Елизавета Девитт
Бегущая от Тьмы

Пролог

Тьма лизала мои пятки и заставляла бежать быстрее. Ветки хлестали меня по щекам, не веря в моё предательство. А корни могучих вековых деревьев со скрипом вырывались из земли, желая поймать беглянку. И ни троп, ни просек, ни подставленных плеч под рыдание – только хаос, только колючий бурелом, который приходилось рубить на ощупь, слепо, на бегу.

Я бежала задыхаясь. Глотала воздух и слёзы, сдерживала всхлипы, что пытались прорваться наружу. Страх уже не стучал в груди – он выл. Он прожигал изнутри винный дурман в крови, обнажая истину в самой жестокой её форме.

Мне здесь больше не место.

И я бежала, бежала со всех ног. Только вот за спиной, словно шлейф холода, тянулся смех – вязкий, морозный и жуткий. Он был таким родным и чужим одновременно.

Тьма ухмыляется, наблюдая за моим глупым побегом, и шепчет. Шепчет мне на ухо истину раздвоенным языком:

– Ты действительно думаешь, что сможешь сбежать от себя?

Её голос звучит мягко, почти понимающе, но за этой обволакивающей интонацией прячется Она – та, что не прощает глупости, та, что всегда возвращается добить.

Завести с ней диалог – значит проиграть. Потому, задыхаясь от долгого бега, я на ходу мотаю головой, тщетно пытаясь выбросить из своего разума эту дрянь. И, будто в насмешку над этой жалкой попыткой, одна из ветвей, как живая, цепляется за деревянный гребень в волосах. Дёргает с неожиданной силой. Боль вспыхивает молнией, вырывая из горла вскрик – резкий, отчаянный, животный.

Однако даже тогда желание просто выжить было сильнее меня. Я дёргаюсь вперёд, вырывая из волос гребень вместе с несколькими прядями. И тогда – в порыве ветра, в вихре бега – мои белоснежные волосы рассыпаются по плечам, будто сорванный саван.

Я не остановилась. Не имела на это права.

Сдаваться я не собиралась. Я чувствовала, что была близка. К смерти, к спасению, к бездне – неважно. Всё смешалось в один пульсирующий узел, болезненно сжимающий грудную клетку изнутри. Потому вновь рванула вперёд по извивающейся тропе.

Моё упрямство бесило её. Тьму, что вилась за мной, как дым за пламенем. Она зарычала – низко, глухо, с яростью зверя, которого не приручить. Она пыталась ударить ещё раз, но уже не могла: впереди мерцал мой финиш. И потому, взбешённая, Она сорвалась и завопила мне в спину:

– Мерзавка! После всего, что я сделала для тебя! Неблагодарная тварь!

Голос в голове едва не оглушал, вторя без конца вслед обещания о моей скорой смерти.

Но пока внутри ещё теплилась надежда, разве мне было дело до глупых, жестоких слов? Однако, сколько ни закрывала я уши, я не могла не услышать тот надломленный рёв, которым Она провожала меня. Рёв той, кто наконец понял: мне действительно удалось от неё сбежать. Пусть и ненадолго.

Ведь я с разбегу врываюсь в ледяную горную реку – без колебаний, без прощаний, без сомнений. И преодолеваю невидимую границу, которую Она никогда не осмелилась бы пересечь.

Умереть в объятиях реки мне было милее, чем в лапах Тьмы. Холодная, свирепая стихия будто только этого и ждала – подхватила моё тело без промедлений, захлестнула с головой и увлекла в саму бездну. Поток нёс вниз с такой скоростью, будто бы и сам бежал от неё.

Какое-то время я ещё боролась, пыталась дышать под водой, но один оглушающий удар о подводные камни вышиб из меня всё – и воздух, и сознание, и волю. Вода проникала в лёгкие, мысли – в туман. И тогда, затихая, растворяясь в холодной пустоте, я вдруг думаю – с удивлением и почти с благодарностью: наконец-то… не придётся больше бороться.

Глупая. Тогда я ещё не знала, что это только начало.

Чья-то рука вцепляется в мою – крепко, решительно. Рывок – и меня выдёргивают из воды, как беспомощного котёнка.

Так судьба вновь даёт мне новый шанс, о котором я даже не просила. И мне хотелось зубасто, с отчаянием засмеяться ей в ответ, но вместо этого из моего горла вырывается лишь хриплый, булькающий кашель. Но я захлёбывалась не водой, а самим забвением.

Ещё миг – и меня бы не стало. Или хуже: ещё миг – и Она забрала бы обратно. Но Тьма, похоже, действительно меня потеряла.

Оттого я вынырнула так резко, будто кто-то дёрнул меня за шиворот из ледяной реки второй раз подряд. И только спустя несколько судорожных вдохов поняла: я снова дышу. Неритмично, прерывисто, словно всё ещё бежала и никак не могла остановиться.

Пелена сна всё ещё стелилась перед глазами – плотная, вязкая. Кошмар въелся в кожу, забрался под ногти и не хотел оттуда вылезать. Мне казалось, что я всё ещё слышу её дыхание – горячее, чужое, ненавидящее – в затылок.

Но мир молчал. Ведь на этот раз ни Тьма, ни Смерть не смогли заполучить меня в свои лапы.

А когда я наконец сумела оглядеться среди каменных стен и белоснежных простыней, первое, что поймала взглядом, повернув голову сквозь горячечный бред, – было окно. В нём играл свет, пробиваясь сквозь витраж – тонкую стеклянную мозаику, такую вычурную и яркую, что её, казалось, могли создать только мои лихорадочные сны. И в этом пёстром сиянии я безошибочно узнала лик той Богини, которой поклонялись в данном мире многие.

Богини, которая была лишь выдумкой людей. В отличии от Тьмы.

Потому смех застрял у меня в горле комом вместе с кашлем. Резкий, нервный, он вырвался наружу и сразу привлёк внимание дремавшей у изголовья медсестры. Та подскочила так резко, что напомнила встревоженную курицу-наседку в чёрной рясе.

Я же инстинктивно сжалась, свернулась клубком, едва не зашипев, когда она подняла руку. Одна мысль обожгла разум с яростью пламени: меня вытащили из ледяной реки, чтобы сжечь на их праведном костре.

Однако вместо проклятий я вдруг услышала:

– Тише, девочка, не бойся ты так. Самое страшное уже позади.

Её занесённая рука не ударила. Она коснулась моего лба тыльной стороной ладони, осторожно, как будто я была не черной ведьмой, а кем-то… безобидным?

И я медленно открываю глаза – всё ещё расширенные от потрясения, – и поднимаю взгляд вверх, на полноватую женщину в чёрной рясе.

– Ох, какие у тебя глазища… – спохватилась она наконец, будто только сейчас по-настоящему меня увидела.

И я понимающе вздыхаю. Сейчас-то она точно поймёт, с кем имеет дело. Но даже если бы в моей голове и промелькнула мысль о бегстве, доползти до ворот храма я бы всё равно не смогла. Никто меня не удерживал, но всё же я была прикована – не цепями, а собственной слабостью.

– …В жизни таких красивых не видела! Точно небо, голубые! – наконец заканчивает она с восторгом, совершенно не замечая той вспышки паники, что отразилась в моих глазах.

В следующий миг она уже подсовывает мне кружку – прямо к губам, уверенно, как будто знала, что я не откажусь. Аромат – сладкий, густой, обволакивающий. Мята, корица, смешанные с заботой. И всё равно я напряжённо втягиваю носом – по привычке, в поисках чего-то… лишнего. Но нет. Там не было ничего, что выдало бы яд.

Я отпила – сначала осторожно, потом жаднее. Горячее варево прожгло горло, растекаясь по телу теплом, словно в меня влили не настой, а свет. И с ним – вдруг – пришло что-то похожее на ступор.

Потому что это тепло было не просто в теле. Оно проскользнуло в душу. В то тёмное, обугленное нутро, которое я давно привыкла прятать. И я… не знала, что с этим делать.

От такого тёплого обращения я на некоторое время просто впала в прострацию и, вновь закутавшись в свое одеяло, после даже боялась высунуть оттуда нос.

На удивление, ко мне всё равно не прекращали подходить и по-прежнему кормили и ухаживали, как за маленьким ребёнком. У меня даже спрашивали про моё самочувствие с явной заботой и беспокойством в голосе. И пусть я не отвечала им, но они всё равно пытались по очереди вытащить из меня хоть слово. Каждый по-своему, но всё твердили мне одно и то же: «Тебя здесь никто не тронет».

И это выбивало из равновесия куда сильнее, чем проклятия.

А в голове никак не укладывалось: как они могли притащить в святыню лесную ведьму? Они что, не понимали, кто я такая? Неужели не видели во мне того, насколько безнадёжно я была пропитана Тьмой – источником всех моих магических сил и бед?

Но оказалось, так оно и было. Они были слепы и видели во мне лишь девчонку с хорошеньким личиком – запуганную, молчаливую и со шрамами на теле.

Мне даже выдумывать ничего не пришлось: они и это сделали за меня. Придумали причину, по которой я могла бы лежать здесь, под их заботливым взглядом, а не разлагаться на дне той ледяной реки.

Так, однажды монахиня пришла ко мне в палату и стала рассказывать о том, что там, на вершине горы Эндерхана, на горной тропе, снежные волки напали на путешествующий караван торговцев. Они шли к ним в город с юга, везя с собой боевые припасы. Пережив ночное нападение на лагерь, люди были практически лишены шанса на спасение, а потому многие старались спастись бегством от этих жестоких созданий.

Конечно же, их попытки были тщетны. Снежные волки не оставляют выживших. Они рвут насмерть – методично и с удовольствием.

Может быть, это и правда была Тьма – рассвирепевшая, скорбящая, ослеплённая утратой. Может, в той бойне Она оплакивала свою потерянную дочь и потому требовала ещё больше крови, чем прежде.

Но меня это уже не касалось.

Мне вообще больше не было ни до чего дела. Я просто хотела забыть. Не вспоминать. Не чувствовать. Стереть из себя тот ужас, в котором я выжила по недоразумению.

И почему-то именно в этот момент меня прорвало. Я разрыдалась – не тихо, не сдержанно, а с громким надрывом. Будто мое сердце треснуло, и через эти трещины начала литься вязкая, злая Тьма. Она вытекала с горечью, с ржавым привкусом лет, прожитых в темноте.

Остановиться? Ха, попробуй зашить бездну чёрной ниткой.

Монахиня, должно быть, решила, что меня проняло из-за её рассказа. Что я оплакиваю родичей из каравана, которых никогда не знала. И потому – по-человечески, по-матерински – она неловко уселась рядом на край кровати и без спроса обняла меня, прижала к груди и начала поглаживать по волосам, бормоча утешения.

Всё будет хорошо? Жизнь не заканчивается? Я должна быть сильной?

Возможно, она и была права. Только я совершенно не знала, что же мне делать дальше. Всё, что было во мне, – сломано, выжжено, затоптано. И мысль о том, что впереди ещё что-то может быть, звучала как сказка, в которые я давно разучилась верить.

Женщина внезапно встрепенулась, отпрянула от меня и вдруг стала заглядывать в моё заплаканное лицо. Только тогда я поняла, что сказала последнюю фразу вслух.

– Так ты всё же говоришь… – прошептала она с благоговейной радостью. – Ну, для начала… может, скажешь мне своё имя?

Я застыла. Внутри что-то сжалось. Имя. Оно было как кость, которую я носила в себе – обглоданную временем и наполненную проклятиями. Тащить его дальше – значит затащить в эту новую, незнакомую, пугающую жизнь всё, что я в себе так отчаянно пыталась похоронить.

Новое имя – новый шанс. Шанс стать кем-то другим.

– А…дель, – запнувшись, придумала я на ходу. И пусть внутри неприятно царапнуло от того, как недалеко я ушла от моего настоящего имени, но вернуть вырвавшееся слово уже не могла. Ведь огонёк в глазах жрицы в ответ вспыхнул так ярко, что практически ослепил меня.

– Хотела бы ты стать послушницей, Адель? – спросила она, и голос её звучал почти торжественно.

А у меня был выбор? Странно… раньше у меня такой роскоши не было.

Глава 1

Можете ли вы представить чёрную ведьму на коленях перед божеством, в которое она даже не верила? Вот и у меня не получилось. Хотя я честно пыталась.

Каждый рассвет монахини рассаживались у алтаря и шептали молитвы своей Богине. Меня они пробывали вписать в тот же строй, но безуспешно. Зная, какая сила на деле правила из тени миром, я просто не могла поверить в эту сияющую фальшивку.

Ведь всю свою жизнь я тонула во Тьме одна. Она – моя Создательница, Мать, Хозяйка и мой личный ночной кошмар. Каждый раз, когда я вспоминала о ней, мой взгляд стекленел настолько, что медсестра лишь качала головой, будто узнавала во мне ту боль, которую уже видела в других.

И женщина сомневалась, что это лечится, когда произносила:

– Возможно, именно здесь со временем тебе удастся обрести веру.

Но, кажется, даже она в это не верила. Хотя очень хотела.

Настоятельница, сестра Маргарет, напротив, была из другого теста: сухая, чёрствая, точно вырезанная из старого дуба фигура. За её ветхим, отполированным временем столом лежали аккуратные кипы бумаг – ни одного лишнего листа, ни одной неровности.

Она точно не нуждалась в вере. Ей хватало порядка.

Её орлиный взгляд прошёлся по мне без мнимой учтивости. Узко поджатые губы говорили без слов: жить здесь я смогу только по её правилам. Иначе – на выход.

– Дармоедство мы не потерпим. Ты должна выбрать себе работу, которую сможешь выполнять добросовестно и честно, – строго произнесла женщина, смотря на меня своими маленькими круглыми чёрными глазками-пуговками, вероятно, ожидая моей реакции. И, не дождавшись её, сама продолжила вновь:

– Так как при нашем храме находится школа для сирот, то с такой простой, но тяжёлой работой, как мытьё полов и чистка картошки на кухне, у нас никогда нет проблем. А вот с другими сферами у нас не всё так гладко. Допустим, для уборки на конюшне нужна хоть какая-то сила… – она с сомнением осмотрела мою худую фигуру и потому, вздохнув, добавила: – …Хотя и для обычной стирки лишняя пара рук нам никогда не помешает.

Я слушала женщину, не перебивая, пока она наконец не замолкла. А после всё же задумалась и решилась спросить:

– Вы сказали, у вас здесь школа? – тихо начала я, стараясь держать голос мягким, почти непривычно покладистым. – Значит, и библиотека есть? Там я смогла бы принести больше пользы. Я достаточно хорошо обучена грамоте.

Настоятельница заинтересованно приподняла брови. Лицо её немного оживилось, она подалась вперёд – чуть нервно, но с явным интересом.

Я промолчала о главном – о том, что владела тремя языками, один из которых был древним, мёртвым, оставшимся только в пыльных магических трактатах и проклятых молитвах. Однако я не была самоубийцей, чтобы признаваться в этом сидящей напротив женщине.

– Ты права, у нас есть библиотека, – отозвалась она после недолгой паузы. – Единственная на весь город. Увы, не слишком востребованная. Ни детьми, ни взрослыми.

Она вздохнула – тяжело, будто этот факт годами давил ей на грудь, как забытый камень. Взгляд её скользнул к окну, застыв там, среди солнечных бликов, золотом разбросанных по подоконнику. И в эту секунду я вдруг увидела в ней усталость, которую не прикроешь рясой.

– Там давно никто не наводил порядок… – добавила она уже тише, с лёгким налётом затаённой грусти. Но затем, будто опомнившись, вновь выпрямилась, вернулась в роль и с лёгкой настороженностью уточнила:

– Хорошо. Но ты не сможешь проводить в библиотеке весь день. Что будешь делать во вторую половину?

Её вопрос повис в воздухе – тёплом, пыльном, настоянном на сухих травах и старом дереве. Я, не отвечая сразу, невольно проследила за её взглядом – за окно, во двор.

Сегодня на улице мороз стал ещё крепче. Снег, наметённый ветром, доходил до колен, укладываясь в высокие сугробы. По неутоптанной тропе было трудно пройти даже с пустыми руками, но кто-то упрямо продирался сквозь белую вязь – высокий мужчина с наледью на воротнике, тащивший за поясом несколько куропаток. Вероятно, недавний улов. И для этого времени года – весьма неплохой. Только вот даже его едва ли хватит на всех, кто обитал за этими стенами.

– Это ваш лесничий? – наконец проговариваю я, и мой вопрос звучит почти лениво, как будто это всё, что действительно меня заинтересовало.

Монахиня усмехнулась – не зло, а криво, с лёгким удивлением.

– Кайл? Да что ты! – произнесла она с неожиданной теплотой. – Это сын нашего деревенского старосты. Охотник. Снабжает деревню мясом. Хороший парень…

В её голосе проступила неожиданная мягкость. Не как у женщины, а как у хозяйки дома, говорящей о верном работнике. Даже улыбнулась – нежно, по-человечески, как будто в ней самой на секунду что-то потеплело.

– Может, он возьмёт меня помощницей? – осторожно предлагаю я, удерживая голос спокойным, почти дружелюбным. – Я умею обращаться с луком.

При этом вновь тактично умалчиваю о том, что и с другим холодным оружием я тоже была на «ты». И, вероятно, правильно сделала, что не сказала. Потому что этому факту настоятельница удивлялась куда больше, чем моей грамотности.

– Девка, владеющая и оружием, и словом? Экое диво… – хмыкает она, и в её голосе проступает колючее осуждение, будто перед ней внезапно заговорил волк в овечьей шкуре. – Куда толькомать твоя смотрела? – добавляет с упрёком, прищуриваясь так, будто старается заглянуть мне прямо под кожу.

Для таких, как она, женщина с оружием почти ведьма. А ведьм здесь не жалуют. Их боятся. Их остерегаются. И, в общем-то, не зря: правды в этом было больше, чем она могла бы вынести.

Однако лучше уж выложить на стол только самые безобидные из своих умений, чем лезть в чьё-то грязное бельё.

– Моя мать умерла, когда родила меня, – отвечаю я сухо и без эмоций. Тон ровный, отточенный, как выученное заклинание.

Я не вру, но и недоговариваю. Молчу о том, что и после смерти Она ходила по этой земле как Хозяйка. Что жила в моих снах, в чужих шепотках и самых страшных сказках. О таком родстве не рассказывают.

– Ясно… – произнесла Настоятельница, неодобрительно хмуря брови. – Значит, отец обучал тебя охоте? Что же, может, в ваших краях действительно это важно…

Слова звучат холодно, как приговор без объяснений. Она говорит так, будто ставит крест – короткий, жирный, в углу собственной внутренней ведомости. Ни удивления, ни сочувствия. Только чёткое недовольство – от того, что я просто есть.

Затем настоятельница поднимается со стула – медленно, скрипя суставами и бурча себе что-то под нос из-за того, что кто-то опять нарушил её устоявшийся порядок.

– Ладно, пойдём. Познакомлю тебя с твоим спасителем.

Настоятельница уже бодро шагала к двери, её трость чётко отстукивала ритм по камню – уверенно, резко, будто этим звуком она могла держать в повиновении и стены, и молитвы.

– Простите… вы сказали «спаситель»? – спрашиваю я тихо, всматриваясь в её спину.

– А тебе разве не говорили? – произносит она через плечо, обернувшись лишь на миг. – Именно он вытащил тебя тогда из реки.

Объяснять, насколько это было важно, я не стала. Она бы всё равно не поняла. Ведь долг, завязанный на крови ведьмы, – не шутка. За него не расплатишься дежурным «спасибо». Это узел, который тянется за тобой, пока ты дышишь. Даже если охотник, возможно, об этом и не подозревал, но я перед ним была в долгу.

И оттого я так явно посерела в тот миг, но тут же сжала зубы и, взяв себя в руки, молча последовала за старухой по каменным, продуваемым всеми ветрами коридорам. Мы с ней неспешно спустились с третьего этажа на первый и, двигаясь узкими проходами, достигли кухни, где вовсю торговалась старая кухарка за мёртвые тушки, лежащие на столе.

Мой спаситель оказался на самом деле высоким молодым человеком, одетым в хорошую охотничью экипировку, которая, несомненно, легко выдерживала местные сильные морозы.

До того как он увидел нас, парень стоял с нахмуренными бровями и с дико взлохмаченными каштановыми волосами – явно из-за только что снятой шапки – и, опираясь руками на стол с лежащими на нём тушками, упрямо повторял:

– Марта, ты знаешь, что я не могу ещё больше снизить цену, – говорил он с нажимом, в котором слышалась усталость, но не слабость. – Сейчас зима, заказов и так через край, а после последних снегопадов и беснующейся нечисти уходить далеко за крупной дичью становится всё сложнее.

Голос у него был уже не мальчишеский – глубокий и поставленный. Такой, которому веришь, даже если не хочешь.

Повариха скрестила руки на широкой груди и недовольно фыркнула, но явно сдавала позиции.

– Ну так у меня есть для тебя предложение, Кайл! – радостно восклицает сестра Маргарет, вовремя перехватывая момент и привлекая к себе всё внимание, словно заранее знала, когда стоит вмешаться.

Парень тяжело вздыхает – так, будто всё это уже проходил не раз. Он даже голову опускает с каким-то тихим отчаянием, будто готовится к неизбежному кровавому бою с суровой монахиней.

– Матушка… – обречённо протягивает охотник, и в его голосе – усталость, примирённость и едва уловимая мольба. – Я уже говорил вам, что не согласен…

Он оборачивается – и на этом моменте всё резко обрывается. Парень застывает, распахнув рот в немом изумлении, лишь глядит прямо на меня не мигая.

А глаза у него оказались красивые – зелёные, как у кота, с тёплыми жёлтыми лучиками. Да и сам охотник прямо-таки светился внутренней силой, которая мало кому была заметна невооружённым взглядом. Он был… хорошим. Это чувствовалось сразу.

Только, похоже, глупенький немного: челюсть он так и не соскрёб с пола.

Сестра Маргарет, разумеется, сделала вид, что ничего странного не видела. Её голос был сух и деловит, как будто перед ней сейчас происходила не судьбоносная встреча, а передача корзины с яблоками:

– Кайл, знакомься: это Адель. Адель – это Кайл.

Моё новое имя повисло в воздухе, а он наконец начал приходить в себя – медленно, с трудом. И вдруг – неожиданно – расплылся в широкой, по-настоящему солнечной улыбке.

В ту самую секунду он стал казаться мне не мрачным охотником, а обычным мальчишкой. С этими ямочками на щеках, от которых, без сомнения, не одно сердце где-то в округе уже однажды разбилось.

– Так ты всё же очнулась! Рад, что с тобой всё хорошо, – тараторит он, почти запинаясь, и всё ещё глядит так, будто я – чудо из лесной сказки.

Только вот такие сказки детям на ночь не читают. Их боятся даже взрослые. Потому я так настороженно молчала, чем, похоже, слегка смутила резко притихшего охотника. Поэтому следующая фраза настоятельницы разнеслась по кухне как выстрел:

– Насчёт моего предложения. Адель уверяет меня, что хорошо владеет луком и хочет помогать тебе охотиться. Сходи с ней к Геральду, проверь её навыки. Если говорит правду и ты согласишься с ней работать, то сделаешь нам двадцатипроцентную скидку на своё мясо. А также будешь платить шестьдесят процентов за всё, что она добудет. Согласен?

Кайл замер. Его взгляд – недоумённый и слегка испуганный – метнулся ко мне.

Даже поварята, что сновали по кухне, притихли. Кто с ложкой, кто с миской, кто с половником – теперь они просто стояли, переглядывались, перешёптывались, будто боялись вслух произнести то, что только что услышали.

Кайл мрачно осмотрел мою одежду: выданное монастырём чёрное платье в пол с белым кружевным воротничком. И, судя по выражению его лица, он гадал, как подобная девчонка могла бы просто выстрелить в кого-то, не то что убить.

Насколько бывает обманчива внешность, он явно даже не подозревал.

– Подожди, Маргарет… Это же… – начал парень, сбитый с толку, но настоятельница уже полностью переключила свое внимание. Его протест соскользнул по ней, как вода по стеклу.

– Ты! Иди сюда, – громко отдала женщина команду застывшей у плиты девчонке: рыжей, веснушчатой, по виду лишь на пару лет младше меня. – Отведи Адель в гардеробную. Найди ей добротных зимних вещей. Да и сапоги – самые тёплые, не дырявые, поняла?

Девочка, разумеется, как и все поварята, нагло подслушивала весь этот странный диалог. Она и не старалась делать вид, что занята чем-то иным. Только глазом косила – то на меня, стоящую, как прилежная тень в кружевном воротничке, то на Кайла, который всё ещё пытался сообразить, в каком месте реальность пошла наперекосяк.

– А я, пожалуй, займусь тем, что подыщу тебе комнату, – тем временем продолжала сестра Маргарет, не сбавляя ни тона, ни хода мысли. – Нечего тебе больше в госпитале жить. Надеюсь, с соседкой не возникнет проблем? У нас все прислужницы живут по двое.

Она даже не ждала ответа, просто продолжала, глядя поверх моих плеч, будто уже расставляла на доске своих планов очередную фигуру:

– Ну а ты чего стоишь? Иди! Как закончишь, Кайл будет ждать тебя у главного выхода. А мы пока с ним ещё потолкуем…

Она повернулась к охотнику с тем самым выражением, от которого, как я уже успела заметить, мужчины начинали слегка втягивать голову в плечи.

И в этот момент я по-настоящему осознала: Настоятельница хоть и выглядела дряхлой, но внутри всё ещё горела. Именно благодаря этому огню на ней и держался весь монастырь.

В ответ я даже почти смогла усмехнуться, точно вспоминала заново, как это делается. Лёгкое движение уголками губ – первое за долгое время. И, коротко кивнув, я молча пошла за рыжей девчушкой. Та всю дорогу бросала на меня косые взгляды с нескрываемым интересом. Впрочем, она была такой не одна.

В коридорах другого крыла монастыря оказалось удивительно многолюдно: повсюду сновали дети, и почти каждый не стеснялся таращиться на меня во все глаза, как на новую диковинку этих мест. Вероятно, это и были те самые сироты, что жили при монастыре.

И я их понимала. В этой глухой деревне время тянулось тягуче, вязко, как мёд в глиняной чашке. Поводов для сплетен здесь было не больше, чем сухих дров в холодный вечер. И потому любая чужачка становилась ценным поводом для обсуждений.

Но меня это не пугало. Напротив – эта неспешная, почти сонная жизнь казалась именно тем, что мне было нужно. Размеренность. Предсказуемость. Покой. Я больше не стремилась вырвать у судьбы смысл. Мне хотелось выдохнуть, а не бежать дальше.

Ведь пока Она ещё не нашла меня. И это давало мне шанс, чтобы впервые за долгое время просто жить. Пусть и с тревожными мыслями, крутящимися на повторе:

«Всё это ненадолго. Она всё равно меня найдёт».

Я упорно гнала их прочь. Продолжала двигаться наугад, во Тьме, но всё же – вперёд.

Глава 2

Спустя полчаса я уже стояла в прихожей – в чужой, но тёплой одежде, закутанная по-зимнему с головы до ног. Шерстяной платок надёжно укрыл мою голову и от назойливого снега, и от мрачных мыслей, что всё ещё роились на фоне.

Всё на мне и вокруг было чужим, но при этом – уютно спокойным. Как в передышке перед снежной бурей.

Даже Кайл, стоявший у входа и ждавший меня.

Он больше не выглядел таким растерянным, как на кухне. Напротив – казался собранным, готовым к любому повороту. И, что особенно бросалось в глаза, искренне заинтересованным мной.

– Ты действительно владеешь луком? – всё же решился он спросить, как только мы вышли за ворота монастыря и миновали резные, покрытые инеем створки.

Я лишь молча киваю. Без слов, без пояснений: не вижу смысла разжёвывать очевидное. Но Кайл, похоже, был из тех, кто требует подробностей. Он недовольно хмурится, морщит лоб и уже открывает рот, чтобы спросить.

Я тяжело выдыхаю облачко в морозный воздух и всё же решаю, что будущему напарнику, пожалуй, стоит знать, с кем он идёт в лес.

– Владею. И не только луком. Мечом тоже, но кинжалом лучше. Умею ставить силки, различать животных по следам, а также идти по ним. Хорошо разбираюсь в травах. И ещё…

Я иду вперёд, глядя лишь на заснеженные холмы вокруг, словно снег под ногами был важнее выражения лица моего собеседника. И только когда хруст шагов рядом вдруг исчез, я поняла, что Кайл остановился.

Обернувшись, я ловлю его взгляд – зелёный, будто сама весна заплутала среди снегов. Видимо, я вновь его чем-то смутила. Он стоял и смотрел на меня так, как будто не был уверен – шучу я или нет.

Я слегка наклоняю голову, поправляю выпавшую снежную прядь из-под платка и криво улыбаюсь. Почти по-человечески.

– Давай лучше я покажу всё на деле? Не люблю я много говорить. Обычно мне не верят или не воспринимают всерьёз. А я терпеть этого не могу.

Он не стал спорить. Только покачал головой, будто не то чтобы поверил, но решил рискнуть. И повёл меня вниз по холму, туда, где среди снежных отмелей начиналась так называемая деревня.

