Дмитрий Христолюбов
Сайгадка. До востребования

Глава 1

Вместо пролога

“Если положить в банку 100 чёрных и 100 красных муравьев, ничего не будет происходить. Но если эту банку сильно тряхнуть, муравьи начнут убивать друг друга. Красные будут считать чёрных своими врагами, а чёрные красных – своими. Настоящий же враг, тот, кто эту банку трясёт. Также происходит в обществе людей. Так что прежде, чем люди нападут друг на друга, надо подумать о том, кто же потряс банку?!”

 Отто фон Бисмарк,

немецкий государственный и политический деятель,

первый канцлер Германской империи.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Сан-Франциско, июль 1965 год

Теплый и уютный туман укутывает свисающие к воде ивовые кусты. Я совсем маленький, на руках у мамы, которая не спеша бродит по теплой воде у самого берега. Из молочного тумана слышны голоса и смех. Где-то поют женщины. Появляются и растворятся лодки с загорелыми людьми. Мне уютно и хорошо на руках у мамы, я отчетливо помню ее запах…

Знакомые видения растворяются в своем же тумане, пробуждение всегда после них было легким и немного радостным. Но Александр Ефимович знал, что иногда повторяющийся сон, является предвестником чего- то нового, хорошего. И, словно в подтверждение, зазвонил телефон. Подняв трубку, Александр услышал знакомый ехидный голос старого боевого товарища:

– Зечбуресь (добрый день, удм.), писатель!

– Чырткем (привет, удм.), Сапега! – приняв шутливый тон друга, но тут же нарочито строго пожурил – Владимир Петрович, побойся Бога! Звонишь не свет не заря, а кричишь про добрый день. Че не спится то тебе?

– Я вчера вечером тебе домой звонил, Ульяна Егоровна сказала, что ты на дачу укатил. Ты все пишешь или на рыбалку?

– Одно другому не мешает. До заката вчера на берегу просидел. Потом не выдержал, сел за мемуары. У меня все еще кадры из фильма «Чапаев» перед глазами, с этой идиотской психической атакой. Задело за живое… Иж ты, Чапай им помог… В кино. Ни под Ижевским заводом, ни под Казанью красным никто не помог. Ни Чапай, ни Троцкий, ни Александр Македонский, драпали. Это мы только сейчас фильм смогли посмотреть, а в России то уже целое поколение выросло на этом кино. Вот они на таких фильмах против гитлеровских войск выстояли. Хорошо работает советская пропаганда!

– Опять ты нахваливать начал большевиков? Они ж тебя едва не расстреляли – подначил его Сапега, но спохватился, – извини….

– Ладно, – Александр Ефимович с досадой хрустнул пальцами. От давних страшных воспоминаний вмиг во рту пересохло. Старая рана на плече, пробитом штыком, снова заныла. Телефонная трубка вмиг потяжелела. Порсев глотнул из бутылки холодную «Coka-cola» и продолжил, – но приходится признать, что в пропаганде большевики оказались намного ловчее. Слушай, Петрович, а зачем меня опять дразнить начинаешь? Ты ведь не для этого, надеюсь, меня искал?

– Привет тебе от Авенира Геннадьевича передаю (полковник А.Г.Ефимов, руководитель «Объединения ижевцев и воткинцев в Сан-Франциско» прим. автора) и еще кое-что нужно лично в руки вручить. – Владимир Петрович выдержал многозначительную паузу, – новости с Родины…. Собирайся домой, через два часа я к вам приеду….

Быстро приведя себя в порядок и позавтракав на скорую руку, 65-летний Александр Ефимович Порсев покинул свою рыбацкую хижину на Вакейшн-Бич, которую все в семье называли «дача». От берега реки Рашен Ривер (р.Славянка), огромный черный Форд по грунтовой дороге быстро долетел до ровной асфальтированной трассы и помчался в сторону Сан-Франциско.

Чем ближе к дому, тем сильнее колотилось сердце. Из-за уикэнда, машин на трассе почти не было, можно было спокойно разгонять машину на предельную скорость. Навеянные утренним сном, картинки из прошлой жизни мелькали, как дорожные столбы. Детство в семье сайгатского купца Сильвестра Евставьевича Порсева, приютившего осиротевшего трехлетнего Саньку. Беззаботная юность в ставшей родной Сайгатке. Карусель из ярких странствий по купеческим делам дяди Сильвестра… Непонятная революция, обернувшаяся кровопролитной гражданской войной….

Казалось – бесконечная, но война все-таки закончилась. Закончилась поражением, бегством из России, мучительным ожиданием неизвестного и неопределенного будущего в лагерях Харбина. Представители советской России, никого не боясь, планомерно агитировали вернуться на родину, обещая амнистию. Многие, устав от безделья и неопределенности, соглашались. Некоторые боевые товарищи спивались, стрелялись. Сомнения, споры, ссоры. Бог уберег. И любимая девушка, ставшая женой. Переезд во Владивосток в составе морских стрелков контр-адмирала Старка, возглавившего Сибирскую флотилию. И снова поражение. И снова бегство. 22 октября 1922 года Александр со своей верной супругой Ульяной поднялись на борт переполненного беженцами, казаками, воинами, моряками, их семьями флагмана флотилии «Байкал». Караван последних кораблей русского флота под Андреевским стягом отправились от родных берегов… Куда?

Мучительные скитания вдоль побережья соседних стран в поисках надежного убежища, путешествие через океан и, наконец, в январе 1923 года высадка на филиппинские острова. Еще полгода неопределенного существования в ожидании чуда. И только 1 июля 1923 года совсем небольшая часть русских беженцев, военных и моряков сошли на берег Сан-Франциско с борта американского военного корабля «Меритт».

В Сан-Франциско усталым и измотанным многолетней гражданской войной и скитаниями эмигрантам также пришлось не сладко. Брались за любую работу, лишь бы прокормить семью. Однако, те небольшие средства, полученные каждым эмигрантом от распродажи военного имущества, вооружения и остатков флота, Александр Порсев употребил с большой пользой. Пригодился жизненный опыт, приобретенный в юности, когда сообразительный и наблюдательный Санька, как губка впитывал не только учебные дисциплины, но и премудрости купеческой жизни. Сильвестр толкового не по годам мальчишку дома держал в строгости, но постоянно брал с собой даже в дальние путешествия на торговых караванах не только по Каме, но и по Волге. Этот жизненный опыт, коммерческая жилка и удача очень скоро позволили молодому «мистеру Порсефф» выбраться из нищеты эмигрантской жизни. В отличие от многих беженцев, которые продолжали жить «на чемоданах», он не стал надеяться на скорейшее падение Советской власти в России. Удалось сначала арендовать, а потом и выкупить небольшой магазин с ресторанчиком в «русском» районе южного Сан-Франциско. Основать и довольно быстро наладить работу транспортной кампании. В Америке действовал «сухой закон» и, поначалу, русский самогон своего производства успешно конкурировал с контрабандным виски. Однако это сильно не понравилось итальянским преступным синдикатам Норт-Бич. После нескольких встреч и нервных переговоров с представителями семей Норт Бич, мистер Порсефф, посоветовавшись со своими боевыми товарищами, решил не рисковать. Пришлось уйти с опасного рынка. При этом удачно продать транспортную кампанию. Кровопролитная война между итальянскими боссами-бутлегерами никак не отразилась на жизни новоявленного американского коммерсанта. Вскоре, последовав примеру своего знакомого эмигранта из Нью-Йорка, Вадима Степановича Макарова – сына знаменитого русского контр-адмирала С.О.Макарова, мистер Порсефф вместе с другим эмигрантом-кораблестроителем с Камско-Воткинского завода, основал небольшую кампанию «BOATS and YACHTS PORSEFF inc.» («Катера и яхты Порсев инкорпорейтед»). Беженцы из России продолжали всеми правдами-неправдами и окольными путями прибывать в США. А в 1958 году из Австралии в Сан-Франциско с семьей перебрался и Владимир Сапега…

Залитые утренним июльским солнцем улицы Сан-Франциско начинали оживать. Звенели трамваи, по тротуарам носились на велосипедах мальчишки. Промчавшись по бульвару Гири мимо многочисленных ресторанчиков и магазинов с рекламой на русском языке, «форд» свернул на прилегающую к бульвару улочку, утопающую в цветах и зелени и остановился у двухэтажного дома с огромными окнами. На парковке у дома уже стоял «линкольн» секретаря «Объединения ижевцев и воткинцев в Сан-Франциско» Владимира Петровича Сапеги.

Гостиная и весь дом Порсевых были обставлены вполне по-американски: огромный кожаный диван посередине, напротив большой телевизор, камин. Столовую с огромным холодильником и плитой отделяла барная стойка. И только многочисленные экспонаты – фотографии, иконы, картины и холодное оружие на стенах, статуэтки и макеты кораблей с Андреевским стягом – указывали на то, что здесь живут русские.

Хозяйка дома, Ульяна Егоровна – миловидная женщина с зелеными глазами и модной укладкой «бабетта» из светло-русых, с проседью, волос, угощала кофе утреннего гостя, попутно справляясь о здоровье супруги Владимира. За барной стойкой, которую сыновья Александра еще в детстве прозвали «дубовый тэйбл», в позе терпеливого ожидания сидел младший сын хозяина, 30-летний Семен. Порсев чмокнул в щечку супругу и крепко обнял старого друга. На низком кофейном столике перед гостем лежал коричневый конверт, который притягивал внимание всех присутствующих. Ульяна Егоровна вопросительно посмотрела на мужа. Сапега перехватил взгляд и жестом показал, мол, останьтесь.

В конверте были скопированные фотографии советских документов, в которых речь шла о каком-то поселке Чайковский. Один документ был от 19 октября 1961 года и адресован в Президиум Верховного Совета РСФСР за подписью заместителя председателя Пермского облисполкома А.Попова. Александр стал зачитывать вслух сухие предложения официального документа:

«В ходе строительства Воткинской гидроэлектростанции на р.Кама в Фокинском районе Пермской области вырос крупный поселок гидростроителей, который Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 5 апреля 1956 года был отнесен к категории рабочих поселков.

В настоящее время в поселке проживает 26 тысяч человек, в том числе до 10 тысяч рабочих и служащих.

Наряду со строительством гидроэлектростанции, в районе поселка стоится речной порт, железнодорожная станция и вокзал, судоремонтный завод, мясокомбинат, молочный завод…

«…В ближайшие 2-3 года поселок Чайковский превратится в крупный промышленный и культурный центр с численностью населения до 50 тыс.человек.

Учитывая крупное промышленное значение и ближайшие перспективы значительного экономического развития и роста численности населения, Пермский облисполком просит Президиум Верховного Совета РСФСР преобразовать рабочий поселок Чайковский в город районного подчинения с сохранением прежнего наименования.

Перенести районный центр Фокинского р-на из с.Фоки в п.Чайковский и в связи с этим переименовать Фокинский район Пермской области в Чайковский район».

Второй документ был Указ Президиума Верховного Совета РСФСР от 18 января 1962 года, в котором все ранее перечисленные предложения были утверждены.

– Откуда это у тебя, Володя? Как это возможно? – Порсев понимал, что задает глупые вопросы, но от волнения ничего не мог с собой поделать. Где то в глубинах сознания Александра Ефимовича названия из географических пунктов начали складываться еще в совсем тоненькую логическую цепочку. Остальные же домочадцы недоуменно и вопросительно посматривали то на Порсева-старшего, то на Сапегу. Владимир Петрович с неизменной иронической улыбкой смотрел на своего старого боевого товарища, покуривая сигару и терпеливо давая возможность пошевелить мозгами.

– Воткинск, это понятно. Гидроэлектростанция названа Воткинской, перегораживает Каму…Село Фоки – это Богородское. Его при нас называли и так и так, – Порсев после небольшой паузы начал рассуждать вслух, попутно пытаясь представить карту родной местности – Рабочий поселок Чайковский… Фокинского района… ты хочешь сказать, что поселок Чайковский – это…. Сайгадка?

