда мечтают стать героями войны, забывая о том, что героев – единицы, а гибнут тысячи. Вот и сейчас, среди негромкого шепота, я слышу голоса.

– Вот бы пробраться туда наверх, мы бы показали, на что мы способны.

И дальше одобрительное «да» и кивки. Но они не обманываются: если попробуют хоть высунуть нос, их застрелят свои же автоматчики, просто чтобы не мешались.

Мне становится интересно: они хотят убить противника, стать героями или все же таким образом защитить близких? Странно, я никогда раньше не думала об этом, но хотеть воевать – это не только жажда прославиться, но и способ защитить родных, да и просто всех мирных жителей нашей страны.

Наверное, сегодняшний разговор с Костей на меня так повлиял. Я думаю о том, что военная служба не так уж и плоха, она просто необходима, чтобы защитить мирных жителей. А если все будут хотеть, как и я, лишь отсидеться, спрятаться в относительной безопасности, то нас победят слишком быстро.

Победят. Будем ли мы жить тогда? Я вспоминаю обо всех лагерях, куда в Сантавии сгоняют пленных, о расстрелах мирных жителей, даже детей, в захваченных городах, и мое сердце сжимается. Нет, не будем. Даже сейчас, живя, мы обязаны вот таким несколько самонадеянным мальчишкам и девчонкам, жаждущим крови противника. Не будет их, и мы сгинем тоже в небытие.

Оля бормочет девочкам что-то успокоительное, пока я погружена в свои мысли, а Сауле пальцами расчесывает длинные волосы Сюзанне, пока та льет слезы, точно ребенок. Ребенок, который никак не осознает, что всего через пару месяцев ей предстоит выбор: убить или быть убитой.

С того случая, когда она заявилась в комнату голая, Сюзанна вечером ни разу не уходила. Три дня подряд являлась медсестра и делала ей укол, остальное время мы привязывали ее за руки к кровати, на удивление, с ее согласия. Она наконец решила, что пора бросить убивать себя.

Проходит еще час, и кажется, что ничего не происходит. У нас довольно тихо, слышно лишь бормотание, но первые эмоции улеглись, и все терпеливо ждут развязки.

Мой воспаленный мозг вспоминает план базы. Я буквально вижу каждый этаж и позволяю маньяку придумать, как следует действовать бойцам Сантавии для получения максимального количества жертв. И придумываю изощренную смерть.

– Мы умрем? – плаксиво спрашивает Сюзанна.

– Не сейчас, – терпеливо отвечает Оля, – там слишком много наших и повсюду камеры. Глянь на хозотдел, они смотрят в свои планшеты, следят за ситуацией по камерам.

– Ты думаешь, нам нечего бояться? А если у них бомба?

Оля закатывает глаза:

– Если бомба, то, вероятно, мы умрем быстро, быстрее, чем успеем это понять, – она вздыхает и переходит со стула на пол и ложится, – давайте рассуждать логически. Бояться просто нет смысла: либо нас сейчас убьют, либо нет, – она зевает, – но мы не можем ничего сделать, чтобы избежать первого. Так?

Я перехожу к Оле на пол, я уже поняла, о чем она.

– Тут у нас простой выбор: либо сидеть и бояться, либо лечь и поспать.

– Поспать? – удивляется Рая, и я прихожу Оле на помощь:

– Да, мы ничего не сможем сделать с бомбой, так же, как и в том случае, если им удастся ворваться сюда с автоматами. Сейчас ночь, и нам стоит выспаться, завтра будет длинный день. Бодрствуя и боясь, мы никому не помогаем.

– Но если что-то случится? – Сауле не согласна. – Если нам всем вдруг надо будет срочно наверх?

Я невесело хмыкаю:

– Поверь мне, ты это услышишь даже спящей.

Оля чуть поворачивается, устраиваясь поудобнее.

– Девочки, хватит болтать, давайте поспим. Если нас не убьют сегодня, то лучше нам выспаться.

Я прижимаюсь ближе к подруге, и Оля меня обнимает и практически моментально засыпает. Она так просто засыпает, будто там наверху сейчас не идет бой, будто все в порядке, и мы легли спать в своей комнате. Девочки перебираются к нам, и я успокаиваю свои мысли.

Бывало и хуже. Бывало, что я спала вот так, обнявшись не с такими же, как я, взрослыми девчонками, а с маленькими сестрами и братом, голодные, в холодном подвале, а наверху, в своей кровати, оставалась наша мать, не способная спуститься и испытывающая судьбу. Я вспоминаю каждого из моей семьи по очереди и засыпаю на последней – Машутке. Бывало и хуже, и сейчас единственное, что я могу – выспаться. Не только ради себя, ради них тоже.