Хотя деревней назвать это место у меня язык не поворачивался. Стоило ступить на мощённую камнем дорогу, как вокруг нас выросли дома – одноэтажные, да, но крепкие, добротные, явно не вчера сложенные. Какие-то выглядели богаче, какие-то – попроще, но из общей картины чистоты и порядка никто не выбивался.

Может быть, из-за этого снегопада, который никак не хотел заканчиваться этим утром? Я сильнее кутаюсь в свой платок, когда мы проходим через центральную площадь, где раскинулся небольшой рынок.

Торговцы вокруг перекрикивали друг друга, зазывали покупателей громкими голосами, размахивали товарами и перехватывали взгляды. В толпе теснились местные: кто с корзиной, кто просто за разговором. Здешняя торговля была не про покупку – про жизнь, которая пульсировала между прилавками. И сквозь эту толпу я кое-что всё же увидела – и именно это «кое-что» заставляет меня замедлиться.

– Драгоценные камни?.. – не могу не удивиться я, проходя мимо вещей, которые прежде видела разве что на картинах в книгах.

Кайл, кажется, даже обрадовался тому, что я сама завела диалог первой. Его голос стал чуть теплее, живее, и он тут же с охотой принялся рассказывать.

Оказалось, что эта деревня имела очень выгодное положение для добычи ископаемых: горы ломились от драгоценностей и недешёвой руды. Из-за этого большинство мужчин здесь и работали в шахтах.

Но плата за такие богатства взималась не монетой. А кровью.

Кайл говорил об этом почти буднично, как о давно принятом факте: о том, что шахты – это не просто пыль и руда, а ещё и постоянная угроза. Потому что за горой Эндерхана водилась нечисть, которая неустанно лезла на территорию людей. И у неё всегда был отменный аппетит.

И я при этом так нервно усмехалась, ведь знакома была с ней куда ближе, чем идущий рядом со мной охотник.

Он рассказывал мне о проблемах с орками, которые, помимо крови, любили ещё и золото, добываемое этими людьми. Периодически они нападали на шахты, пробирались ночью, устраивали поджоги, резню. Стража старалась держать оборону, но всё это было лишь временным решением. Задержкой перед новой волной.

За разговором путь до кузнеца пролетел почти незаметно. Мы свернули с главной улицы, пересекли тихий двор и оказались перед низкими воротами. Кайл вошёл в них так, будто бывал здесь каждый день, без малейшего колебания.

Вот только направился он не к крыльцу дома, а сразу к небольшой пристройке сбоку. С виду – обычный сарай. Но стоило подойти ближе, как всё стало ясно: изнутри раздавался ритмичный звон металла – такой мощный, что от него почти дрожала земля.

Я по инерции держалась чуть сзади, скрытая спиной Кайла. И всё же, когда он распахнул дверь и на меня дохнуло жаром, я не удержалась – заглянула через плечо.

Это была не просто мастерская. Это была кузница – живая, дышащая, раскалённая. Жар от неё обжигал лицо, будто ты входил в самое сердце вулкана. Воздух вибрировал от температуры, и в этом пламени стоял он.

Высокий, потрясающе красивый мужчина с большими, мощными руками как раз создавал великий двуручный меч. Глядя на то, как с его лёгкой руки молот раз за разом опускался на раскалённую заготовку, я невольно залюбовалась.

Я не могла представить, кто ещё мог бы поднять этот меч – разве что его создатель. Последний удар – звонкий, как колокол. И кузнец, не глядя, бросил заготовку в чан с водой. Вода взвыла, зашипела паром, взметнулась клубами вверх, закрывая его фигуру туманной завесой.

Моя улыбка была искренней при встрече с этим тёплым, пышущим жаром местом, которое в ответ отвечало мне взаимным интересом и любопытным взглядом хозяина. Его глаза скользнули по мне, словно проверяли сплав. И я могла бы вновь спрятаться от него за спиной Кайла, но гордость моя была сильнее, и потому я терпеливо выдержала его взгляд, не отводя своего ни на секунду.

– Так-так… кто это у нас тут? – голос кузнеца прозвучал как раскат: тягучий, низкий, обволакивающий. Бархат с примесью угля. На губах появилась ленивая, заинтересованная ухмылка. Не насмешка – вызов.

– Знакомься, Геральд, – подал голос Кайл. – Это Адель. Мы к тебе по делу. Девушка хочет попробовать себя в охоте. Ей нужен лук. Нужно понять, насколько это… – он запнулся, с трудом подбирая слово. – …Реально.

И больше всего мне понравилась спокойная реакция мужчины. Он молча вытер руки о полотенце, висевшее на спинке стула, повесил его обратно с точностью человека, привыкшего к порядку. И только после этого шагнул вперёд, чтобы посмотреть на меня так, будто я была для него неизвестный слиток. Прикидывал: погнусь или выдержу удар.

– Какие голубые глаза… В тебе течёт кровь эльфов? – спрашивает кузнец, касаясь тайной струны моей души.

– Всего на четверть, – отвечаю я честно на прямо поставленный вопрос.

Геральд коротко кивает, как человек, знающий цену чужим истинам. Зато глаза Кайла вновь расширились от чистого удивления.

И я понимала почему. Эльфов в этом мире почти не осталось. Люди боялись их. А страх, как всегда, становился топором. Всё, что несло силу, магию, иное восприятие мира, уничтожалось. Молча. Системно. До пепла.

Мне же от отца, чьего лица я так никогда и не узнала, достались лишь серебряные, будто вытканные из лунного света, волосы. От Матери – глаза цвета морской глазури в ледяной оправе. Я ненавидела их: они с пугающей точностью отражали её призрак в каждом зеркале, в которое я смотрелась.

Так моя внешность никогда не укладывалась в рамки привычных всем понятий красоты. Я была почти прозрачной на фоне красавиц, но навеки запоминалась людям на месте преступлений.

И то, как вновь по-новому меня рассматривал охотник, я филигранно игнорирую, а после просто первой иду за поманившим меня кузнецом.

Ведь в соседней комнате уже ждал настоящий храм оружия. Чего здесь только не было: от внушающих доверие мечей до могучих секир. На стенах висели в ряд украшенные камнями лёгкие сабли, а внизу, отдельным рядом, конечно же, располагались луки.

Выбирала я недолго – лишь пробежалась мимолётно пальцами и тут же почувствовала нужную силу в одном лёгком, тонком луке, сделанном из тиса. Я утвердительно кивнула, когда быстрым движением натянула тетиву, проверяя её эластичность, и осталась более чем довольна.

На заднем дворе, среди снежной тишины, на замёрзшей яблоне болталась старая, потрёпанная мишень. Красная точка в центре – как сердце, которое уже повидало немало разочарований. Я взяла предложенную стрелу из колчана, молча натянула её и, не прицеливаясь дольше пары секунд, выстрелила на выдохе.

Стрела вонзилась ровно на границе – между деревом и мишенью. До заветной «десяточки» была пропасть.

Геральд, всё так же вольготно облокотившись на стену, жевал алое яблоко. Он не выказал ни тени удивления, ни разочарования. И именно эта тишина в его взгляде была ощутимее слов. Он наблюдал не за моей меткостью, а за тем, как я держу себя, когда не попадаю.

Кайл рядом переминался с ноги на ногу, будто стоял не на каменной плитке, а на раскалённой решётке. Его выдох прозвучал слишком облегчённо – с той непрошеной ноткой радости, которую люди выдают, когда чужая слабость позволяет забыть о своей.

– Не расстраивайся, Адель. Хочешь – попробуй ещё раз! – говорит он, натягивая улыбку, что не грела.

Я же лишь взглянула на него мрачно и, качнув головой, тут же натянула вторую стрелу. А за ней – ещё одну. И ещё. И ещё. Я не успокоилась, пока пять стрел подряд не вошли точно в цель. После этого только обернулась, чтобы взглянуть на стоящих позади мужчин.

Геральд чуть приподнял брови. Не более. Его голос, когда он заговорил, был таким же спокойным, как прежде, но в паузе перед словами уже звучало другое.

– Неплохо. А если так?..

Он подкинул надкушенное яблоко высоко вверх. Настолько, что оно почти исчезло на фоне зимнего неба – кроваво-красное пятно на бледной, выстиранной ткани. Я наклонила голову, следя за траекторией. В теле сработала интуиция – старая, выверенная, как дыхание перед прыжком. Мгновение. Одно. Другое.

Выстрел заставил яблоко взорваться всплеском. Оно разлетелось в небе, как алый цветок, оставив за собой только след изумления моих наблюдателей. И я позволила себе лёгкую, триумфальную улыбку.

– Глазам не верю… – выдохнул Кайл, и голос его дрогнул. – Впервые такое вижу. Вживую…

Кузнец же не растерялся. Он закивал неторопливо, с тем редким одобрением, что выдают неохотно, но метко. Хлопнул охотника по плечу – тяжело, по-мужски, как предупреждение.

– Эльфийская кровь способна на многое. Радуйся, Кайл: такое счастье не каждый день в руки падает.

А потом он так легко и тепло добавил:

– Ну, а теперь нечего девушку на морозе держать. Заходите. Фая, должно быть, уже завтрак накрыла.

Кузнец выдержал мой взгляд спокойно, с привычной для него уверенностью. Его глаза – тёмные, как ночь перед бурей, – не лезли в душу, не задавали ненужных вопросов, но в их спокойствии я почувствовала знание. Опыт. И, возможно, гораздо больше, чем он готов был произнести вслух.

Я ценила это. Ценила тишину, в которой меня не допрашивали, а принимали.

За этим поздним завтраком я постоянно ловила себя на мысли: к Геральду невозможно было не проникнуться симпатией. Он не старался понравиться, но всё равно располагал к себе. Только иногда, между тёплым хлебом и чайной паузой, задавал ненавязчивые вопросы, будто осторожно подбирал ключ к двери, которую я так долго держала на засов. Он расспрашивал о моём «несчастном случае» как об истории, к которой уже все привыкли. И повторить мне сказку монахинь для него оказалось несложно.

Но, когда я поднимала на него глаза, каждый раз встречала всё тот же глубокий, проницательный взгляд, будто он видел меня не только насквозь, но и глубже, чем я сама хотела бы заглянуть.

Ведь там было столько Тьмы, которой я ни с кем не хотела делиться.

Я вышла из дома кузнеца с новым луком, туго набитым колчаном и лёгкой улыбкой, что осталась на губах не по принуждению, а… просто потому, что вдруг действительно захотелось.

Воздух вокруг был свеж. Снег под ногами – мягкий, упругий. А Кайл, разумеется, тут же вызвался проводить меня обратно к монастырю и теперь шагал рядом, чуть склонив голову и окидывая взглядом мой профиль.

– Ты понравилась нашему суровому Геральду, – сказал он наконец, и в голосе прозвучала смесь наблюдательности и лёгкой, плохо скрытой ревности.

– Невероятный мужчина… Только странно: такой большой дом, а в нём почти никого. Только одна служанка, – произношу я то, что крутилось у меня в голове.

– Да вот же, многие женщины здесь пытались его заполучить. Да не вышло ни у кого. Как приехал к нам в город с новорождённым ребёнком один, так и живёт до сих пор, – произносит Кайл, пожимая плечами.

Я лишь хмыкнула понимающе, но тут же отвлеклась на рябь чужих голосов, потому что мы вновь проходили мимо рыночной площади.

– Слушай, может, пройдёмся? Покупать ничего не буду, обещаю. Просто… хочу посмотреть, заприметить, что взять в следующий раз. Обещаю: тебя долго не задержу, – произношу я и перевожу взгляд обратно на парня, который тут же расплылся в ослепительной улыбке. Просить его дважды мне не пришлось.

Рынок постепенно редел: многие торговцы уже сворачивали прилавки, складывали ткани и перебирали ящики с остатками товаров. Но улица всё ещё была полна голосами, запахами и остатками солнца, что играло в отражениях на стёклах. Люди сновали туда-сюда без какого-либо конца, и создавалось ощущение, будто здесь собрались буквально все, кто жил в этой не такой уж и большой деревне.

– Почти так и есть, – лишь усмехнулся Кайл, когда я высказала свои догадки. – Рынок здесь открывается лишь по выходным, а так как заняться тут особо нечем, многие приходят хотя бы за тем, чтобы перемыть друг другу косточки.

– Оно и видно, – тихо пробормотала я, ловя на себе презрительные взгляды девушек, которые носили красивые светлые шубки. И все как одна: с красивыми сапожками да с красивыми причёсками.

И всё это было настолько «красиво», что меня начинало тошнить. Ведь в этой картине я в своих выданных монастырём сапогах смотрелась как чернильное пятно на глянцевом свитке. И мне было глубоко плевать на это.

Пока я не наткнулась на стойку, где даже сейчас, несмотря на то что базар уже закрывался, было довольно много девушек. Они оживлённо торговались за какую-то яркую тряпку, и я даже притормозила невольно, увидев, как девушки буквально начали драться.

– Здесь продают вещи, привезённые с самого юга. Руки у их мастериц, похоже, действительно золотые. Качественнее у нас ничего не найдёшь.

Кайл говорил это с ленивой, даже чуть усталой ровностью, не отрывая взгляда от разыгравшегося спектакля, где пёстрые оборки, перчатки и заколки уже летели в стороны. Девушки всерьёз дрались – визг, локти, выдранные пряди. Всё по классике. И меня это, к удивлению, даже позабавило.

– И цены тоже, наверное, золотые? – фыркнула я вполне риторически, а затем чуть тише добавила: – Ставлю на брюнетку.

Кайл хохотнул – искренне, с неожиданной лёгкостью. Но уже через секунду, глубоко вздохнув, как человек, к которому снова пристала чужая глупость, всё же шагнул вперёд – разнимать текстильный апокалипсис, где кружево, шёлк и оборки сцепились намертво.

Девицы к тому моменту уже повалились в снег и теперь отчаянно кусались, цепляясь друг за друга так, будто в этом куске ткани заключалась судьба мира. Совсем дурные. Разве не знали, что в честном бою кусаться запрещено? А вот простой удар под дых всегда был примитивным, но верным решением.

Я хмыкнула, наблюдая, как при виде Кайла их хищная ярость мгновенно растворяется в жеманных полуулыбках. Шипящие гадюки вдруг вспоминают, что они – дамы. Сладкоголосые, щедро напудренные охотницы в беде.

А он, недолго потоптавшись возле прилавка, вернулся ко мне… И с ним – их скоординированная ненависть.

Теперь весь выводок уже косился на меня. Они были готовы броситься как по команде. Жаль только, меня этим было не впечатлить. В отличие от Кайла.

– Держи, это тебе, – сказал он с неожиданной теплотой в голосе и протянул мне пару чёрных кожаных перчаток.

Я уставилась на них. Потом – на него. На его руку. На мех. Обратно на лицо. Это должно было выглядеть глупо. И, наверное, выглядело.

– Я не могу их принять. Мне нечего дать тебе взамен, – произнесла я медленно то, что, казалось, и так было очевидно. Зачем, спрашивается, он их купил, зная это?

– Адель, это же всего лишь маленький подарок, – произнёс он мягко, но с тем спокойным упрямством, которое не нуждалось в одобрении. – Видел, какие тебе достались перчатки. Они мужские, у тебя в них все пальцы утонули. Вот тебе в них с тетивой и сложнее было возиться. Так что бери и не думай. Считай, это моё вложение в тебя… как в будущего охотника.

Я замерла, сжимая в руках этот подарок, как будто он вложил в них не перчатки, а нечто гораздо более опасное: простую человеческую заботу, которой я у него не просила.

Чтобы привыкнуть к ней, мне и сотни лет было бы мало.

И потому я была ужасно смущена этой его выходкой. Почти растеряна.

Бурчала себе под нос, что и сама бы справилась, что не нужно было… Но в ответ получила только мягкую, тёплую улыбку парня, который просто был рад угодить мне. Пусть я и не желала в этом признаваться вслух.

Но всё равно, когда мы двинулись в сторону монастыря, я уже машинально тёрла внутреннюю сторону перчаток – мягкую, нежную, будто пригревшуюся от его ладоней. И, несмотря на весь свой упрямый гонор, всё же… радовалась. Тихо. По-своему.

И вместе с тем честно и твёрдо пообещала себе: вернуть. Вернуть всё до последней монеты с первой же своей зарплаты. Ведь один урок я точно железно запомнила – раз и навсегда: ничего в этой жизни не даётся просто так.

Никакой жест не бесследен.

За всё приходится платить. Раньше или позже – неважно. Но быть должной кому-либо в этой жизни я больше не хотела.

И не собиралась.

Глава 3

Я тяжело дышала через раз. От длительного забега по заснеженному лесу начинало колоть в боку, но я остановилась лишь в тот момент, когда наконец достигла добычу.

Лань стояла на краю поляны, застыв, будто выточенная из янтаря. Её тонкие ноги подрагивали, в ушах дрожало напряжение. Даже отсюда я чувствовала этот запах – знакомый, густой, как утренний туман в низинах. Первобытный сладкий страх. Он висел между нами прозрачной пеленой, будто тончайшее стекло, которое вот-вот треснет.

Она боялась сделать неверный шаг, боялась, что её смерть уже смотрела ей прямо в лицо. Загнанная. Испуганная. Дрожащая.

Я знала это состояние до самых кончиков пальцев. Совсем недавно я сама стояла вот так же. Собственной кожей чувствовала, как за спиной скрипит охотничий лук. Та же дрожь в теле, то же предательское оцепенение. Мы были зеркалами друг друга. Только теперь я была той, что держала оружие. И я рада, что теперь стояла по иную сторону баррикад.

Стрела была уже на тетиве. Лёгкое натяжение. Ни жалости, ни колебаний. Только тишина и стальной фокус. Я улыбаюсь на выдохе, зная, что победила. Хотя бы на этот раз.

Идеальный выстрел пришёлся точно в глазное яблоко лани. Лёгкая смерть для загнанного животного. И долгожданная разгрузка для меня. Я выдыхаю с облегчением – и с этого момента больше не чувствую себя жертвой.

Только не на этой стороне горы.

– Адель! – голос Кайла прорезал лес, как крик ворона. – Чёрт побери, зачем ты убежала от меня? Если бы не следы на снегу – я бы тебя потерял!

Он вбежал в поле моего зрения – тяжёлый, раскрасневшийся, злющий. Дышал, как раненый бык. Почти был готов наброситься на меня и растерзать, но увидел лань. И замолчал.

– Ты… смогла её настичь? – его слова звучали недоверчиво, почти с восхищением.

Это был мой первый день в качестве охотницы. И я действительно была рада тому, что смогла угодить Кайлу, который потом ещё долго восхвалял мои способности. Однако большее облегчение дарило то осознание, что теперь мне удалось сбросить с себя то жуткое оцепенение, что сковывало меня с того самого дня, когда мне удалось спастись от участи быть принесённой в жертву.

И месяц назад я бы рассмеялась в лицо любому, кто посмел бы сказать мне о том, что всё может измениться. Вот так резко. Бесповоротно. Что небо и земля поменяются местами, а всё, что я любила, во что верила, – вырвется с корнем.

Но всё изменилось.

И теперь, по ночам, когда Тьма заботливо подкладывала под голову кошмары, я лежала без сна, вглядываясь в чёрный потолок пустым, выжженным взглядом. И вспоминала ту самую историю. Древнюю, как сам мир, с которой всё и началось когда-то.

По легенде, на отшибе границы между землями людей и теми, кто людьми не был, где лес был глуше смерти, а тени шептались друг с другом, как живые, – жила Она.

Чёрная ведьма. Не миф и не слух, а само олицетворение могущества. Легенды о ней, я была уверена, ходили и в этой деревне. Раньше Она и не думала скрываться от взглядов людей. Ей это было не нужно.

Просто Она сама была дочерью Тьмы – той самой, что была создательницей всей нечисти, всех отвергнутых и прокажённых этого мира. Сотканная из чистого концентрата беды: из смерти, ярости и слепой злобы. Её сущность была чумой, расползающейся чёрным по земле. Она несла хаос, как дыхание, не ведая ни сомнений, ни жалости. И знала лишь бесконечный голод и тупую цель – всегда угождать той, что её создала.

В этом был её смысл – сеять хаос, распад и смерть. Пока однажды не произошло то, чего даже сама Тьма не смогла предугадать.

Колдунья, чья сила и мощь заставляли дрожать от страха любого, кто хоть раз осмелился посмотреть ей в глаза, однажды нашла в лесу едва живого от ран мужчину. Не знаю, в каком наваждении Она тогда пребывала, какой вихрь бреда прошёл сквозь Её разум, но в тот день Мать не добила – спасла.

Только вот не догадывалась Она тогда, что тем самым подпишет себе приговор. Ведь она влюбилась. По-настоящему. Глупо и до слепоты.

Именно поэтому – и из-за толики неопытности – Она так быстро понесла от этого мужчины. А когда поняла, чем может обернуться её секундная слабость, было уже поздно.

Тьма почувствовала. Узнала. И пришла в дикую ярость. Оттого сгоряча и прокляла своё же отродье, лишив мою Мать не просто всех подаренных сил. Она отняла у неё саму волю. Сплавилась с ней так, как пламя сплавляется с металлом, пока от прежнего не остаётся ничего, кроме пустой и безликой формы.

Любовь, страх, ненависть – всё это стало для неё лишь звуком. А Она – оболочкой, в которой царила только пустота.

И первое, что сделала Тьма, – это убила отца ребёнка. Без замешательства. Без колебания. С точностью палача и спокойствием вечности.

И это стало той причиной, что заставила непоглощённые осколки моей Матери окончательно сойти с ума. Ведь Она действительно была готова умереть вместе с ним. Вместе с ним… и с Тьмой, что уже давно жила в её душе.

Но моя Мать не позволила себе этого.

Даже в безумии Она сжимала в дрожащих руках крохотное, тёплое тельце новорождённого ребёнка, прижимая его к груди с той яростной, волчьей нежностью, которую даже Тьма не смогла сжечь до конца.

Потому что в этом ребенке была её последняя связь с тем, кем Она когда-то была. Или хотела быть.

А Тьма… Тьма смотрела на младенца. И в её взгляде не было ни гнева, ни отвращения. Только тишина. Хищная, сосредоточенная, оценивающая. Она вдруг не увидела в содеянном ошибку – Она увидела замысел. Странную формулу, в которой сошлись несовместимые элементы: её чёрная кровь, наследие ведьмы, и кровь человека – слабого, упрямого, но с любящим горящим сердцем.

Так получился новый сплав. Тот, что оказался крепче прежнего.

И Тьме это… понравилось. Настолько, что Она сама сделала первый шаг – то, чего не позволяла себе веками. Предложила моей Матери сделку: вернуть ей часть силы – в обмен на создание нового, совершенного сосуда. Того, кто смог бы не просто вынести Её силу… но стать Её продолжением. Её наследием.

С того дня всё превратилось в цикл. Безжалостный, тихий, повторяющийся, как круги на воде. Мать снова и снова беременела – покорно, без восторга, но и без страха. Просто потому, что таков был замысел.

Каждый раз – от нового мужчины. Каждый раз – в надежде, что этот будет хоть отдалённо похож на того, кого Она когда-то любила. На того, кого Тьма заставила её потерять.

Я была лишь одним из десятков таких сплавов, выточенных в бесконечной кузне Тьмы. Но, видимо, не самым удачным. Ведь я плавилась, так беспомощно плавилась теми бессонными ночами под уничижающе давящим взглядом самой Тьмы.

Хотя я старалась держаться. Действительно старалась начать новую жизнь и вновь стать тем, кто преследует, а не убегает. Той, у кого внутри – настоящая сталь, а не дрожащий сгусток страха и сдерживаемой ярости.

И как минимум в этом лесу, полном звенящей тишины, колючего снега и непроходящих поцелуев мороза, я чувствовала себя почти как дома, в котором могла спрятаться от той Тьмы, что была внутри меня, а не снаружи.

Другое дело – монастырь. Там я была чужой даже самой себе. Учиться быть как все у меня выходило из рук вон плохо. Приходилось насильно отвыкать от силы в голосе и от синего огня во взгляде.

Ведь здесь тоже был свой режим, который – хочешь не хочешь – необходимо было соблюдать. В монастыре вставали ещё до рассвета и сразу же отправлялись в храм, к утренним молитвам.

Меня, конечно же, молиться никто не мог заставить. Не смели. Но и пропускать обряд не разрешали. Потому приходилось подниматься, натягивать на себя серое платье и идти вслед за своей соседкой – той, что верила. И пока остальные восхваляли их любимую богиню, я сидела и по привычке медитировала.

В какой-то момент это стало моим единственным способом не сойти с ума. Быстрое, полезное убийство времени – прикрытие, чтобы не слышать, как внутри тихо скулила Тьма.

Я тоже скучала по магии. Хоть и не признавалась себе в этом. Моя сила – тёмная, как дёготь, – не знала, куда деваться. Она распирала меня, искала выход. И я чувствовала, как Тьма сочилась по венам, будто искала способ сжечь беглянку изнутри.

Я знала: стоит её выпустить наружу – и Она почувствует меня. Узнает, что я рядом. И тогда… тогда я уже не смогу сбежать.

Тем более колдовать среди обычных людей было не просто опасно – безрассудно. Оттого пришлось учиться сдерживать магию, зажимать её в узде до скрежета зубов.

И охота с Кайлом стала единственным, что действительно помогало держать себя в руках. Ведь там, в лесу, куда проще было скрыть мой горящий в запале взгляд и подрагивающие от силы пальцы.

Так каждое утро мы с ним уходили расставлять силки, стреляли по птицам на лету, а если везло – по зайцам. Как-то раз я от скуки даже подстрелила шуструю белку, которая по неосторожности выбежала из своего дупла. Однако дичи всё равно из-за суровой зимы было мало.

Большинство животных находились в спячке, а другие же очень редко высовывали свои носы из убежищ на лютый мороз. Так что с той ланью в первый день мне действительно крупно повезло. Больше такого шанса нам не попадалось ещё около месяца.

Однажды я с боем выпросила у сестры-настоятельницы ещё один тёплый свитер и портки: холод был невыносим, даже несмотря на постоянное движение. И на следующую охоту я вышла укутанная, как младенец на первом снегу: из-под одежды виднелись только глаза. Голубые, как ледяное озеро.

Кайл увидел меня и заржал – громко, от души. Особенно когда посмотрел, как я попыталась бежать через снег в этой куче тряпья.

– Адель, ты что, под одеждой ещё одну Адель прячешь? Или две?

Я фыркала, фальшиво возмущалась, а потом тоже хихикнула – тихо и неуверенно, как человек, который только начинал учиться смеяться без слёз. Он ещё долго подтрунивал надо мной, и, что удивительно, я была совсем не против.

Охотиться вместе с Кайлом мне нравилось. Он учил меня плести хитроумные силки, а я в ответ учила его ступать тише по непротоптанному снегу.

Для него это было задачей не из простых: он весил почти вдвое больше меня и шумел так, будто в лес вышел медведь в сапогах. Да и сам по себе он был парень не из молчаливых, поэтому сколько дичи мы упустили из-за того, что ему вдруг захотелось со мной поболтать, – не сосчитать.

Зато в торговле Кайл был незаменим. Потому что мало было убить зверя – нужно уметь его продать. А тут я была полным профаном. Он же знал и вкусы покупателей, и их слабости. И главное – умел говорить. Много. Убедительно. И с красивой улыбкой.

За первый месяц Кайл познакомил меня с каждым закоулком их маленькой деревушки. Вначале я просто тенью шла за ним по домам, стараясь подмечать не только его слова, но и интонации, жесты, взгляды. Он умел находить ключ к каждому – так легко, будто у него и правда был карман, полный отмычек.

– Не смотри на меня так удивлённо. Просто я знаю, что некоторые хотят услышать. Или, наоборот, знаю, когда послушать.

Он кивнул на дом впереди:

– Вот, например, здесь живёт старик – наш местный пекарь – с его сварливой женой. Ему важно не то, что ты продаёшь, а то, как ты готов его выслушать. Жена дома ему рот не даёт открыть, вот он и платит за внимание.

Потом указал на соседнее крыльцо:

– А тут вдова с четырьмя дочерьми. Она каждый раз торгуется со мной до последней копейки. Не потому, что действительно бедствует, а потому, что это её любимая игра. Ей просто нужна маленькая победа в мире, где у неё осталось так мало рычагов.

Я молча куталась в белый шерстяной платок и слушала, словно Кайл читал мне вслух книги, спрятанные внутри этих домов. А он, видимо, знал все главы наизусть.

Конечно, были среди селян и приятные люди. Те, кто не спорил, не кричал, не торговался – просто принимал цену, которую Кайл никогда и не пытался завышать.

С тем же кузнецом Геральдом мы сразу нашли общий язык. Странным образом – без слов. Он понимал меня с полувзгляда и всегда угощал чаем с пирожными после долгой охоты.

Уже через пару недель Кайл начал отправлять меня к Геральду одну. Так было просто быстрее: мы делили мясо и расходились в разные стороны. Но скольких же нервов мне это стоило вначале.

С мужчинами мне, как ни странно, было проще. Большинство из них – молчаливые старики, суровые, но справедливые. Если они и бурчали, то по делу.