Сапега, улыбаясь, кивнул и театрально поаплодировал другу. А тот раз за разом более вдумчиво перечитывал документ: «…в 1962 году будет развернуто строительство крупнейшего текстильного комбината, на котором будет занято 10 тыс. рабочих. В поселке ведется большое жилищное и культурно-бытовое строительство. На сегодняшний день имеется 100 тыс. кв.м. жилья, водопровод и канализация, клуб на 450 мест, 4 библиотеки, широкоэкранный кинотеатр на 450 мест, 5 школ на 4810 мест, больница с комплектом зданий на 250 коек, 8 детсадов, 7 столовых на 600 мест, 40 магазинов, комбинат бытового обслуживания, 3 бани….»

Советский Союз не переставал удивлять. Победа в войне, запуск Спутника в космос, а потом и полет Юрия Гагарина на околоземную орбиту. Представить, что на месте небольшого села можно разместить город со всем перечисленным хозяйством, воображения не хватало. Занесенное снегом, наполовину опустевшее село на берегу Камы – такая печальная картина врезалась в памяти Саньки Порсева. А вот оно как повернулось…

– Но зачем же «Чайковский», отчего же не «Сайгатка»? Ведь красивое название, – вопрос сына вернул Александра в реальность. Порсев с Сапегой переглянулись.

– Думаю, что мы тогда большевикам очень сильно насолили, – ответил за отца Владимир Петрович. – Тот самый пролетариат, крестьяне и рабочие восстали против произвола и красного террора, что устроили большевики со своими продотрядами в Прикамье. Видимо, крепко и надолго им запомнились эти 100 дней войны. По слухам, Троцкий сказал: вот закончится война, все разойдутся по домам, а ижевцы и воткинцы – по гробам. Правда, ему потом самому аукнулось от своих же комиссаров. Ну а в составе Воткинской народной армии на левом берегу Камы с большевиками сражался Сайгатский полк. И твой отец тоже. Хорошо сражался, очень хорошо. – Сапега кивнул на висевшее на стене под стеклом в рамочке истертое временем удостоверение.

УДОСТОВЪРЕНIЕ

Предъявитель сего есть дъйствительно стрълокъ ввъреннаго мне полка тов. Александр Ефiмовичъ Порсевъ что подписью и приложенiем казенной печати удостовьряю.

Октябрь 5 дня 1918 г №

Командир 3 Сайгатскаго пехотного полка имени Чехословаков Воткiнской народной армiи

Поручикъ Балабановъ

– Тогда про ижевцев и воткинцев узнала вся Россия, – согласился с другом отец, – не думаю, что большевикам это нравилось. Вот и приходится им стирать память всеми способами. Видимо, не простили они и мятежную Сайгатку…

– А по правому берегу Камы вокруг Ижевского и Воткинского заводов сотни лет жили вотяки, – подхватил тему Сапега. – Жили-жили, не тужили. Пока революция не случилась. Пришли комиссары и именем Революции «освободили» вотяков от излишков хлеба, у кого-то отняли имущество, а у кого-то и жизнь. А чтобы те вотяки, кто выжили, не расстраивались, объявили им, что они теперь – удмурты. Как, интересно, это выглядело?

Сапега вскочив с дивана, откинул тросточку. Заложив большой палец за воображаемую жилетку, вторую руку с сигарой в руке вытянул по направлению к Ульяне Егоровне. Встав в узнаваемую позу «вождя на броневике», немного картавя, обратил свое выступление к хозяйке дома:

– Товагищи вотяки, Советская власть освободила вас от цахских оков, гнета бухжуазии, мелкобухжуазной собственности и излишков хлеба. А само главное – вы сейчас не дгемучие вотяки, а самые что ни на есть сознательные удмухты. Ухга, товагищи!

Громкий хохот прервал горячее выступление «вождя». Сценка получилась очень хороша. Ульяна Егоровна хохотала до слез, едва не выронив тарелку из рук. Семен, вытирая слезы, восхищенно смотрел на двух седовласых мужчин, вмиг помолодевших. Александр Ефимович, просмеявшись, поправил друга:

– При Ленине еще была Вотская автономная область. А вот Сталин уже сделал Удмуртскую советскую республику.

Сапега вмиг преобразился. Насупив брови, и держа в руке воображаемую курительную трубку, легким с грузинским акцентом подытожил:

– Жыть стало лучшэ. Жыть стало вэсэлей.

Пермская губерния, с.Сайгатка, 1916 год.

Петляя змейкой по хвойной тайге и постепенно набирая силу от небольших речушек и родников Сайга, вырвавшись на простор прикамской долины, резко сворачивала налево. И подобно волчице, учуявшей добычу, по кратчайшему пути, вдоль обширных крестьянских наделов по левому берегу, неслась вперед для встречи с полноводной Камой. Вытянутой стрелкой полуострова, длинной и кривой, как турецкая сабля, хозяйка Кама, словно острым когтем за шиворот придерживала в устье дерзкую речушку. И Сайга, выдохнув и расслабившись, покорно смешивала свои воды с камскими, на посошок боднув левым плечом небольшую пристань у подножия обрывистой горы Стрижухи.

Страшный пожар 1856 года почти полностью уничтожил село Сайгадка, раскинувшееся на несколько верст по левому берегу в устье одноименной речки. Из двухсот дворов уцелело всего четыре избы да белокаменный храм Николая Чудотворца в центре, среди дымящихся еще много дней, обугленных крестьянских хозяйств. Погорельцы, чуть оправившись от общей беды в соседних деревнях да у родственников, «всем миром» вцепились в стройку. Благо, что лес рядом, пристань под боком, воткинский завод не за горами. Общая беда – сближает. Сайгатские староверы-старообрядцы и православные без оглядки на вероисповедание бок о бок трудились, помогая друг другу. Один за другим подымались свежие срубы на месте сгоревших. Очень скоро у подножия Стрижухи золотыми эполетами вновь засверкали стекла окон заново отстроенного села, на закате заставляя жмуриться и щуриться пассажиров пароходов, причаливающих к пристани или проходящих мимо.

Большинство селян крестьянами были крепкими, зажиточными. Наделы под пашню и покосы – рукой подать. В окрестных лесах били дичь и зверя. Рубили лес. Жгли уголь. Знай не ленись! В Сайге раки водились, рыбы камской – на любой вкус и размер. Бывало, и белуга в сети попадалась, что уж говорить про стерлядь…. А в ярмарочные недели население Сайгатки увеличивалось в два раза. С окрестных сел и деревень левобережной Камы, купцы и перекупщики, с правого берега – кустари и представители искусных мастеров с Ижевского и Воткинского железоделательных заводов, конезаводчики, сарапульские сапожники, коробейники-китайцы. Торговля по реке шла бойкая. Кама поила и кормила.

      ……………..

Двугорбая, щетинистая мохнатыми елями, Медведь-гора с величавым спокойствием гостеприимно раскинув камские рукава в разные стороны, бережно придерживала в своих вытянутых руках русло неширокой, но полноводной Камы. С плешивых горбов-вершин Рогалихи и Стрижухи открывался прекрасный вид на ширь лесистых холмов противоположного берега. Вниз по течению мимо глинистого лика Медведь-горы русло плавно уводило камские воды мимо лежащих по берегу рыбацких лодок деревни Ольховки. И далее до Красного плотбища с уложенными по берегу штабелями бревен прятало свое зеркало за обширным выступом правого берега. Напитавшись водами речки Сивы, русло вновь сворачивало налево, к Сидоровым горам, далее к Докше. Да там и пропадало из видимости…

По правую руку на просторе камской излучины на десятки верст все было как на ладони: у подножия горы – пристань, на берегу хлебные амбары, белокаменный храм в окружении тесовых и железных крыш, череда рыбацких лодок и барказов на песчаном берегу под селом, дальние заливные луга в поймах речушки Сайги. А безоблачными ночами в темноте можно было разглядеть, как вдали на том берегу светлым пятнышком мерцала электрическим светом пристань Галево со своими судомастерскими, пароходами и буксирами.

Полуденный зной давил стрижиную сумятицу у глинистого обрыва горы над Камой. Стремительные стрижи да суетливые чайки вокруг небольшой пристани Сайгадки своей чехардой чуть разгоняли речной прохладой июльскую жару. Над плешивой вершиной Рогалихи высоко в небе повисли, раскинув широкие крылья, ястребы. Чуть покачивая крылом, хозяева прикамского неба с любопытством кружили над двумя парящими чуть ниже ярко-красными воздушными змеями.

Туго натянутая тетива пеньковых бечевок звенела под напором восходящих воздушных масс, утягивая с земли вверх к змеям «письма» из листьев чуть подсохшего лопуха, нанизанных на бечевку. Двое парней, щурясь от яркой синевы неба, удерживали тетиву воздушных рептилий, стараясь не допустить перемета. Широкоплечий крепыш в тени методично метал большой нож в ствол косматой ели. А кудрявый курносый красавец, дурачась, придумывал из чего бы еще соорудить «письмецо» и отправить наверх по бечеве.

– Ох, как седня сильно тащит, – восхищался он, – Гриня, а давай портки твои зацепим и отправим ангелам в подарок! Как думаешь, вытянет? Гы-гы…

– Не, Егорка, не вытянет. Он в них загодя балласта «навалил» кучу. Гы-гы,гы…

Гриня, дымя папироской, на всякий случай снял почти высохшие после рыбалки портки, висевшие на руле Санькиного велосипеда. Санька Порсев оседлал упавшую сосну на самом краю обрыва и, прикрыв глаза рукой от солнца, провожал взглядом корму уходившего парохода. Не отрывая взгляда от судна через плечо посоветовал Грине:

– Ты у Егорки картуз отправь. Он у него все равно на кудрях не держится. Да и барану картуз не положено….

Кудрявый Егорка ничуть не обиделся.

– Я бы письмо-сердечко отправил вон той крале, – он махнул в сторону уходившего парохода, – что на корме стояла, в белой шляпке с голубыми лентами. Вон она до сих пор у борта стоит и на меня смотрит.

– Не на тебя, а на Саньку она смотрит, – крепыш, наконец, перестал метать нож и тоже посмотрел вслед пароходу. – Это же Ульяна, с Воткинского завода, да Санька?

Тот кивнул.

Пассажирский пароход «Любимов», продымивший внизу под ними, делал регулярный рейс с Нижнего Новгорода до Перми. Пассажиры на палубах, щурясь от солнца, махали руками и шляпами порхающим в вышине двум ярко-красным воздушным змеям из китайского шелка с длинными пунцовыми хвостами. Пароход гудком поприветствовал встречный буксир «Русло» и отправился к пристани Галево.

Тяжело шлепая по воде плицами, колесный буксир «Русло» тащил вниз по Каме огромную платформу плавучего крана. По весне корпус платформы, изготовленного на судоверфи Воткинского завода, бурлаки провели с полными вешними водами по речкам Вотка и Сива от воткинского пруда до Галева и спустили на камскую воду. Корабельщики и механики три месяца копошились в чреве судна. И наконец, платформа отправилась в дальний путь на Каспий, широким клином раздвигая гладь камского плеса. Пересекающиеся волны от двух кораблей гасили друг друга, и оттого на прибрежном мелководье от беспорядочной качки заплясали рыбацкие лодки.

От сайгадской пристани отвалил небольшой быстроходный одновинтовой буксирный барказ «Воткинский завод». Барказ развернувшись под носом у пацанов, пошел вдогонку «Любимову» на Галево.

– Хорошо идет! – восхищенно тряхнул кудрявой головой Егорка. На выходные с отцом он иногда приезжал к родственникам из села Альняш. В Сайгадке его восхищало все: река, пароходы, рыбалка. Вот где жизнь бьет ключом!

– Моща! 60 лошадиных сил в машинном спрятали! – авторитетно заявил Мишка Соломенников, потихоньку подтягивая в намотку на рогатину бечеву воздушного змея. Мишка в свои 15 лет много что знал про все что плавает, движется, крутится и давно просился у батьки отправить его в Пермь учиться в речное.