Глава 22

Мне снится дом, то, как мы залезали на деревья и срывали спелые яблоки с Сашей и Снежаной. Мы аккуратно спускали их вниз, мыли, протирали и укладывали в корзинки и рюкзаки. Я и Саша ехали в центр, в дома с ровными лужайками и блестящими автомобилями. Ходили по квартирам или предлагали яблоки людям, выходившим из дворов. Взвесив необходимое количество, клали в пакет и маленькую нарисованную карточку-визитку: яблоки, виноград, пироги на любой вкус, наш номер телефона и имя Настя. Удивительно, но некоторые действительно звонили, и так я получила первых постоянных клиентов. Во сне я ощущаю заново то восхитительное чувство, когда мне позвонили в первый раз и заказали яблоки! Яблоки, которые я дотащила до нужного дома и обменяла на деньги, на них моя семья смогла жить целую неделю, бедно и голодно, но все же жить.

Мой восторг улетучивается, когда я просыпаюсь и понимаю, где я. По радиосвязи я слышу голос Кирилла, который говорит, что противник обезврежен и всем «спасибо», и о том, как важно слушать и выполнять приказы. А еще говорит, что хозяйственному отделу нужна помощь и сегодня занятий не будет, нам предстоит уборка – своеобразный субботник.

Я поднимаюсь и осматриваюсь. В столовой больше нет никого из хозяйственного отдела и остальных. Остались лишь первачки с кураторами, медперсонал и дети. Медперсонал не потребовался – это ведь хорошо, верно? Значит, никого не ранили? Или ранили так, что медпомощь уже не нужна? Нет, не стоит так думать. Костя жив и здоров, я бы почувствовала, если бы это было нет так, правда?

Вибрирует браслет, и я вижу сообщение – нашей группе достается правая часть атриума нижнего этажа для уборки. Что ж, раз так, то это вполне неплохо. Ночью мы не слышали выстрелов, а значит, в атриуме -12 этажа не должно быть ничего. Но, попадая туда, я зажимаю рот рукой. Запах крови, сырого мяса и чего-то еще висит в воздухе, невыносимо густо. На полу, в центре – лужи крови и чего-то еще. Тел, к счастью, нет, а вот крови – невероятное количество. Смотрю наверх и вижу все 12 этажей подземной части друг над другом. Здесь никого не застрелили, сюда, на -12 этаж, скинули двоих, и они разбились о пол, забрызгав все кровью.

Натягиваем с девочками перчатки и берем тряпки. Не разговариваем, боясь открыть рот и вдохнуть больше, чем следует, омерзительного воздуха, боясь не удержать в желудке то, чего там и нет. Парни уже принесли нам ведра воды, теперь тоже натягивают перчатки. Да, тут разделения по полу нет, но Аким командует, чтобы мы убирали у стен, где крови меньше, а они уберут центр. Миша добавляет, что не горит желанием убирать еще и нашу блевотину.

Они правы, и мы идем к стенам и трем каждое маленькое красное пятнышко, смываем каждый кровавый брызг. Я стараюсь не думать о том, с какой силой тела ударились о пол, раз брызги долетели до стен просторного атриума.

Вижу парней из хозотдела, стоящих в стороне, и придвигаюсь к ним ближе, желая послушать, о чем они говорят. Думаю, они в курсе всего, а мне надо убедиться, что Костя жив и здоров.

Разговор веселый, будто нам и не грозила опасность этой ночью:

– Сюда скинули двоих, когда мы их собирали, думал, блевану.

– Ты еще не видел, что наверху, там бы точно блеванул.

– Сколько их было, не знаешь?

– Двадцать пять. Мы собрали двадцать один трупишник и я знаю, что взяли четырех языков.

– Четырех? Вот повезло! Это же было их спецназначение.

– Ага, мне вот интересно, какая из групп.

– Ничего, наш «Эпсилон» из них все выбьет.

– Ага, и соскребать мы в допросной будем хлеще, чем здесь.

– Жаль, что к этому нельзя тоже призвать первачков, представляю их рожи.

Оба посмеиваются, будто обсуждают что-то и впрямь смешное.