А вот с молодыми парнями было сложнее. Особенно с местными ловеласами, шахтёрами, которые приезжали сюда на заработки. Эти норовили приударить, вставить глупость и пустить в ход щербатую улыбку. Впрочем, если не обращать внимания на их убогие попытки флирта – терпеть их тоже было можно.

Но женщины… Женщины зверели, едва завидев меня на горизонте. Почему – я не знала, но дома с ревнивыми жёнами обходила стороной. Потому что однажды одна барышня устроила вопиющий скандал на всю деревню, уверяя всех, будто я положила глаз на её мужа и теперь собираюсь нагло его увести.

Честно говоря, мне казалось, что мужья – не кони. И украсть их просто так не получится. Но Кайл, выслушав мой логичный довод, только тяжело вздохнул и посоветовал этот аргумент оставить при себе. Желательно навсегда.

В итоге все слухи пришлось гасить ему самому. Что он и делал с печальной стойкостью человека, которого не в первый раз втягивают в несуществующий любовный треугольник.

Кайл и правда сильно помогал мне обжиться в этом странном, чуждом мире. Хотя, возможно, даже не понимал насколько.

Проведя всю свою сознательную жизнь за книгами, я ведь никогда толком и не общалась с мужчинами как с личностями. Убивать – убивала. И слышала столько отвратных рассказов от Матери, что меня берегли от их общества, словно от чумы.

Поэтому вначале именно Кайлу было невероятно сложно со мной. Я была закрыта, как проржавевший ящик с заклинившим замком. Порой из меня невозможно было вытянуть и пары слов. А он терпел. Шутил. И никогда не обижался.

И, странное дело, я начала понимать, что моя Мать, возможно, ошибалась.

Да, в этой деревне были мужчины, которых я презирала. Грубые, вечно пьяные, ругающиеся так, будто другого языка не знали. А некоторые – хуже: те, кто поднимал руку на своих жён и детей. Последних я ненавидела больше всего. Горячо, яростно и перманентно.

Но солнечный, вечно улыбающийся Кайл, который упрямо завоёвывал моё доверие, был не таким. Смешной, чересчур ко мне добрый и простой. Он никогда мне не отказывал даже в самой глупой просьбе. И был поразительно терпелив к моим расспросам, когда моё любопытство стало пробиваться сквозь страх, как первая трава сквозь тающий снег.

Он стал первым человеком здесь, кому я действительно стала доверять. Первым человеком, который заставил меня поверить в то, что любая Тьма, в принципе, становится выносима, стоило просто кому-то рядом сказать:

– Да пошли они все лесом. У меня мёд есть, чай и булки. Сливочные. Пойдём, поедим?

Глава 4

Помимо охоты в лесу, я также занималась уходом за библиотекой при монастыре. И эта обязанность тоже отнимала у меня колоссальное количество времени, чему я была на самом деле только рада.

Пусть библиотека и напоминала руины, в которых книги были разбросаны, словно их швыряли наотмашь, – меня это не пугало. Мне всегда нравилось подчинять хаос. Ведь чем хуже было изначальное состояние, тем приятнее было наслаждаться порядком после.

Только не думала я, что на базовую уборку и сортировку книг у меня уйдёт два месяца. Но я всё равно наслаждалась молчаливой тишиной библиотеки, скрытой от любопытных, вездесущих глаз.

В монастыре я в целом большую часть времени молчала. Нам с монахинями просто не о чем было говорить. Они твердили о Богине, в которую я не верила, о смирении, о кротости, а я лишь кивала и отводила взгляд, пряча усмешку в уголке рта.

Вежливо. Тактично. Как они и учили.

Так всё и шло – спокойно и предсказуемо, – пока весной к нам не привезли новую «пропащую» душу.

Ведь потепление пришло рано, и с первыми по-настоящему тёплыми днями горы снова начали сходить с ума. Лавины срывались внезапно – без грома, без предупреждений. Согревающее солнце становилось капканом – растапливало тонкие снежные мосты, по которым и так люди ходили на страх и риск.

В это время сюда почти никто не приходил. Только дураки, упрямцы и купцы.

Те, что пришли тогда, шли с юга. Они не послушали местных, решив пойти напрямик. Но горы не прощают самоуверенных. Особенно весной. Особенно в такие дни, когда солнце, казалось бы, лишь слегка греет, а на самом деле расставляет ловушки. Снег в такую пору сходит внезапно и быстро, как затягивающаяся петля.

Так этот караван и ушёл в бездну. Их поглотила лавина – мокрая, тяжёлая, липкая. Она обрушилась на них, перекрыла путь назад и похоронила людей, не оставив ни шанса.

В тот раз именно я вместе с Кайлом вытаскивала из-под снежной груды всё, что от них осталось: мёртвые тела, рваные тюки, обломанные сани. Большинство, как и следовало ожидать, не выжило. Кроме пары мужиков-торговцев и одной девчонки.

Прислуга, сказали потом. Её смуглая кожа резко выделялась на фоне снега, как отпечаток чужого мира. Она казалась вылепленной из других легенд – не из здешних, северных, а из тех, где песок, зной и морской ветер. Слишком дикая для местного монастыря. Слишком живая для могилы.

Выхаживали выживших, конечно, у нас в монастыре. В городе и лекаря-то толком не было. Мужчины оклемались быстро – через неделю уже ходили сами, хрипели, жаловались, но дышали. А вот их служка всё не приходила в себя. Лежала без движения, холодная, как камень, с лицом, будто вырезанным из чёрной маски.

Выждав ещё одну неделю, они распродали те обломки, что у них остались, а после покинули нашу деревню по другой, более безопасной тропе. Девчонку просто бросили, решив, что ей уже не выжить. Бросили, как ненужный груз, напоследок бросив фразу, в которой звучало больше равнодушия, чем злобы:

– Да кому она сдалась? Хромых лошадей не лечат – их на убой пускают. Никто и не всплакнёт.

А мне было её странно, почти необъяснимо жаль. Высокая, крепкая, с кожей цвета обсидиана и длинными, тяжёлыми волнами волос – она казалась чужой в этом мире бледных лиц. Её внешности удивлялись здесь даже больше, чем моей.

А потому… Тьма меня дёрнула ей помочь?

Решение пришло в ту самую ночь, когда ветер скрёб по ставням, а свечи в коридорах гасли одна за другой – по моему приказу. Я тенью пробралась в лазарет, усыпила дежурную сестру, не причинив ей вреда, и подошла к девчонке.

Некоторое время стояла над ней молча, глядя на её красивое лицо, и на мгновение усомнилась: не поздно ли? Вдохнув, я решила хотя бы попытаться спасти кого-то из той Тьмы, в которой сама же тонула.

Я знала точно: без меня она бы не выбралась. Девушка застряла слишком глубоко – утонула в Пустоте, как в чёрной трясине, в которой не было ничего. Ничего, кроме отчаяния. Там, внутри поселилась вязкая тишина и безжизненность, которую нельзя было отличить от смерти.

Я осторожно нащупывала её искру жизни светящимися синими пальцами, будто слепая. Ведь чужая душа была для меня лабиринтом, в котором легко потеряться. А магия исцеления – вовсе была не моей сильной стороной.

Однако я старалась. Искала пути, не зная нужных заклинаний, но всем своим чёрным сердцем желая помочь.

И ту силу, которую я научилась держать на цепи – ту самую, что пугала меня же, – я отпустила. Ровно настолько, чтобы по моему приказу её фантомные когти скользнули вглубь, точно холодный скальпель. Моя магия вырезала из сознания девушки раковую опухоль, из-за которой та не просыпалась: ведь она и не хотела этого.

Боль, утрата, обиды, отсутствие смысла в жизни – я читала это в ней, как строки в книге, которые уже знала наизусть. А потом вырывала эти страницы – грубо, с корнем, без права на возврат.

Всё, чтобы вложить в неё взамен глупую, но важную мысль, которую я нашептывала ей, поглаживая по спутанным волосам:

– Жить стоит. Бороться – нужно. Даже если не видишь рассвета в конце пути. Пусть кругом никого и опять замолчали Боги. У тебя всегда есть за что сражаться. И это – ты.

И когда ресницы девушки слегка дёрнулись, а пульс, казалось, встрепенулся – я знала: всё получилось. Потому и вынырнула из её сознания, будто из ледяной воды, – с надрывом и тяжестью в груди, как у того, кто слишком долго был под водой.

Вся мокрая после лечения, которое почти искалечило меня в ответ. Тело не слушалось, а руки дрожали – не только от усталости, но и от напряжения. От той внутренней борьбы с моей личной Тьмой – источником всей магической силы и всех бед, – которую я впервые осознанно направила не на разрушение.

И потому была счастлива. В ту ночь стало ясно: я способна не только убивать. Я могла держать чью-то душу – дрожащую, как мотылёк на краю, – и не отпускать. Это открытие почти перевернуло мой шаткий мир внутри.

Ведь до этого момента я больше всего боялась себя. Своей ярости, своей Тьмы, своего возможного срыва. Я боялась, что убью и нудящую соседку, и местного алкаша, что избивал жену. А после сойду с ума от жажды крови и вообще перестану видеть разницу между Светом и Тьмой.

Я боялась стать как Она. Как моя Мать.

И всё же именно эта девушка – пусть и неосознанно – открыла мне то, чего я раньше даже не могла себе представить: оказывается, я могла и спасать. И это осознание грело меня всю ночь лучше любого одеяла.

А наутро я с необычайной лёгкостью поднялась на завтрак, втайне надеясь, что услышу вялое, но бодрящее «пациентка идёт на поправку» от одной из сестёр. Но то, что я услышала… ничем не напоминало утреннюю размеренность.

Рёв. Крики. Стучащие по коридорам ноги. Шум, как на охоте, только добычей в этот раз была не зверушка, а она – моя спасённая.

Оказалось, что девчонка не говорила на общем языке. Совсем. А потому, очнувшись среди женщин в чёрных рясах, она испугалась не на шутку и умудрилась сбежать. В итоге местные мужики напугали её ещё больше, отлавливая по деревне орущую темнокожую девчонку, которая была на удивление шустрой и проворной даже после затяжной болезни.

Кайл тоже участвовал в забеге, пока сам лично не пришёл в монастырь и буквально не выдернул меня с общего завтрака.

– Обещаю накормить позже, но сейчас ты должна срочно вразумить моего отца, – буркнул он как командир перед боем. В то время как я могла лишь хлопать глазами и искренне не понимать, о чём он говорил.

– Я?.. Нужна деревенскому старосте? – поражённо переспросила я, на что Кайл лишь утвердительно кивнул и, накинув мне на плечи свой тёплый тулуп, заставил выйти на утренний мороз.

В доме Кайла я была довольно частым гостем. Его отец с матерью хорошо ко мне относились и даже регулярно звали на ужин, что было большой честью для любого местного жителя. И пусть это дружелюбие не всегда давалось им легко, между нами сложилось настоящее, тёплое понимание.

Впрочем, способствовали этому две весьма конкретные причины. Первая заключалась в том, что отец Кайла тоже имел небольшую, но прекрасную библиотеку. Я с первого же взгляда влюбилась в неё, как только ступила в ту комнату, где пахло чернилами, берестой и огнём из печи.

А второй причиной – неожиданной и куда более шумной – был Лион, младший брат Кайла. Ему только-только исполнилось десять, но упрямства, обаяния и фантазии в нём было на целую армию. Этот мелкий ловелас, едва увидев меня, почему-то решил, что я обязана стать его будущей женой. И с тех пор он от меня не отставал: ходил за мной по пятам, звал на прогулки и устраивал настоящие сцены ревности, если я вдруг смеялась над шутками Кайла.

Последнего, к слову, это невероятно забавляло. Кайл только ухмылялся, хлопал брата по плечу и бросал мне через плечо с притворной серьёзностью:

– Наивный щенок, – хмыкал он в ответ, косясь на меня зелёными глазами.

А я лишь пожимала плечами, выдерживая паузу, и спокойно отвечала:

– Вот выучишься грамоте и сможешь прочитать мне любую книгу из моей библиотеки, тогда и поговорим.

Кто же знал, что мальца это так замотивирует? Уже на следующий день Лион упросил мать позволить мне стать его личным учителем, заявив, что никакой другой его больше не устраивает. А когда предложение поступило всерьёз – с обещанным жалованьем, причём напрямую мне, а не монастырю, – я не смогла отказать. Тогда я и стала обучать младшего брата Кайла.

А теперь вот меня звали для того, чтобы я ещё и переводчиком у них работала? И пришлось ведь.

Они же связали бедную девушку по рукам и ногам, а рот ей натурально заткнули кляпом – не столько чтобы не кричала, сколько чтобы не покусала ещё кого. Она, судя по шёпоту женщин у двери, уже тяпнула священника. Дважды.

Увидев эту картину и застывших от непонимания мужчин посреди комнаты, я лишь фыркнула, подходя к девушке и неспешно опускаясь рядом с ней на диван, чтобы вытащить кляп из её рта.

– Она одержима, будь осторожнее, дитя моё! – запричитал покусанный священник, пряча руку под подол рясы, будто боялся, что девушка в прыжке откусит и вторую. Я же ответила взглядом – тем самым, от которого обычно начинали икать особо наглые торговцы. Мрачным. Колючим. Без тени сочувствия.

С этим индивидом у меня были не очень хорошие отношения, потому что меня он тоже называл по-всякому, когда я отказывалась делать скидку на мясо просто так.

– Она напугана, – выдохнула я, отворачиваясь от него. – Дайте мне время поговорить с ней.

Староста в углу молча кивнул – видно, верил мне. Но уходить не собирался: так и остался стоять у двери. Я при этом тяжело выдохнула и повернулась к девушке. Её глаза метались, дыхание сбивалось, а руки в верёвках натурально дрожали. Прежде чем потянуться к кляпу, я заговорила на её языке – тихо, чётко, чтобы сквозь панику пробился хоть какой-то смысл:

– Я не причиню тебе вреда. Я здесь, чтобы помочь. Но если будешь и дальше носиться как бешеная – сожрёт тебя не Тьма, а вот они. Поэтому… успокойся, ладно?

То, как отчаянно кивала испуганная девушка, выдавало степень её шока. Как выяснилось, стоило ей увидеть облачённых в чёрное женщин, как она решила: её собираются принести в жертву их богине. И я едва сдерживала улыбку в этом моменте рассказа.

Глупая. Хорошо, что она не знала, как это действительнобывает.

Зато девушка была не понаслышке знакома с иными ужасами. Она рассказала, как её – ещё девчонкой – украли из родного дома разбойники. Как вырезали её семью: родителей, братьев и стариков. А её продали в рабство.

При рассказе о трёх годах, полных ужаса, что ей удалось пережить, улыбаться мне расхотелось. И теперь, когда всё это вырвалось наружу, она истерила, как девчонка, которой не дали доиграть в детство. Только больше не кидалась ни на кого, а лишь плакалась и говорила, говорила, говорила. Я даже и не пыталась заткнуть эту прорвавшуюся плотину боли.

Лишь спустя три часа мне удалось сдержанно и коротко рассказать всем о том, что случилось с девушкой. И хоть я была выжата досуха в эмоциональном плане, я всё же вступилась за неё и попросила мать-настоятельницу взять её под своё крыло.

А той не больно хотелось делать это после утренней паники, после всего… Нет, ей было проще отмахнуться. Тем более Ева – так звали девочку – не говорила ни слова на общем языке. А это усложняло всё.

– Не могу я её взять! И не смотри на меня так, Адель. Я не могу дать чужой девке работу в монастыре. А дармоедов, ты знаешь, я не потерплю. Да и вряд ли кто в этой деревне захочет… – произносит холодно в ответ женщина, на которую я сейчас так рассчитывала.

Впадая в отчаяние, я перевожу взгляд на старосту и обратно на настоятельницу, которая спрятала от меня стыдливо глаза и больше не хотела говорить об этом. Но я настояла.

И впервые за долгое время – даже не ради себя.

– Вы спасли меня, – начала я, пытаясь удержать ровный голос. – И чем я была лучше?! Вы же даже пока не знаете, на что она способна! Она может помочь мне с библиотекой. Да пусть хоть моет полы в монастыре. Отправьте её, в конце концов, на кухню: там много ума не нужно. Но выбрасывать её, как собаку на улицу, – это… это…

Мои пальцы сжались, голос надломился. Последние слова вышли с рыком – сырым, острым, почти волчьим.

И потому Кайл кладёт мне руку на плечо и успокаивающе поглаживает, заставляя резко повернуть в его сторону голову и чётко осознать, что я перехожу черту дозволенного. Я резко обернулась, но в его глазах не было упрёка. Только тревога.

И тут происходит чудо, которого я совсем не ждала.

– Не волнуйся так, Адель. Никто не собирается бросать девочку на улицу.

Её голос – как снег, что ложится на горячий лоб. Леди Фрея, мать Кайла, появилась из-за спины мужа словно тень: уверенная, властная, чужая этой сцене, но вдруг изменившая всё.

– Мы возьмём её к нам второй домработницей. Всё равно наша старая Вира не справляется хорошо со своей работой. Только… если ты, конечно же, поможешь ей выучить общий язык, Адель.

И больше её уверенного тона мне понравилась лишь реакция старосты. Ведь он принял решение жены как своё собственное. И в этом была их сила – в той слаженности, что не требовала слов. В их союзе, где решения принимались вместе, даже если вслух звучали из уст одного.

Вот так к весне я обзавелась ещё одной заботой, которую была обязана выполнять. Ещё одна душа, за которую я отвечала. К моему счастью, всё вышло не так плохо. Ева оказалась умной, осторожной и, что особенно важно, благодарной. А благодарность, когда она тиха, неподдельна, становится хорошей почвой для роста. Требовалось лишь время.

Также меня удивил и Кайл, который выразил желание в ответ обучиться южному языку. По его словам, его ужасно бесило то, что я проводила столько времени в его доме, но при этом уделяла внимание всем, кроме него.

– Ты должен был от меня ещё в лесу устать, – лишь смеялась я в ответ на это. А он же только неоднозначно хмыкал и тащил к нам ручки с новыми тетрадями.

– Может, я просто тянусь к знаниям? – с сарказмом протягивает он, бросая на меня красноречивый, до невозможности хитрый изумрудный взгляд.

– Ну конечно же. Что же, ладно, будете тогда как раз друг с другом практиковаться, – я перевожу взгляд на удивлённую Еву, которая привыкла к тому, что мы обычно болтали с ней лишь наедине. Её застенчивая улыбка в тот миг стала откровенно натянутой. Она привыкла, что я – её учитель. Только её. А теперь пришлось делиться. Притом выбить из неё привычку называть Кайла «господином» у меня не вышло даже через месяц.

Зато прогресс был в других вещах.

Лион, который жутко ревновал меня к брату, решил тоже поддержать идею с тем, чтобы начать изучать и другие языки. И, конечно же, из-за гибкости детского ума у него выходило это легче всех. Кайл делал вид, что злится на брата, но на самом деле был, как и его родители, в восторге. Мне действительно удалось заинтересовать всех их мальчишек в обучении – а это чего-то стоило.

Заинтересовывать Еву необходимости не было. Она, окружённая таким количеством внимания, просто расцветала и с удовольствием помогала практиковать парням язык. А они, в свою очередь, учили её общему, даже в моё отсутствие. Но при этом, конечно же, от нас никуда не девалась и другая работа.

Охота и библиотека – две половины одного маятника, на котором раскачивался мой день. Лес и книги. Кровь и чернила. Тишина, в которой можно было убивать, и тишина, в которой можно было познавать новое.

А все мои вечера принадлежали дому старосты – этому тёплому, живому месту, где пахло наваристым супом, выстиранным бельём и чуть-чуть – дымом от печи. Там, где я впервые за долгое время не чувствовала себя чужой. Ведь леди Фрея каждый раз встречала меня с той особой улыбкой, которая говорила: «Я рада, что ты пришла».

Она вечно уговаривала меня остаться на ужин, махая рукой на мои попытки возразить, и с непоколебимым видом шутила:

– Не могу позволить невесте сына уходить на ночь глядя такой голодной.

Лион просто расцветал при этих словах, гордо вскидывая голову и кивая. Кайл же лишь усмехался и, лохматя брата, будто щенка, тайно подмигивал мне через стол.

– Мне так вскоре придётся действительно бояться конкуренции, – отшучивался он как-то раз в лесу, после того как я, с непрошеной улыбкой, вспомнила вчерашний вечер: мы с его семьёй сидели в гостиной, играли в шахматы – ту самую диковинную настольную игру, которую староста однажды притащил из столицы. И как же сложно было ему объяснить всем правила этой непростой игры.

Я шла сейчас впереди, сдувая с лица лёгкие, как пепел, белые пряди и бросая мимолётный взгляд через плечо. Кайл шёл чуть позади, а за ним – деревья, что уже вовсю распускались в юной, сочной зелени. Лес будто заново рождался после долгого оцепенения. Где-то в тени ещё упрямо держался последний снег – цеплялся за землю, как рана, не желающая заживать, но и он уже был обречён.

– Учитывая, сколько за тобой девушек бегает, Кайл, бояться тебе ещё точно рано, – произнесла я шутливым тоном.

Но парень почему-то в ответ лишь мрачнеет, не принимая это за комплимент. Он хватает меня за локоть, заставляя остановиться и с недоумением взглянуть в его зелёные глаза.

– Ты же знаешь, что они мне не нужны, верно?

Голос – почти шёпот, но в нём звучала такая тяжесть, что она падала между нами, как булыжник в тихую воду, разбивая зыбкое равновесие того, что я отчаянно пыталась сохранить под видом дружбы.

– Но и ты же знаешь, что я будущая монахиня, верно?

То, как Кайл закатывает глаза при этом, красноречиво говорит мне всё, что он об этом думает.

– Адель, просто посмотри на себя сейчас. Ты – замечательная охотница: упрямая, своенравная, умная. И к тому же неверующая. Думаешь, они пустят тебя к обету? Они держат тебя лишь потому, что ты приносишь им деньги. И ты это прекрасно знаешь, – высказывает он едва ли не на одном дыхании, а после резко замолкает, глядя на моё неизменившееся выражение лица. Ведь я действительно знала.

– Ну и что с того, Кайл? Это всё равно лучше, чем быть кому-то должной, – произношу я тихо то, что он обязан был понимать и так. А после я жёстко вырываю локоть из его хватки, напоминая – и себе, и ему – о том, чем на самом деле мы с ним занимались: – Продолжим охоту. Я заметила следы недалеко отсюда.

– Адель… – тихо, в спину. – Ну прошу, не закрывайся от меня. Ты же понимаешь: я совсем не это имел в виду…

Я не ответила. Молча шла дальше, пока ветер трепал мои волосы, будто тоже хотел вернуть меня назад.

Я не вернулась.

Ни сейчас, ни вечером, когда, устав от тягостной тишины собственных мыслей, я засела с Евой на заднем дворе. Мы укрылись пледом, притащили старую плетёную корзинку с книгами, заварили пряный чай и замерли в полосе заката, который окрашивал стену дома в медь, а страницы – в золото.

Я объясняла Еве новые слова, водила пальцем по строкам, мягко поправляла произношение… и не смотрела в ту сторону, откуда всё время доносился глухой стук топора.

Кайл весь вечер ошивался поблизости. Дрова рубил – те самые, что к лету особо уже и не были нужны. Зато какие искристые взгляды он на меня кидал, явно надеясь, что я буду наблюдать за ним. Ещё бы: этот умник ведь даже майку снял, хватаясь непонятно перед кем своим идеальным прессом. Впрочем, я предпочла сделать вид, что ничего не вижу, и лишь плотнее натянула плед на плечи, облокотившись о дерево.

– Итак, повтори ещё раз, – требовательно произнесла я, указывая Еве на строчку.

А вот она как раз таки часто засматривалась на парня. Я видела, как подруга украдкой бросала взгляды, как прикусывала губу и пыталась спрятать улыбку в чашке. Её мысли звучали даже громче, чем слова.

Да что там Ева – даже соседские девушки резко выбежали во дворы, якобы желая полакомиться кислыми, недоспевшими яблоками. Они морщились, давились, но ели и едва не захлёбывались слюной. Вероятнее всего – ядовитой.

– Как же он смотрит на тебя, когда ты не видишь, – вздыхает Ева, говоря со мной пока лишь на южном языке.

Я же вздёргиваю голову и с укором смотрю на неё, однако южная красавица совсем не боялась моего мрачного взгляда.

– Зачем ты его так мучаешь? Видно же, что он места себе не находит от любви к тебе. А ты его гонишь, – всё же произносит она задумчиво то, что я предпочитала игнорировать.

Однако этот упрёк в голосе заставляет меня всерьёз растеряться – так же, как и последующий её откровенный вопрос:

– Неужели он тебе совсем не нравится?

Ева не сдаётся. Её голос полон искреннего изумления, а она наклоняется ближе, как будто в моих глазах можно было вычитать правду. В этих глазах – голубых, холодных, как лёд над быстрым ручьём, – не было ответа. Только глухая, намеренно созданная мной стена.

– Ева, я точно такая же служка, как и ты. Даже хуже, потому что я принадлежу местному монастырю. Послушницам и думать грешно о том, о чём ты говоришь.

Мои слова звучат как более чем веский аргумент, и я произношу их, глядя ей прямо в глаза. Но, несмотря на это, подруга лишь смеётся – тихо, но с каким-то искренним звоном, словно колокольчик в тёплый вечер. Её тёмные кудри сдвигаются на лоб, тень от ресниц падает на щёки, а губы расплываются в улыбке – упрямой и лишь слегка печальной.

– Адель, но ты же совсем не похожа на них. Твоя внешность, манера держать себя – всё в тебе выдаёт твой характер и происхождение. Ты слишком хороша, чтобы стать здесь послушницей. Прости, но для монахинь ты навсегда останешься чужачкой. Такой же, как и я.

Голос её был всё ещё ласковым, но в нём дрогнула нота горечи – тусклая, усталая, не до конца проглоченная.

– А от любви, Адель… – мягко, почти шёпотом, добавляет она, – от любви ещё никто не смог убежать. Так что хотя бы не злись на Кайла. Он этого не заслужил.

Я не отвечаю. Молчу, потому что любое слово сейчас обернулось бы либо ложью, либо истиной, к которой я не была готова. И потому тело невольно натягивается, как туго взведённая струна, звенящая от одного ветра.

Тишина между нами вдруг становится невыносимой, но Ева не давит. Она просто закрывает тему, театрально прокашливается, стряхивая с себя чужую боль, как пыль с плеч, и нарочито громко, с комичным акцентом, выговаривает на общем языке:

– Пойду принесу… ещё… чая!

Так, встав поспешно, подруга уходит в дом, давая мне время переварить сказанное. И теребя страницы книг в руках, я всё же бросаю хмурый взгляд на парня, который, хоть и слышал наш разговор с Евой, но, судя по выражению лица, явно ничего не понял. Не тот у него ещё был уровень в языке.

Он был красив – с этим не поспоришь. Крепкий, рослый, с открытым лицом и глазами, в которых всегда царила весна. Даже самой холодной зимой. Его тепло было неиссякаемым, как родник, – он делился им с каждым, кто нуждался. И со мной тоже. Особенно со мной. Осторожный, заботливый, внимательный, он всегда умел не задевать острые углы моей души. Но…

Смогла бы я полюбить его?

И что это вообще такое – «любовь»?

Из истории Матери я знала лишь ту любовь, которая выжигает изнутри, как синий огонь. Ту, что стоит бояться сильнее любого проклятия. Ведь она вынимает из тебя всё до последнего, а взамен вживляет лишний орган – боль. Ту самую, которую потом уже не вырвать никакими щипцами.

Другое дело – простая и понятная химия тел. Инстинкт. Слепое, жадное влечение, которое многие по глупости называли любовью. Я знала, как оно выглядит. Видела на лицах мужчин – в их скользких, жирных взглядах, которые липли к коже, будто плёнка с остывшего бульона. Ни один из них не заставил меня дрогнуть в ответ – напротив, если кто-то осмеливался переступить черту, дрожал уже сам. Но уже не от желания, а от страха.

Но Кайл…

Кайл никогда не смотрел на меня так. Это было странно, но только лишний раз доказывало слова Евы о том, что любовь – если она существует – это нечто другое.

Единственное, что я понимала тогда и сейчас: мне не хотелось терять друга. А потому пришлось наступить на горло своей же гордости и всё же пойти к парню мириться первой.

– Тут дров хватит до следующей весны. Может, бросишь уже и пойдёшь с нами пить чай? – произношу я тихо, заставляя его остановиться, уперевшись топором в старый пень, на котором он и молотил до этого поленья.

Слегка влажные от пота русые волосы торчали на голове упрямым ёжиком, будто не желали подчиняться ничьей воле, как и он сам. Правильные черты лица, уверенная осанка и телосложение, словно высеченное из дерева и стали, – всё в Кайле выдавало воина, которому было всё равно, кто и как на него смотрит.

Он стоял и глядел прямо в мои глаза – пристально, сосредоточенно, будто пытался угадать, не скрывается ли за моей иронией нечто более важное. Только после этого тяжело вздохнул, но всё же улыбнулся по-мальчишески обаятельно – с этими несносными ямочками на щеках.

– Только если поделитесь пирожными, – произнёс он нарочито лукавым тоном.