– А вот интерес имеется узнать, – неугомонный Егорка поднял указательный палец вверх, – что за лошадиные силы такие? Кто сильнее – одна лошадь или мотор в одну лошадиную силу? Кто кого утянет?

– Ну, смотря какая лошадь…. Или конь!

– Дак, конечно мотор сильнее!

– Ваша кобыла точно не потянет. Она себя-то еле волочит…

– Пошел ты…. На свою клячу посмотри. По переулку телегу пустую тащит, дак от натуги навоз за собой веером раскидывает. Ты бы ей взад зерна натолкал, на посадке озимых ровнехонько раскидает, с навозом вперемешку. Вот и вся твоя мощь! Гы-гы.

– Сам пошел… Тебя про мощность машины спрашивают, а ты только в рогах да копытах разумеешь. Мишка, растолкуй, коли знаешь. А то мы щас тут передеремся.

Воодушевленный Мишка, чувствуя свое превосходство, наслаждался моментом.

– Как бы попроще объяснить, – важно морщил лоб, подбирая слова,– в общем, это средняя величина, ээ…которая всех устроила. Я так понял: когда-то в Англии придумали паровую машину, чтобы заменить лошадь на подъеме груза из шахты. Ну вот и прикинули работу лошади за секунду на подъеме бочки в пять пудов на высоту в метр. Это чуть больше аршина.

Парни разочаровано смотрели на Мишку. Белый аж присвистнул:

– Ох ты, Сено-Солома и разжевал! Еще больше запутал. Скажи проще, сколько лошадиных сил в лошади?

– Три, – Мишка, улыбаясь, развел руками.

– Во, дела! То есть, если барказ «Воткинский завод» зацепить канатом к 60-ти лошадям, то они его на берег вытащат!

Мишка кивнул. Санька, наконец, слез со ствола и посмотрел на крепыша:

– А на воде-то, поди, совсем другая наука рулит! Тут надо мощность судна в белужьих силах мерять. Да, Белый?

Никола Юрков по прозвищу Белый, вложив клинок в ножны, усмехнулся. Он был постарше приятелей, на рождество отметив 17-й год. В рыбном промысле его отцу, Платону, на селе равных не было. Про него говорили, что он после дождя в придорожной луже карася сможет добыть. В 1914-м году Никола с отцом вдвоем на плоскодонке проверяли снасти в соминых ямах напротив Сайгадки, чуть выше, за полуостровом. Отец долго дергал за одну веревку, пытаясь оборвать зацеп крюка. Как вдруг зацеп «ожил», и потянул за собой.

– Эх, ептить, неужто «черта» зацепили? – Платон едва успел перекинуть петлей веревку за кольцо на носу лодки – Колька, трави помалу, а я веслом подсоблю, чтобы не перевернуться….

Три часа таскал утлую лодчонку неведомый монстр по плесу, туда-сюда. Мимо Ольховки, почти до плотбища и там, в конце обессилев, дал себя прикончить. Чудище-белуга весом в семь пудов едва поместилась в лодку, пришлось ее бурлачить до села по берегу. С тех пор за удачливыми рыбаками и зацепилось прозвище «Белуга», а потом срезалось на короткое – «Белый». Юрковых к тому времени в Сайгадской волости проживало не мало. А этих так и называли «белыми»: Платон Белый, Коля Белый.

Белый проходя мимоходом, натянул выгоревший картуз Мишке на нос:

– Усек, Солома? В «белугах» пересчитай! Гы-гы, ученый….

Тот поправил картуз на затылок и начал оправдываться:

– Ну я понимать-понимаю, а вот объяснить пока понятно не могу. Все равно будущее – за моторами! Вот к Санькиному коню педальному мотор бензиновый приладить – будет мотоциклет. Без усилий на Рогалиху закатится. Санька, ты ж видал мотоциклет? А дирижабль? И аэроплан? Все в Нижнем? И как она, эта ярмарка?

Сане уже не впервой было рассказывать про Нижегородскую ярмарку. Но каждый раз все парни и девки с удовольствием слушали Санькины истории.

– Ну, вот представь, что весь наш полуостров за устьем Сайги застроен версты на четыре-пять дворцами, павильонами, торговыми рядами, харчевнями и трактирами. А туда с берега через Сайгу ведет широкий плашкоутный мост. Представил?

Мишка и все парни уставились на панораму знакомых мест, силясь представить обрисованную Санькой картину.

– Представили? – продолжал тот вдохновенно. – Так вот, на самом деле все это в два раза больше размером. Вокруг по всему берегу причалы. И кораблей разных – сотни! Отовсюду. На улицах электрические фонари, ночью светло, как днем, иллюминация всякая. Трамваи по рельсам ездят, пассажиров по улицам возят. У нас в Сайгадке столько народу живет, сколько там театр за раз вмещает. В электро-театре первый раз побывал, мне тогда 11 лет было. Фильму первый раз смотрел «Змея и женщина» про женщину-канатоходца. Чуть не умер от страха! Потом в воткинском «Фуроре» еще раз посмотрел…

Все парни закивали, мол, тоже видели. Егорка со вздохом, нарочито тоскливо заблажил:

– Вот поэтому сайгатским волостные и завидуют! Поэтому на Масленую и бьются с вами в усмерть. – Егорка сплюнул через щербинку выбитого зуба и глянул на Белого. Тот сделал вид, что не заметил. – Как вот человек интересно устроен! Для нас в Сайгадку погостить – событие. Для вас тут все обычно. Вам жизня уездная доступна – Сарапул, заводы на Вотке да Иже. А там местные, поди, скучают. Им столичную картинку подавай. Столичные, что же, взаграницу все путешествуют? Кому где повезло родиться!

– А не всегда так, – возразил Белый, раскуривая китайскую контрабандную сигаретку, – еще кому какая доля выпала. Санька вон – каторжанский сын и доля его была сиротская, незавидная. Щас бы батрачил в Докше или бурлачил на Вотке. А виж, как обернулось. Купчина усыновил – сейчас на велосипеде девок катает, книжки умные читает и на ярмарке в Нижнем на мамзелей любуется! Ладно, нос не задирает, а то бы ходил по селу с оглядкой на полусогнутых….

«Вот опять прицепился. Это точно из-за Ленки ковырять меня начал? Что ж мне от нее бегать что ли?» – подумал Санька. Ленка Дорохина была на год старше Саньки. Выросла незаметно и вдруг стала первой красавицей – золотоволосая, голубоглазая, с круглыми румяными щечками – картинка! Белый ухлестывал за Ленкой, близко никого не подпускал. Саня тихонько со стороны любовался, а заговорить первым и не смел, робел. Ленка всюду ходила с соседской темноволосой Иришкой Балабановой – двоюродной сестрой Егорки. Если рядом Белого не было, темы для беседы с подружками вмиг находились. Санька что-то рассказывал из прочитанных книжных историй, смешил, посматривая равно на обеих девок – чтоб не дай бог со стороны чего не подумали. Однако в такие мгновенья постоянно ощущал внимание окружающих.

Накануне, повстречав Ленку в переулке у околицы, растерялся. Та приветливо поздоровалась, улыбаясь, с любопытством рассматривала велосипед. Санька не нашелся что сказать, буркнул:

–А давай научу кататься?

– Ага, батька прознает – пришибет. – Ленка старалась говорить с испугом, но глаза смеялись. – Он хоть и малахольный, но навалять-то сможет….

«Да уж если наваляют, то не тебе, – мелькнуло у Саньки – и не батька, а Белый».

– Да не дай бог еще кто увидит, заклюют, наслушаюсь потом укоров. – Ленка пошла с другой стороны велосипеда, держась рукой за седло, весело щебетала, передразнивая кого-то. – «Срам-то какой – девка на велосипеде!». Да и неудобно. В сарафане только педали и крутить…. А так покатай, на раме, как Егорку, вчера видела, возил.

У Саньки дух захватило, но с радостью решился. Пока поднимались на небольшой пригорок с тремя раскидистыми старыми вербами, рассказал, все что знал про велосипеды. Что для женщин делают велосипеды с другой, низкой рамой. Что его машина – французского производства, «Пежо». И что в России тоже делают велосипеды – в Риге и Москве. И что московские аппараты «DUX» делают еще и со складной рамой – для армии. А на своей машине Санька придумал на верхней раме у руля приладить на скобы дубовую дощечку, обитую толстой кожей с подкладкой из конского волоса. И поклажу какую можно перевезти, и покатать желающих. Ленка внимательно слушала, чуть смущенно улыбаясь от своей же смелости.

Вдоль огороженных тонкими сосновыми жердями на задах крайних усадеб и поскотины дорога, накатанная телегами, была на полверсты ровной.

– За руль держись крепко, но сама его не дергай, а то все заплоты посшибаем.

Ленка кивнула и протиснулась на раму. Из-под косынки выбивались пряди золотистых локонов, окутывая Саньку легким ароматом мяты и смородины. Он не удержался и вдохнул будоражащий запах. Ленка от неожиданности чуть вздрогнула, но промолчала.

Первый раз промчались мигом. Испуганные козы и телята на поскотине шарахнулись от заплотов в сторону. Домчавшись до поворота, Санька нарочно резко затормозил и чуть повернул руль. Велосипед развернуло, но он успел подставить ногу для упора. От неожиданности Ленка весело ойкнула и соскочила с седла прямо на ноги. Санька рукой поймал ее за гибкую талию и как бы случайно ткнулся губами в шею. Девушка развернулась и, шутя, шлепнула маленькой ладошкой в нос парню.

– Ты мне так голову откусишь. Буду по околице носиться, крыльями махать, как курица безголовая.

Минуты стрекозами упорхали в душистом от цветущего разнотравья воздухе. Ленка уже даже и педали решилась покрутить, подоткнув сарафан и обнажив до колена стройные крепкие ноги в мягких летних чириках. Санька держал одной рукой за руль, а второй придерживал седло, запястьем через лен сарафана ощущая мягкую теплоту. Ленка упрямо старалась удержать равновесие, но иногда, как бы ни нарочно, валилась на бок в объятия парня.

Саня уже порядком подустал, бегая и пытаясь удержать велосипед с наездницей. А та уже сама покатила с пригорка, не крутя педали. Из-под плетня вдруг рванула через дорогу напуганная курица. Ленка от неожиданности дернула руль в сторону, а Саня не сумел выровнять. И все вместе кувыркнулись в придорожную канаву. Только успел чуть изогнуть туловище, чтобы приземлиться первым. «Лишь бы Ленку не зашибло, – стрельнула мысль. Сверху на него спиной летела девушка. А потом в синем небе сверкнули спицы падающего на них задним колесом велосипеда. Саня на вытянутое колено принял удар колеса. А сам, скрючившись спиной поперек канавы, обеими руками попытался смягчить приземление падающей девчонки. В итоге, получился настоящий конфуз: получив удар под дых Ленкиным локтем, у парня напрочь перехватило дыхание. Руки судорожно обхватили девичье тело, крепко и даже больно сжав ладонями мягкие девичьи груди. Ленка охнула от неожиданности, возмущенно поперхнулась и, соскакивая на ноги, влепила спасителю оплеуху. Саня остался корчиться в канаве, выпучив глаза и, как рыба, хватая ртом воздух. В общем – жалкое зрелище.

«Это ж надо было так влипнуть. Ладно никто не видел». Санька, едва отдышавшись, растерянно соображал, как быть. Вмиг былое очарование и возбуждение улетучилось. Голова гудела от Ленкиной затрещины. Ленка тоже не знала, как себя вести, сразу засобиралась домой, коз загонять. Так и пошли в неловком молчании до развилки. Не смея глянуть в глаза, садясь на велосипед, буркнул на прощание: «Ну прости». Девушка чуть кивнула вслед поникшему головой парню и свернула к поскотине. А только повернувшись спиной, беззвучно прыснула от смеха.

……………………………..