Они уходят, а я чувствую, как мой желудок болезненно сжимается. Пытки – это то, чего я боюсь еще больше. В Сантавии пытают безжалостно каждого, наши, вероятно, тоже. Что чувствует человек, издеваясь над другим, уже безоружным? Вроде бы, это и надо, результативно, ибо так наши могут добыть информацию. Но что, если это неправильно, если человек ничего не знает, вот такой новичок, как я, которого призвали в армию, и он лишь выполняет приказ? Выполняет, потому что не может не выполнять.

Нет, о пытках тоже лучше не думать. Я сглатываю, главное, Костя жив и здоров, и в этой битве мы победили.

Глава 23

Занятие по физической подготовке теперь проходит в большом зале для тренировок, и козел Макс сегодня в особенно хорошем настроении для издевательств. Я качаю пресс, а сама неотрывно смотрю на кофту, висящую под потолком. Потолки здесь очень высокие, с множеством переплетений труб, по которым я уже лазила, но кофта висит на одинокой круглой балке в центре, и мне интересно, как она туда попала. Обдумываю различные варианты и потом решаю, как бы я ее достала.

Я занимаю свой мозг кофтой лишь потому, что боюсь сорваться. Козел Макс, не выбирая выражений, проходится по каждому из нашей группы. Действительно козел! Хоть раз бы накричал на кого-то из других групп, но наша как красная тряпка, и причина всему – дурацкие групповые соревнования. Не кстати вспоминаю слова Кости о том, что если я перестану выигрывать, все мои проблемы уйдут. Нет, все же он вряд ли говорил это серьезно, скорее хотел испытать мою решимость. Я не отступлюсь.

Кажется, я уже придумала, как добраться до кофты. Почему-то она кажется мне важным трофеем – старая пыльная кофта, которую я хочу кинуть в лицо козлу Максу.

Звучит команда, и я поворачиваюсь и принимаюсь отжиматься. Все еще раздумываю о кофте, пытаясь не обращать внимания на то, что происходит в зале, когда передо мной возникают берцы козла Макса. Главное – не думать о нем, не замечать. Максимум, что он может, – вычесть баллы, и все. Нужно сосредоточиться на берцах, здесь все носят такие, хотя в помещении удобнее было бы ходить в кроссовках.

Не успеваю подумать еще почему в помещении удобнее в кроссовках, как козел произносит:

– Мне кажется, ты недостаточно низко отжимаешься.

В моих ушах уже звенит, отвечаю ему, что когда кажется, креститься надо. Естественно, произношу это мысленно, не вслух.

– Я бы сказал, что ты грудью пола должна касаться, но у тебя ее нет, – издевательски произносит он, и я слышу смешки в зале, значит, кто-то уже не занимается, а просто наблюдает. Спокойствие, Настя, спокойствие, он просто хочет вывести тебя из себя. Не выйдет, пусть самым гнусным образом вычитает баллы просто так. Ему меня не победить.

Но козлина Макс задумал гнусность похлеще, чем просто разговоры. Он вытягивает ногу и ставит ее прямо под моим лицом.

– Раз груди нет, будешь отжиматься до моей ноги, – я зависаю в планке, не опускаясь, – опускаешься вниз, целуешь ногу и поднимаешься. Ну же, поехали!

Нет, я не выпускаю маньяка, я справлюсь с ним сама. Мне нужен холодный расчет, а не эмоции, и я уже поняла, что сделаю. Для начала просто сажусь на колени, поднимаю лицо и говорю с презрением, глядя ему прямо в глаза:

– Я не поняла, покажите сначала вы мне сами, что нужно сделать.

Он наклоняется ко мне и брызжет слюной:

– Я сказал, будешь целовать мои ноги!

Я не отстраняюсь и спрашиваю с невинным видом:

– А то что?

– А то что? – передразнивает он писклявым голосом. – Потеряешь драгоценные баллы.

– Так вы их все равно вычтете, если я сделаю и если не сделаю. Какой мне смысл стараться?

– Ты меня не поняла? Я приказываю тебе!

Я продолжаю невинно хлопать глазами, будто не замечая, что на нас устремлено столько пар глаз.

– Я занесу это в твое личное дело.

– Знаете, Максим Александрович, – хотя ты, конечно, козел Макс, – чтобы выполнять чьи-то приказы, нужно уважать человека, чтобы он был авторитетом. А вы только и делаете, что пытаетесь доказать силу на слабых. Как-то не по-мужски.

Козел Макс уже багровый, он начинает выходить из себя от моего такого открытого неповиновения. Наклоняется, и теперь его лицо прямо напротив моего.

– Я тебе сказал, это приказ!

– Давайте сыграем в игру: я сделаю, как вы сказали, но только в том случае, если вы докажете свою мужественность.