А я лишь скрестила на груди руки и фыркнула несогласно:

– Одевайся уже, обормот.

Кайл засмеялся – легко, беззаботно, будто и не было между нами тяжёлых слов. Будто всё давно простилось и растворилось в воздухе, как дым. Он пошёл за мной, не оборачиваясь, не держась за прошлое. Без упрёков. Без тени обиды в сердце.

А в моём сердце всегда царила лишь Тьма – осторожная, молчаливая, всё ещё сдержанная. Я только училась жить, делая шаг за шагом по земле, на которой раньше мне не было места. И всё же в тот вечер, под шумом ветра, под мягкой синевой неба и сахарной сладостью пирожных на языке, меня впервые пронзила тихая, почти робкая мысль:

«А что, если я когда-то тоже могла бы влюбиться?»

По-настоящему. Без цели. Без страхов. Просто чтобы узнать, каково это – быть с кем-то не для, а вопреки.

Вопреки правде о том, что мне не полагалось верить в сказки. Особенно в те, где «навсегда» звучит как обещание, а не как приговор.

Глава 5

Рассвет не торопился – лениво размазывал по небу алые разводы, как художник, которого никто не подгоняет. Я брела по лесу одна, с лукошком в руке, слушая, как ветви шепчутся друг с другом. Они что-то знали, эти старые деревья, но молчали с тем же снисходительным спокойствием, с каким старики смотрят на глупости молодёжи.

Я зевнула, погладила кору ближайшего ствола и пошла дальше, будто лес мог обнять меня за плечи и сказать: «Всё будет хорошо». Лес не говорил. Он только смотрел. А я слушала, как успокаивающе шумят его кроны, которые, казалось, думали, что знают что-то о моих проблемах.

На деле же мне просто не спалось. Сны были вязкие, спутанные, и я проснулась в холодном поту задолго до рассвета. Ожидать, пока моя соседка погонит меня медитировать, а себя молиться, было невыносимо. Так что я ушла, решив не ждать даже Кайла, и сама пошла насобирать ягод. Ведь мне хотелось воспользоваться одним старым приёмом, который при друге использовать я просто не смела. Потому и оставила ему записку на двери: «Не жди, вернусь ближе к полудню».

Черканув кинжалом по ладони, я вознесла лесу небольшую жертву, напоив его высшим даром – напитанной магией кровью. Конечно же, он впитал всё до капли, а взамен отвёл меня туда, куда мы с Кайлом никогда бы не смогли попасть сами. Долго вёл меня лес, так долго, что я даже стала думать, будто он решил меня одурачить. Лабиринт стволов, извивы веток, неровная тропа – всё это походило на испытание.

Но в итоге я всё же вышла на поляну – настоящую сокровищницу по местным меркам. На ней была россыпь самых разнообразных ягод и редчайших целебных растений.

Как же я обрадовалась, когда нашла всё это богатство. Даже мой истерзанный недосыпом разум, казалось, отдыхал в этом благодатном месте. Пока… Пока мой взгляд не зацепился за них.

Они выделялись из сотен полевых цветов, будто рана на чистой коже, – алые, как кровь, маки.

Любимые цветы моей Матери. Те, которыми она обычно усыпала свои жертвенные алтари. Цветы, в которых скрывалась память о жертвах, боли и обрядах. О вечной Тьме. Стоило сорвать их – и они стремительно быстро погибали. Как и люди.

Как могла бы и я в ту ночь.

Теперь, срывая мак и прокручивая его лепестки в пальцах, я едва не усмехалась. И всё думала о том, как усердно я старалась заслужить когда-то смерть, обёрнутую в блестящий фантик с красивым званием «Избранная».

Ведь раньше я упорно тренировалась дни напролёт – с фанатичной настойчивостью, с жаждой, которую не могла объяснить. Поглощала любые фолианты залпом. Я выдерживала всё, что на меня обрушивали: боль, голод, страх, усталость, безмолвие.

Лишь бы… хоть ненадолго… угодить ей. Моей Матери.

Так, долгое время я желала быть лучшей – и, вероятно, ею и была. И, точно в ответ, Тьма внутри меня – моя собственная, личная – росла с каждым годом всё больше. Она пугала меня, жутко щерилась во мраке и дарила самые страшные из кошмаров. Но сама, как верный пёс, никогда меня не покидала.

До той ночи. До полнолуния. До очередного жертвоприношения, которое, вопреки всему, стало особенным.

Ведь это был день зимнего солнцестояния. И в эту самую длинную ночь в году Тьма решила, что пришло время определиться – выбрать свою очередную оболочку на ближайшую вечность.

И… этой Избранной стала я. Как и хотела.

Ликование во мне сменилось леденящим ужасом лишь в тот момент, когда меня, как очередную овцу на заклание, повели к жертвенному алтарю посреди тех самых кровавых маков.

Вот. Так. Просто.

Я до сих пор помнила ту звенящую, похрустывающую тишину в заснеженном лесу. Скрип снега под сапогами сестёр, что вели меня под руки прямо в объятия Тьмы. И моё тяжёлое дыхание, когда я поняла, что это действительно конец.

Она, моя Мать, – осколки её закостеневшей души – просто раздавит меня под весом Тьмы. И от меня ничего не останется.

Ничего, кроме боли. Когда Она с тихой решимостью вырывала из меня всё то, что соединяло нас с рождения, – эти тонкие, но прочные нити, сплетённые не руками, а кровью. Я чувствовала, как одна за другой они рвались – с хрустом открытого перелома. И это была не метафора. Это был настоящий, рвущий душу кошмар.

Я никогда не забуду страшного лица Матери – пустого, отрешённого, решившего с твёрдостью палача на этот раз меня не спасать. И это подтверждала мне её чёрная улыбка, давно ставшая улыбкой самой Тьмы, что смотрела на меня своими пропастями глаз не моргая.

– Ну давай же, —шептала она, пока её голос обволакивал меня, парализованную ужасом, как ядом. – Попробуй сбежать. Я не люблю, когда игра заканчивается, не начавшись.

В тот момент она не знала, что я ненавижу проигрывать. Ведь я выгрызла свою свободу зубами, едва не лишившись жизни.

А всё моё несчастье заключалось лишь в том, что я правда чего-то стоила… но, увы, совсем ничего не значила для собственной Матери.

Я тяжело выдохнула, вынырнув из собственных воспоминаний, и с отвращением сбросила алый цветок на землю. А затем – медленно, с нарочитым наслаждением – раздавила его каблуком, будто могла растоптать и всё то, что гложет меня изнутри.

И всё равно внутри пробежала дрожь – короткая, как судорога. Я поёжилась, даже несмотря на палящий зной, и обхватила себя руками.

Я понимала: это пройдёт. Это всего лишь сезонное. Мне просто нужно пережить этот один-единственный день.

День, которого моя Мать ждала всё моё сознательное детство. День, который, по её словам, должен был стать венцом моего существования, рассветом моей истинной природы, пиком силы и точкой невозврата.

День моего рождения.

Сегодня, по ведьминым обычаям, в мою честь должна была быть устроена трапеза, а в полночь – проведён ритуал. Когда луна взойдёт в зенит, когда звёзды займут нужные позиции, а моя кровь вскипит в венах и станет готова…

Я должна была пройти своё Становление ведьмы.

И неудивительно, что я боялась этого дня, как чумы.

Самое ироничное заключалось в том, что никто в деревне даже не догадывался о моём дне рождения. Но именно на него, по странной прихоти судьбы, выпал любимый летний праздник деревенских жителей – Праздник Пяти Костров. В этот день, как рассказывал Кайл, на закате зажигали пять костров в пяти концах деревни, а затем все вместе собирались в центре: пить, танцевать, петь и прыгать через пламя, чтобы оставить все беды за спиной.

Он с теплотой рассказывал мне об этом празднике, а после долго упрашивал меня пойти с ним на него вместе. День за днём. Неделю за неделей. А я упиралась. Я не хотела веселиться, не хотела вплетать цветы в волосы, пить сладкое вино и делать вид, словно этот день – праздник. Ведь для меня он не нёс ничего приятного.

Однако в какой-то момент я просто устала. Устала от того, как Кайл смотрел с тихой надеждой, будто всерьёз хотел разделить со мной нечто большее, чем просто веселье.

И я сдалась.

Я сказала «да» не ради праздника, а ради него. И, быть может, ради себя, мечтая хотя бы на миг забыться. Возможно, я даже собиралась напиться вдрызг, чтобы не помнить ничего наутро. А после проснуться кем-то другим с новым алым рассветом.

Кем-то, кто будет свободен от Тьмы.

Эта мысль, тихая и едкая, гудела в голове, пока я собирала ягоды. Наполняла лукошко до самого верха, чувствуя, как пальцы становятся липкими от сока. Солнце поднималось всё выше, но от этой монотонной, понятной работы и вездесущего сладкого запаха действительно становилось легче.

Мне было даже почти жаль, что я не взяла с собой лукошко побольше. Ведь вскоре пришлось собираться и уходить. Я развернулась к деревне и пошла, лишь на миг перед уходом вновь мазнув взглядом по провожающим меня алым макам.

Вот только… надо же было мне так глупо попасться.

Стоило выйти с поляны, отодвинуть изгородь веток, как я вышла на довольно знакомую и узкую тропу. Она петляла меж деревьев и вела прямиком к болотистым землям – туда, где туман, зыбкая почва и чужие глаза среди камышей.

Люди редко ходили этой тропой – не из страха, а из суеверной привычки обходить места, где водяные любят дурачить и топить. Я вышла на неё, глупо надеясь, что лес, принявший мою кровь утром, подарит мне и безопасный путь обратно.

Всё пошло наперекосяк, когда передо мной показались они.

Лошади – гнедые, грязные, дрожащие от натянутых поводьев, – с трудом остановились вовремя. Их повозка была нагружена до отказа, как телега после грабежа. А мужики с лицами, похожими на карты местной болотной местности – сплошные шрамы, прыщи и одичавшие глаза, – уставились на меня, как на лесную нимфу.

Я же увидела их лишь в тот момент, когда уже вышла на середину тропы – прямо из зачарованной поляны в их лапы.

И тут же поняла: лес лично для меня подстроил эту ловушку.

Буквально застыв как вкопанная, я оказалась прямо на пути гнедой лошади, на которой восседал их главарь. Животное заржало, резко встало на дыбы, и вся шайка застыла.

– Смотрите, девка! – произнёс самый наблюдательный.

Я одарила его презрительным взглядом, одновременно подмечая ножны с мечом на его поясе. Их предводитель лишь хмыкнул и слез с лошади, внимательно разглядывая меня маленькими глазками-пуговками.

– Откуда такая краса вылезла? – хмыкает он и ковыляет ко мне, нацепив щербатую улыбку на рябое лицо. – На деревенскую уж больно не похожа.

– Как и вы на торговцев, – хмуро подмечаю я ледяным тоном. А после медленно и спокойно ставлю лукошко с ягодами у ближайшего дерева, пока они ржали над этим очевидным фактом.

Рябой остановился, ухмыляясь шире, и кинул взгляд на мой лук, будто уже примеряя его к своим грязным лапам.

– Какая умная нашлась! Да ещё и смелая, поди. Вон какой лук нацепила. Дай-ка посмотреть, а?

Дойти до меня главарь не успел: стрела этого самого лука уже нацелилась ему точно в лоб. Мой прицельный вдох прозвучал для них как приговор.

– Даю вам шанс развернуться и отправиться восвояси, – спокойно произношу я без тени страха в голосе, лишь с молчаливым вопросом внутри себя.

«Смогу ли я их всех убить, не используя магию?»

Стрел в колчане у меня было семь, кинжал за поясом – единственный, а разбойников – десять. И все сейчас как один заржали, как шакалы. Как падальщики, уверенные, что добыча перед ними уже тёплая.

– Ха-ха! Да она с ума сошла! – прозвучал зычный смешок со стороны шайки бандитов.

– Лук убери, милая! Себе хуже сделаешь. Сдавайся по-хорошему, и, может, мы тебя…

Договорить разбойник не успел: стрела вонзилась ему точно в глаз, едва не пробив череп насквозь. Я молча проследила за тем, как улыбка на лице предводителя застывает, как трещина на льду.

– Что за… – вырвалось из глотки одного из разбойников, когда их главарь завалился набок, почти как срубленное дерево. Безвольной тушей он тяжело рухнул в пыль. И в этот миг разбойники сорвались с цепи.

– Хватай её! – взревел тот же голос, полный ярости и животной злобы.

Тут-то всё и завертелось, как в мясорубке, в которую я сама себя загнала.

Разбойники заревели в унисон, как стая бешеных волков, учуявших кровь. Кто-то уже прыгал с лошади на землю, кто-то дёргал из ножен ржавое железо, а кто-то просто орал, пытаясь заглушить собственный страх. Они действовали на инстинктах: бессвязно, злобно, впопыхах.

Я – нет.

Пока они осознавали, что их вожак валяется с выбитым глазом, я стреляла: раз, два, три.

Грудь, горло, висок. Каждый выстрел как заклинание. Хрип за хрипом, падающие тела.

Четвёртый был слишком близко. Он уже нёсся на меня, дико рыча, с мечом, который больше походил на резак мясника. Стрела вошла прямо в его грудную кость. Я загнала её туда, где сердце, и остановила его следующий стук, будто резко дёрнула за поводья.

Дальше началась резня. Настоящая.

Стрелы закончились, как и роскошь стоять на расстоянии. Я пыталась пятиться в чащу, мечтая раствориться в лесу – как тень, как змея, – но тщетно. Разбойники были ближе, чем дышащая мне в спину смерть.

Пятый не просто подошёл – он рухнул на меня как бревно. Здоровенный, с мясистыми руками и глазами, полными гнойной ненависти. Он ударил по-настоящему, наотмашь. Я подняла лук – своё последнее спасение.

Треск. Всплеск отдачи в руке. Лук треснул и умер в руках, как хрупкий щит из костей. Его осколки ударили мне в лицо.

Но рука с последней стрелой не дрогнула. Я вогнала её ему в горло – глубоко, по самую перьевую оплётку. Почти вслепую. Горячая кровь хлестнула по лицу, как пощёчина. Плевать.

Тело рухнуло на меня – тяжёлое, безвольное. Я с трудом отшатнулась от него, как от прокажённого. Не дать себе упасть вслед за ним было для меня важнее всего.

Я лишь успела выдернуть кинжал из-за пояса. Ведь думать было некогда. Да что там – не было времени даже для лишнего вдоха.

Четверо. Осталось ещё четверо.

Ярость в глазах, непонимание и злость – вот тот самый коктейль, что пьянил их рассудок и заставлял бросаться на меня совершенно бездумно. И пусть я была меньше и слабее, но уж точно быстрее.

Потому я кинулась первой. Ближайший – с поднятым топором – не успел ничего. Лезвие кинжала вонзилось ему в подмышку, где броня лишь позорная формальность. Он завопил. Не мешкая, я развернула его тушу, как щит, ровно в тот миг, когда второй нанёс удар мечом.

Сталь вошла в плоть напарника с влажным хрустом. Он захрипел, а я уже шла дальше – била атакующего прямиком в шею. Точно. Быстро. Не колеблясь.

Третий вынырнул сбоку – массивный, быстрый и слишком уверенный в себе. Пожалуй, у него были на то причины: я попыталась отбить его удар, но не успела.

Меч вонзился мне в бок.

Чудом не рассёк живот, но впился, как клык, глубоко и жадно. Боль вспыхнула мгновенно, словно огонь, взметнувшийся по нервам до самых зубов. Я зашипела – сдавленно, как змея. Горький вкус крови мигом ядом разлился во рту.

Глаза обожгло – не знаю, от слёз или ярости. Я рванулась, стиснув зубы, и, проскользнув под рукой громилы, почти на ощупь, будто в тумане, что застилал взгляд болью, взмахнула кинжалом.

Он смачно вонзился ему прямо меж глаз, по самую рукоять – вбитый моей ненавистью, точно гвоздь. Разбойник дёрнулся, глупо моргнул – будто корова на убое, ещё не осознавшая, что уже мертва. А потом тяжело рухнул на землю, как мешок с костями.

Кинжал остался в его черепе. И у меня не было ни сил, ни проклятого времени, чтобы его выдернуть. Один неверный выбор – и я лишилась оружия, которое хорошо знала.

У меня остался только меч – тот самый, что я с трудом выхватила у мертвеца. Тяжёлый и слишком длинный, но который мне всё равно приходилось держать мёртвой хваткой. Ведь я обязана была бороться дальше.

Последние двое разумно пытались взять меня измором – не нападали, а кружили, загоняя в петлю. Я понимала это, видела, чувствовала. А они знали, что я устаю.

Мои движения стали вязкими, вдохи – хриплыми, а кровь так предательски стекала по рёбрам. Мое тело выдыхалось, но не собиралось умирать.

Я сорвалась с места из последних сил. Выпад вперёд, обманный манёвр. Меч противника проскользил мимо, а мой с глухим звуком вгрызается в череп мужчины наотмашь. Тот всхлипывает, глаза его стекленеют…

И тогда я понимаю: меч тоже застрял. Тяну, дёргаю – бесполезно. Пальцы соскальзывают от крови, вены горят, а второй уже несётся на меня, как пущенное копьё.

И тогда это происходит.

Холодная сталь вонзается в мою спину как змея – тихо, без предупреждения, но с изысканным садизмом. Меч входит, не встретив никакого сопротивления. Лишь жар боли вспыхивает в теле так, будто кто-то разжёг внутри меня второе солнце. Я заорала – не как девушка, как зверь. Как существо, которому сорвали кожу, но не добили.

Последний из них – единственный, кому хватило дурной удачи остаться в живых, – засмеялся. Победно, захлёбываясь в бредовом торжестве. И тогда он резко выдёргивает меч. И я чувствую, как лезвие скребёт по кости и рвёт всё, что было во мне целым.

«Без магии не получилось…»

Приходит мысль – как предсмертный шёпот. Задетое лёгкое горит, тело наливается свинцом, но я всё ещё стою. Всё ещё дышу. А после медленно разворачиваюсь к тому смертнику, что посмел это сделать.

Мой взгляд – синее пламя, которое стирает усмешку с губ разбойника, превращая её в настоящую гримасу страха. И я вижу, как у него – сильного, бывалого, жестокого – ноги начинают дрожать.

– Н-нет, прошу, госпожа… П-пожалуйста… – вдруг заскулил он в диком припадке ужаса и упал на колени – в грязь, в пыль, в кровь своих же братьев.

Но просил он зря. Меня уже не было.

Тьма взяла надо мной верх. А я стала чистым, синим огнём, не знающим ни пощады, ни жалости. Силой, от которой стонет лес и прячется солнце.

Я подняла руку – и разбойник, словно игрушка в чужих пальцах, поднялся вверх вместе с ней, вырванный из земли, как сорняк. Он захлёбывался воздухом, будто рыба, выброшенная на берег, задыхался от собственного страха. Его руки, ноги дёргались, как у насаженного на крюк зверя. Глаза закатывались.

Я шепчу слова – тихо, как молитву или самое страшное из проклятий.

И сжимаю кулак.

Хлопок, будто кто-то лопнул надутый бурдюк. Кровь – вязкая, тёплая, как дождь из кипящей смолы, – обливает меня с головы до ног.

Я выдохнула. Один вдох как глоток стекла. Второй уже чётко вновь отдавал кровью.

Тело пульсирует от боли, но разум отчётливо осознаёт: лезвие было отравлено. Я спотыкаюсь, но иду к лукошку, словно всё ещё верю, что это имеет значение, и бормочу себе под нос слова с металлическим привкусом на языке:

– Значит, стало тебе мало моей крови? Ещё захотел? Ну так жри этого безголового, но другие трупы трогать не смей – придут за ними скоро, – говорю я, обращаясь к лесу, который в ответ стал куда громче и торжественнее шуметь листвой.

Он был голоден. И я его накормила. Ловушка сработала, и лес теперь пьёт меня, слизывает с мха мою кровь, как мёд.

То, как он жрал, я видела, уезжая на их повозке. Отвратительное зрелище. Однако я сжимаю зубы крепче и заставляю лошадей ускориться. Ведь мне нельзя было останавливаться.

Пускай деревья плыли перед глазами. Всё плыло. Я понимала: как только яд начнёт распространяться, а я потеряю слишком много крови и вырублюсь здесь – меня сожрут. Не звери, а лес. Он.

И потому, в каком виде сейчас я была, даже думать не хотелось. Да и не до того было. Я валялась на повозке, тщетно пытаясь регенерировать собственные раны. Но кочки вгрызались в позвоночник, каждая – как новый удар под рёбра. Я почти теряла сознание. Почти. Однако мне удалось каким-то чудом доехать до деревни и пока ещё не вырубиться от боли и токсикоза.

Решала, куда мне направиться, я недолго, сразу же свернув на знакомую улицу. Я лишь слегка не справилась с управлением, и кони, дико заржав, просто снесли забор нашего кузнеца Геральда. Но зато довезли едва ли не до самых дверей, где я осторожно, будто на сломанных ногах, сползла вниз.

И тут же пожалела об этом. Перед глазами всё плыло, и я шаталась вместе со всем миром. Услышав, как кто-то выбежал из дома, я кое-как повернула голову… и просто застыла на месте вместе со временем.

Нет. Только не это. Только не он. Не сейчас.

Тьма, мне и без того хватало видений на грани бреда! Я уже давно сомневалась, где проходит граница между сном и явью, но чтобы вот так – в лоб, без предупреждения, по самому больному? Это было жестоко даже для неё. Ведь я уставилась не моргая, будто боялась, что, если закрою глаза, он исчезнет… или, наоборот, приблизится.

Мой мальчик-вдохновение, который раньше не давал мне грустить. Когда-то я придумала его – маленькая, испуганная, почти невидимая для мира девочка, – лишь бы кто-то остался со мной во Тьме, что так пугала меня по ночам. Хоть кто-то.

Потому я и нашла его во снах, где мы – два вольных духа – крали звёзды, играли в пиратов и пересекали океаны из молока и мрака. Он был моим идеальным слушателем. Тем, кого нельзя было потерять, потому что он никогда по-настоящему и не был рядом.

Сколько это длилось? Год, может быть, два? Я уже плохо помнила. Время во снах текло иначе.

А потом, в один из дней, Мать раскрыла мою маленькую тайну. Она поняла, почему я вечно была такой уставшей после сна и постоянно витала в облаках. Тогда Она не на шутку разозлилась и, прошептав всего лишь одно заклинание над моей спящей головой, навеки отрезала путь в тот прекрасный, пусть и нереальный мир.

И как бы горько и долго тогда я ни рыдала – она всё равно осталась холодна и равнодушна к моим мольбам. И тот мальчик из снов остался лишь приятным воспоминанием из детства.

Я выросла. Научилась забывать. Или, по крайней мере, делать вид. А его образ всё равно остался где-то под кожей, в самой глубине, как шрам после ожога, который уже не болит, но никогда не исчезнет. И я была уверена: он лишь плод моего детского отчаяния. Ничего больше.

…До этого момента.

Глава 6

Он стоял передо мной – не иллюзия, не смазанный силуэт из сна, а настоящий. Живой. И до боли знакомый.

Его тёмно-синие волосы, когда-то короткие, теперь отросли и едва касались плеч. А глаза… Эти непроницаемые, чёрные, как безлунная полночь, глаза впивались прямо в меня. Он смотрел так, будто и сам не верил, что я существую.

Но всё это было мелочью по сравнению с тем, что я видела в нём на самом деле.

Невероятную, просто сокрушительную ауру – одного из самых сильных магов, что я когда-либо встречала. В нём бушевала буря, таившая всполохи смертельных молний. В нём был океан, способный утопить любого, кто осмелится войти в его воды. Он больше не был моим добрым сном – он стал чьим-то кошмаром, обретшим плоть.

И вот его, словно непутёвого щенка, откидывают в сторону, когда он загораживает проход другой скале. Геральд не теряется ни на миг и бросается ко мне.

– Боги, Адель, что с тобой случилось?! – рычит он, без раздумий подхватывая меня на руки. Я не могу сдержать стона боли, но, пожалуй, это было даже к лучшему. Я хотя бы очнулась от того шока, что сковал меня при виде моего прошлого.

– Ты ранена? Где? Ты вся в крови!.. Чёрт побери, ничего не понимаю! – бормотал он, торопливо таща меня в дом, где воздух пах железоми углём, но никогда – смертью.

Экономка завизжала фальцетом, увидев меня – в крови, искалеченную, полуживую. Хотела упасть в обморок, но кузнец взревел:

– Воды! Тряпок! Быстро!

– На дороге… нарвалась на… разбойников… Ауч… – шиплю я от боли, когда меня укладывают на диван. Зря. Теперь он был безвозвратно испорчен.

– Где именно, Адель? Скажи, это очень важно. И что с тобой?.. – последний вопрос утратил смысл, как только он осмотрел моё тело внимательнее. Геральд даже, казалось, побелел. А я, сделав рваный половинчатый вдох, хриплю сквозь зубы и пытаюсь меньше думать о назойливой боли:

– Со стороны болот… на западной тропе… Геральд, клинок был отравлен, – выдыхаю я, прерываясь, будто слова выкованы из боли. – У Матери-Настоятельницы… в запасах должна быть настойка… Мне нужно двадцать граммов золототысячника и восемьдесят граммов…

Договорить мне не дают, ибо парень, до того тенью следовавший за нами, внезапно очнулся.

– …Цветков мальвы, – заканчивает он за меня красивым, низким тембром, от которого всё во мне замирает. Смотреть на него сил нет, но слушать – вполне.

Вот только так резко сокращать между нами дистанцию ему не стоило. Когда на тебя надвигается стихийное бедствие – ты даже полумёртвый очнёшься, чтобы попытаться сбежать. Вот и я дёрнулась в сторону, словно от огня.

Он тут же остановился в нескольких шагах от дивана, вероятно, поняв, насколько сильно я его опасаюсь. Геральд, сидевший рядом, тоже вздрогнул, но вместо молчания просто громогласно заорал, когда я резко подскочила:

– Не двигайся! Что ты… – он взглянул на парня хмурым взглядом, затем вновь на меня: – Адель, это мой сын – Данте. Он маг… Да тише ты, тише! Он заканчивает Магическую Академию в столице, считай, у него уже есть лицензия на практику.

Он говорит, а я не слышу. У меня в ушах гудит. Страх, подкатывающий к горлу, – первобытный, животный.

Данте же стоит, не шелохнувшись, как буря, замершая на горизонте. Не делает ни шага вперёд, будто понимает: каждое его движение как удар по открытому перелому. В то время как я зверем смотрю в глаза парню, который и не думает отводить свои. И думаю лишь об одном:

Он действительно может… не скрывать свои способности? И что еще за «Академия» такая? Почему я о ней никогда не слышала?

Я кусаю губы уже не только боли, но и от зависти.

– Вода! – пищит где-то на периферии экономка, ставит таз и оставляет охапку чистых тряпок. Геральд тут же кивает в знак благодарности. Женщина вскоре убегает прочь. Судя по тому, по какой траектории она обошла застывшего на месте парня, она боялась его так же сильно, как и я.

– Адель, – Геральд садится рядом, крепко, по-отцовски, сжимает мою руку и говорит: – Ты доверяешь мне? Тогда доверься и ему. Он умеет лечить. Если ты позволишь ему помочь – ты не умрёшь. Монахини справятся за месяцы, он – за пару часов, – произносит мужчина как никогда серьёзно. Его тревога за меня читается на лице настолько ясно, что я невольно вздыхаю.

– Только… всё равно сходите за травами. Яд… распространяется, – произношу я с куда большим трудом, чем раньше. И чёрные глаза Геральда зажигаются надеждой.

– Данте, займись ею пока, я постараюсь быстро, – произносит мужчина, вставая с края дивана и, проходя мимо сына, что-то тихо ему говорит. Понятия не имею, что именно. Да и я была уже далеко не в том состоянии, чтобы что-то соображать.

Вот только не чувствовать эту близкую, такую мощную силу я просто не могла. Он приближается медленно, словно не к раненой девушке, а к дикому зверю, что может цапнуть в агонии.

Данте не говорит ничего. А я и не дожидаюсь его команды. Со стоном поворачиваюсь на живот, потому что знаю: если буду медлить, то не решусь.

– Он ударил… со спины, – шепчу я, краем помутневшего рассудка чувствуя, как маг подходит совсем вплотную, а после садится на место отца.

И ладонь касается моего плеча, медленно, почти невесомо. Однако я всё равно ощутимо вздрогнула. Этот страх был почему-то сильнее меня, сильнее измученного разума, поэтому я зажмуриваю глаза как можно крепче.

– Ты же знаешь, что я не причиню тебе зла, верно? – тихо спрашивает он обволакивающим, мягким тоном и, дождавшись короткого кивка, приступает к делу. Будто знает, что я в любой момент могу передумать.

Знакомое заклятие ножниц легко и просто разделывается с некогда белой рубашкой, ставшей теперь багрово-чёрной от крови. Пальцы мага осторожно убирают прилипшую ткань с кожи, словно я была сделана из стекла, а не из Тьмы, огня и злости. Я концентрируюсь на каких-то совершенно неважных вещах, цепляюсь пальцами в подушки дивана, лишь бы не слышать собственного рваного дыхания.