От неприятных воспоминаний у Саньки заныло под ложечкой. Чтобы отогнать о себя всякие мысли, он сменил тему:

– Мне Сильвестр рассказывал, что пацанами так же, как и мы, на горе сидели и «реку сторожили». Это сейчас пароходы, как картинки: каюты, электрические лампы, пассажиры нарядные. А тогда на Каме пароходы только начали перевозить еще и пассажиров. Вот потеха была! Народ с узлами, чемоданами на палубе битком набивался, друг на друге сидели. Капитаны куражились на рейсе меж собой, гонки устраивали, могли и бортануть проныру. В азарте бывало и нужную пристань могли проскочить. Хоть на ходу выпрыгивай…

– Уж очень хочется на мир посмотреть, – вздохнул Егорка, – Я бы хоть сейчас на фронт убежал германца бить. А так без всех победят, а нам не оставят. Дядька Иван Елисеевич в Альняш с Великой войны вернулся поручиком, георгиевским кавалером. Правда, мало что рассказывает, не допытаешься. Байки всякие травит, а про геройство отмахивается. Его сейчас волостным военруком назначили, будет молодежь военному делу обучать. Может тогда перестанет скромничать?

– И мне отец рассказывал про Ивана Елисеевича. – Белый вдруг тоже подключился к разговору, – Что он до призыва на действительную службу уже геройский был. На Масляную на «кулачках» один против пятерых сайгатских выстоял.

– У Саньки отец, говорят в свое время, тоже был знатный боец. – Мишка посмотрел на друга. – Саня, про отца так ничего и не известно?

– Неа, – тот пожал плечами, – так и сгинул где-то на каторгах, не слуху, не духу. Сильвестр сказывал, что поначалу два раза полицейский привозил перевод денежный. Но я тогда еще совсем малой был, не помню. Сильвестр деньгами тогда распорядился, а как время пришло на них мне велосипед справил. А в память об отце только серебряная медаль за «Поход в Китай» да бушлат флотский. Он мне через год совсем впору будет. Да шелка с драконами, что на стенах в лавке у Сильвестра висят.

Пока болтали о том о сем, вниз по Каме мимо них буксир протащил длиннющий плот-матку из заготовленного зимой леса. В хвосте матки стояли два сосновых сруба, в которых жили плотоводы. По месту срубы разбирались на продажу и плотоводы с оказией возвращались домой. Загорелые мужики помахали парням, мол, айда с нами. К запаху реки примешался аромат ухи, сразу напомнив про пустые животы.

По крутой извилистой тропке парни осторожно стали спускаться к реке. На большой площадке между двумя горбами горы журчал родник. Ночь Ивана Купала требовала подготовки к молодежной вечерке: разбить лагерь, приготовить дрова и хворост.

– А ну как нынче опять бабка Агафья явится? – Мишка присвистнул, – я бы ее истории послушал.

Год назад, в ночь на Ивана Купала, когда на чуть посветлевшем востоке смутно проявились вершины лесистых холмов правобережья и большая часть молодежи, уставшей от развеселой ночи, парочкам растворялись в ночи или по домам, из темной расщелины предгорья к реке потянуло хлопья теплого молочного тумана. Когда водили хороводы, плясали, прыгали через костер, с хохотом обливались водой время шло незаметно. А как расселись вокруг костра, от черных колючих склонов потянуло, чудилось и зацарапало спины таежной ночной хандрой. Лучше уж лишний раз не оборачиваться… Под куполом ночи пыхтел самовар, дымили папиросками парни, развлекая шутками девок, алели жаром угли костра. Появление из темноты сгорбленной фигуры бабульки с большим берестяным туеском в руке стало полной неожиданностью. Проворковала чуть нараспев, искрясь из-под венка ясными глазами:

– До-оброй но-очи, весе-елый народ.

В льняном сарафане до пят, расшитом на плечах замысловатым узором, с огромным цветочным венком на голове поверх платка маленькая горбатенькая бабка Агафья выглядела комично.

– В гости с пустыми руками не ходют, вот я вам к чаю пирожков с ревенем принесла. Да еще тут всем пеньковые браслетики-обереги сплела.

С появлением нежданной странной гостьи стало вдруг как-то уютно, как будто это она гостеприимная хозяйка. Маленькие пресные, еще чуть теплые хрустящие пирожки с кисло-сладким ревенем нарасхват. Всем повязала пеньковые косички-бечевочки на запястье, всех обрызгала из кожаного курдюка водой еле слышно припевая:

– Ка-ма, Сай-га, О-дэ-гэ….

Тогда и поведала бабка эту историю.

В давние времена в эти глухие неприступные земли пришли по Каме длинные лодки-ушкуи с ватагами лихих людей от самого Ермака. Атаманили два названных брата Сокол да Петух. Ушкуйники поразорили, поприжали башкир да вотяков по обеим берегам. Не могли только сладить с чудью белоглазой. Крепость неприступная у чуди стояла на Медведь-горе. Народец это был непростой. Знатные рудокопы и умельцы металлы плавить. По Уралу, говорят, железоделательные заводы русские по чудским меткам располагали. Чудь белоглазая в добре и мире меж собой жили, но чужих к себе не пускали. Дурные помыслы насквозь видели. Сторонились наживы, корысти и обмана, что пришлые с собой на эти земли несли. Но и сами воины были умелые, при осаде птицами взмывали ввысь и разили врага стрелами. Только хитростью казаки смогли внутрь крепости попасть. Только вот остались не с чем. Чудь белоглазая крепость спалила, а сама ушла под землю, в гору через портал. И так, говорят, сложилось по всему Уралу. Исчезла чудь белоглазая бесследно. Лишь изредка земля выдавливает маленькие бронзовые фигурки-птицы да ножи причудливые. Меж тем атаманы с ватагами обустроились по Каме. Заложили сторожевые острожки по берегам, которые позже в деревни разрослись. Так появились деревни Соколиха (Вольховка), Кусты, Галево и другие…

Тогда у костра еще долго чаевничали душистым чаем, слушая бабкины сказы, выгоняя праздный хмель и усталость, украдкой посматривая на вершину горы с поросшими камнями остатков древнего городища и представляя неведомую чудь…

Сайгатка, октябрь 1917 год

Сколько лет было Агафье, никто не знал. Может сто, а может и двести. Жила себе старушка, никого не задевала, себя сильно не оказывала. Но даже старожилы шепотком говорили, что сколь себя помнят, она всегда тут жила. Пеньковый промысел бабки Агафьи позволял мало-помалу выживать без своей пашни. Пеньковые канаты, тонкая, но крепкая бечева да рыбацкие сети Агафьи в округе знали. Оттуда и прозвище появилось – Пенькова. Сайгатский купец Сильвестр скупал у бабки почти всю пеньку и куда-то перепродавал с большой выгодой. Взамен обеспечивал Агафью дровами и мукой.

Бабка была слаба здоровьем с детства, малого роста, немного крива в груди, и с людьми немногословна. На селе ее сторонились, избегая от случайной встречи. Она про то знала и старалась лишний раз на глаза не попадаться. Все потому, что если уж сама вдруг являлась перед кем, то неразборчиво и запутано ворковала – ну вроде как предупреждала, про беду какую. И вот тогда держи ухо востро.

На выровненной поверхности ямы, отрытой на месте небольшого оврага, в основании из бутовых валунов был поставлен сруб, а вокруг сруба были устроены клети из жердей для коз и птицы. Двускатная кровля полностью закрывала сруб и клети. С годами крыша заросла разнотравьем и сравнялась с небольшим холмом. Вдоль небольшой речушки Кичкиняхи (сейчас называется Мутнушка, прим.автора), которая впадала в Сайгу почти у самого устья, тянулись несколько кузниц, а выше по течению стояла мельница. По ту сторону речушки напротив своей кузницы дед Агафьи, Прохор Щелканов, много лет назад и соорудил жилище – эту просторную землянку. Сразу за ней вдоль берега Кичкиняхи тянулись щелкановские конопляники.

Агафья была подкидышем. В смутные времена, когда по Прикамью прогулялся яицкий казак Емельян Пугачев со своим многотысячным войском, у многих в Сайгадке вдруг тоже взыграла казацкая кровь далеких предков. Коровины, Балабановы, Колеговы, Соломенниковы, Кустовы влились в отряд пугачевца Федора Шмотина, державшего в страхе Ижевский и Воткинские заводы. 20-ти летний Евсейка Щелканов, не послушав отца, бросил отцовский дом и кузницу и также отправился «разбойничать». Да так и сгинул где-то под Осой, говорили, во время штурмов. Остальных сайгадских смутьянов после пленения в колодках угнали в Казань. Кого нещадно выпороли, а кого и на каторгу сослали. Долго еще не отлипало тревожное ожидание неизвестного от подслеповатых слюдяных окон в тусклом свете лучин и свечей. Съежилась Сайгадка, прислушиваясь, не стучат ли армейские башмаки на марше, не звенят ли штыки, не свистит ли казацкая нагайка. Но время лечит. Отмолив свои и чужие прегрешения, выплакав все слезы по убиенным, потирая затянувшиеся раны и покорившись неизбежности своей доли, село постепенно зажило обычной жизнью. Горе горем, слезы слезами, а посевные, покосы, уборку урожая никто за тебя не сделает. В одну из октябрьских ночей, когда задуло с верхнекамья холодом и придавило густым теплым туманом переселки, по темному переулку проскрипели колеса арбы под перелай дворняг. А вскоре ночная тишина с кузницы прервалась от истошного детского плача. Прохор в потемках перебрался по сланям через Кичкиняху и под навесом кузницы на поленнице обнаружил плетеную корзину с орущим младенцем, закутанным в одеяло. Из вещей в корзине лежала только плоская бронзовая фигурка крылатой дивы с маленьким бронзовыми гирьками по подолу. Ясноглазую, смуглокожую, но с соломенными волосами девочку окрестили и нарекли Агафией.

К постоянно дымившей печке Агафья привыкла. Это был запах далекого-далекого детства, когда их землянка топилась по-черному. Дым от горящих в очаге дров подымался к потолку и выходил через дымник – небольшое оконце под крышей. Верхние три венца землянки настолько пропитались дымом и сажей, что и спустя много лет, как появилась у Агафьи русская кирпичная печь с трубой, сохранили стойкий запах подкопченой смолистой сосны. Черные бревна, как броня, надежно держали тепло, не пускали влагу и сырость.

Пучок сухих трав задымил, наполнив землянку сладковатым дурманящим ароматом. Белесые хлопья дыма не спеша расползались от печки в разные стороны, словно утренний туман из ущелья между горбами Медведь-горы. Очередной промозглый шквал ноябрьского морозного ветра обрушился с Камы на тесовые крыши села. В печи треснуло и обратной тягой выплюнуло на пол несколько маленьких угольков, которые оставшись без поддержки раскаленных углей, сразу превратились в дымящиеся точки. Струйки голубоватого дымка, стремительно закручиваясь, как неведомые люди-птицы чудь из открывшегося над городищем Стрижухи сумрачного портала, прорвали пелену белесого тумана, отделяющую многовековую темноту прошлого от светлого. И пробившись сквозь пелену, белоглазые тени взмахнули крыльями и по-хозяйски облетели лесистые склоны Медведь-горы. А на озаренной позолотой вершине крылатые тени удивленно замерли, обнаружив серебристые рукотворные конструкции, крепкими стальными спицами пронзившие вершину.

«О-дээ-гээ, Ки-ички-нээ». То ли напев, то ли шепот. Высохшие пальцы перебирали невидимые струны дедовских гуслей. Тех самых, что маленькой девочкой так любила извлекать волшебные звуки из натянутых струн. Бронзовая женщина-птица мерно раскачивалась на кованом крючке над печкой, тихонько позвякивая маленькими гирьками в такт причитаниям.

«О-дээ-гээ».

Бабка пшыкнула из ковша на вылетевшие из горнила угольки и подбросила в горнило пучок ароматного разнотравья.