– Я не собираюсь ничего тебе доказывать, – произносит он каждое слово отдельно.

– Тогда вычитайте свои баллы, пишите в личное дело, – я упрямо смотрю ему в глаза. А он замахивается, но не бьет, останавливается. Я знаю точно: вне учебных тренировок, которые проходят вовсе не с ним, бить кого-либо строго запрещено, и здесь, в этом зале, вполне возможно, что за нами наблюдают. Я встаю в полный рост, и он тоже выпрямляется следом за мной. – Знаете, задания вообще должны быть исполнимы, а целование грязных вонючих ботинок – вовсе нет.

– Заткнись, – цедит он сквозь зубы.

– Вы бы еще предложили вон ту старую кофту достать, – я показываю наверх.

– Хочешь, предложу и вычту баллы, если не выполнишь.

– Знаете, Максим Александрович, вы все меня пытаетесь заставить кнутом, а могли бы попробовать пряником.

Все смотрят на нас, не отрывая взгляда, и в зале мертвая тишина.

– Ты не достойна пряника.

– Хорошо, предложу сама, – я задумываюсь, смотря на кофту, – давайте так: если я ее не достану, вы вычтете баллы, сколько захотите, а если достану, – я перевожу взгляд на него, – вы встанете на колени и извинитесь перед всей нашей группой «Ц» за каждое обидное слово, что сказали.

Козел Макс прикидывает в уме мои шансы и, походу, не находит их:

– Допустим, но если не принесешь мне кофту, будешь целовать мои ноги, отжимаясь.

На баллы мне плевать, но целовать его обувь? Я еще раз смотрю наверх, может, отказаться? Но тогда проиграю я, а не он. А мне так надо, чтобы проиграл он.

– Хорошо, – я протягиваю ему руку, – мы спорим?

В козле Максе проснулся азарт:

– О да, – он пожимает мою руку своей большой ладонью и кивает Игорю, – разбей.

Он разбивает.

– Ну что же, я жду кофточку. Времени у тебя до конца занятия.

Развести его на кофту было легко, теперь главное – ее достать. Надеюсь, мой план сработает. Я отхожу в сторону трибун, когда козел Макс решает сыграть не по правилам и бросает Игорю:

– Достань кофту.

Я оборачиваюсь, и козел улыбается мне самодовольной улыбкой.

– Я не говорил тебе, что за кофтой полезешь ты одна. Дерзай, а я буду наслаждаться шоу.

Что же, в следующий раз надо будет тщательнее обговаривать условия. Смотрю в сторону Игоря, и он уже идет сюда, таща за собой лестницу. Я хмыкаю, это та лестница, по которой как-то на занятиях забирались на пирамиду, и она короткая, она доставала лишь до вершины пирамиды, не выше. Ладно, хватит смотреть на него, пора действовать самой.

Первым делом я сажусь на траву и снимаю берцы и носки. Лезть куда-то босиком намного удобнее. Затем поднимаюсь на трибуны до самого верха. Оттуда смотрю на Игоря, он ворочает лестницу, пытаясь ее разложить. Ну-ну.

Сверху над трибунами есть трубы вентиляции. Хватаюсь за первую и, подтягиваясь на руках, забираюсь на нее. Дальше ползу по трубе в сторону поля. Теперь я сосредоточена только на кофте и своем пути, абсолютно не обращаю внимания на то, что происходит внизу, а там довольно шумно.

Итак, я напротив кофты, но, просто протянув руку, мне ее не достать. Что ж, так я и предполагала. Ползу дальше и доползаю до балок перекрытия. Аккуратно переползаю на одну из них. Потолок в зале сделан аркой, поэтому я доползаю до места, где помещаюсь в полный рост, и аккуратно встаю. Глубоко вздыхаю и вспоминаю свое прошлое гимнастки. Балка – это те же брусья, на одной из них сейчас стою я, а на второй висит кофта. Расстояние между ними не более полутора метров. Нужно всего-то прыгнуть с одной на другую. Представляю себя на соревнованиях, выпрямляюсь, отталкиваюсь и прыгаю вперед. Все-таки бывших гимнасток не существует, тело по-прежнему помнит движения. Хватаюсь руками и повисаю на балке, чуть раскачиваясь. А внизу толпа зрителей вздыхает: «Ах!».

Дальше я подтягиваюсь на руках, забираюсь на балку и по ней проползаю до кофты, хватаю ее и только тогда смотрю вниз. Вижу раскрытый рот у козла Макса и наслаждаюсь пару секунд выражением его лица. Бедный Игорь все пытается соорудить непонятную конструкцию уже из двух лестниц внизу. Что же, он снова проиграл. Главное, мне теперь так же успешно слезть.