Данте увидел рану, и в его лице что-то изменилось. Церемонии закончились. Он начал работать быстро и без слов. Я закусила губу, ожидая агонии от чужой целебной магии. Вот только он что-то делает, даже не касаясь сначала моей кожи, и вдруг…

Ему каким-то невероятным образом удалось снять всю ту нестерпимую боль, что сводила всё это время с ума. И всё же я не выдержала, застонала вслух, когда вместо боли в грудную клетку хлынуло облегчение – горячее, густое, как мёд.

Его магия была другой, не той, которой учила меня Мать – суровой, подчиняющей и жестокой. Она была во сто крат мягче. Это целительное тепло пронизывало, не требуя ничего взамен.

И мне вдруг стало совершенно плевать на произошедшее, ибо я плавала где-то в море, на волнах спокойствия и расслабленности. Никакой боли. Только тёплые руки, от которых шёл едва заметный свет, что резал глаза и не давал полностью провалиться в сон.

– Адель, – услышала я далёкий, встревоженный голос. – Нужно выпить лекарство…

Я хотела ответить, но губы лишь расплылись в сонной, блаженной улыбке. Пусть подождёт.

«Очнись же!»– бьет меня ментальная пощёчина, отчего я тут же распахиваю глаза и просыпаюсь. Мир качался, как палуба в шторм. Перед глазами медленно прорисовывалось лицо – не то бледное, не то слишком яркое.

Данте помогает сесть, ловит, когда я падаю. Подносит к губам чашу с отваром. Он пах отвратительно, как болото, с которого я едва выбралась. Я захлёбываюсь им, но пью. Знаю ведь, что нужно.

Когда всё кончается, я вновь падаю в подушки – тяжело, как будто тело больше не было моим. Окутанная пледом, без рубашки, без гордости, только с лёгким зудом в затягивающихся ранах и… удивительным чувством покоя. А потому я сладко зеваю и всё же позволяю себе доспать то время, что упустила этой ночью.

Сердце, которое недавно срывалось в пропасть от страха и боли, теперь билось ровно, будто ничего и не случилось. Будто всё, что происходило до этого, было лишь дурным сном. Только вот идиллии спокойного сна суждено было быть недолгой.

– Какого чёрта ты себе вообще позволяешь?! – разнёсся по комнате чей-то хлёсткий голос, похожий на удар кнута.

Этот голос я узнала лишь по тембру, но слышать в нём столько ярости я не привыкла. В Кайле никогда не было столько злости.

– Кайл, прошу, успокойся… – Геральд всегда был образцом спокойствия и трезвости ума. И сейчас тоже не подводил.

– Не смей мне что-то говорить, кузнец! Ты должен был её сразу же отправить в монастырь, а не отдавать этому монстру! – рычит не своим голосом совершенно незнакомый мне человек, и от громкости его тона я окончательно прихожу в себя.

Я всё так же лежала на окровавленном диване, бережно укрытая пледом по самую шею. А моя рана стала небольшой затянувшейся царапиной, которая теперь лишь слегка ныла и чесалась от запёкшейся корки крови.

– Она бы умерла, идиот. Ты бы этого хотел? – этот тон в ответ был холоден, как лёд. И хоть Данте не кричал, но буквально резал без ножа.

– Это правда, Кайл, – поддержал его Геральд, и в голосе уже не осталось привычной мягкости. – Она едва дышала, когда мы её принесли. А ты говоришь, что нужно было тащить её куда-то ещё? Только если на погребение.

Последняя фраза ударила Кайла как камень по лицу. Лёд всё же треснул.

– Всё равно это не давало ему права…

Кайл задыхался от злости, будто слова царапали горло. И становилось понятно: напряжение в комнате звенело, как натянутая до предела тетива. Если я сейчас же не вмешаюсь – она точно порвётся.

Моя единственная попытка подняться провалилась. Голова была тяжелее наковальни Геральда, оттого я лишь завозилась под пледом, борясь с подступающей слабостью. И тут же почувствовала на себе взгляд – хищный, тёмный. Данте появился в дверном проёме тихо, как тень.

– Ну и куда ты собралась? Тебе ещё рано вставать.

И пусть произнёс он это с укором, но тон был кардинально теплее того, каким он говорил с Кайлом. Однако всё же я замираю, чувствуя, как от одного его присутствия воздух в комнате становится плотнее. Я смотрю на него, как смотрят на бездну, в которой слишком много неизвестности, чтобы она была безопасной. Данте же, видя мои округлившиеся от страха голубые глаза, вновь замирает посреди комнаты, не желая пугать снова.

– Я голодна. И… мне бы кровь отмыть, – произношу я не своим, слишком высоким голосом, а после смущённо откашливаюсь, завидев на пороге комнаты ещё двух мужчин.

Данте не двинулся, лишь продолжал смотреть на меня всё это время. Потому что роль «спасателя» с быстротой кометы присвоил себе Кайл, появившийся на пороге через секунду после мага. И я была не против этой руки помощи.

Мне понадобились титанические усилия лишь для того, чтобы не упасть по дороге. Потому в ванную мы идём молча. Напряжение шло следом, как тень. Я чувствовала, как дрожу – от слабости, стыда и пережитого. А потом, словно в насмешку над моей уязвимостью, в воздухе появился пар и с лёгким шипением в ванне начала набираться горячая вода.

– Да чтоб ты… – едва не зарычал Кайл сквозь зубы, будто проклятие само просилось наружу.

Данте, не сказав ни слова, развернулся и покинул ванную, как только закончил с водным фокусом. Кайл рванул за ним, кипя от негодования. Он явно считал, что демонстрация магии в его присутствии была сродни пощёчине.

А я осталась одна. Слава Тьме.

Я погрузилась в воду, будто нырнула в тишину с головой. Мылась я долго, но не просто чтобы очистить кожу. Я вычищала из себя страх, кровь и гнев. Смывала не столько грязь, сколько усталость. И эту ржавую боль, что въелась в кости после утреннего боя.

Словно сдирала с себя дочиста всё, что было связано с этим кошмарным утром. Ткань рубашки, прилипшая к ране, вспоминалась с каким-то глухим ужасом. Я обдирала себя мылом, ногтями, мыслями. Ласково, но методично. Как будто если намылю плечо ещё раз, исчезнет ощущение, что я вновь стала жертвой. Если хорошенько промою волосы – забудется резкий запах железа и моей магии.

Но ничего не забывалось.

Одежда, оставленная в предбаннике, оказалась немного велика, но была чистой. Потому выходила я уже полностью одетой, но всё ещё безмерно слабой, как побитая жизнью собака. Передвигалась неспешно, осторожно придерживаясь за стену до самой кухни.

Вероятно, из-за моей просьбы оттуда сейчас доносился невероятный запах и… очередные споры.

Правда, стоило открыть дверь, как парни тут же замолчали, переведя всё внимание на меня. Сейчас здесь были лишь Кайл с Данте. И бедная кухарка вжалась в угол у плиты с видом человека, мечтающего оказаться где угодно, только не здесь.

Я замерла на пороге, вцепившись в косяк. Осматривала обоих и не могла не отметить, насколько они были разными.

Один – простой, яркий и до одури настоящий. Другой – сдержанный, глубокий, как дно морской глубины. И то, как Кайл до скрипа сжал зубы, увидев шаг Данте ко мне, направленный на то, чтобы в этот раз самому меня поддержать, говорило само за себя – кто был предметом их спора.

Однако отпрянула я от мага, как от огня, вовсе не из-за этого.

– Я сама! – вырвалось из меня резче, чем я ожидала. Голос не дрогнул, хотя ноги – почти да.

Упав напротив Кайла за столом, я невольно испытывала отвращение от того, как он довольно ухмылялся, глядя на эту сцену. Данте же вначале молча замер со сжатыми кулаками на том самом месте, откуда я от него буквально сбежала, а после вздохнул свободнее и, повернувшись, сказал:

– Молодец. А теперь дай тебя осмотреть. Нужно убедиться, что яд уходит из тела.

Приближался он вновь медленно, словно давая мне время на то, чтобы сердце успело зайтись в лихорадочном припадке и снова успокоиться. Я всё ещё была словно зверь, зажатый в угол, дрожащий от тени когтей, которых уже не было.

И потому неудивительно, что, когда он подошёл вплотную и поднял мой подбородок своими пальцами, моё сердце рухнуло куда-то в пропасть.

Я знала, что он делает всё по правилам: просто осматривает, как должен. Но когда его большой палец легко мазнул по моим губам, заставляя приоткрыть рот…

…я забыла, как дышать.

– Скажи «а-а-а», – с непроницаемым выражением лица произнёс он, точно издеваясь столь тонко, насколько это было возможно.

А мне оставалось лишь сверкнуть гневно голубыми топазами глаз, но подчиниться. И спустя секунду Данте уже отпустил моё лицо и взял в ладони мои руки, слушая на этот раз пульс.

Хотя казалось, что сейчас его слышат все присутствующие в комнате. Он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем нужно. И уголок его губ едва дрогнул – слабый изгиб, почти незаметный, но в нём читалось многое.

– Тебе нужно ещё выпить настойки. Язык всё ещё обложен, и сердцебиение слишком быстрое, – говорит он уже спокойным, бархатным тоном. – Фая, нальёшь ей остатки? И можешь уже подавать на стол.

А затем, не глядя на меня больше, маг спокойно пересёк кухню и сел за стол – рядом с Кайлом. Вероятно, специально, чтобы меньше давить на меня своей силой.

И после этой сцены я была за это почти благодарна. Да и, судя по пылающему взгляду Кайла, он тоже.

Фая – та самая крошечная старушка с руками, пахнущими корицей и хлебом, – сновала между печью и столом с завидной для меня сейчас прытью. На стол одна за другой легли щедрые тарелки: поджаристая куропатка, убитая мной ещё вчера, и картошка. От одного только вида – не говоря уже об аромате – свело живот, а внутри взыграло какое-то первобытное, хищное желание – жрать. Много и жадно.

Однако сначала всё же пришлось выпить заговорённый настой. То, что Данте поработал над ним лично, я чувствовала в каждой капле снадобья, стекающего горькой патокой по моему горлу. Да он и не пытался скрыть этот факт, ибо заклинание просвечивалось насквозь, и я легко поняла: он лишь усилил действие трав, а потому без вопросов выпила его залпом.

Но стоило мне, словно озверевшей после такого тяжёлого восстановления, наброситься на пищу, как Кайл, не выждав и пары минут, завёл разговор:

– Так ты наткнулась на разбойников после того, как собрала ягоды? – спрашивает он, лениво перебирая картошку на тарелке и то и дело допытывающе поглядывая на меня.

В это время я очень активно жевала, а потому лишь кратко кивнула и запихнула в рот ещё одну порцию жирного мяса. Это не остановило парня от расспросов:

– А напомнить можешь, где у нас можно найти такую хорошую поляну возле болот? – произносит он всё тем же нарочито расслабленном тоном.

И я только сейчас начинала понимать, к чему он клонит. Кайл думал, что я соврала. И теперь был мой черёд поднимать на него взгляд, в котором недоумение смешивалось с обидой.

– Нашла новую. Покажу после, если захочешь, – произношу я, выдержав внушительную паузу, пока полностью не прожевала своё мясо.

И под его сощуренным взглядом зелёных глаз я как ни в чём не бывало закидываю в себя очередную порцию еды, сгораемой в котле моего личного упрямства и желания скорее встать на ноги.

И когда Кайл вновь открывает рот, порываясь что-то сказать, его резко перебивает Данте:

– Дай ей уже спокойно поесть.

Кайл резко захлопнул рот. Однако не прошло и нескольких секунд, как он с шумом отодвинул свою тарелку с едой в сторону, явно не желая больше ждать.

– Я просто не понимаю, как тебе удалось справиться с девятью разбойниками, да при этом ещё и уйти живой! – взрывается Кайл на пустом месте, с шумом выдыхая всю ярость и непонимание произошедшего разом.

Я тяжело вздыхаю, молча глядя в тарелку, дна которой ещё не было видно, но я всё же невольно думала о том, что горькие успокаивающие настойки придётся пить не мне одной.

– Ты действительно хочешь узнать, как я их убила? – только и переспрашиваю я серьёзно, невольно отклоняя голову назад.

Мой мрачный, всё ещё голодный взгляд заставляет его на секунду помедлить, а после всё же коротко кивнуть. Я же вздыхаю глубже, закидываю в рот ещё один кусочек мяса, молча перевожу взгляд за окно и начинаю детально вспоминать происходящее.

– Началось с того, что с помощью лука мне удалось убить четверых, прежде чем они спешились…

Голос был таким же ровным, как и стрела, летящая в горло. Единственное, в чём пришлось соврать, – это финал. Рассказывать о том, как чья-то голова разлетелась по поляне под глухой щелчок моих пальцев, мне не хотелось. Да и тела, я была уверена, на поляне уже не было. Лес о нём точно позаботился. Теперь он был мне должен, и позже я собиралась забрать этот долг.

По мере рассказа лицо Кайла становилось всё серее, а моя хладнокровность делала его всё более неуверенным. Вот только с Данте всё было совсем наоборот. Эти чёрные, как ночь, глаза пугали меня почти так же, как и я пугала Кайла. Ведь я не знала, что он видит во мне.

– Ясно… – лишь сухо бормочет парень, когда я заканчивала историю на том, что сломала ворота кузнеца и ввалилась в его двор в полном раздрае. – Прости, но ты должна понять, насколько тяжело в это поверить. Я не думал, что ты вообще… способна пойти на убийство.

Его голос был ровный, почти бесцветный, но я уловила ту ноту, которую он не хотел выдавать, – разочарование.

И вот тут я чуть было не рассмеялась. В голос, зло и с толикой обиды. Если бы он только знал, на чтоя способна. На что меня уже не раз заставляли идти. И как бы мне хотелось, чтобы он этого никогда и не узнал.

Кайл при этом бросает угрюмый взгляд на Данте, который в ответ даже бровью не повёл. Потому он всё же решается задать ещё один вопрос:

– А почему ты направилась в дом Геральда? Почему не в монастырь? Тебе же было нужно лишь ещё немного проехать.

– Время шло не на минуты, а на секунды до того, как я отключусь. А Геральд – бывший военный, я понимала, что он может оказать необходимую первую помощь, – лишь пожимаю я плечами, всё же пытаясь доесть оставшееся в тарелке, несмотря на то что аппетит куда-то подевался. – Ну а когда я оказалась здесь, от меня уже мало что зависело… – произношу я не задумываясь.

А Кайл вдруг цепляется за эту фразу и чуть ли не перегибается ко мне через стол, спрашивая:

– Значит, Данте стал лечить тебя без твоего разрешения?!

В этот момент я всё же не выдерживаю и бросаю вилку так, что та, отскочив, падает со стола. Наплевав на это, я хватаюсь за взгляд парня и сама невольно перегибаюсь через половину стола, чтобы сказать:

– Кайл, он спас мне жизнь! – прорычала я это так, что парень резко отпрянул назад. – Это всё, что ты хотел узнать? Или есть ещё что-то?! – спрашиваю я, больше не собираясь скрывать раздражения.

Кайл же с расширенными от удивления глазами вначале сглотнул, а после, побегав немного взглядом, всё же спрашивает, но уже тихо и не так обвиняюще:

– Но почему ты вообще пошла в лес одна? Да ещё и так рано? Ты ведь… никогда так не делала, – произносит он то, что было самым важным вопросом из всех, которые он когда-либо мне задавал.

И мой пыл тут же гаснет при воспоминании о причинах. Однако, решив, что в моих проблемах совсем нет ничего магического, я всё же сознаюсь:

– Просто… меня мучали кошмары. Вот я и решила проветрить голову…

И тут неожиданную заинтересованность проявляет молчавший, но внимательно следивший за всем маг.

– И давно у тебя кошмары? – лишь спрашивает он как бы между прочим, но меня всё равно пробирает до костей от одного только звука его голоса.

Смотреть на него и осознавать, что он всё же не плод детской фантазии, у меня получалось с трудом. Лишь его незримая сила, оплетающая всё вокруг точно паутиной, заставляла прийти в себя и поверить в происходящее: я была в его доме. Где он с отцом меня спас. И я должна была как можно равнодушнее ответить на поставленный вопрос:

– Не так давно, чтобы мне хотелось жаловаться.

Рассказывать всё начистоту я не собиралась. И он это прекрасно чувствовал.

– Просто, если захочешь, я мог бы помочь и с этим… – его слова, тёплые и обволакивающие, звучат почти заботливо.

Кайл при этом резко встаёт из-за стола. Его стул скребёт по полу с неприятным скрипом, отражаясь в висках пульсирующим раздражением.

– Хватило нам твоей помощи, спасибо, – не скрывая яда в голосе, шипит Кайл, огибая мага со спины. – Пошли, Адель. Нам нужно зайти к старосте.

Я уже собираюсь подняться, но в тот же миг встаёт и Данте. Его движение зеркалит моё.

– Ей нужен отдых, а не допросы твоего отца. Ты слышал её рассказ. Справишься с пересказом и сам. А она останется здесь, – произносит синеволосый маг, с равнодушием глядя на ощетинившегося Кайла.

Тот резко наступает на него с тихим рычанием.

– Ты думаешь, я оставлю её с тобой ещё хотя бы на минуту? Да я…

Договорить Кайл не успевает, ибо в комнату врывается Геральд, который, как всегда, очень быстро берёт дело в свои руки.

– Уже уходите, Кайл? Рад, что тебе стало легче, Адель. Может, вам коня дать, чтобы было проще передвигаться? Пойдёмте, я отвяжу для вас своего гнедого, – его голос звучит нарочито буднично. Он будто не замечает двух гончих, готовых вцепиться друг другу в глотку. И этим он спасает нас всех.

Геральд, наплевав на этих двоих щенков, подошёл ко мне и, предложив руку помощи, молча повёл прочь из кухни. Как я была за это благодарна, думаю, он прочитал по моим глазам.

Кузнец действительно очень быстро запряг для меня коня. Хотя идти здесь было немного, он всё равно помог забраться на спину лошади и не дал упасть от нахлынувшего головокружения.

– Спасибо, Геральд, дальше я сам, – голос Кайла всё ещё был хриплым, но уже без той оглушающей ярости.

Данте остался на крыльце, ничего не говоря. В нём снова сквозила каменная неподвижность статуи. Только чёрные глаза всё равно умело выжигали дыру между моих лопаток. У меня просто не было сил, чтобы ответить ему достойно.

– Веди аккуратно. Она действительно пока ещё очень слаба.

И в этих словах мага было куда больше тревоги, чем он мог позволить себе показать. Он знал, насколько хрупким сейчас было моё состояние.

Я и правда едва держалась в седле. Магическая энергия, которую он вогнал в моё тело, всё ещё бродила под кожей, как волчья кровь: горячая, насыщенная и опасная. Она казалась чужой, но сейчас… сейчас я ей была обязана дыханием.

И всё же, несмотря на шаткое сознание, я оборачиваюсь. Не нужно было – но я всё равно это делаю. Потому что там – он. Потому что часть меня хотела вновь убедиться, что это не мираж, не порождение старых, больных снов.

Я встречаю его взгляд – и теряюсь в глубокой, как бездна, пропасти.

– Поговорим позже? —спрашивает он сквозь расстояние и условности, что были между нами всё это время.

Я замираю. Лёгкие на миг перестают работать. Сердце невзначай совершает пару сальто. Ведь он говорил со мной, но не вслух.

Магическое прикосновение, будто прохладная вода на раскалённой коже, проникает в меня мягко, но оставляет после себя след. Он не просто обошёл мою защиту – он прошёл сквозь неё, словно знал тайную дорогу с самого начала. И маг, не знающий, что нельзя было ему так красиво усмехаться над моим шоком, выводил меня явно из себя.

Кайл тем временем разворачивает лошадь. Его хватка крепка, а взгляд изумрудных глаз всё ещё напряжён. Он хочет увести меня отсюда, спрятать подальше и спасти. Даже если никто его об этом и не просил. И я позволяю ему. Пока.

Но внутри – гул. Гул как от раската грома, который ты слышишь уже после вспышки.

Я опускаю голову, вцепляясь в гриву лошади, и делаю глубокий вдох, чтобы выровнять пульс. Чтобы вернуть себе хотя бы подобие контроля.

Позже. Мы поговорим позже.

Лишь бы этот прекрасный сон, что стал вдруг явью, не обернулся моим новым кошмаром.

Глава 7

Староста слушал мой рассказ о произошедшем с ещё большим скептицизмом, чем Кайл. Его взгляд, хоть и оставался внешне вежливым, стекленел с каждой новой фразой моего повествования. Стоявшая рядом мать-настоятельница и вовсе могла лишь охать и порицающе качать головой.

Ну а уж когда она узнала, что меня вылечил приезжий сын нашего кузнеца, то и вовсе разоралась о том, что я теперь проклята. При этом мои мечты, что мне всё же удастся пожить в монастыре ещё какое-то время, таяли прямо на глазах.

Я была абсолютно права в одном: магию здесь презирали куда сильнее, чем умышленное убийство. Мрачное выражение лица матери Кайла подтверждало это, несмотря на то что раньше эта добрая женщина всегда была на моей стороне.

Теперь же, окончив свой рассказ, я внезапно наткнулась на гулкую тишину. Сестра Маргарет, встретив мой взгляд, просто вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

Староста всё ещё сидел напротив, сцепив пальцы у губ, словно взвешивал мои слова на весах. Его лицо не выражало враждебности, но и тепла в нём больше не было.

– Она не выгонит тебя, не переживай. Ты слишком много денег приносишь их монастырю… А вот со статусом прислужницы, вероятно, после того, что ты сделала, придётся попрощаться.

Он говорил спокойно, без осуждения. Но за этой интонацией скрывалось всё то же: недоверие, осторожность, внутренняя отстранённость.

– Я лишь хотела выжить. Разве это не ясно?

За моей спиной Кайл всё это время молчал. Топтался, тяжело дышал, но не встревал. Не знаю, что именно он переживал. Возможно, боролся с желанием встать на мою сторону. Или наоборот.

– Я понимаю, Адель. Просто твоя история и то, что мы видели в лесу своими глазами, не может не поражать.

Староста делает небольшую паузу, прежде чем произнести:

– Ты знала, что это были не обычные разбойники, а контрабандисты, которые перевозили оружие на ту сторону горы для орков?.. Вижу, что не знала. Вот и ты пойми: мы несколько озадачены тем, что одна девчушка управилась сразу с толпой опытных головорезов, – медленно и спокойно объясняет мне ситуацию этот старый, с проседью мужчина, который немало повидал на своём жизненном пути. Но, опуская взгляд, он всё же тише добавляет:

– Однако я всё равно рад тому, что тебе удалось спастись. Пусть и с такой нежелательной помощью.

Недовольство, сквозящее во взгляде старосты, заставляет меня на мгновение замолчать. Я машинально скрещиваю руки на груди, словно пытаясь скрыться за этим жестом от слишком острых слов, но всё же не выдерживаю:

– Простите, но я не могу не поинтересоваться… – начинаю я осторожно.

Ответ приходит сразу – резкий, будто заранее заготовленный, словно мужчина точно знал, что я не смолчу:

– Тебя интересует, почему мы так к нему все относимся? – староста устало откидывается в кресле, и его голос становится сухим, как старая бумага. – Всё просто, Адель. Мы слишком хорошо знаем, на что он способен.

Мужчина делает паузу, и в этой тишине чувствуется не раздражение, а нечто куда более мрачное.

– Данте… нестабилен. Он опасен. И может нанести вред, даже не желая того. В детстве он совершенно не мог контролировать свои способности: они прорывались наружу и несли сплошной хаос. А теперь, когда Данте вырос и стал сильнее… он может быть опасен не только для себя.

В его голосе не было ненависти – только усталость и страх. Очень взрослый, очень тихий страх перед той силой, что не укладывалась в обычные рамки.

– Мы позволяем ему навещать отца иногда – на свой страх и риск. И всегда его появление в деревне сопровождается какими-то инцидентами. Редко – приятными, – мужчина опускает глаза и тяжело вздыхает, будто вспоминая о чём-то.

Мне было нечего ответить. Ведь несогласие с его устоями дрожало где-то на уровне сердца – немое, упрямое. Может, потому что я и сама была из тех, кого не принимают без оглядки. Винить их за страх я не могла.

Но и оправдывать – не собиралась.

Староста вздыхает, выдерживает мой взгляд голубых, как лёд, глаз. И я не знаю, что он в нём такого прочёл, но после мужчина, наконец, произносит:

– Кайл, отведи её в комнату для гостей. Думаю, тебе пока не стоит возвращаться в монастырь. Как минимум пока я не поговорю с матерью-настоятельницей. Адель… ну а ты просто больше не ходи в лес одна, ладно?

Мой короткий, ничего не значащий кивок был ему ответом.

Я вышла из комнаты вслед за Кайлом. Стоило нам остаться вдвоём в полутёмном коридоре, как тишина между нами натянулась до звона. И я, чувствуя, как внутри зияет пустота после истощения, первой попыталась вернуть всё в привычное русло:

– Может… пойдём ещё перекусим? Я совершенно не наелась, – признавалась я своему некогда улыбчивому другу, который сегодня был мрачнее тучи. Но сейчас, казалось, он медленно таял, глядя мне прямо в глаза.

Ева же поймала нас на полпути к кухне и тут же набросилась на меня с объятиями и слезами. Как оказалось, девушка плохо поняла рассказ маленького Лиона, который подслушал разговор отца с братом, и решила, что я уже умерла.

Я смеялась. Ева плакала. Кайл ворчал. Всё было на своих местах. Как будто кто-то незаметно поправил реальность, вывернув её в нужную сторону.

Пришлось усадить всех за стол и устроить небольшой сеанс душевной терапии. Я щедро наливала чай – всем без исключения. Даже Кайлу, несмотря на его угрюмые протесты и попытки отмахнуться. Я упрямо игнорировала его бурчание.

Ведь на деле чувствовала, что он всё ещё выбит из равновесия. Не столько из-за меня, сколько из-за Данте. И всё это время я пыталась понять: либо он сорвался вследствие жуткого стресса этим утром, либо же это я была слепа по отношению к своему другу.

И стоило мне слегка намекнуть на это, как тут же последовал моментальный, жёсткий ответ:

– Конечно же, я был в бешенстве, когда увидел тебя всю в крови с этим… уродом, нависшим над тобой! – рявкнул он, всерьёз срываясь в агрессивную защиту. – Как тут из себя не выйти?! Я просто… я хотел спасти тебя от этого психа!

Он оправдывался – слишком громко, слишком быстро. Словно боялся, что, если замолчит, я успею произнести что-то по-настоящему обидное.

А я лишь молча слушала, подперев щёку рукой и лениво поедая сахарные ягоды. Увы, собранные давно и не мной.

Ева в такие моменты терялась. Она беспомощно металась взглядом между нами – от взъерошенного облика Кайла к моему безмятежному, будто пыталась понять, кто здесь из нас двоих на самом деле в бешенстве.

Я обычно послушно переводила для подруги всё сказанное, но сейчас не была уверена, что хочу посвящать её во все подробности наших размолвок.

– М-м-м… я не совсем поняла сказанное, но, кажется, Кайл кого-то назвал уродом… – несмело пробормотала Ева. – Адель, почему он такой злой сегодня?

Я, вздохнув устало, перевожу взгляд на подругу. Моя южная красавица с копной буйных, вьющихся волос. Она действительно не понимала всего ужаса сложившейся ситуации, и оттого я спрашиваю её, начиная издалека:

– Скажи, как у тебя на родине относятся к магам? – вопросом на вопрос отвечаю я.

Её тёмные брови взметнулись в немом изумлении.

– По-разному. Одних мы любим и уважаем, другие же… как паразиты, от них одни беды. А здесь разве есть хоть какие-то?

Честный интерес подруги и тяжёлый вздох не понимающего ни слова Кайла заставляют меня ухмыльнуться и молчаливым, утвердительным кивком ответить на вопрос.

– Вот попробуй объяснить это ему на общем языке, – ставлю я для Евы сложную задачку и тут же обращаюсь к внимательному парню: – А ты, Кайл, попробуй услышать, что она хочет тебе сказать, – произношу я, вставая со стула.

А после молча удаляюсь в уборную, используя это лишь как предлог, чтобы хотя бы минуту побыть наедине с собой.

То, что я ощутимо при этом на ходу задела плечом косяк двери, я списываю на оставшийся в крови яд и небольшое головокружение, которое быстро проходило.

Произошедшее стало бы для кого-то непоправимой травмой. Для меня же, закалённой моим тёмным прошлым, всё казалось вполне выносимым.

Однако и без этого в голове в тот момент было слишком много неоднозначных мыслей. И все – о нём.

Могла ли я хоть на миг представить, что тот маленький синеволосый мальчик из моих снов вырастет в столь сильного – и пугающе реального – мага? Конечно, нет. Да и я уж точно не верила, что когда-нибудь испытаю страх перед кем бы то ни было ещё, кроме Матери.

Однако то, как замирало глупое сердце при виде него… Я не могла понять, что это было. Страх ли? Симпатия? Всё путалось внутри, как нитки, которые меня никто не учил распутывать.