Порывы ветра ненадолго стихли. И печь загудела, вытягивая из горницы дымные образы. В темноте землянки Агафья сгорбилась на лавке перед горнилом печи, вдруг дыхнувшим новым, но уже тяжким жаром. В каком-то оцепенении покорно уставилась на пылающие угли, не в силах оторвать взор от кроваво-огненных переливов. Неизбежная одержимость времени, предвещая скорую беду, багровыми разливами бликовала по черноте рубленных стен и норовила уже вот-вот заскочить на предпечье с чугунками, отделяющее пекло от домашнего смирения и покоя. Сухие сосновые поленья вспыхивали, отстреливая вокруг без остановки мелкими угольками, выбивая сотни искр из багряных кирпичных стен печи. А там, среди пылающих развалин березового угля корчились в предсмертных судорогах черные угольные щепы соснового хвороста, принимая на себя залпы искр. Скрючивались, раскалялись докрасна и сами разрывались пулеметными очередями.

Агафья, устав от видений, с трудом поднялась с лавки. Закрыла заслонку горнила и без сил повалилась на полати. «Надо бы купчину завтра повидать» – провалилась мысль вместе со сном.

Харбин. 1914 год.

Жен Фучен почтительно поклонился сидящему за огромным дубовым столом седовласому китайцу. Тот указал на стоящее рядом с чайным столиком кресло. Подполковник сел, утонув в облаке ароматов дымящихся палочек, и вопросительно посмотрел на собеседника. Шум харбинской улицы почти не проникал сквозь окна и плотно задвинутые шторы. В полумраке кабинета едва слышно тикали часы. Хозяин кабинета молчал, задумчиво перебирая в руке четки-бусы. Наконец он указал на чайный столик, где лежал свернутый в прямоугольный конверт пергамент. Жен Фучен развернул пергамент и прочитал иероглифы. Рука от волнения чуть дрогнула. «Получив мандат небес, пусть император живет долго и счастливо» – так переводилась гравировка на давно утерянном артефакте – императорской нефритовой Наследственной печати царств. Подполковник изумленно посмотрел на старика, силясь понять, что это все означает. Старый китаец, еще немного помолчав, наконец, заговорил медленно, тщательно подбирая слова:

– Господин подполковник, мы хотим направить вас в Россию. Ваш статус на данный момент неопределенный. Чем могут закончиться для вас последние события в Поднебесной, я не могу предугадать – могут наградить, а могут и арестовать. Но рисковать мы не имеем права. Официальная причина вашего переезда – контроль и поддержка подданных Поднебесной, работающих на русских горнодобывающих заводах Урала. Сейчас их уже несколько тысяч человек. Необходимо поддерживать отношения с русскими управляющими заводов, полицией, чтобы наши соотечественники имели постоянную работу и крышу над головой. Вы хорошо образованы и неплохо знаете русский язык. Кроме этого в России до сих пор неспокойно. Война с Германией. Вероятность смены политического строя весьма вероятна из-за революционных настроений. В Европе есть желающие раскачать ситуацию. В случае новых волнений нашим подданным нужна будет помощь. Будет неплохо, если вы продолжите изучать марксистов, их взгляды. Мы должны предвидеть все риски. Кроме этого, необходимо попытаться обезопасить наши торговые караваны. Растет спрос на наш чай, ткани. Поставки и производство опиума по-прежнему рискованны. Но спрос растет. И не только в столицах, но и на Урале. Решение этих задач Вам по силам.

Жен Фучен кивнул. Старик, продолжил:

– Теперь самая деликатная миссия, но и самая важная. Есть вероятность, что наша реликвия не утеряна, – старик кивнул в сторону конверта, – и может быть спрятана внутри головы бронзового дракона. Примерно в период с 1900 по 1904 года, когда русские войска покидали наши земли вместе трофеями и награбленным добром, она оказалась на территории России. Проверить мы это можем, только осмотрев ее. Сама по себе бронзовая голова особой ценности не имеет. Русские про возможную начинку не знают. По нашим данным, следы теряются где-то на Урале. Ваша главная задача – не привлекая внимания, найти и вернуть реликвию в Поднебесную. Поселитесь с семьей в Алапаевске. Держите связь с нашими земляками с заводов Пермской губернии. Все, удачи! Возвращайтесь только с хорошими новостями…

д. Докша. 1903 год

Подворная опись 1884-1893 гг.

Деревня Докша расположена при рѣчкѣ Докшанкѣ, въ 40 верстахъ отъ города Сарапула и въ 5 ½ верстахъ отъ мѣстныхъ центровъ. Населяютъ деревню русскіе, б. удѣльные крестьяне, православные. Времени переселенія въ эту мѣстность жители не помнятъ, но первыми переселенцами были крестьяне деревни Вольховки Сайгадской волости Осинскаго уѣзда Пермской губерніи. Земля раздѣлена по ревизскимъ душамъ.

– Ах ты, паскуда ушкуйская! Что ж ты натворил, душегуб!

Сапог полицейского урядника сбросил сонного бакенщика Ефима Порсева с полатей на пол. И тут же на голову обрушился ураган крепких кулаков. В тесной избушке бакенщика было не развернуться. Двое молча заламывали и вязали на полу Ефима, один охаживал кулаками и дубинкой, куда попало. Волостной староста Иван Дербенев от порога, злобно вращая глазами, костерил и орал на ничего не понимавшего спьяну земляка.

– Да заткнись, ты уже, – гаркнул на него здоровенный усатый урядник, – нет, чтобы помочь, орешь из-за угла.

Полицейские, тяжело дыша, поднялись, оставив связанного и избитого в кровь Ефима Порсева на деревянном полу избы. От побоев и выпивки голова не соображала. Только через сутки, немного отлежавшись в холодной каталажке Сарапульской тюрьмы, картина последних дней стала восстанавливаться.

Из протокола: «…отставной матрос-инвалид бакенщик Ефим Алексеевич Порсев и односельчанин крестьянин Елисей Смирнов по причине чрезмерного употребления хлебного вина учинили буйство. До беспомощного состояния ими были избиты Алексей Ошмаров, пермский приказчик II класса у купца Мельникова и помощник (для охраны) казацкого сословия Чупин. Пострадавшие следовали по купеческой надобности на буксире с баржей с Перми до Елабуги и сели на мель острова выше пристани д. Докша. По свидетельству очевидцев…… причиной драки стала неисполнение обязанностей бакенщика, намеренная посадка на мель судна и баржи, попытка из корысти стребовать оплату за вынужденный постой судна. Вследствие причиненных побоев приказчик скончался на месте, а Платон Чупин до сих пор не в сознании…»

По весне Ефим Порсев вернулся с заработков с Воткинского завода. Привез полный чемодан гостинцев и подарков жене и двухлетнему Саньке. Заработал неплохо. Десять суток около 500 бурлаков-сплавщиков из крестьян и рабочих тащили по речкам Вотке и Сиве до Камы самое большое на то время судно, построенное на Камско-Воткинском заводе – 87-ми метровую нефтеналивную шхуну «Президент Крюгер». Обычно за раз сплавляли по 3-4 судна, построенные за зиму на заводе. Копили вешние воды в заводском пруду, мельники на питающих речках также запружали свои заводи. Отработанная за предыдущие годы операция на этот раз дала сбой – слишком уж длинный корпус был у шхуны. И на очередной перемычке «не пожелала» быть послушной. Сильным потоком воды по правому борту корпус прибило носом в левый берег Вотки. Пришлось перекрыть вешняшные прорезы в плотинах и осушать участок речки под судном. Всем миром навалились на лопаты и прокопали канаву от носа до фарватера Вотки. Только после этого открыли шлюзы, наполнив фарватер водой. Бурлаки поднажали и выдернули шхуну. Судно благополучно дотащили до заводской пристани Галево и спустили в Каму. За всем процессом перемещения корабля от заводской верфи до пристани с берега с изумлением наблюдал будущий капитан шхуны с супругой. До этого он никак не мог поверить, что по таким узким и извилистым речкам возможно протащить такое судно.

Во время ночных стоянок за ужином у костра всем бурлакам полагалось по чарке водки. Ефим, зная про свою натуру, от выпивки отказывался. Зато про службу свою недавнюю флотскую, яркую, хоть и короткую, рассказывал с удовольствием. Открыв рот, до полуночи слушали уставшие бурлаки про кровавое «восстание китайских боксеров» (ихэтуаней) в Поднебесной 1900 года, про взятие Пекина российскими моряками и казаками вместе с коалиционными войсками союзников. И про безумную идею на спор сразиться на кулаках с тремя пленными ихэтуанями.

Тяньцзин, Китай, 1900 год.

В мае 1900 года Китае вспыхнуло кровопролитное «восстание боксеров». Сами повстанцы называли себя ихэцуань («кулак во имя справедливости»). Смутьяны по всей стране стали разрушать железнодорожные ветки, телеграфные линии, убивать китайцев-христиан и грабить и жечь храмы. Были обстреляны и атакованы Благовещенск, Харбин. Под угрозой оказалась КВЖД. В Пекине восставшими были заблокированы районы с дипломатическими миссиями США, Франции, Германии, Италии, Японии и России. Для защиты дипмиссий и укрывшихся в них китайцев-христиан и европейцев страны успели направить в Пекин небольшие армейские бригады. А когда вокруг высоких стен дипмиссий начались настоящие боевые столкновения ихэтуаней с осажденными, была срочно собрана военная коалиция. И русская армия также оказалась на полыхающей территории Поднебесной.

Как-то раз урядник, забайкальский казак по фамилии Забазный, по прозвищу «Елки-те», хвастаясь перед флотскими, рассказывал, как он лихо шашкой порубил несколько китайских повстанцев. Хорохорился, все больше распаляясь, расписывая в красках кровавую мясорубку. Ну и забесила Ефима казацкая бравада неуместная. Он то знал, что можно было обойтись без крови, пленить смутьянов. Тем более, организованное сопротивление к тому времени было сломлено. Ну и решил он в укорот подначить хвастуна, мол, а слабо без шашки, на кулачках сразиться, ну хотя бы с одним «боксером»? Казаки да флотские, кто поближе были, с интересом навострили уши. Урядник, спохватившись, «включил полный назад»:

– Уж кто на что гож… – развел руками казак, – война, елки-те, не цирк. И цена – не целковый, а жизнь. Да и эти – он кивнул в сторону сарая с пленными китайцами, – перед тем как душу отдать, елки-те, меня хотели не кулаками отметелить. Туда им и дорога, елки-те. Это не безоружным христианам головы рубить. Тесаки то у них – в тайге сосны косить можно. А ты сам, братишка, если на кулачках сноровку имеешь, покажь! Пять минут против «узкоглазого» продержишься – с меня рубль.

Закряхтели, загудели вокруг костра: «Оооох, как оно разворачиваться то стало…». Все взоры устремились на Ефима. А Ефим тянул время, делая вид, что дым от костра совсем съел глаза. Пока глаза кулаком протер, от мошкары отмахнулся, бескозырку поправил, да вихрастый затылок почесал. А когда уж разглядел сомнения на лицах, наконец, выдал:

– Ладно, слово не воробей, да и шашка не нож. – От казацкой поговорки Ефима чубатые казачки одобрительно хмыкнули, – Только вот, господин урядник, нет интересу на одного китайца время тратить. Троих выбирай, да покормите доходяг, а то они от страха да с голодухи вон еле ноги волочат. Завтра с утра можно и пободаться…

Взбудораженные таким поворотом событий, еще долго никто по палаткам не расходился. Дымили табачок, негромко обсуждая завтрашний день, пока командиры нагайками не пригрозили: «Отбой». Мичман Герасимов незаметно взял Ефима под локоть и, оттянув его в ночь от костра, процедил вполголоса:

– Матрос, ты че, после отпуска совсем страх потерял? Ты чего удумал, безголовый?

– Ваше благородие, не извольте беспокоиться. Сделаем в лучшем виде. – Ефим скривился в ухмылке и добавил, – Василий Матвеевич, мы тактикам обучены, а с троими-то полегче будет, они ж мешаться друг другу будут. А мое дело продержаться пять минут.