Завязываю кофту на руке и проделываю обратный путь, а затем слезаю на трибуны, и в этот момент слышу крик: «Настя, осторожнее!» Голос Оли. Я оглядываюсь и успеваю как раз вовремя: Руслан кидается на меня, а я отскакиваю в сторону. В голове проносится ругательство: козел Макс оказался еще большим козлом.

Бегу от Руслана в другую сторону и замечаю, что еще несколько человек из «А» лезут на трибуны. Черт! Их много, а я одна, и они загоняют меня, точно зверя. Но на деле я все же не одна: моя группа в полном составе бросается мне на помощь и задерживает «А», пока я несусь прямо по сиденьям вниз, на ходу развязывая кофту на руке. До козла остается еще пару метров, когда я понимаю, что меня настигает Игорь, который уже бросил лестницу. Уклоняюсь от удара и решаюсь: комкаю кофту в шар, размахиваюсь и кидаю, целясь козлу в лицо. На удивление, он не успевает даже увернуться, вероятно, хотел что-то крикнуть, и кофта попадает ему не просто в лицо, но и в рот. Он отшвыривает ее в сторону и плюется.

– Ну, тварь, держись, – цедит Макс, а я произношу громко:

– У нас был спор, и выполнить условия – дело чести.

Он рычит:

– Ни за что!

Но тут раздается оглушительный сигнал, и все, включая тех, кто вступили в ожесточенный бой на трибунах, останавливаются, и по залу раскатывается голос главкома Александра Викторовича.

– Максим Александрович, мы все видели, что вы проиграли. Дело чести, давайте исполняйте.

В голосе я слышу насмешливые нотки, он явно потешается над происходящим. Я поднимаю голову и смотрю туда, где находится длинное окно, за которым, как я назвала ВИП трибуна, и там я вижу силуэты Александра Викторовича, Сергея, Викусика, Кости и еще человек десять. Все они ухмыляются, предвкушая шоу. Все, кроме Кости. Не понимаю, что его так разозлило, но он сжимает челюсти, а глаза метают молнии. Может, он просто за меня переживал и еще не успел успокоиться?

Пока я рассматривала собравшихся за окном, ко мне вернулась вся команда. Оля восторженно шепчет мне в ухо:

– Ну, ты и устроила!

Голос Александра Викторовича вновь прокатывается по залу:

– Максим Александрович, мы все ждем.

Козел Макс переминается с ноги на ногу. То, что извинений на коленях ему не избежать, я уже поняла. Здесь начальство, и он не сможет просто наорать на нас. Тем временем в помещении за окном появляется Кирилл и еще трое.

– Максим, – голос Александра Викторовича звучит по-доброму, будто он обращается к ребенку, – ты хочешь собрать побольше зрителей?

– Нет, не хочу, – шепчет козел и выглядит на редкость жалким, а затем повторяет громче: – Не хочу! Дайте мне пару минут.

В зале наступает мертвая тишина. Все замерли в ожидание. Козел Макс стоит, потупив взгляд в искусственный газон, и я вижу, как он борется с унижением, которое ему предстоит.

– На колени, – подсказываю я ему с издевкой.

И он опускается на колени на искусственную траву. Его лицо краснее самого красного помидора, поспевающего сейчас в моем саду.

– Группа «Ц», приношу извинения за каждое сказанное мною вам плохое слово, – произносит он громко и четко, но мне этого недостаточно, я диктую ему:

– За то, что называл вас идиотами и тупицами, за ублюдков и прочее.

Он вздыхает, закрывает глаза, но все же повторяет:

– За то, что называл вас идиотами и тупицами, за ублюдков и прочее. Я прошу у вас прощения.

А затем поднимается и произносит:

– Думаю, достаточно.

Разворачивается и, ни на кого не глядя, уходит под трибуны, а мы свистим и улюлюкаем ему в след. Ну надо же! На этом занятии козел Макс нас раз за разом сравнивал с землей, а в этот раз мы сравняли его. Унизили, оскорбили, и сегодня мы сохраним это чувство победителей, чувство, что возможно все и наше «самое дно» вполне в состоянии наказать даже вот таких самовлюбленных командиров.

Александр Иванович сообщает нам, что занятие окончено, хотя по времени до конца еще десять минут, и пока мы идем из зала, восторженно обсуждая произошедшее, на мой браслет приходит «+200 за наглую самоуверенность».

Глава

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.