Когда я вернулась обратно, всё ещё пытаясь прийти в себя, Ева тяжело вздохнула и тут же заявила, что без меня не может толком донести до хмурого Кайла всё, что хотела.

– Всему своё время, – тихо произнесла я – и для неё, и для себя. Мне тоже нужно было это самое время, чтобы хотя бы попытаться разобраться в собственных эмоциях.

– Кажется, там костры зажигают. Может, мы всё же сходим, раз тебе стало легче, Адель? – с затаённой надеждой спросила Ева, вырывая меня из раздумий.

О празднике Пяти Костров я напрочь забыла. И я инстинктивно вцепилась в предложение Евы, будто в спасительную соломинку.

Это был шанс. Шанс увидеть Данте – и, быть может, пролить хоть каплю света на те вопросы, что разрывали меня изнутри.

И потому я соглашаюсь с таким рвением, словно ещё пару часов назад не валялась почти мёртвой, истекая кровью в повозке. Потому Кайл и смотрел на меня с плохо скрываемым сомнением. Его взгляд задержался на моём лице, будто он пытался уловить след оставшейся слабости, но не находил. Ведь я прекрасно умела притворяться.

– С тобой точно всё в порядке? После того, как над тобой колдовал этот… урод?

В голосе прозвучала тревога, смешанная с плохо скрываемой ревностью. И я невольно фыркнула. Потому что, как ни странно, он угодил точно в яблочко – но не в то.

«В порядке» я определённо не была. Но вовсе не из-за недавнего исцеления. Меня знобило по другим причинам. Что-то внутри начинало смещаться, как льды перед весенним паводком. Магия в моей крови – осторожная, но настойчивая – начинала закипать. Она готовила меня к становлению, которого я боялась больше, чем собственных чувств.

Мне было легче криво усмехнуться, успокоить Кайла пустой фразой и позволить улыбчивой Еве утащить меня наверх, будто ничего и не было.

Она даже заботливо одолжила одно из своих немногочисленных платьев, лишь бы мне не пришлось возвращаться в монастырь и встречаться с теми, кто, возможно, больше никогда не посмотрит на меня по-прежнему.

И вот спустя час я стояла посреди праздничной площади, украшенной лентами, огнями и жаром множества костров. Тонкие лямки простого чёрного платья мягко обнимали плечи, обнажая беззащитные ключицы, а серебряные волосы были украшены венком из полевых цветов. Глаза же – бледно-голубые, хищно-ясные – скользили по толпе: бессмысленно, но жадно.

Шумно выдыхая, я делаю ещё один большой глоток из кубка. Ненадолго сбежать от Кайла удалось только под предлогом, что мне захотелось ещё вина. Иначе он отказывался от меня отставать.

Еву же я потеряла ещё в начале праздника, когда та в восторге убежала смотреть на зажжение костров.

А я… я на самом деле нуждалась не в вине. А в воздухе. В тишине. В тени, где никто не увидит, как предательски дрожат пальцы, где не услышат, как неестественно быстро стучит сердце. Где можно будет хотя бы на миг не играть свою роль.

Ведь я медленно начинала сходить с ума. Я чувствовала, как в моих жилах вскипала кровь, а в голове появлялся странный туман. И, увы, дело было вовсе не в алкоголе. Это Тьма – древняя, первобытная, та, которую я столько времени пыталась подчинить, – вдруг взбунтовалась и теперь отказывалась признать мою власть над ней.

И чем ближе подступала ночь, тем сложнее становилось дышать. Земля под ногами дрожала – то ли от пляски сотен ног под гул барабанов, то ли оттого, что настоящее землетрясение происходило во мне самой.

А тут ещё и Кайл со своими танцами, от которых я увиливала как могла. Не объяснишь же, что у меня и без этой круговерти едет голова. Но он не сдавался – действительно пытался развеселить меня: покупал сладости, рассказывал о древних обычаях праздника, смеялся и тащил за руку в толпу. И я даже пыталась улыбаться в ответ.

Но всё выдавала тишина внутри. Молчаливое отрешение, с которым я глядела сквозь него, не слыша ни единого его слова.

Когда зажгли центральный, главный костёр – огромный, завораживающий, – я чувствую, как меня прошибает леденящая дрожь. Девушки в венках с восторженным визгом пустились в пляс, их смех взвивался к небу вместе с искрами.

А я… не могла даже смотреть на пламя.

Мне казалось, будто именно в этом костре должно было сгореть всё, что я пыталась прятать в себе: имя, страх, силу. Ту самую Тьму, что досталась в наследство от Матери и теперь змеями вилась под кожей.

Я внутренне сжалась, отвернулась и обхватила себя руками, чтобы хоть как-то унять дрожь, которую невозможно было спрятать под маской.

– Адель, ты точно в порядке? – снова задаёт всё тот же вопрос Кайл, не в силах скрыть тревогу в голосе. – Ты… бледнее обычного.

А я взглянула в малахитовые, явно беспокоящиеся за меня глаза – и… не могла сказать ему правду. Просто не могла.

– Немного в жар бросило от вина. Знаешь, давай ты сходишь потанцуешь без меня? Не хочу, чтобы ты скучал на празднике.

Слова выходят на удивление легко. Слишком легко. Но я невольно вкладываю в них нечто большее, чем просто просьбу – намерение, приказ, обёрнутый в улыбку. Кайл пораженно моргает, и я понимаю: моя сила вышла из-под контроля.

Ведь его лицо на секунду мутнеет, он улыбается глуповато, почти по-детски – и тут же разворачивается, уходя в толпу, словно заведённая кукла.

Мой вздох облегчения был даже слишком очевидным. Я топлю вину в вине, а после ноги сами несут меня подальше от огня – во тьму. Туда, где мне и было место.

Жаль только, что оставить меня одну здесь не могли даже на несколько минут. Вокруг без устали звучал смех и лилась музыка. А девушки, закрыв глаза, шептали желания в венки, чтобы потом сжечь их в пламени, словно всерьёз надеялись, что огонь унесёт их мечты прямо к любимой Богине.

Я же, проходя мимо, ловила только обрывки чужого счастья, как искры, что не касаются кожи: они лишь красиво пролетали мимо.

Но больше всего меня волновал не праздник и не чужие желания, а стук собственного сердца – сбивчивый, гулкий. Словно в ушах бился не пульс, а удары древнего набата, зовущего во Тьму. И я никак не могла его унять.

– Угадай кто! – смеясь, произносит Ева на кривом общем языке. Она закрывает мои глаза ладонями, и её смех звучит искристо, с хмельной лёгкостью, которой мне сейчас так не хватало.

Я поворачиваюсь и понимаю, насколько была права. Ева сияла. Буйные чёрные волосы растрепались, янтарные глаза блестели весельем и вином. Подруга сейчас казалась даже на вид куда пьянее, чем я. Хотя пила я действительно много.

Вот только этот источник магии внутри меня, казалось, просто сжигал всё изнутри. И следы алкоголя – тоже.

– Потрясающий вечер! – с восторгом произносит она, а после несколько пьяненько хихикает, облокачиваясь на то дерево, в тени которого я тщетно пыталась спрятаться от самой себя.

Не вышло. И, что самое странное, я была почти этому рада.

Так хотя бы приходилось делать вид, будто со мной всё в порядке. А значит, я всё же отвлекалась от того жгучего чувства в груди, которое сжирало меня изнутри не жуя.

Ева же, не зная моих проблем, лишь восхищённым взглядом наблюдала за проходящим неподалёку бесплатным шоу.

Местные мужчины, соревнуясь в силе, валяли друг друга в пыльной траве с неподдельным азартом. И, судя по восторженным вскрикам молодых – и не очень – девушек, всем более чем нравилось представление.

Мне же смотреть на неуклюжие махи кулаками было откровенно скучно, и я не могла этого скрыть.

– Как жаль, что мой общий язык всё ещё ужасен, – тяжело вздохнула Ева, не сводя глаз с одного особенно крепко сбитого шахтёра. – Я бы с удовольствием попрактиковалась… Ты только посмотри, какой поджарый парень!

Скользнув безразличным взглядом по полуобнажённому торсу долговязого бойца, я лишь фыркнула и как-то безэмоционально отметила:

– У него сколиоз. И правый слева кубик на животе выглядит как-то странно. Видно, мышцы когда-то надрывал.

– Адель! – простонала Ева с откровенным ужасом в голосе. – Ты убийца романтики.

Вот только девушка внезапно обрывается на полуслове. Глаза распахнулись, щёки порозовели, а выражение лица стало таким поражённым и ошеломлённым, что я не смогла не проследить за её взглядом.

Лучше бы не оборачивалась. Потому что я ловлю его взгляд на себе – и я, считай, уже не жилец.

Данте стоял чуть в стороне от праздничной толпы. Чёрный силуэт, чужой в этом пёстром круговороте огней, весёлых голосов и визга флейт. Высокий, с лицом, высеченным умелым скульптором. И этим взглядом – пронзающим насквозь, будто он видел не внешнюю оболочку, а весь тот смерч боли и Тьмы, что клокотал где-то под рёбрами. Слишком нереальный для такого скромного деревенского праздника.

И Ева явно поддерживала моё мнение, ведь тут же яростно зашипела мне на ухо:

– А это ещё что за тёмное божество? – голос был охрипшим от волнения и хмеля. – Впервые вижу его в наших краях, но, боги… я уже готова отдать ему свою душу!

Смотрела же она на Данте так, как голодный смотрит на говяжью вырезку в витрине. И если бы в этот момент в небе появился дракон, она вряд ли бы отвлеклась.

Данте тем временем не спешил. Он будто всматривался в меня, точно зная без каких-либо слов, что со мной происходило. А после он всё же двинулся к нам. И это послужило причиной задушенному восторгу подруги:

– Адель, я брежу или он сейчас идёт сюда?! – зашептала Ева, резко выпрямляясь, точно струна.

В то время как я не могла себя заставить сказать ей ни слова, но и отвести взгляд от мага тоже не могла.

– Добрый вечер, леди, – произнёс он низким баритоном, с мягкой тягучестью южного акцента, в котором каждое слово звучало как прикосновение. И, услышав родной язык, Ева тут же растаяла, словно воск на солнце. Она, кажется, всерьёз подумывала влюбиться после пары слов.

И, наверное, её можно было понять. Если не чувствовать тех волн силы, что исходили от него, словно от бушующего моря в шторм, то можно было увидеть, насколько красив был маг.

– Здравствуй, незнакомец. Как хорошо ты говоришь на моём языке! Откуда ты приехал? – соловьём запела Ева.

А он… всё это время не отрывал взгляда от меня. Ни на миг. Но при этом улыбнулся ей. Мягко, вежливо, как мужчина, умеющий расположить к себе без лишнего усилия.

– Из южной столицы, города Грёз. И ты, вероятно, из тех же краёв? Кажется, мы до этого не были знакомы. Меня зовут Данте, – произносит он ладно, окончательно при этом вводя девушку в щенячий восторг.

А во мне, напротив, начало нарастать едва уловимое раздражение. Он слишком легко завоёвывал её – мою Еву, единственную якорную точку в этом чужом мире. Она, ещё недавно смеявшаяся со мной, теперь едва ли не пела в нежных тонах:

– А я родилась в этом городе! Так странно видеть кого-то из родных земель в этих местах… Я Ева. Приятно познакомиться!

Но стоит подруге заметить, на ком на самом деле сфокусирован взгляд мага, как выражение её лица медленно блекнет. И, сложив недостающий кусочек головоломки, она переводит взгляд на меня и уже куда тише произносит:

– А ты… должно быть, уже знаком с Адель, да? Ты тот маг, что спас ей жизнь?

И меня коробит от того, как это звучало вслух. Я вновь оказалась в роли той, кого спасают. Кому указывают на уязвимость. Опять я была кому-то должной. И это отнюдь не добавляло настроения.

Зато улыбка Данте могла посоревноваться с мерцающим на фоне костром, когда он вдруг произнёс:

– Так и есть. И я пришёл вернуть долг за это с твоей подруги.

Эти слова вылетают спокойно, почти лениво, но они врезаются под рёбра, словно ножи. На лице невольно отражается замешательство, и я не в силах выдержать повисшую между нами паузу:

– И что ты хочешь от меня?

Я ждала чего угодно: заклинаний на крови, клятв в верной службе, денег. Ведь он наверняка знал, сколь высокой бывает цена за жизнь ведьмы. Он мог потребовать что угодно, и я бы не имела права отказаться. Но…

– Думаю, одного танца будет достаточно, – произносит Данте, будто между прочим.

И я замираю на месте, поражённая не то молнией, не то шоком. С кричащим от непонимания взглядом смотрю на протянутую магом открытую ладонь.

Усмехнувшаяся Ева всё ещё не подозревала, насколько тонким был лёд, по которому мы сейчас ступали.

– Боюсь тебя огорчить, Данте, но, насколько я знаю, Адель не…

– Подержишь мой бокал? – наперекор словам подруги шепчу я, всё ещё глядя на протянутую ладонь. Сердце делает короткий, испуганный стук, прежде чем я позволяю себе шагнуть с этого обрыва в пропасть.

Моё движение – лёгкое. Решительное. Так рука встречает его. И сила, скрытая в его ладони, мягко сплетается с моей, создавая невыносимо тонкую вибрацию – искристую, тревожную, как сам первозданный хаос.

Я теряюсь на миг от этих чувств, что камнем рухнули в мой живот и громким выстрелом убили все мысли.

А Данте не говорит ни слова. Он просто ведёт вперёд – сквозь плотную толпу, сквозь шум, смех и свет. Пока не приводит меня к кругу танцующих у костра, туда, где жар пламени сливался с жаром крови.

И мне раньше казалось немыслимым добровольно шагнуть в чьи-то объятия. Но Данте не спрашивал. Он просто притягивает к себе ближе – с той естественностью, с какой прилив накатывает на берег. И я, будто зачарованная, позволяю себе шагнуть ближе. В этот момент я теряю любую опору под ногами, но почему-то всё равно послушно следую за магом в танце.

И мы кружимся.

Я была почти заворожена этим мрачным огнём – в его глазах. Холодом – в его спокойствии. Я теряюсь в этом контрасте. Танец казался слишком быстрым, а музыка – пульсирующей, древней, живой. Но всё, что я слышу, – это наше дыхание.

– До сих пор не могу поверить в то, что ты реален, – всё же не сдерживаюсь я и перехожу на ментальный контакт, когда понимаю, что уже минуту мы молча кружимся, безмолвно читая друг друга по глазам. И непонятно, отчего так кружится голова – то ли от его близости, то ли из-за моего ухудшающегося состояния.

– Я искал тебя. Целые годы. Столько раз представлял себе нашу встречу. А в итоге… нашёл тебя там, откуда так долго бежал, —отвечает он, и его ментальный голос проходится мурашками вдоль моего хребта, как раскалённое лезвие.

Слишком честно. Слишком глубоко.

Я сбиваюсь с темпа, оступаюсь на ровном месте так, что едва не падаю. Однако мне этого не позволяют. Данте подхватывает меня прежде, чем я успеваю испугаться, и так легко, будто я ничего не весила, поднимает на руки, заставляя закружиться в новом ритме.

И если раньше дышать было тяжело, то теперь, когда он оказался на порядок ближе, я и вовсе забыла, что мне был нужен какой-то там воздух. Его руки, уверенные и тёплые, обжигают сквозь тонкую ткань платья, и я невольно замираю, встречаясь с его взглядом.

И сколько же всего было в нём в этот миг: огонь, лёд, гроза и ночное небо – всё сошлось в одном чувственном, почти невесомом танце, отражённом в его взгляде.

А я даже не поняла, отчего мои губы так медленно растянулись в улыбке. Но мне понравилась его ответная ухмылка – лёгкая, искренняя, без слов. Она мне тоже многое сказала.

– Прости, я не очень-то хорошо танцую… – всё же произношу я вслух, когда вновь теряюсь в незнакомой музыке и лишь крепче цепляюсь за его плечо, словно пытаясь найти в нём ту опору, которой так не хватало. То, как он легко поддерживает меня в танце, было почти поразительным. Ведь я действительно не то чтобы хорошо танцевала.

– Неважно. Мне нравится, – только и произносит он едва слышно, используя мою неуклюжесть вновь, чтобы повторить то незамысловатое па с поворотом и стать ко мне на секунду ближе. – Только ведь это не из-за вина, верно?

Его слова пронзают воздух, как лезвие, брошенное точно в цель. И его догадка заставляет мои глаза тревожно вспыхнуть, отражая всполохи затаённого синего огня внутри меня, который однажды обещал меня сжечь.

Я втягиваю воздух носом, чтобы не выдать себя, чтобы удержаться на плаву и, быть может, соврать… но слова не успевают прозвучать вслух, как его плечи вмиг каменеют. Данте цепляется взглядом за что-то в толпе, и его улыбка на губах медленно сходит на нет.

– Прости. Сейчас у нас не так много времени, как хотелось бы, —звучит в моей голове его голос, тихий, но не оставляющий места сомнениям. – Слишком много любопытных глаз вокруг, слишком мало времени осталось до полуночи. А ты знаешь, что это значит, Эдельвейс. Тебе нельзя оставаться здесь.

Имя – настоящее, спрятанное под покровом моей кривой маски, – пронзает меня, как удар в грудную клетку. И вместе с ним – осознание: он помнил. Помнил его с самого начала.

И мне даже не нужно было смотреть в сторону, чтобы ощутить на себе тяжёлый взгляд Кайла. Его острые эмоции режут кожу: гнев, ревность, недоумение – всё сплетается в тугую струну, звучащую сквозь музыку и магию, сквозь чужой смех, костры и дыхание праздника.

Но я не поворачиваюсь.

И это, казалось, ещё один из симптомов моего прогрессирующего безумия.

– Давай встретимся в лесу через двадцать минут. У северной тропы есть поляна, скрытая за ветвями ив. Знаешь её? Там ты сможешь пережить своё Становление… и я смогу, если потребуется, удержать тебя и не позволить выжечь весь лес дотла.

Мир исчезает. Остаётся только его рука, сжимающая нежно костяшки моих пальцев. Он осознанно медлит, прежде чем отпустить из своих рук. И ему всё же приходится спросить вслух, чтобы его предложение стало для меня реальностью:

– …Согласна?

И мне бы следовало в этот момент не колебаться – отдёрнуть ладонь, отступить назад, сказать: «Нет, я справлюсь». Но…

Я закусываю губу и коротко, молча киваю. Лишь после этого всё же делаю шаг назад, потому что точно знаю: если не отойду от него прямо сейчас, у Кайла в голове появится слишком много ненужных вопросов.

Хотя… у него они и так были.

Глава 8

Я и представить не могла, что такие яркие, живые, полные зелени глаза могут вдруг обернуться болотной глубиной.

– Всё ещё хочешь со мной потанцевать? – мой голос прозвучал ровно, сдержанно, но в интонации сквозил тонкий вызов.

Я приближаюсь и протягиваю руку не как приглашение, а как ультиматум. Кайл смотрит сначала на моё лицо, затем – поверх моего плеча. На долю секунды его челюсть напрягается, брови сходятся, но всё же он принимает ладонь.

– Ты хоть знаешь, что нарушаешь все существующие правила сейчас? – бурчит парень с тихим раздражением, когда я делаю первый шаг в его сторону. – Девушки не приглашают мужчин на этот танец. Так не принято.

Я только фыркаю и закатываю глаза, не утруждая себя ответом. Он должен был бы уже привыкнуть: мне никогда не было дела до «принятого».

Мне просто хотелось ещё ненадолго погрузиться в атмосферу этой прекрасной ночи, что пленила меня минуту назад. Но… танец с Кайлом оказался совсем другим на вкус – горечь его обвинений чувствовалась в каждом шаге.

«Адель, я прошу тебя, держись от Данте подальше. Он опасен, Адель. Как ты этого не видишь, Адель!»

И всё, что мне остаётся, – это молча слушать и ждать, пока поток упрёков и доводов закончится. Наступила на ногу я при этом всего один раз. Ну или пару десятков раз. На руках он меня так и не закружил, хотя я была бы не против. Несколько разочарованно вздохнув, я всё-таки поняла, что это была не задумка танца, а лишь импровизация мага.

– Ты меня совсем не слушаешь, да? – вздыхает Кайл разочарованно, когда в конце ведёт меня прочь от танцующих пар.

Я бросаю короткий взгляд на парня и лишь неопределённо пожимаю плечами.

– Жду, когда ты перестанешь читать нотации, как маленькой девочке. Но, похоже, тебе это слишком нравится…

И, пожалуй, зря я сказала.

Потому что в следующее мгновение Кайл вспыхивает. Он резко останавливается, и я вынуждена сделать шаг назад, чтобы не врезаться, но он перехватывает моё движение. Его рука, горячая и твёрдая, хватает меня за подбородок с той навязчивой решимостью, что сразу выводит из себя.

– Я буду говорить тебе это до тех пор, пока ты не поймёшь, какое он чудовище!

Кайл произносит это, точно чеканя каждое слово – намеренно, с нажимом, будто хотел вбить их в меня силой.

То, как я вырываюсь из захвата, скорее инстинкт, чем желание навредить. Однако того удара по руке хватило, чтобы взгляд моего некогда лучшего друга вдруг потемнел от злости. Вот только меня это, жаль, больше не трогало.

– Поверь, Кайл, ты абсолютно ничего не знаешь о чудовищах. Хотя они куда ближе, чем тебе кажется, – вырывается раздражённое шипение, когда я отшатываюсь от него.

Непонимание, раздражение и беспомощность – вот что я читала на его лице. И потому я лишь качаю головой упрямо, стараясь сгладить контрастность тона:

– Вместо того чтобы разбрасываться пустыми словами, иди лучше домой и проспись. Ты слишком много выпил.

Кайл хочет что-то возразить, рвануть за мной, снова взять на себя роль спасителя, но я резко вскидываю ладонь, останавливая без слов. Я не даю ему ни шанса.

Просто поворачиваюсь и иду прочь. Сначала шаг за шагом, будто сопротивляюсь собственным мыслям, а потом – бегом. Словно из капкана, словно из душной, невыносимо тесной клетки, в которой меня пытались удержать.

И только когда лес вновь принимает меня в свои объятия – я позволяю себе выдохнуть. Остановиться.

Корни под ногами, запах мха, шум ветра в листве – всё это возвращает в настоящее. Я закусываю губу, не в силах сдержать нарастающее раздражение. Боль сдавливает грудь не от ран – от злости. И не на Кайла, а на саму себя.

Я пинаю корягу, зная, что она тем более ни в чём не виновата. Но злость – упрямая тварь. Её нужно выгуливать. Выводить из себя на коротком поводке, чтобы она не загрызла кого-то живого взамен.

«Ты никогда не станешь одной из них, как бы сильно ни старалась», – нашёптывали кроны, качающиеся в чернильной темноте над головой. Их голоса были старыми, как сама земля, и такими же неумолимыми.

В то время как Тьма в сердце всё нарастала и была готова вот-вот вспороть меня изнутри. И я, наивная, пытаюсь ей противостоять. Пытаюсь её укротить, будто у меня есть на это право.

За что и расплачиваюсь.

Боль накатывает волной. Сквозная, глухая, тянущаяся от самого нутра. Тьма вскипала во мне, словно чёрное вино: густое и терпкое. Она скреблась изнутри когтями, будто дикое животное, которое теперь рвалось всеми силами наружу.

Шорох листвы походил на издевательский хохот, и я, дрожащими пальцами сжав тонкую ветку, едва не зарычала, пригибаясь к земле, словно и сама была деревом – изломанным, перекрученным, сжираемым собственной гнилью изнутри.

Я была одна. Совсем одна. Только я и лес. Только боль и сила, вплетённая в тело, как шипы в стебель розы. Казалось, я распадаюсь. Но почему-то не сдавалась. Ведь зацепилась за упрямую мысль: дойти. Доползти. До поляны.

И я дошла.

Данте заметил меня издалека, и этого оказалось достаточно, чтобы он тут же сорвался с места. Его рывок был похож на вспышку молнии – прямая, мгновенная, необратимая траектория от него ко мне.

– Тебе совсем плохо? – голос был низким, искажённым тревогой. Он не спрашивал разрешения – просто подхватил на руки, но уже не как в танце. Сейчас – осторожно, бережно, как поднимают раненое животное или ребёнка.

И почему я не оттолкнула его? Почему не воспротивилась? Потому что не могла. Не хотела. Потому что этот момент – как тот миг, когда тебе дуют на разбитые коленки и тебе внезапно становится не так уж и больно.

– На самом деле думала, будет хуже… – всё же смущённо признаюсь я, тайком наслаждаясь ароматом его духов. Чтобы успокоиться, я пыталась угадать состав, перебирая в памяти все известные мне комбинации, но тщетно. Такой аромат, казалось, нельзя было запереть в бутылке.

– Что ты знаешь о ритуале Становления?

И его якобы легкий вопрос заставляет серьёзно задуматься, пока он нёс меня к реке. Не просто к воде, а к истоку. Туда, где начиналось всё. В то самое место, где меня однажды должна была поглотить стихия, но почему-то пощадила. Приняла как свою и спасла. Тьма знает зачем.

– Мать говорила, что этот день раскроет мою истинную силу. Что, если я не смогу удержать её, сгорю изнутри… Но не волнуйся. Я использую лес, чтобы он помог. Он должен мне даже слишком многое, – делюсь я с магом сокровенным, даже не думая о том, почему не хочу ничего скрывать.

Это ведь всё ещё был тот мой мальчишка из снов. Только плечи стали шире, а чёрные глаза сияли на порядок ярче.

Данте осторожно опускает меня на мягкий покров трав, но наши взгляды пересекаются и высекают огни. Его глаза – внимательные, мрачные, но он контрастно солнечно улыбается, когда произносит:

– Не бойся. Никто сегодня не умрёт. И лес тебе не понадобится. Я сам помогу тебе пройти сквозь это. Ложись. Сейчас для тебя важно только одно – расслабиться и прочувствовать всё, что скрыто в тебе.

Я опускаюсь на землю не по команде, а потому что не могу иначе. Усталость стекает по костям, становится тяжелее дыхания. Как будто земля сама тянула, прижимая к себе, словно мать, – насильно, с тоскливой нежностью, которую не выбираешь.

Лес дышал вокруг – хрипло, влажно, затаённо, – и казалось, что с каждым вдохом его дыхание всё больше сливалось с моим. Где-то за ветвями ивы притаилась Тьма. Я не видела её, но чувствовала: Она ждала момента, когда я закрою глаза и окажусь на грани.

А рядом со мной сидел маг. Его глубокий голос был моим проводником, почти убаюкивающим меня:

– Слушай своё сердце, ладно? Будет страшно. Возможно, больно, если начнёшь сопротивляться… Но, если позволишь ей стать частью тебя, быть может, тебе это даже понравится.

Я слушала, хоть и не понимала, но всё равно медленно расслаблялась и заставляла себя довериться его словам. Слишком многое ведь во мне уже кипело и пульсировало. Всё моё существо будто медленно выходило за пределы тела, а кожа становилась клеткой, которая не справлялась с давлением изнутри.

Тьма, некогда спрятанная глубоко в недрах души, сейчас ревела, как разъярённый зверь, и рвалась наружу. Я растворялась в ней всё больше с каждой секундой, пока даже голос Данте не исчез.

Я ушла в себя – в эту чёрную воронку, затягивающую, как в омут. Там не было ничего, кроме моих чувств. Их было так много, что впору было бы захлебнуться.

Старые обиды, что мучили по сей день. Робкие надежды на будущее, хрупкие, как весенний лёд. И раздирающий душу страх, который напоминал, откуда я была родом на самом деле. Всё это сейчас горело синим, необузданным пламенем, которое могло меня как превознести, так и уничтожить в один короткий, неощутимый для человечества миг.

Между небом и землёй, между простой девчонкой и могущественной ведьмой, между прошлым и будущим – я парила в зыбкой пустоте. И в этом горении было нечто возвышенное, почти сладкое. Трепет, который испытывает бабочка в миг, когда огонь касается её крыльев.

И я… я сдалась.

Позволила пламени поглотить меня. Больше не сопротивлялась. Не просила пощады. Если судьба решила, что я должна сгореть, то пусть это будет хотя бы красиво.

Вот только я не сгорела. Я стала пламенем.

Тьма внутри больше не терзала, не стремилась разорвать на части. Наоборот – нежно, почти ласково, она струилась по венам, вплеталась в дыхание и ластилась к ладоням, как голодный, доверчивый зверёныш.

В этой короткой вспышке наслаждения я поняла: всё сделала правильно. И больше не боялась ничего: ни смерти, ни боли, ни последствий.

Зря.

Я была не готова к тому, что, вспыхнув ярко, вдруг сама стану маяком в ночи, привлекающим к себе тех, кто давно погас.

На пике осознания, когда душа должна была обрести равновесие, в мой Тонкий мир проникло нечто чужое. Как лезвие, рассекающее гладь сна. Как мерзкая пиявка, затаившаяся в тихом пруду. Я не сразу поняла, что происходит – просто мир вдруг перестал быть моим.

Чужой запах – мертвенный, прогнивший – ударил в лицо. А удар о невидимую стену был не столько болезненным, сколько оглушающим. Я не понимала, что происходит и почему всё вдруг оставалось таким же эфемерным, но при этом – до ужаса реальным.