– Ну, смотри у меня, Ефим. За язык тебя никто не тянул. Если посрамишь, я тебе добавлю, – мичман поднес к носу матроса свой кулак, – остаток службы гальюн драить будешь.

Была у Ефима такая врожденная способность, которая его в детстве и в юности не раз выручала. Что подростковых в драках, что в кулачных боях на потеху на Масленицу да в ярмарочные недели в Сайгадке – в момент опасности, когда одни от буйной крови впадали в ярость и замутняли рассудок, а другие, напротив – впадали в вялость и беспомощность, голову Ефима Порсева словно холодом обдавало. Только пульс отстукивал в голове, как часики. Все движения соперников считывал наперед, любую свалку умудрялся проскользнуть насквозь, изворачиваясь от кулаков и локтей. В крайнем случае, лоб не боялся поставить под удар, но боли не чувствовал. А в ответ бил кулаками так хлестко, что противник как провалился в пропасть. Хотя «стенка на стенку», обычная на широкую Масленицу, Ефим не больно то жаловал. Уж совсем просто: плечо вперед, держи ряд, дубась кулаками, выбивай в цепи соперника брешь. Получится – клином в прорыв! Задачка простая. Хоть и исполнить нелегко. Камский лед под ногами. Да еще все в толстых тулупах, «в душу» да «микитку» не пробьешь. Значит, особо не проявишься. Но народ такой потехе, да еще под гармошку, был рад. Другое дело в «свалке» на разогреве! По юности Ефим в «задирах» частенько душу отводил на ровесниках, но частенько от него доставалось и старшакам. Жаль, что по правилам кулаки только можно было использовать. А вот в уличных драках «один на один» ему равных в Докше, да и в окрестных починках и деревнях, не было. «С носка» ногой мог лицо разбить, не вынимая рук из карманов. И с ног валил, словно пританцовывая. То на встречном шаге противнику пяточку ногой подцепит да под коленку саданет, то повыше колена так отпинает бедра, что бедолаги неделями хромали. Староста Докши, устав от постоянных жалоб на Ефима, выговаривал его отцу:

– Это у вас, у Порсов, до сих пор кровь ушкуйская бурлит. По Ефимке каторга скоро заплачет, если жребий на службу не вытянет. Господи, помоги, а? От греха подальше да на флот бы на подольше…

Ефим и сам с нетерпением ждал призыва. И когда вытянул жребий, да еще в Российский Императорский флот, был несказанно счастлив. Как всякий мальчишка, живя на берегу судоходной реки Кама и ежедневно провожая зачарованным взглядом пароходы, баржи, караваны судов с буксирами, мечтал об дальних морях и путешествиях. Приходилось ему бывать на судостроительных верфях Воткинского завода, где на стапелях стояли строящиеся баржи, буксиры, пароходы, своими глазами увидеть, как бурлачат до Камы по узеньким речкам Вотка и Сива построенное судно.

Так в 21 год он стал матросом в составе флотского экипажа канонерской лодки «Кореец» Сибирской военной флотилии с базой во Владивостоке. На четвертом году службы за отвагу во время пожара в снарядном береговом арсенале и небольшую контузию после взрыва матрос Ефим Порсев был отмечен четырехмесячным отпуском. Время на родине пролетело быстро. Гулеванить особо было некогда. Как зверь зубами вцепился в обветшавшее хозяйство. Привел в божеский вид родительскую избу, покрыв новым тесом. Поправил забор, стайки и клети. За три года службы Ефим скопил порядочную сумму по «заслуге» – отказ от употребления полагавшейся по уставу чарочки водки. А на осенний мясоед отец Ефима заслал сватов в соседнюю деревню Поваренки. За месяц до окончания отпуска сыграли свадьбу с тихой и скромной 17-тилетней Варварой. Но пришла пора возвращаться на службу. Обняв и расцеловав постаревших родителей, Ефим долго не мог отпустить из своих объятий Варю…

…………………………

В темной и душной палатке, по крайней мере, жужжащих насекомых было не так много. Ефим и его друг – такой же матрос Семен Лопатин, лежа на армейских одеялах, тихонько переговаривались. Семен был родом с Вятки, в боевом походе держались друг друга, питались с одного котелка в одной артели. Лопатин был постарше и служил на год больше, был рассудительным и осторожным.

– Ох, Ефим, чего ж понесло тебя! На мель легко залезть, да трудно слезть.

– Не дрейфь, Сема. Китайцев покормят, это хорошо, – в полголоса размышлял Ефим. Холодный разум, чувствуя опасность, четко и быстро просчитывал новые обстоятельства. – С полным животом после голодухи особо не попрыгаешь. Через пень-колоду отобьюсь. Уж больно хочется казачку нос утереть! Я ведь эту гниду, как медузу, насквозь вижу. Китайцы, конечно, нам сейчас враги. Но мы на их земле. Там эти трое бедолаги сдавались. Им бы жить да жить, детей своих чумазых-узкоглазых растить, рис выращивать. А он их взял и порубал. Ну, вот как так можно? Вот скажи, Семен, в чем суть жизни получилась этих вот троих?

– Ну, Ефим, тебя и понесло. «Суть жизни…» Уж кому, что на роду написано! Вот и вся суть…. Ежели рассуждать, то у них – «суть смерти».

Семен в ночи неопределенно хмыкнул

– Во! Мы сейчас тут все под Богом ходим, – Ефим продолжал почти шепотом, коротко перекрестившись, – смерти я не боюсь. И тут у нас она либо героическая, либо внезапная. А у узкоглазых этих, какая была?

– Ну, дак явно не та и не другая. Это что ж – мученическая, что ли? Тьфу, Ефим, ты меня жалеть их хочешь заставить?

– Нет. Я не про это. Я про настроение. Ну вот, примеру, отрубленной голове безразлично, как ее отрезали: геройски в бою, на эшафоте или вот так вот, в подворотне.

– Тьфу ты дурак, какой. Какое тут может настроение? – Семен тоже перекрестился и толкнул в бок тихонько ржавшего в бушлат Ефима.

– Есть настроение геройское – в бою. А если внезапно, то чик – и ты на небесах. Эти бедолаги руки подняли, сдались, надежду питали. А тебя шашкой пополам! Это я к чему? Если чуешь погибель – то по мне хоть зубами рвать, но не сдаваться, не питать надежд. Конец все равно один, а настроения – разные! Только вот сейчас, когда у меня сын родился, нет у меня вообще настроения никакого погибать.

– Чудной ты, Ефим, все-таки. Отчаянный, но чудной…

– Эй, кашалоты! Вы там долго тарахтеть еще будете?! – цыкнул дневальный, – сами не спят, другим не дают. Отбой!

Ефим закрыл глаза и сразу мыслями улетел за тысячи верст, в небольшую рыбацкую избу на берегу Камы. Вспомнил, как при лунном свете с задумчивым любопытством рассматривал юное лицо Вари, тихонько откинув копну темно-русых волос. С удовольствием вдыхал аромат юной девушки безмятежно спящей рядом. Как давно уже это было? Прошел год после отпуска. А два месяца назад Ефим получил письмо из Докши от Вари. В конверте, вскрытом военной цензурой, лежала открытка с фото «Кама. Пристань Сагадка». А на обороте красивым почерком послание от супруги.

«Прости что не сообщила ранее о своем непраздном интересном положении. Береглась, молилась и молитвы были услышаны. На пасху нынче благополучно разродилась здоровеньким мальчиком. Кушает хорошо. Зубки прорезаются, все плечи мне уже покусал. Помню твой наказ, записали его Александром. Родители наши славят тебя и передают горячий привет. Все очень скучаем и ждем не дождемся домой. Береги себя, целуем и крепко обнимаем».

Твои Варвара и Александр.

Сын! У него теперь есть сын – Санька! Нахлынувшие воспоминания о доме отвлекли от тяжкой военной рутины. От головы отлегло. Успокаиваясь, Ефим уже в полудреме прикрыл от назойливой мошкары лицо бескозыркой и заснул.

Забазный всю ночь проворочался без сна и в душе проклинал весь белый свет. При неудачном для русского морячка раскладе будет посрамлен не только сам матрос. Для русского воина – вопрос чести! С другой стороны – три рубля на кону, на дороге не валяются…. И насмешек не оберешься – мужик казака урезонил! То есть, как не верти, он в убытке.

Утром, увидев во дворе за высоким забором толпу пленных китайцев, урядник совсем растерялся. В сидящих на корточках со связанными руками китайцах, грязных и полураздетых, стянутыми косами по трое их же красными кушаками, ничего угрожающе-воинственного не было. Для Забазного они были все на одно лицо, потому он и ткнул пальцем в двух самых рослых. И одного худощавого, небольшого роста китайца с бритой головой и старым шрамом от левого виска во всю щеку до подбородка, казак выбрал, поймав его презрительный и надменный взгляд.

Ефим этому жребию про себя усмехнулся. Выбранная парочка его особо не смутила – обычные крестьяне с крепкими от тяжелого труда руками и растерянными лицами от осознания близости смерти. Хотя то, что они умеют рубить головы так же, как работать мотыгой, матрос Порсев не сомневался. Насмотрелся, что творили восставшие с китайцами-христианами. А вот бритоголовый со шрамом был очень опасен. Еще во Владивостоке Ефим не раз бывал в цирках да на уличных представлениях, что стихийно возникали на Миллионке (район Владивостока). И всегда с интересом наблюдал за выступлениями китайских циркачей. На потеху публике вот такие вот невысокие и худосочные на первый взгляд китайцы демонстрировали чудеса акробатики и владения различными предметами – палками да посохами – которые в их руках неуловимыми движениями со свистом превращались в грозное оружие. Это на Руси лежачего бить было не принято. А такой вот бритоголовый, даже лежа на спине, был поопасней иного русского богатыря, крепко стоящего на ногах.

Переводчик, китаец-христианин, перевел слова мичмана пленным. До этого покорно молчаливые, как тени, несколько десятков китайцев, вдруг снова превратились в безумных фанатиков с горящими от ненависти глазами. С яростью сжимая кулаки, они начали орать: «Ша!», «Ша!» (Убей! Убей.,китайск.), обращаясь к троим выбранным для опасной потехи. Казаки поработали прикладами винтовок и нагайками: «А ну шавки разгавкались…». Особо рьяным штыками чуть ткнули бедра. Удары и пролившаяся кровь немного успокоило китайцев. Выбранных ихэтуаней увели из загона готовится в поединку.

Ефим, скинув рубаху, вразвалочку переминался в правом углу двора. Скрученное из мышц, смуглое от загара поджарое тело блестело на солнце. Словно медвежонок на ярмарке, немного косолапя и сутулясь, разминал руки, кулаками поочередно как бы стряхивая с них воду. Два три шага в одну сторону, потом в другую. Выглядело немного комично напротив замерших в напряженном ожидании китайцев. Оба смутьяна, подвязанные красными кушаками также скинули свои стеганые рубахи, оставшись в серых свободных портках, заправленных чуть ниже колена в белые чулки. От красноватой пыли и копоти войны мягкие войлочные чирики на ногах и чулки повстанцев стали грязно красными. Лучи подымавшегося утреннего солнца освещали красноватые глинобитные стены китайского дворика, покрытые красным лаком столбы строений, красные кушаки на повстанцах. Казалось – все вокруг обагрилось кровавыми оттенками. Бритоголовый безучастно стоял у стены, презрительно рассматривая окружающих. Ефим уже знал, что к еде тот так и не притронулся.

Ярость, страх, безумство и решимость – в черных узких глазах. Оба китайца, широко расставив ноги, по-кошачьи, медленно стали с двух боков подбираться к Ефиму. Матрос, сначала вроде как неуклюже развернулся. Но вдруг одним скользящим движением переместился и оказался с солнечной стороны перед рослым китайцем. Утреннее солнце слепило тому глаза, второй китаец оказался за его спиной и никакой угрозы не представлял. И этот незамысловатый танец повторялся несколько раз. Наконец рослый решился атаковать первым. Словно крылья у мельницы, руки китайца со свистом обрушились на Ефима. От первой руки-лопасти тот увернулся, но отпрыгивать не стал. Наоборот, неуловимым движением просочился мимо рослого и оказался перед вторым. При этом рискованном маневре кулак рослого все-таки чуть зацепил затылок Ефима. От затрещины голова загудела, но и рослый, как будто споткнувшись, просел на одну ногу – проныривая мимо него, Ефим коротко, от пояса, закрутил кулаком тому под ребра. Второй китаец с жиденькой козлячьей бородкой от неожиданности чуть замешкался, но от удара кулаком уклонился. И в ответ резко рубанул ребром ладони, целясь в горло. Ефим увернулся, но тут же ощутимо получил ногой по ребрам. После первой стычки дерущиеся отскочили друг от друга. Ефим вразвалочку, встряхивая с кулаков, нарочито медленно переминаясь, перемещался по кругу, стараясь выстраивать соперников в одну линию. Морозные часики начали отстукивать пульс в его голове. Он успел отметить, что бородатый при опасности моргает. И то, что оба китайца стараются развернуть Ефима спиной к третьему. Бритоголовый по-прежнему безучастно стоял на том же месте и, казалось, не проявлял никакого интереса к происходящему.

Между тем, заслышав шум схватки, пленные китайцы за оградой вновь заголосили и заорали «Ша!». Поручик от досады, что приходится отвлекаться от зрелища, громко матернул на часовых: «Едрит ..те… заткните там этих шакалов!» Снова засвистели казацкие нагайки.

Услыхав крики пленных ихэтуаней, оба соперника Ефима, оскалившись, с гортанным криком, ринулись биться. Матрос успел проскочить между ними и те едва не столкнулись. В какой то миг Порсев оказался спиной в опасной близости от бритоголового. Ему даже показалось, что тот едва не бросился на него. Но этого не случилось. Ефим успел подцепить носком ботинка опорную ногу «рослого» и тыльной стороной ладони наотмашь ударить в область переносицы. Из рассеченной брови потерявшего равновесие китайца сразу хлынула кровь, заливая глаз. Второй тут же бросился на Порсева, нанося размашистые удары руками. Уклонившись от рубящей ладони, Ефим жестко хлестанул правой ногой по бедру китайца чуть выше колена и тут же пугнул правым кулаком. Обман сработал, китаец моргнул на мгновение. Этого было достаточно. Матрос с правого бока пронырнул за спину китайцу, не забыв закрутить левый кулак «под микитки». Китаец громко «хэкнул», проседая и обхватив руками область печени. Порсев, ухватив сзади за толстую черную косу китайца, резко дернул на себя. Скрючившийся от боли «бородатый», потеряв равновесие, ногами кверху рухнул на спину, подняв облако красной пыли.

Зрители ахнуть не успели от увиденного, как пришла пора хвататься за оружие. Рослый китаец с залитым кровью лицом оказался рядом с урядником и неожиданно рванул двумя руками ножны с шашкой, висевшей на ремне казака. Подвеска лопнула, казак оказался лицом в красной пыли, а китаец с перекошенным лицом бросился на Ефима, размахивая трофеем. От беды Порсева спасли ножны, от которых китаец не успел освободить шашку. Удар пришелся на правое плечо и если бы не ножны, развалил бы смутьян матроса до пояса. Но второго шанса судьба китайцу не подарила. Ефим не сталотпрыгивать на безопасное расстояние. Но наоборот, пригнувшись, сократил дистанцию и неожиданно выпрыгнул вверх коленом. Китаец попытался уклониться, но Ефим двумя руками крепко обхватил его за затылок. Голова стала точкой опоры и целью. Ефим со всего маху всадил вторым коленом в лицо китайцу. Шашка выпала из руки, треснули зубы и сломанная переносица. И тот без чувств рухнул на землю. Порсев резко развернулся к бритоголовому. Тот не двинулся с места. Их глаза встретились. Непроницаемая маска равнодушия и презрения к происходящему на мгновенье сменилось сдержанным любопытством.

Поняв, что «представление» закончилось, все воинство взорвалось «ура», улюлюканьем, свистом и громкими криками. В начавшейся суматохе опозорившийся урядник в бешенстве схватил с земли свою шашку и подскочил к «рослому» китайцу. Тот уже поднялся на четвереньки, окровавленным лицом уткнувшись в ладони. Забазный схватил одной рукой косу поверженного врага и взмахнул шашкой, чтоб отрубить голову. Ефим успел перехватить руку с занесенной шашкой, а правой ударить «поддых» казаку. Тот обмяк. Ефим аккуратно вынул из ослабевшей руки оружие и откинул в сторону. Пострадавших китайцев от греха подальше утащили со двора. Бритоголовый дал себя связать и перед тем как отправиться к своим, мельком бросил взгляд на Порсева. В черных глазах мелькнул, как тому показалось, интерес.

Ефима окружили флотские и казаки. Все поздравляли, обнимали, жали подрагивающую ладонь. Теперь, когда все закончилось, Ефима, не смотря на жару, начал бить озноб. Многие, видимо, бились об заклад, и с барыша, совали в карман монеты. Толпа расступилась, пропустив к Ефиму офицеров. Семена тоже оттеснили.

–Ну, браток, порадовал. – Мичман обнял матроса. – Во, какие молодцы у нас на флоте! Горжусь!

Денщик подал разнос с разлитой по чаркам водкой. Ефима все еще потряхивало после битвы, очень хотелось пить. Водку глотнул как воду, даже вкуса не почувствовал. Потом еще выпил с подпоручиком. Потом – с германским офицером, командиром немецкой полуроты. Потом…еще с кем то…

Семен протиснулся к Ефиму и дернул его за рукав. Тот, обернувшись, уже хмельно обрадовался и полез обниматься:

– Семка, братишка! Видал, как обернулось! Вахта с плеч, можно и прилечь…

– Ефим, ты зачем замахнул-то? Знаешь, ведь, что берега можешь попутать.

Скоро появился и посрамленный урядник Забазный. Пьяненький, извинялся, лез с липкими объятиями побрататься.

– Держи, чертяга, – казак вложил в руку матросу проигранные деньги, – лихо ты этих дикарей уделал, елки-те. И откуда ж ты такой будешь?

Ефим соображал, как лучше ответить. Понятно было, что в географиях тот был не силен. Это Порсеву пришлось пол Российской империи проехать, от Прикамья до Приморья. Другой раз вообще не стал бы с ним разговаривать, но хмель брал свое. Порсев почесал вихрастый затылок под бескозыркой:

– Прикамье слыхал, гаспадин урядник? А, впрочем, откуда тебе знать…. Недалече Ижевский завод, – кивнул на свою винтовку, а потом указал прокуренным пальцем на покрытые красной пылью сарапульские сапоги со скрипом, – а рядом Сарапул. Обуваем и вооружаем! Так что знай наших…

– Только вот, елки-те, наказать узкоглазого надо было за дерзость, а ты не дал. Они вон без нас какую мясорубку у себя устроили. Никого не щадили. Моя бы воля, елки-те, всех бы дикарей покрошил.

– Ты же сам его выбрал, чтобы он бился. И его за это и порешить надумал. Они сейчас нам враги, – размышляя вслух, нехотя согласился Ефим. – Но мы на ихней земле. И они такие же божьи твари. И они тоже разные. Разум запоганили, выбора не оставили. Ломай-режь все чужое-незнакомое. А коли нет – у самого голова с плеч слетит. Не дай бог нам оказаться перед таким выбором…

– Ты, матрос, эти мысли крамольные брось, елки-те. На Руси такой смуте бывать.

Ефим миролюбиво махнул рукой и пожал плечами. Сидевшие вокруг костра с интересом прислушивались к спору. Мнения разделились. Напряжение прошедших боевых суток под действием положенных «фронтовых» и сытной солдатской каши понемногу уступало задушевным спорам о жизни. Кто-то поддержал казака. Другие продолжали поминать ротозейство урядника. От того дважды униженный и подвыпивший Забазный все никак не могу угомониться. Грозил кулаком в сторону загона с пленными.

– Ниче, щас, обождите – со злостью шипел он, – я тебя, елки-те, проучу, обезьяна узкоглазая. Узнаешь, как на казака кидаться. Вмиг пополам развалю! – и хватился за эфес шашки.

Хмельному Ефиму он уже порядком надоел. Поэтому, как только тот дернулся за оружие, кулак матроса свалил его на землю. Кто-то полез разнимать, кто-то заступаться. Началась свалка. В итоге казака со сломанной челюстью увели к лекарю. А пьяного матроса Ефима Порсева утащили и закрыли в карцер – тесную сарайку. Там прибежавший на шум мичман дважды хорошенько приложил своим пудовым кулаком в лицо. Да так, что, когда через сутки возобновились боевые действия, Ефим едва глаза мог открывать. Мичман, глянув на помятого, с синяками под глазами Порсева, когда тот выбрался из карцера, скомандовал: «Марш, к своей батарее! Панда вылитый, ек мокарек».

Странная это была война. Ефим никак не мог привыкнуть и недобро удивлялся отчаянной и какой-то бессмысленной храбрости китайских повстанцев. С мечами, саблями, копьями толпы «ихэтуаней» вдруг волной набегали из какого-нибудь проулка Тяньцзиня и криками «Ша!» бросались на баррикады вооруженных винтовками, пулеметами и пушками солдат и матросов. В рукопашной «боксеры», наверно, и были хороши и храбры, но обычно они десятками погибали от губительного огнестрельного огня, не доживая до ближнего боя. После того, как регулярная китайская армия поддержала «ихэтуаней», стало сложнее. Вооружена она была не хуже коалиционных войск международных интервентов нарезным оружием, пулеметами и пушками и имела хорошие оборонительные укрепления. В течение шести дней китайская артиллерия беспрерывно обстреливала европейские кварталы – «сеттльменты», обнесенные высокой прочной стеной. До войны это были хорошо спланированные районы, куда простые китайцы не допускались. С домами европейского типа, парками, газовым освещением, церквями и храмами. После недельной бомбардировки от европейского анклава остались руины.

Но все-таки перевес был на стороне коалиционных войск. Постепенно группировка коалиции увеличивалась. 23 июля с юга на подмогу осажденным пробилась 8 тысячная армия союзников и русские подразделения генерала Стесселя. 13 июля начался штурм Старого города, занятого ихэтуанями и китайской армией. За стену высотой в шесть и шириной пять метров можно было попасть только через ворота. После усердной бомбардировки союзные силы пошли на штурм. Южные ворота атаковали американские, английские, японские и французские войска. Русские и германские подразделения штурмовали Восточные ворота. Ночью обеим группировкам удалось разрушить ворота. Союзные войска устремились внутрь Старого города. Начались расстрелы и казни не успевших убежать китайцев, масштабное и безудержное разграбление города. Особо куражились германские воины. Но и русские казаки с матросами от них не отставали. Ефима уже не поражала безумная жестокость победителей, он равнодушно относился к погибшим китайцам, трупы которых валялись повсюду, грабежам, мародерству и изнасилованиям женщин. Матросы вместе с казаками зачищали дом за домом, прихватывая, кому что приглянулось. В одном из больших и богато обставленных дворцов случилась стычка между русскими и немцами. Повздорили из-за добычи и едва не устроили кровавую потасовку. В погребе во дворе немцы обнаружили перепуганных китаянок и поволокли их в дом. А там, в одной из зал вот-вот уже должна была вспыхнуть резня между двумя казаками и двумя германскими матросами. Вопли перепуганных женщин отвлекли от неминуемой стычки. По длинному коридору рыжий немецкий матрос тащил за волосы совсем еще маленькую девочку. Та кричала и отчаянно сопротивлялась. Рыжий злобно что-то рычал на своем и беспощадно бил ее кулаком по голове. Девочка была обречена, но видеть это было невыносимо. Ефим попытался остудить чрезмерную ярость фрица. А тот понял так, что русский матрос хочет отобрать у него добычу. Неожиданно, откуда не возьмись, в коридоре появился китаец-старик с мечом и бросился на немца. Сверкнул клинок и тот упал на пол с прорубленной головой. Вторым ударом старик попытался рубануть Ефима, но тот успел закрыться левой рукой, а правым кулаком ударить в переносицу. Китаец отлетел, стукнувшись головой об стену и затих. И только тогда Ефим почувствовал боль и увидел хлеставшую кровь из левой кисти. Четыре фаланги отрубленных пальцев остались на полу в лужицах крови.