Когтистая ладонь, крепко сжимающая горло и удерживающая на месте, ощущалась физически так же чётко, как и то, что я услышала после:

– Вот и попалась птичка в клетку.

Чёрная безликая субстанция не говорила – она утробно прорычала эту фразу так, что всё внутреннее «я» вмиг сжалось от пронзившего страха. Будь у меня возможность, я бы закричала, забилась бы в её руках, но всё, что могла, – это молча смотреть и содрогаться только от одной мысли: что будет дальше?

Она пришла за мной. Моя Мать. Мёртвая, но не ушедшая. Сгнившая, но всё ещё прекрасная. И теперь Она обвивала меня, как корни ядовитого дерева, питаясь моей силой, моей слабостью, моим успешно прошедшим Становлением.

Мать никогда не любила убивать быстро. Она искренне наслаждалась каждой секундой чужих мучений, как истинный ценитель, смакующий трагедию до последнего акта. И именно жертвой в этой постановке я была для неё сейчас. Вновь.

Я чувствовала её дыхание – липкое, гниющее, ледяное, словно до того, как меня поймать, ей всё же пришлось приложить немало собственных сил. Оно окутывало, пронизывало кости.

Я знала, что для неё я теперь не дочь. Я – долг, испорченный эксперимент и горькое ра-зо-ча-ро-ва-ни-е. И теперь на вернулась, чтобы напомнить, кем я должна была стать.

Мой внутренний кокон – синее пламя, что так щедро разгорелось, – больше не защищал. Он пульсировал, словно сердце, зажатое в острых когтях. Сожми – и меня не станет.

Сопротивление не имело смысла. Я могла лишь беспомощно трепыхаться, точно задыхающаяся рыба на берегу, и дрожать – но не от страха, а от осознания: Мать ждала этого момента. И теперь Она будет смаковать его, как лучшее из дорогих вин, пока не высосет всё до последней капли.

– Я ждала тебя, дочь моя.

Голос её был как шелест сухих костей, как ветер, что гуляет по могильным холмам. Он вибрировал где-то внутри грудной клетки, в самом сердце – там, где обитает первобытный ужас. Я знала: если отвечу, то сойду с ума.

– Ты же не думала, что я позволю тебе скрываться от меня целую вечность? Знаешь ведь, глупая, что Тьма всегда жила и в тебе. Моя дочь… Моя ошибка.

И спорить было бессмысленно. Передо мной стояла не та, что когда-то звалась моей настоящей матерью. Тьма выела её личность до костей, оставив лишь эту уродливо-бесплотную форму с выжженной душой, исковерканной волей и глазами-пропастями, в которые взглянешь однажды – и больше не будешь прежней.

Я же знала, что, несмотря на всю эту устрашающую оболочку, Она всё равно оставалась лишь пешкой в руках истинно тёмной силы. И плевать, что эта пешка дошла до конца и стала королевой, – суть её осталась прежней.

Увы, я для собственной Матери была просто браком в партии созданных ею тварей – слишком упрямой, чтобы сдохнуть вовремя.

– Как же много в тебе Тьмы, дитя моё. Моё отражение. И потому я понимаю, почему Она выбрала именно тебя своей жертвой, —в её хрипловато-рычащем тоне, со вкусом смерти на губах, почти чувствовалось мнимое сожаление о том, что Она сделает после. – Но ты же понимаешь, всё это не будет бесцельно. Твоя сила останется во мне как воспоминание о маленьком бунте и напоминанием о том, что иногда приходится жертвовать теми, кто дорог, ради более высшей цели.

И не знаю, то ли от осознания неминуемой гибели, то ли от фальшивой философии, в которой предательство подавалось как необходимость, но я всё же ухмыляюсь. Нагло. По-звериному.

Даже здесь, в мире, где не было ни кожи, ни дыхания – только сгусток пустоты и Тьмы, что дышала внутри меня, – я всё равно нахожу в себе силы для ответа. Одного взгляда пылающих от презрения топазовых глаз оказалось достаточно, чтобы мнение о ней прозвучало без слов и стало огненной плетью, хлестнувшей по её гордости.

Этого хватает для того, чтобы из спокойной, зияющей пустотой Тьмы со всех сторон начали выползать тени-щупальца, которые обещали растерзать душу на части в следующие минуты. Часы. Годы.

– Ты никогда бы не поняла меня, —вкрадчиво прошипела Она. – Ведь я всеми силами старалась уберечь тебя от той боли, что приходит с разбитым сердцем. Это ведь худшее из страданий, знаешь? Но, к счастью, этой боли ты никогда не узнаешь. Так что можешь считать это… последним актом милосердия.

И Она почти звучала искренне – в той степени, в какой бездушная тварь может звучать искренне. Но закончить театральную тираду Тьма не успела. Сбившись на полуслове, Она застыла. И я поняла: то, что произошло дальше, шокировало её не меньше, чем меня.

Просто в одну секунду посреди этой пустоты мы оказались не одни.

В воздухе вдруг что-то изменилось. Неуловимо, но неоспоримо. Сначала – как лёгкий треск под кожей. Затем – настоящий ток, что пропитал пространство. Осколки молний, застывшие в небытии. Неслышимый гром.

Вспышка яркого света ослепила меня нарочно, чтобы произошедшее дальше смазалось в голове до одного жуткого и потрясшего сознание момента:

Он пришёл за мной.

Я не видела. Я ослепла от его гнева, что подобен был раскатам ярости сотни молний, ярче тысячи шаровых. Они безжалостно вспарывают Тьму напополам. Когтистая рука вмиг исчезает с шеи просто потому, что ей пришлось защищаться от внезапной атаки.

Вот только кричала я уже от страха не за себя.

Мир вокруг меня рушился. Стены ментального кокона трескались, завихрения энергии закручивались в воронку, которая всасывала моё существо обратно – туда, где плоть, кости и кровь.

Но я не могла уйти без него!

Я знала: единственная причина, почему Она не разорвала Данте сразу, заключалась лишь в том, что он застал её врасплох. Сломал идеальную сцену в театре Тьмы, ворвавшись без приглашения и превращая в одночасье всю лирику драмы в фарс.

Однако с каждой бесконечной секундой его шансы на выживание таяли. И я это осознавала. Оттого так отчаянно и боролась с воронкой, хоть эта борьба и выматывала нещадно. Я цеплялась ногтями за эфир, плевала на боль.

Я не могла его потерять. Не снова.

Резкий, рваный вдох – такой, словно я только что вынырнула из-под толщи воды, хотя на самом деле была куда глубже. И мои пальцы в ужасной судороге цепляются за траву подо мной, впиваясь ногтями в землю, а горящие синим огнём глаза распахиваются, при этом ничего не видя перед собой.

Миг осознания, что, скорее всего, я обнаружу рядом с собой труп, бьёт по нервам, словно хлыстом. И этой мысли достаточно, чтобы я сорвалась с места, поднялась на локтях и… с сокрушительной силой впечаталась лбом в чей-то другой лоб.

– Агрх! – взвыла я от боли, инстинктивно отлетая назад и тяжело рухнув обратно на траву.

– Осторожнее, – раздалось рядом сквозь сдавленное шипение.

Данте. Его голос был немного хриплым – то ли от боли, то ли от удивления. Он тоже держался за лоб, качая головой, но в интонации не было ни упрёка, ни раздражения. Я же себе, кажется, бровь даже рассекла – столь сильным и ошеломляющим был удар.

– Всё, спокойно, – повторил он уже тише, замечая это. – Сейчас всё уладим. Дай я посмотрю, – беззлобно, совершенно обычным голосом произносит Данте, вновь приближаясь и протягивая ладони к моему лицу.

При этом руку я перехватываю на лету скорее на рефлексах, чем от истинной неприязни. Просто спустя несколько долгих секунд, когда удалось проморгаться и наконец осознать, что это всё – не бред потрясённого сознания.

Он был действительно жив.

А чёрные, глубокие глаза смотрят с затаённой тревогой. В их бездне едва уловимо пульсируют следы утихающей бури – той самой, что ещё недавно обрушилась на Мать. Я смотрю, а в груди вдруг разрастается нечто, не поддающееся контролю.

– Ты… – я хриплю, пересохшим горлом выталкивая из себя слова. – Ты жив… Данте… Там же… ты…

Фразы распадаются, рвутся на обрывки междометий. Притом что маг, склонившийся надо мной, вначале лишь спокойно выслушал, а потом успокаивающе прошептал:

– Всё уже кончилось, Эдель. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Голова ещё болит?

В его голосе – такая простая забота, но она бьёт сильнее молота. Я поднимаюсь с усилием и осторожностью, будто опасаясь, что этот миг может оказаться сном.

Но он здесь. Передо мной. Настоящий.

Мне даже казалось, словно я вновь впервые его увидела. Только на этот раз – новыми глазами. Его аура вихрями вилась вокруг синими плотными клубами, и я видела в них теперь куда больше, чем раньше. А ещё… чувствовала куда больше.

Во мне всё так же горел неумолимый огонь, который больше не обжигал, а скорее дразнил. Он так легко и ярко контрастировал с силой сидящего передо мной парня, что протянутая рука к его щеке – это только порыв любопытства.

Что будет, если смешать две такие взрывоопасные смеси?

Прикосновение выходит робким, осторожным, как будто я касаюсь миража, боясь, что он может исчезнуть. И дрожащие подушечки пальцев скользят вдоль скулы, по щеке, и я вижу, как в этот момент начинает завораживающе сплетаться наша магия.

Ленты Света и Тьмы – синие, фиолетовые, чёрные с серебром – то разлетаются в стороны, то вновь тянутся друг к другу, образуя неведомый узор. Живое переплетение стихий. Симфонию хаоса.

Чёрная радужка его глаз дрожит на грани тьмы, почти исчезая в зрачке. И я ощущаю, как он замирает, превращаясь на один бесконечный миг в живую мраморную статую. А затем…

Моя рука пытается отстраниться, когда сквозь трещины наваждения начинает пробиваться смущение. Но он перехватывает её раньше. Его пальцы обвивают мои, уже не позволяя сбежать так просто.

– Ты спас меня. Опять. И, боюсь, танцем больше не удастся отплатить, да?

Мой голос… он больше не звучал привычно. Он стал другим – ниже, насыщеннее, как будто сквозь него просачивалась сама Тьма, пропитанная лоском и мрачным пороком.

Впрочем, как и каждое моё движение. После Становления всё дышало силой, которую я прежде даже не знала. Точно Тьма, убаюканная тишиной клетки, теперь медленно просыпалась с жадным блеском в моих глазах, едва почуяв свободу.

Я не управляла ею – я утопала в ней, беспомощная в её волнах.

Данте же был той спокойной гаванью, что была нужна мне. Ведь тянуло к нему почти с жуткой безысходностью. И, кажется, маг более чем прекрасно осознавал это.

Стоило лишь податься ближе – на расстояние вдоха, – чтобы уловить знакомый аромат кожи, как остатки разума рассыпались в прах, оставив только жажду.

Вот только нужен он был в тот момент так же сильно, как и я ему. Данте признаётся в этом нехотя, мрачным, хриплым шёпотом, который ревностно желал украсть ветер:

– У меня были корыстные цели. Я хотел тебя, а не танец.

Мой тихий, размеренный вдох. Такой же спокойный выдох, полный абсолютного принятия. Штиль снаружи. Ураган внутри. Пусть сердце в груди предательски заходилось в бешеном ритме сальсы. Я всё равно неотрывно смотрела в полуночные глаза, оттенка цвета моей новой любви.

– Ну так забирай, – шёпотом, просьбой и приказом на выдохе произношу я, даже не задумываясь о своих словах.

Он улыбается и, имея власть, целует меня. А я безропотно падаю в эту бездну, уже тогда точно зная, что без страха смогу коснуться её дна.

Потому что руки его были каким-то извращённым орудием пыток, которому я сдаюсь без боя даже слишком рано. А жар его силы опаляет, почти обжигая так же страстно, как и огонь, которого я больше не боялась.

Мне нравилось гореть вместе с ним.

Оттого мой стон, его рык и неуёмные чувства, змеёй пригретые внизу живота, сжирали любые трезвые мысли. Пальцы бездумно теряются в синих волосах, а его ладони хватают меня за бёдра так, будто и сам он уже не был властен над собой. Мы падаем вместе на выстланную цветами землю, как жертвы собственных инстинктов.

Его прикосновения к бёдрам как скольжение шёлка по телу, как медленный яд. И, растекаясь по жилам, желание душит, доводит до дрожи. Уже тогда я точно знала: не вырвусь из его рук в эту мрачную ночь. Да и не хотела.

И именно это пугало больше всего.

Ведь куда страшнее были не его прикосновения, а моя тяга к ним. А опаснее стали и всех проклятий была нежность его, которая слишком изящно жалила, разоружая меня и заставляя поднять белый флаг. И, глядя на него в тот миг сквозь полуопущенные, застланные пеленой желания ресницы, я видела в нём такого же монстра, каким являлась и я сама.

Вот только этот монстр был настолько созвучен моей душе, что, когда он наконец тянется к подолу платья, я лишь молча подаюсь навстречу, торопливо помогая в ответ стянуть с его плеч рубашку.

И из груди вырывается сдавленный стон, будто весь мир в этот миг вспыхивает и разлетается на осколки, чтобы тут же раствориться во всепоглощающей Тьме. Шелест крон ивы и песни цикад на фоне скрыли это вежливо и тактично. При этом, кто из нас был на той поляне хищником, а кто жертвой, было совсем не ясно.

Всё становится неважным в этот миг. Ибо на деле рычала и изгибалась на излом теперь именно я, словно в том ритме безумия заключалось всё моё проклятое существование.

И, если бы это сплетение тел было партией в шахматы, я бы позволила ему играть мной как фигурой, позволяя любую рокировку, любое движение. Его ход конём – жаркий поцелуй в шею. А я впервые не стремилась к победе, готовая проиграть эту игру с одним громким стоном.

Он замер на моих губах, так и не сорвавшись. Однако последовавший взрыв в ночи, казалось, обязан был уничтожить весь мир. Но Данте предусмотрительно жадно обвивает меня в ответ крепче, глуша и впитывая каждую каплю моей силы до последней.

Оставалось лишь мгновение, чтобы вдохнуть его запах, уткнувшись в грудь, словно в спасительное укрытие, и на ощупь найти себя в этом слепом сплетении жара, Тьмы и дрожащего удовольствия.

Только моя голова всё равно невольно поворачивается к ночному лесу, чьё безмолвие всегда хранило чьи-то тайны. И я прислушиваюсь, пытаясь понять, что мешает мне и дальше так сладко забываться в тёплых руках.

Ведь Данте всё ещё мурлычет что-то мне на ухо, неспешно целует шею, словно хочет зажечь во мне новый пожар, но… меня уже тревожит иной.

Тот, что пляшет на горизонте, в чёрной глотке ночи.

– Огонь. Там… Там деревня горит!

С этим осознанием внутри что-то обрывается. Страсть обугливается в одно мгновение, превращаясь в пепел. А я отстраняюсь от мага не телом, а всей душой, становясь льдом, застывшим в разгорающемся пламени.

И то, что секунду назад казалось счастливым финалом, оборачивается хлёсткой пощёчиной реальности, в которой больше не оставалось места нам обоим.

Глава 9

Страх бьёт под дых, загоняет меня, как затравленного зверя, в тупик. И не вскрикнуть, не вырваться – лишь смириться. Я стою посреди того, что ещё пару часов назад было центральной площадью деревни, а сегодня превратилось в настоящее поле бойни. Камни брусчатки, что прежде помнили праздничный смех, теперь впитывали кровь и пепел горящих домов.

Время замедлило бег в тот миг только для того, чтобы я успела прочувствовать всю гамму чувств, бурю несправедливости и холодное понимание: орки пришли в эту деревню из-за меня.

Это я привела их сюда. Не сумев добраться до меня лично, Она прислала их за мной.

Это осознание въедается в кости холодной ртутью, даже не вызывая слёз: слишком поздно для жалости. Слишком поздно для раскаяния. Из-за меня сейчас страдали те, кто дал мне пусть и временный, но приют.

И синий огонь сам собой вспыхивает на кончиках пальцев, реагируя не столько на опасность, сколько на поднявшуюся в груди неудержимую ярость на нападавших.

Они казались тварями, вылезшими из ночного кошмара: уродливые, перекрученные силуэты, будто сама земля изгнала их из своего чрева. А Тьма, наоборот, приняла их с распростёртыми объятиями, наградив страшной силой.

Сплошные обнажённые мускулы покрыты чёрной, потрескавшейся кожей, местами изъеденной язвами. Из пастей щерились крупные клыки, а их хриплое дыхание отдавало гнилым железом. На некоторых вместо лиц – маски из чужих черепов, притороченные кожаными ремнями. Они несли оружие, будто выкованное в прошлых столетиях: лезвия ржавые, но жёстко зазубренные.

Орки двигались не как бойцы, а как бешеные псы – на четвереньках, рывками, с хрипами и утробным рычанием. Беспощадные, безумные, жаждущие.

Первый – выше меня на голову, с перекошенной челюстью и тяжёлым клинком – бросается ко мне. Его мутные, воспалённые тёмной магией Матери глаза горят тупой жаждой крови. Он открывает рот, словно хочет что-то сказать, но я затыкаю его прямым, беспощадным ударом праведного синего огня. Последняя невысказанная мысль исчезает в гортанном вскрике боли, который звучит для меня как музыка.

Я становлюсь бурей. Смерчем. Стихийным бедствием.

Меня не интересует, сколько их. Я вырезаю их из своей реальности, как чернильные кляксы со страниц. Заклинания срываются с губ, проклиная их за то, что им хватило ума разбить стеклянный фасад моего хрупкого, маленького мира.

Крики и хаос вокруг только подливали масла в огонь безумия. А ноги сами несли меня навстречу смерти. Я вырезала эту гниль со своего пути до смешного легко и быстро, не задумываясь ни о поступках, ни о количестве оставленных за спиной трупов. Всё, что я чувствовала, – это гнев, ярость и силу. Ту, что была так рада сорваться с железного поводка.

И потому в тот миг, когда я разящим ударом снесла голову очередному орку, я ни на секунду не задумываюсь о том, что оставляю за спиной дрожащую, полуживую от ужаса соседку по келье.

Она, застывшая в тени моего поступка, была готова уверовать вновь. Но на этот раз во Тьму.

И, наперекор всем моим стараниям сохранить контроль, с каждым шагом, с каждым сорвавшимся с губ заклинанием, всё настырнее, всё отчётливее в голове пульсировала одна-единственная мысль:

«Она нашла меня. Она нашла меня. Она…»

Нет, так просто, без боя, я сдаваться больше не собиралась. Сбегу вновь – хоть в лес, хоть в горы. Но не позволю убить себя, как тупой скот. Только не теперь, когда я действительно знала, что такое настоящая сила. Я растворилась в ней даже легче, чем просто легко.

Это было то сладкое чувство, когда больше не нужно бояться и трястись над заклинаниями: слова сами срывались с губ смертоносным ядом. Всё было так нативно понятно и просто, словно я играла не с силой Тьмы, а с куклами во дворе. У этих кукол очень звонко ломались кости.

Тьма… Я так боялась её раньше.

Вот только сейчас её когти становились моими, а сила превращалась в верного пса, что грыз глотки по одному приказу. Но в ответ мир вокруг начинал слишком быстро трещать по швам, смешиваясь в кислотный водоворот, в котором реальность теряла чёткие контуры, оборачиваясь сном и бредом.

Всё резко обрывается, будто кто-то вырвал меня из этого прогрессирующего психоза за волосы. На пути – фигура. Не человек, не орк. Нечто. Просто… препятствие.

Я собираюсь стереть его с глаз, как и всех предыдущих, но голос пронзает песню Тьмы, заставляя её раздражённо зарычать:

– Адель, прошу… Тебе больше не с кем сражаться. Всё кончено. Очнись.

Голос его, что прежде распадался на ветер и сухоцветы, стал резким и непреклонным. Он бьёт в грудь, заставляя – впервые – отступить хотя бы на шаг.

И я моргаю медленно, пытаясь сконцентрироваться на форме губ, что видела перед собой. Зацелованные, красивые. Те, что так недавно с упоением меня ласкали, были теперь сжаты в тонкую белёсую линию жуткого напряжения.

Эта мысль отрезвляет с силой леща. И я, зависшая посреди окровавленной улицы в воздухе, на самом деле вновь находилась в непроницаемом куполе его удерживающего заклинания. Почти как животное, запертое в клетке, выставленное публике на потеху. Только вот никто не смеялся.

Копоть забилась в ноздри, а сама я была до нитки искупана в чьей-то крови. Я ничего не видела перед собой до этого момента. Теперь же отчётливо слышу его судорожный выдох – полный такого искреннего облегчения, что становилось страшно. Словно Данте и сам не верил, что меня удастся вернуть.

И тут меня прошибает.

Что такого я могла сделать, что даже он боялся?

Склизкий ком из гари и отвращения к себе застрял в горле. И пусть последнее, что я помнила, – это громкий пульс в висках, голос Матери в темноте и ослепительный гнев, сжигающий моё «я» до развевающегося на ветру пепелища.

Только вот люди этого зрелища явно никогда не забудут. Те самые, что все эти месяцы делили со мной кров и быт. Они теперь смотрели, как мы с магом медленно опускаемся на землю, щедро усыпанную трупами и залитую свежей, рубиновой кровью.

Горожане несмело выходили из уцелевших домов и смотрели на нас. В их глазах не было ни радости, ни облегчения – только чистый, первобытный страх.

Я его знала. Я выросла с ним под боком. Я пила его с молоком матери, которая снова и снова пыталась меня убить. И даже когда меня настигала дрожь отката – та самая, что прокатывалась по всем ведьмам, как солёный хлыст, стоило им пренебречь гранью собственного резерва, – я всё равно не могла не видеть эти взгляды людей. Их тихую, липкую ненависть.

– Так она ведьма! – первой крикнула кто-то из толпы. Голос был женским, надтреснутым от ужаса. Я не видела её лица – да и не нужно было.

Но то, как крепко прижал меня к себе маг, стало настоящим поводом для беспокойства. Что мне орки, если истинную угрозу в этом мире всегда несли в первую очередь сами люди? Здесь можно было бы долго спорить, кто из нас был кровожаднее.

– Да не простая, а чёрная… Видела синий огонь на её пальцах? Явно проклятая девка, не иначе, – вторила ей уже осмелевшая толпа.

И, выхватывая эти фразы из гущи голосов, я замечаю выбежавшего из переулка старосту. Он нёсся с мечом наперерез всем, а изумрудные глаза сияли яростью и решимостью, на которую был способен не каждый.

Я вижу, как он пытается отыскать истину. Но вокруг было слишком много крови. Слишком много страха. И слишком много тех, кто жаждал мести.

– И что вы тут столпились? Посевы горят на южных полях! Живо все туда. Никто не идёт по домам, пока мы не потушим весь огонь! – громогласно рявкнул он на быстро притихшую толпу так, чтобы услышали все.

И под этим твёрдым взглядом ни один из мужчин не осмелился возразить. А вот женщина – вполне.

– Шон, да эта девка, с которой твой сын якшался, ведьмой оказалась! Что же, мы бросим эту дрянь без присмотра?

И было видно, как слова эти ударили по ничего не знающему старосте. Первая его реакция – неверие.

Он лишь фыркнул пренебрежительно и громче прикрикнул на всех, чтобы поторапливались.

Только когда он убедился, что большинство – недовольно бурча себе под нос, но всё же – двинулись на подмогу к окраине, чтобы тушить пожар, он наконец выцепил среди толпы нас с Данте.

Двигаясь к нам неспешно, он задумчиво и оценочно скользил по мне взглядом. Но, казалось, рука мага на моей талии смущала его куда больше, чем мои руки, обагрённые кровью. И он делает свои выводы из увиденного, не желая разбираться во всём досконально:

– Если это правда… лучше вам двоим уйти. Сегодня же… А если ты, Адель, решишь остаться – будь готова к суду. Даже если это всё ошибка, тот факт, что именно из-за тебя пришли в нашу деревню орки, когда не смогли купить у контрабандистов оружие, кажется бесспорным. Поэтому… – Он делает весомую паузу, молча смотря в мои покрывшиеся коркой льда глаза.

И человек, с которым я играла в шахматы зимними вечерами, который доверил мне обучать младшего сына, а старшему я прикрывала тылы на охоте всю зиму, теперь смотрел на меня как на вшивую собаку, которую по глупости приютили в доме. А голос его стал чужим и холодным до хруста:

– Уезжай, Адель. И не возвращайся… Ну а ты, Данте…

–… Обойдусь без ваших наставлений, – сухим, как полынь, голосом отрезает маг.

Я бы хотела что-то сказать: защитить себя, извиниться. Но губы не слушались. Глаза застилал туман. А озноб колотил так, словно среди жаркого лета вновь пошёл леденящий душу снег. И Данте, видя, в каком я состоянии, молча подхватывает меня на руки и уносит прочь.

Он нёс меня сквозь дым всё ещё горящих домов на окраине, словно уносил реквизит со сцены трагедии. А ночное небо опустилось – тяжёлое, надорванное. Задёрнутое кулисой, сшитой из сажи и страха.

А Тьма с хлопьями пепла оседала нам на плечи так же, как медленно опускалось на меня осознание: я так старательно, но тщетно выстраивала новый, крохотный мир, где могла просто жить – неловко, ошибаясь, радуясь случайным мелочам в чужой глуши.

И мне искренне казалось, что всё уже позади, что ужасы остались в той прошлой жизни, за горой. Но теперь я понимала, хоть и не хотела признавать: гниль во мне – это не проклятие. Её было не выжечь никаким огнём.

Эта Тьма внутри была не занозой под кожей, а моей сутью.

Я ведь не заблудилась, я жила в лесу.

И сбежала из него. Сбежала от всего, что знала раньше. Вот только лес-то во мне остался. И, сколько бы я ни старалась, я так и осталась чужачкой, которую разоблачили, стоило лишь раз оступиться. А потом тут же сказали топать, куда и положено.

Жаль, я только не знала куда.

А тут ещё он, до абсурда красивый. И ведь действительно зачем-то тащит за собой, говорит потерпеть немного, что всё будет в порядке.

Однако, когда парень обрабатывает мои раны наспех в своём доме, я даже сквозь туман отката отворачиваю от него лицо.

Не хочу, чтобы он жалел меня. Ни он, ни кто бы то ни было ещё. Жалость – дрянь. Она даёт ложную надежду, что ты кому-то важен, а потом… потом слишком больно было осознавать, что ошибалась.

– Что с ней? – басистый, встревоженный голос новой нотой звучит в пустой комнате, где до этого момента лишь тихо потрескивал камин да толклись сухие травы в пестике. Маг создавал наспех лекарство, но даже я не знала, чем исцелить то, что сломалось во мне с громким треском.

– Предел преодолела практически без осложнений, но… Выждать необходимое время после становления не вышло. Почувствовала опасность и… – голос Данте обрывается, как струна, когда дверь распахивается с резким стуком и в комнату влетает ещё одно темнокожее бедствие.

– Адель! Что с ней, Данте?! – восклицает Ева с широко распахнутыми глазами.

Маг лишь тяжело вздохнул и мрачно качнул головой. Взгляд его недолго метался между нами, после чего он быстро взял ситуацию в свои руки, переходя на её язык:

– Ева, мне нужна твоя помощь. Мы уезжаем с Адель этой ночью. У нас мало времени. Ты можешь сходить в монастырь и забрать её вещи?

– Уезжаете?.. Но как же… А… А можно с вами? – Ева вспыхивает, и её голос ощутимо дрожит от паники. – Не оставляйте меня здесь одну!

И, возможно, из-за прозвучавшей в её тоне обиды я решаюсь заговорить, даже несмотря на тошнотворный жар в венах. Медленно поднимаю на неё глаза – хрупкие, треснувшие сапфиры. Внутри них не было ничего, кроме выцветшей Тьмы.

– Ты же видела синий огонь на улице. И понимаешь, что это значит.

Мой глубокий вдох, и короткое признание:

– Я чёрная ведьма, Ева.

Эти слова падают в тишину, как камни в колодец. И я вижу, как задрожали губы подруги.

Я жду, что она отшатнётся, спрячется за спину Данте или вовсе сбежит, проклиная свою доверчивость. Жду, потому что привыкла. Потому что вся моя жизнь – это путь, на котором от меня уходил каждый, кто заглядывал глубже поверхности.

Вот только высокая, смуглая девушка смотрела на меня кофейными глазами до боли прямо, а потом без тени сомнения подошла и села рядом.

– И что это должно изменить? Ты всё та же девушка, что спасла меня в тот день, когда все остальные хотели отвернуться.

Ева берёт мою руку – всё ещё покрытую алой кровью – и сжимает крепко. Говорила она тихо, но с такой непоколебимой решимостью, что слова казались весомее любой клятвы:

– Ты – моя подруга. И я с тобой до конца.

Её солнечная улыбка была контрастна той Тьме, что жила внутри меня.

Я собиралась сказать правду – простую, уродливую: что я не стою того. Что все дороги со мной вели в тупик. Но я не смогла: меня скрутило от боли, резанувшей с очередной волной отката, пожирающего мои внутренности, как злостная гангрена.