      ……………………

1903 г. Докша

….. После трех месяцев лечения и скитаний по госпиталям, матроса Порсева демобилизовали. Доктор, возглавлявший комиссию, осмотром заживающей культи левой руки остался доволен. А на прощание осунувшемуся Ефиму посоветовал воздержаться от употребления алкоголя и курева. «Голову свою побереги, голубчик. Контузия и удары по голове еще никому пользу не приносили. С возрастом все копится, нервы у тебя железные. Все в себе держишь. А во хмелю сам себя не узнаешь, так?»

Ефим о ранении родных не уведомлял, чтобы не беспокоить. Домой вернулся к весне. Мартовским морозным вечером 1901 года через всю Докшу прокатил на санях с бубенцами, загруженные двумя трофейными сундуками из камфорного дерева, с замысловатой китайской резьбой, иероглифами и узорами. Слух о возвращении со службы Ефима мигом облетел всю деревню. Любопытствующие потянулись к дому Порсевых поглазеть на героя.

Варвара, уткнувшись в холодный бушлат мужа, разрыдалась. Казалось все слезы выплакала солдатка бессонными ночам, укачивая малыша. Так нет, глянет на покалеченную руку мужа, и снова слезы сами заливают лицо. Ефим и сам смахивал слезу, прижимая культей в лайковой перчатке супругу, а другой рукой бережно придерживая оробевшего маленького Саньку. Успокаивал. Приговаривал. «Ладно, ладно тебе, отвоевался я. Дома, я дома».

Варя после рождения Саньки округлилась и по-хорошему обабилась. Только лицом чуть осунулась от забот, которые полностью легли на женские плечи. Старики-родители Ефима совсем слегли и почти из избы не выходили. Все хозяйство легло на плечи солдатки. Бог услышал молитвы, увидел ночные слезы. Хоть и калека, но живой!

На деревенском сходе определили отставного матроса Ефима Порсева в бакенщики и за пристанью присматривать. Ефим хмыкнул: «Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят…» Староста Дерябин недовольно погрозил кулаком, мол, я тебе дам, «пушки», принесла нелегкая. Поворчал, покряхтел, нехотя выдал необходимый инвентарь и ключи.

Жизнь потекла свои чередом. В зимние месяцы Ефим нанимался на Воткинские судоверфи подсобить, где назначат. В навигацию возвращался на реку. Работа бакенщика незамысловатая, но отнимала много времени. Замеры глубин сделать, по надобности бакены переместить, на ночь керосиновые фонари в них зажечь.

В середине лета вода залива у деревни хорошо прогревалась. Двухлетний Санька обожал воду и теплыми вечерами Ефим с удовольствием плюхался на мелководье с сыном. Варя, присев на бревна на берегу, с улыбкой наблюдала, как дурачатся сын с отцом. Иногда сама бродила по колено в воде с Санькой на руках, разгоняя тучи мальков. Тот все старался вырваться с рук в воду и погонять неуловимых рыбок в прозрачном мелководье.

– Эй, крокодил, вылазь уже из воды! Скотину пора загонять и на реку идти.

Ефим с берега грозил неугомонному мальчишке. А тот мотал головой, руками перебирал по дну, шлепал ногами, вроде как плывет….

– Саня, мы тогда пошли домой, оставайся – Варя, протягивая руку Ефиму, прощально махала рукой. Санька, вскочив на ноги, недоверчиво махал ладошкой в ответ, мол, до свидания. И хохоча отбегал от берега, высоко задирая ноги и взбивая воду.

Избушка бакенщика находилась на берегу, где Кама разделялась на два потока. Судоходное русло огибало большой остров посреди реки, а берег с домиком бакенщика от острова отделяла неширокая протока. Возле дома лежали грудой багры, рейки, весла, сушились сети, стояли пирамидой запасные бакены. К исходу жаркого лета фарватер Камы совсем исхудал, повсеместно пряча опасные для судоходства места. Движение по Каме заметно поредело. А работы у Ефима прибавилось.

Но в середине августа престарелые отец и мать Ефима померли один за другим с разницей в неделю. Порсев на поминках держался, но после похорон отца сорвался. Глушил горькую в одиночку неделю, кое как присматривая за бакенами. А потом, мучаясь головой, виновато метался между домашним хозяйством, пристанью и бакенами. Но как говорят, беда не приходит одна….

В наступающих сумерках Ефим с односельчанином Елисеем Смирновым растянули рыбацкую сеть поперек протоки, отделяющей остров от домика бакенщика. Сначала услыхали шум парохода, а вскоре сверху из-за поворота выполз деревянный буксир, натужно шлепая плицами колес. Капитан пытался удержать в фарватере рыскающую на буксирном тросе небольшую, неуклюжую баржу, загруженную солью. Получалось не очень. Цепь волокушу на корме баржи чуть вынесло с русла после поворота и судно течением потащило прямо на остров посреди реки к обмелевшей воложке. Пока регулировали натяжение буксирного троса, сам буксир зацепил песочную отмель острова и, двигаясь по инерции, с песочным хрустом стал глубже увязать в отмели. Неуправляемая баржа, поправив курс, продолжила движение и скоро шабаркнула носом правый борт буксира. От удара тот сел на мель еще сильнее. Баржа, шурша килем по отмели, залезла на мель рядом.

Матерясь и чертыхаясь в наступившей темноте, капитан буксира и экипаж попытались сняться за счет маневрирования. Но не тут-то было. Стало совсем темно. Ефим снял людей с судна и на лодке перевез к себе на берег. Хмуро расположились вокруг костра, Хамоватый наниматель баржи, плешивый кабан со светло-карими, тараканьего цвета глазами и рыжими ресницами подливал масла в огонь, ругая всех и вся. Отыгравшись на попутчиках переключился на Ефима.

– Эй, бакенщик, организуй как нам харчи какие, раз уж по твоей милости в гости нас затянул. Мы тут надолго увязли, я так понимаю.

– Меня Ефим звать. По мне дак, не шибко то я таких гостей ждал. А на счет харчей, так тут тебе не трактир. Уха да каша – радость наша. Чем уж богаты. Коль чего еще вздумается, раскошеливайся.

– Ты за кошелек не переживай. Крепко мы влипли, без пол-литра не разберешься. Обмозгуем, что да как. Сергеич, как думаешь, выкручиваться будем?

Капитан, еще не старый, но совершенно седой, косолапый, крепкий загорелый мужик с усталыми от жизни глазами хмуро курил в сторонке, в душе проклиная вредного, скупого заказчика и весь этот несчастливый рейс. Контур кормы баржи темнел за протокой.

– Надеюсь, за ночь течение немного развернет баржу, а с ней и буксир расшевелит. Кожух и плицы на колесе целые, пробоин нет. Попробуем по утру задним ходом вылезти. Да лопатами поработать придется. От носа вдоль борта канал прокопать докуда роста хватит. Получится соскочить – баржу за корму потягаем. Ну а если нет – придется ждать помощи с реки. Может, кто мимо пойдет, поможет. Ладно, пойду я на буксир, там заночую.

Сергеич сплюнул на окурок, отбросил его на угли и съязвил напоследок:

– А вы тут аккуратней, сами на мель не сядьте…

Ефим, сидя на бревне у костра, вдогонку капитану тихонько стукнул по дереву палкой: три раза, потом еще три через длинные паузы, потом еще три коротких (SOS, прим. автора). Тот на секунду замер и обернулся на стук. Ефим, как ни в чем не бывало, сделал вид, что внимательно рассматривает свою покалеченную левую руку. Сергеич усмехнулся и махнул рукой, мол, и вам того же. Никто этого не заметил. Капитан с механиком отплыли на буксир, а на берегу с Ефимом остались Елисей да приказчик с помощником.

Елисей на лодке сходил до деревни, привез харчей да самогонки. Под уху Ефим тоже замахнул стаканчик. Потом еще. В голове полегчало, на душе подобрело. Приказчик Алексей Ошмарин от выпитого наоборот начал распаляться. Блестящие в отблеске костра тараканы под бровями нервно задергали мохнатыми лапками.

– Черт бы побрал этих ваших купцов Стахеевых, – потный и плешивый приказчик костерил всех подряд, брызгая слюной и пытаясь выплеснуть накопившееся раздражение. – Все им мало! Цены на зерно посбивали. У них пароходы свои, пристани свои, мельницы свои. Сами от богатства пухнут, дак дай другим заработать! С нонешнего недорода и засухи цены в три раза бы подскочили. Ан нет, Стахеевы объявились. Все свои баржи с зерном с Каспия в обратно Прикамье вернули и торгуют по 40 копеек! Прошлогодние цены удержали, сволочи! Наверх вхолостую сходили, еле распродал зерно, там, где про стахеевские цены еще не слыхали. Да и ноги в руки, пока они там не разобрались что к чему. Обратно с солью – опять неладно. Тут влипли.

– Э, мил человек, дак Стахеевы ведь вроде как, наоборот доброе дело сделали, – Ефим не удержался от укора, – они-то как раз и не заработали. А ты хотел в три дорога обобрать народ. Стахеевых по всей России знают и уважают. И не за богатство, а за такие вот дела.

– Много ты понимаешь! Ты свое дело знай! Бакенов наставил где попало, вот и посадили баржу на мель.

– Ты, мил человек, а языком-то следи, не забывайся. И на меня не переваливай свои беды. Бакены стоят там, где должны стоять. Ты по таким глубинам решился в рейс идти без лоцмана, сэкономил, на капитана орешь теперь. До Сарапула решил до темна проскочить в сумерках. Встал бы в Сайгатке на ночь, с утра бы дальше пошел спокойно.

– А ты меня не учи, лучше скажи, как баржу высвободить из твоей западни?

– Утром видно будет. На бога надеяться да на капитана. Помощь ждать, может, кто сверху Камы пойдет, поможет снять, – хмель в голове Ефима купировал все зародыши раздражения от неприятного гостя. Но тот никак не унимался. «До чего ж поганые люди бывают, – устало корежило в затуманенной голове Ефима, – да и купчина-то недоделанный получился…»

Однако хмель потихоньку брал свое. Неугомонный Ошмарин затеял в карты перекинуться. Но и тут ему не фартило. Проигрывая Ефиму раз за разом, начинал по-бабьи верещать. Когда к бакенщику переехали часы на цепочке, приказчик обвинил Порсева в мухлеже. Тот устало отмахнулся от обвинений:

– В карты играть – не сеном торговать. Тут думать надо!

Но расставаться с часами по добру тот не захотел и схватил их обратно. Изрядно пьяный Ефим бороться за честный выигрыш не стал. А сделал то, что ему уже давно хотелось – со всего маха пришлепнуть противных тараканов. Затрещина получилась звонкая, но и Ефим тут же получил удар по голове сзади. Что было дальше он уже не помнил…

………………………………………….

Все золотые и серебряные трофейные китайские украшения пришлось заложить, а вырученные деньги потратить на судебные расходы. Но это не помогло. Суд приговорил Ефима Порсева к 16-ти годам каторжных работ. После Масляной арестанта угнали по этапу в Нерчинскую каторгу. Осталась Варвара одна с трехлетним Санькой, да еще и на сносях. Беременность была очень тяжкой. Роды мучительные закончились бедой – девочка родилась мертвой, а вскоре от осложнений скончалась и роженица.

Так трехлетний Санька оказался в селе Сайгатка, в семье дальнего родственника, купца Сильвестра Евстафьевича Порсева.