И время снова не то чтобы бесконечно, но так тягуче тянется, назло мне. Даёт смаковать каждый момент, каждый спазм и бесконечную агонию.

Данте пытается отпаивать меня горьким снадобьем, где большая часть – простая водка. Она сжигала горло, но не выжигала боль. Его же голос, нечто сравнимое с дождём, успокаивает, тушит мой внутренний пожар и заставляет верить.

Во что? Я сама толком не знала. Просто следила за ним и думала об одном:

«Если он меня погубит, то так тому и быть».

После снадобья мне стало плевать на мою судьбу. Оттого было так поразительно осознавать, что другим – нет.

Так, когда Геральд уже седлал двух коней, я, наполовину пьяная, наполовину смирившаяся, смотрела на круглую луну, что так стремительно кренилась за горизонт. Когда с иной стороны, словно соперничая с ней в красоте, собиралось всходить алое солнце. Небо же, словно не определившись, кого оно больше любит, рвало себя напополам, позволяя обоим светилам ненадолго украсить собой его шаткий свод.

Жаль, что ненадолго. Потому что на смену одному всегда обязан прийти другой.

Вот и Кайл явился. Узнал всё-таки – и прибежал. С пустыми руками, но меч на перевязи в крови, а сердце, горячее, словно печка, стучало в груди навылет. Отчаянный, смелый, он слишком быстро оценивает обстановку вокруг и тут же бросается смело на лошадей:

– Ты не заберёшь её! Адель, ты не должна…

И взгляд ядовито-зелёных глаз с ненавистью впивается в того, кого он считал виновником всех бед. Вот только не знал он, что кормил всё это время волка в овечьей шкуре.

Я чувствую себя виноватой за это. И оттого бросаюсь наперерез Данте, преграждая тому дорогу и сухо произношу без слов: «Я сама».

– Хорошо, что пришёл. Мне нужно отдать тебе долг, прежде чем я уеду. Позволь самой решить, как именно.

Кайл втягивает воздух, смотрит на приближающуюся меня с непониманием и растерянностью. Потому мне так легко удаётся приблизиться к нему вплотную и, привстав на носочки, поцеловать в сухие губы – со вкусом пепла на языке.

И не думала, что поцелуй со столь светлым и добрым парнем окажется на вкус таким горьким. Однако это был не тот день и не та ночь, когда у нас ещё оставался выбор. И Кайл, словно почувствовав, что это действительно прощание, сам с жадностью впился в мои губы – и тем самым всё больше давал мне прав.

Где мой поцелуй – это лишь способ сказать «прости» за то, что я сделала после. Я собиралась без боли, но вырезать из его души с мясом то, что было похоже на опухоль. То светлое и яркое, что зародилось в его душе при нашей встрече, но теперь, со временем, я была уверена, станет отравлять.

Я не хотела для него этой боли. Не хотела, чтобы он страдал. И оттого я выдираю его чувства, как колючку, не успевшую загнить, – быстро, ловко, с той самой нежностью, что другие называли убийством.

А взамен оставляю нечто иное.

Он был охотником? Значит, теперь он станет лучшим из них. Скорость, слух, лёгкость, умение держать удар – всё, что нужно для того, чтобы один он точно не смог пропасть в этом лесу. А ещё – силы, чтобы не оборачиваться вслед, когда я уеду.

Но как бы я ни старалась, как бы ни плела заклятия и не прятала боль под улыбкой, пустота в нём не исчезала. Она зияла – чёрная и всепоглощающая, как кратер от метеора. Я чувствовала: никакая магия, даже самая древняя, не способна зашить дыру, которую я сама в нём вырезала.

Вот почему я не отстранилась от его губ сразу. Было так страшно, словно я стояла на краю обрыва, босыми ступнями цепляясь за осыпающуюся кромку. Я медлила, знала: стоит мне отступить – и наши пути разойдутся навсегда. Чувствовала его дыхание на своей щеке, едва позволяя себе вдох. И только когда внутри на краткий миг утихла колеблющаяся тень, я сделала необходимый шаг назад, но не осмелилась тут же взглянуть ему в глаза.

Ведь там больше не было ни боли, ни злости. Не было даже надежды. Лишь тишина – та, что бывает в доме, где давно никто не живёт. Пустота, в которой гулко стучит ветер по разбитым стёклам.

– Зачем ты так… – хрипло выдыхает он, и голос звучит так, будто режет меня изнутри без ножа – спокойно, но до самой кости.

Однако слёз в глазах всё равно не было. Я знала, что поступила правильно. Или же хотела так думать.

– Я же говорила… чудовища ближе, чем ты думаешь.

Кайл не отвечает. Только качает головой потерянно, как тот, кто ещё надеется проснуться. А я хмурюсь, не понимая, где допустила ошибку. Ведь, несмотря на все мои старания, та дыра в его груди затягивалась пугающе быстро. Мои дары остаются с ним, но те чувства прорастают в нём вновь, как сорняк. И все мои усилия разбиваются с хрустом о его тихое:

– Пожалуйста… не уходи…

Он едва слышно выдыхает, но в этих трёх словах – больше боли, чем в крике. И столько глухой мольбы, что всем монахиням должно было стать стыдно. Они никогда бы не смогли так искренне просить. А в малахитовых глазах – в тех, что были когда-то глазами первого, кто принял меня на этой земле, – вновь вспыхивали те самые огни неубиваемой надежды.

И я с ужасом понимала, что эта отрава внутри оказалась куда сильнее, чем я даже могла представить. Оттого я так явно и теряюсь от его слов, бессильно отступая назад, как проигравшая всё, что могла. Тогда на помощь приходит тот, кто всё это время стоял за спиной – молчаливый свидетель моего провала.

– Чужие чувства не так просто перекроить, Эдель. Однако память – куда проще… Уйди с дороги, Кайл, если не хочешь, чтобы я сам за тебя взялся. – И голос Данте – вьюжный, жёсткий – звучит до ужаса полным решимости сделать то, о чём говорил.

Потому Кайл, даже не колеблясь, стиснул кулак на эфесе меча и шагнул вперёд.

И если я раньше сомневалась в том, что любовь действительно убивает здравый смысл, то теперь нет. Потому что он без тени сомнений шагнул вперёд.

– Я не боюсь тебя, Данте…

Только после этой фразы ему можно было ставить смертельный диагноз: «Без ума влюблён». Буквально.

У меня же не осталось ни желания, ни сил спорить с безумцем. Не было времени на разговоры и сожаления. Одного взгляда было достаточно, чтобы Кайл, не сделав и трёх шагов, начал плавно оседать на землю под давлением моей усыпляющей магии. Так он теряет сознание там, где ещё секунду назад был готов пролить собственную кровь за меня.

Однако я не могла этого позволить.

– Не вышло по-хорошему – пришлось по-плохому.

Мой голос прозвучал как финальный удар по крышке гроба. Я смотрела на друга, лежащего в пыли, и чувствовала, как чья-то чужая тяжёлая ладонь без слов опускается на плечо. Такая простая поддержка, но к которой я вовек не смогла бы привыкнуть.

– Идём. У нас действительно мало времени.

И Данте был прав. Луна, что так укоризненно на меня смотрела, практически полностью растаяла в лучах появившегося солнца.

Огонь, что совсем недавно пожирал улицы, уже стих: его угомонили те, кто ещё держался на ногах после ночной резни. Выжившие стражи до этого момента тушили последнюю золу, а теперь с тем же упорством спешили избавиться уже и от нас.

Мы облегчили им работу, уезжая по собственной воле. Ведь ничего другого нам и не оставалось.

На ходу я обернулась напоследок. Ветер хватал меня за плечи, целовал волосы, будто пытался остановить, но я лишь крепче цеплялась за поводья. Мой взгляд нашёл Еву: та ехала следом, тише обычного, но с упрямо ровной спиной.

В этом молчании не было растерянности – только решимость, выточенная из тех жизненных невзгод, что ещё ни разу её не сломили. Подруга не нуждалась в лишних словах. Мы обе знали: дороги назад больше нет.

И потому я дала увезти себя тому, кто без сомнения знал, куда шёл и что ему было нужно. И в этой уверенности – чужой, но пугающе надёжной – я вдруг позволила себе самое редкое из своих состояний: слабость.

Я позволила себе смириться и принять неизбежное. Ведь с каждым шагом коня под его копытом хрустело всё, что я оставляла за собой: мои пустые мечты о доме, вера, что я могу стать кем-то другим.

Мне вновь приходилось смять остатки моей прошлой жизни и выбросить их за спину, чтобы снова нырнуть в неизвестность. Вот только в этот раз я брала с собой ещё и пару попутчиков. Они открывали передо мной дорогу, существование которой я раньше даже не допускала. Дорогу, где не нужно было больше прятаться.

– Ну так… и куда же мы направляемся? – всё же спрашиваю я, когда темп замедляется и тропа сужается между тёмными деревьями.

Глаза Евы в ответ загораются, будто в них отражается уже не ночь, полная ужасов пережитых кошмаров, а пылающий восход, несущий новый день.

– Разве это неочевидно? – произносит она с лёгкой улыбкой на губах, ведь не могла иначе говорить о цели нашего назначения. – В столицу. В город Грёз.

Для неё – родной дом. Для меня – просто точка на карте. Город, имя которого несло вкус чужой мечты, для меня ничего не значащий. Я не знала, что ждёт там. Не строила лишних иллюзий. И всё же была готова ехать хоть в пасть дракона, если это означало, что я не вернусь назад. Не увижу того пепелища, что догорало за спиной по моей вине.

Только вот от себя не убежишь.

От Тьмы – тем более.

И сколько бы миль ни было между прошлым и будущим, пустота внутри, как молчаливый спутник, сидит в тени за моей спиной и шепчет.

Шепчет, что всё это лишь начало.

Глава 10

Утонуть. Сгореть. И снова возродиться.

Я выныриваю из ледяной родниковой воды посреди озера и тут же погружаюсь обратно. Тело дрожит от холода, лёгкие сжимаются до судороги, а сердце бьётся в рваном, безумном ритме. Я не даю себе отдышаться, вновь и вновь ухожу под воду, пока всё внутри не сгорает в этом дыхательном голоде.

Пока не остаётся ничего: ни мыслей, ни страха, ни меня. Только желание – смыть. Очиститься до основания. Стать снова пустой. Сосудом, в который можно будет налить хоть что-то иное, кроме въевшейся под кожу Тьмы.

Со стороны это казалось похожим на истязание, но на деле я просто прощалась с ещё одним долгом. Я никогда не забывала о своих долгах перед кем-либо. И перед рекой, что когда-то приняла меня в ледяные объятия и вырвала из лап смерти, я тоже отчиталась как могла.

По пути сюда мы вытащили русалку из сетей рыбаков – хрупкое, полупрозрачное существо, чей ворох волос был похож на щупальца медузы. Я почти обожглась, разрезая связывающие путы, когда она, освободившись, зашипела испуганно и быстро скрылась под толщей воды.

Позже я также убрала с русла поваленное дерево. Оно лежало, как сломанная кость в глотке, перегородив течение. Поток гудел, хрипел и злился, и я, не без помощи Данте, помогла ему освободиться.

Ну а теперь, после долгого, изнурительного дня пути, я просто плескалась в водах реки и просила меня простить. Я знала, что дальше наши пути разойдутся, и потому так долго пробыла в её бурных водах.

Вода умела быть благодарной, и оттого выходила я из реки продрогшая, но с совершенно кристальным разумом и чистым сердцем. Надолго ли ей удалось смыть с меня всю ту Тьму, что поселилась во мне после прошлой ночи? Я так не думала, но всё же рада была – хоть на короткий промежуток времени – выдохнуть.

Эта ночь была поразительно тихой. Листва шептала влажно и чуть лениво, будто укачивала деревья в полудрёме. А на небе словно кто-то красиво рассыпал манку звёзд. Я спешно переодевалась возле лошадей, с трудом протягивая ткань одежды по всё ещё влажной коже.

Однако аромат дыма и жареного мяса так и манил из глубины лагеря, заставляя поторопиться. Данте готовил ужин – методично, без спешки. Будто не было ни побега, ни смертей, ни моего Становления, которое он помог пережить.

Я уже видела, как огонь красиво ложится на его лицо: тени, переливы, угольные блики. Но он даже не повернул головы, когда услышал мои шаги. Однако я чувствовала его внимание, как чувствуют жар, стоя вблизи костра.

– Заболеешь ведь. И что мы с тобой в дороге делать будем, Эдель? – и не то чтобы упрёк звучит в его словах, скорее интерес: как теперь я буду отвечать на его вопросы?

Я слабо улыбаюсь одним уголком губ, но говорить не хотелось.

До этого момента я молчала больше, чем говорила. Просто спала на его плече в дороге, закрыв глаза и упрямо делая вид, что всё нормально. Пока Ева и Данте болтали, смеялись и привыкали к походной жизни, я всё ещё не хотела признавать вслух, что у меня за спиной сгорела целая жизнь. Очередная.

– Будешь отпаивать своими зельями, что же ещё, – говорю я наконец, тихо и намеренно равнодушно. Так, чтобы разговор не смог вырасти во что-то большее.

Только так я и могла с ним говорить теперь. После той ночи, когда мои пальцы беспечно путались в ворохе сапфировых волос, а его губы так упоительно целовали, словно за этим стояло нечто большее, чем просто страсть. Словно я действительно имела для него значение.

И эта нежность – чуждая, коварная – прорывалась во мне как полынь сквозь камень. И на вкус давала ту же горечь, ведь я не знала, была ли она настоящей или же навеянной дурманом опьянённого от сил разума.

Не важно было вовсе то, как от его голоса замирает пульс. Меня тянуло к нему. Очень тянуло. Но я была готова сжечь его в синем пламени, если он рискнёт просто протянуть ко мне руку.

Меня трясло не от холода, а от самого осознания произошедшего. От воспоминаний, вспыхивающих в голове, как разряды молний, обнажающих всё до костей. От этих обжигающих воспоминаний, доказывающих, что всё это не сон.

Что мы действительно переспали.

Что я осмелилась раствориться в нём, позволив проникнуть в меня не только на физическом уровне, но и сплестись со мной магией, сердцем, самим дыханием.

И, что самое страшное, не из-за желания.

А потому, что я не справлялась.

Потому, что внутри бурлило моё Становление. Потому что сила, копившаяся во мне, была слишком велика и слишком опасна.

И он – тот, кто почувствовал это первым, – стал не моим любовником, а тем, кто удержал меня от самосожжения. Тем, кто не дал моей силе вспыхнуть раньше времени и сжечь дотла целую деревню.

К счастью, орки сделали это за меня.

К несчастью, я решила, что вправе покарать их за это.

Но какими бы благими ни были мои намерения, они привели меня туда, где мы были сейчас. И как бы благородно всё это ни звучало, по итогу мы оказались здесь – посреди глухой чащи, среди шорохов, в тишине.

И в полном, обоюдном молчании о том, что произошло.

И Данте, точно видевший мою внутреннюю, неулёгшуюся бурю, продолжал молчать. Не потому, что не хотел говорить, а потому, что понимал: мне нужно время.

На принятие. На разбор. На то, чтобы рассортировать целую какофонию чувств, среди которых больно и неловко вылезала наружу истина: под всей этой силой, яростью, праведной манией справедливости скрывалась я. Сломанная. Сложная. Слишком чувствительная, чтобы признаться в этом вслух.

Потому сейчас, усаживаясь ближе к тёплому огню, я предпочитаю соседство на поваленном пне рядом с Евой. И подруга моментально оживляется, словно всё это время ждала сигнала, и её голос – звонкий, с лёгкой вибрацией радости – прорывает тянущееся напряжение между нами:

– Это, конечно, какое-то сумасшествие, – щебечет она, – но после этой ледяной воды ты, кажется, и правда выглядишь лучше. А я бы ни за что туда не полезла.

Она смеётся – легко, весело, – как будто всё это всего лишь странное приключение, а не выжженная солью тропа. Я смотрю и чувствую: у неё внутри царит вечное лето. И я завидую этому чуть-чуть. Самую малость.

– Кстати, Данте, а почему ты коверкаешь имя Адель? – вдруг переключается она и игриво щурится. – Ты тоже путаешься в произношении гласных общего и южного языка?

Данте было проще согласиться, чем объяснять подруге весь спектр сложностей, которые были между нами. А я же… я ничего не говорю. Мне больше хотелось слушать и молча наблюдать.

Всё же наша встреча, как и весь прошлый день, были наполнены странными, дикими моментами. И чувства, что бесновались в груди, было сложно облечь в слова. Куда проще с ним было общаться взглядами. В его чёрных, невероятно глубоких глазах я, кажется, слишком легко терялась, а оттого тушевалась и предпочитала пока лишь наблюдать за ним со стороны.

Так я узнала, что мой спутник, вообще-то, действительно заканчивал магическую Академию в местной столице. И даже уже возглавлял один из боевых отрядов армии короны, занимаясь самой грязной работой – зачисткой нежити на прилегающих к столице территориях.

Услышав эти новости, спасённая русалка, что до этого полдня следовала за нами след в след, шустро скрылась под водой и больше не возвращалась. Я при этом лишь слегка усмехнулась и откинулась на локти после сытного ужина, чтобы с наслаждением взглянуть на россыпь звёзд – потрясающе безразличных к нашим судьбам.

– Значит, возле столицы тоже обитает нежить? – всё же спрашиваю я, впервые за вечер позволив себе нарушить молчание, думая невольно о том, что где нежить, там Она. А где Она, там и те, кто посчитает честью сдать меня ей в руки как дар.

И я могла не бояться этого в глухой деревне, где подавляла свою магию практически до мизерной искры. До Становления я была просто тенью, затерянной среди живых.

Но теперь… теперь во мне пульсировала моя собственная Тьма, размером с кратер. Она больше не пряталась в углу сознания, не шептала издалека и уже не вмещалась в ту клетку, куда я пыталась её загонять с детства. Именно поэтому я знала: когда доберусь до столицы, мои риски быть обнаруженной возрастут в разы.

Ведь Тьма жила во многих.

В каждом из нас – тех, в ком жила хоть капля хаоса, – Она оставляла часть себя. Не метафорическую, а настоящую. Яд, что шепчет на ухо, когда весь твой мир рушится. Импульс, что толкает к безумию, когда ты обязан выстоять. Тьма дарила силу, но взамен забирала душу.

Но пугали меня не простые чёрные ведьмы, что шли за Тьмой покорно, как за божеством. Бояться следовало тех, кого Она называла «дочерьми».

Таких, как я.

И на сегодня, насколько мне было известно, у меня уже было одиннадцать сестёр, рождённых в разное время и в разных землях. Но в каждой зрела одна и та же сила, одна и та же кровь. Один и тот же приказ, выгравированный на костях со времен первого вдоха: служить Тьме.

Я же никогда даже имени ни одной из них не знала. Ведь Она держала нас порознь – в разных городах и сёлах, будто боялась, что её осколки вместе могли бы стать чем-то большим. Встречались же мы лишь в ритуальные ночи в её честь – там, где мрак и Тьма непрестанно скрывали лица присутствующих. И потому, даже стоя плечом к плечу, мы всё равно оставались одиночками в толпе. Без имён, без права на близость.

Но всё же я знала: судьбы наши были похожи как одна. Каждая проживала один и тот же путь, только в разных телах, под разными небесами. Нас всех с самого начала, с первых осознанных шагов, подвергали проверке – не единоразово, а постоянно, будто само наше существование было серией бесконечных испытаний на прочность.

Словно мы рождались не для жизни, а для боли. Для Тьмы.

И если смотреть трезво, то после произошедших событий я начинала понимать: Она так сильно хотела заполучить меня не без причины. Я ведь действительно стала опасной. И Данте, судя по его задумчивому, цепкому взгляду, тоже это прекрасно понимал.

Мой вопрос – казавшийся сначала простым – уже почти утонул в водовороте тревожных мыслей. Но Данте этого не знал и потому спокойно мне ответил:

– Хуже. Нечисть живёт в самой столице. Суккубы, оборотни, нимфы – все они приспособились к жизни в городе. Те, кого люди привыкли звать монстрами, давно научились не выделяться среди обычных граждан.

Он делает небольшую паузу, точно пытаясь подобрать слова помягче:

– Однако… иногда случаются неприятные инциденты. И тогда мы обязаны их нейтрализовать. И да, Эдель, ближайшие пограничные леса мы тоже зачищаем, – заплетает маг слова так, что они звучали почти нестрашно.

«Нейтрализовать», «зачистить» – это означает убить и уничтожить, но из его уст это казалось почти милосердием.

…Или же лицемерием.

И я смотрю ему в глаза, не зная, что скрывается в глубине его личных мотивов, спрятанных за этой красивой маской. Мне хочется придвинуться к нему ближе, чтобы он выложил все карты на стол. Чтобы не увиливал, а договаривал то, о чём думал на самом деле, когда наши глаза так надолго пересекались меж огненных всполохов костра.

И, возможно, злилась я вовсе не на него, а на то, что не могла его прочесть. Не могла расщепить его защиту, не могла разложить по полочкам. Всё, что оставалось, – гадать, искать смысл между паузами, снова и снова спрашивать себя:«Почему меня до сих пор к нему так тянет?»

Я больше не могла свалить всё на магию Становления, которая помутила мой разум там, под ивой. Эта отговорка сгорела вместе с той ночью.

Потому и отвожу я взгляд первой, но всё же продолжаю разговор, уводя в другое русло. В тот миг просто не было ни сил, ни желания разбираться в этой трясине. А то, что я ввязалась в него, как в болото, было для меня кристально ясно.

Вот только всё, что мне остаётся в тот вечер, сидя перед костром, чьи языки пламени так отчаянно стремились ближе к небу, – это забыться и позволить себе хотя бы на короткий промежуток времени расслабиться.

Завтра. Я разберусь во всём завтра. Слишком уставшей я была после столь длительной гонки.

Потому и ухожу я спать раньше всех, пристроившись возле одного из деревьев в пыльном, старом спальнике, который откопал для нас в своих завалов Геральд. Он не грел как надо, но всё равно ощущался как щит, хоть и формальный.

Мой взгляд при этом сонно скользнул по изломанным ветвям кустарников, чьи очертания в темноте напоминали её острые когти. Я знала, что там, за плотной стеной листвы, кто-то был. Наблюдал за мной алыми, вечно голодными глазами. Я чувствовала это кожей, но не боялась.

Потому что знала: лучше любых охранных заклятий Данте меня сейчас оберегал сам лес. Я отдала приказ на рассвете – и он покорно подчинился. Но единственным, от чего лес не мог защитить, – была я сама. И потому я лишь сильнее кутаюсь в выцветшее, пыльное полотно спальника, медленно закрываю глаза и проваливаюсь в тишину с единственной, бессловесной молитвой:«Пожалуйста, только без кошмаров».

И, кажется, кто-то меня услышал. То ли богиня, в которую я не верила, то ли сама Тьма, сжалившаяся надо мной на мгновение.

Вот только во сне меня всё равно кое-кто поджидал.

В пространстве, столь противоположном моим привычным кошмарам, что само его существование казалось насмешкой. Потому я с таким недоумением и осматриваю те придуманные облака, что мягкими, невесомыми перинами проплывали мимо моего носа. А я лежала на одном из этих плодов фантазии, буквально паря в лазурных небесах.

А рядом – он.

Маг, которому, как мне казалось, куда больше подошла бы звёздная ночь и вьюжный ветер, нежели это нелепо-сказочное полотно. Его фигура нарушала стройность сна, как капля чернил в молоке.

Но о вкусах не спорят.

И потому я, сдерживая усмешку, лишь спрашиваю:

– Ну и как тебе удалось сломать магический заслон?

– С трудом. Хитроумное плетение, ничего не скажешь, но… я люблю сложные загадки, знаешь ли.

Данте не смотрит на меня. Его взгляд – отрешённый и спокойный – скользит по облакам, будто пытается найти в причудливых очертаниях нечто большее, чем просто вымышленный пейзаж.

Его волосы – тёмно-синие пряди, обычно аккуратно зачёсанные назад, – теперь лежали мягкими, беспорядочными волнами. Даже одежда была не та, что я привыкла видеть днём: мягкая, лишённая чёткости, будто срисованная по памяти, а не с реальности. Всё это заставляло меня всматриваться в него, как в слишком идеальную картинку.

Потому протянутая к нему рука была просто поводом лишний раз убедиться в том, что это точно он. Что это не новая форма иллюзии, не ухищрение Тьмы, решившей сыграть на моей новой слабости.

Но щека под пальцами даже во сне оказалась тёплой. А ещё… забавно, но, кажется, маг едва заметно смутился от моего жеста. И это, как ни странно, подтверждало для меня подлинность происходящего куда лучше любых слов. Я ухмыляюсь, радуясь столь малому.

– Я скучала по нашим вылазкам в Тонкие миры, Данте, – произношу я, садясь рядом. – Однако сейчас мне уже не семь. И облака в небесах я с удовольствием променяла бы на что-то более… приземлённое. Например, на нормальный человеческий сон. Нам ведь ещё целый день предстоит трястись в седле…

Глаза цвета беззвёздной ночи задумчиво осматривают придуманные облака, в которых нам уже не было места, и… Данте меняет антураж сцены без предупреждений, незаметно перетекая из одного места в иное, как часто и бывает во снах.

Теперь мы сидели с магом на диване в весьма уютном кабинете. Деревянные стены, старинные книги, красное дерево в интерьере и массивная дверь, за которой, казалось, начинается другой сон.

Декорации сменились, но напряжение осталось прежним.

– Выспишься в дороге, Эдель. Думаю, нам стоит многое обсудить. Не находишь? – вопрос, повисший в воздухе, я игнорирую, рассматривая высокие стеллажи с книгами и камин невероятных размеров перед нами, дарящий фантомное тепло.

– А здесь всё пропитано роскошью. Не кажется, что это тоже перебор? – я продолжаю язвить из врождённой вредности, совсем не желая говорить на важные темы.

Он, конечно, не ведётся. Только качает головой и произносит безапелляционно серьёзным тоном:

– Я знаю, что встретил во время твоего Становления. Не расскажешь, каким образом ты связана с тем существом, что пришло за тобой?

И вопрос, заданный прямо в лоб, без игр и фальши, как выложенный на стол блэк-джек. Данте думал, что, не мухлюя и ведя честную игру, он обязательно выиграет. Но против того, кто готов в любой момент поджечь все карты, выиграть было невозможно.

Потому я замолкаю вмиг, глушу фарс и смех, но вглядываюсь в бездну напротив дольше, чем мне бы того хотелось. Я предпочитаю сжульничать, ответив на вопрос ещё одним вопросом:

– А что это было за существо, по-твоему, Данте? – спрашиваю я и, сжимая пальцы на подлокотнике, подаюсь чуть ближе. И вижу, как в глубине его глаз что-то шевелится.

Глубоководные твари – чёрные, как сама Тьма, – медленно всплывают на поверхность. Они не бросаются на меня. Ещё нет. Но уже злятся, щерят клыки. Их рычание, глухое, вибрирующее, не нападение, а предупреждение. Мол, ты выбрала не того, с кем можно так юлить. Не тот соперник, в чью бездну можно так долго смотреть и не быть затянутой внутрь.

Я же лишь ухмыляюсь, почти провокационно дразню его. Не признаюсь даже себе, насколько сильно эта бездна влекла меня, манила глубинами, но при этом, казалось, сама не хотела тонуть во мне.

А мои берега были, по моему мнению, куда мельче.

– Нечто, уже давно утратившее человечность. Оболочка, разъеденная силой, которая была ей не по зубам. И…

– …И?

Я продолжаю это нападение без нападения, сокращая между нашими лицами дистанцию так нагло, как вряд ли бы осмелилась сделать в реальном мире. Ведь здесь всё было столь эфемерно, что последующие его слова практически не причиняют боли. Практически.

– Я вижу в тебе отпечаток её силы. Слишком отчётливо, чтобы я мог это игнорировать, Эдель.

То, как я замираю, глядя ему в глаза, практически приговор. Потому что я не могу противостоять ему. Не могла я так просто соврать и сказать: «Тебе показалось».

Потому что я – дочь Тьмы. И намешано во мне было слишком много гремучей смеси, чтобы надеяться, что этот яд не просочится наружу. Оттого я и отстраняюсь от него так резко, нехотя признавая поражение в игре, в которой не собиралась участвовать.

– Это была моя мать, – рублено и кратко признаю я. – Точнее… то, что от неё осталось за века поклонения Тьме.

Голос мой звучит точно засохшая полынь и отдавал даже во сне горечью и злобой. Я отворачиваюсь к огню в камине, и мой взгляд бесцельно скользит по языкам пламени, нарисованным сном – вечным, не знающим ни жара, ни угасания.

И в ответ на свои слова я согласна была на самый беснующийся пожар, но только не на эту жалость, что сквозила сквозь его полуопущенные ресницы.

– Значит, тот синий огонь вовсе не побочный эффект от сорванного Становления. Это твоя врождённая сила, – он делает тяжёлую паузу, пока пытается осознать этот факт.

Я же при этом вновь невольно засматриваюсь на его губы – те самые, что вчера вечером ввели меня в странное подобие транса, где я не понимала ни где я, ни кто я. А теперь, казалось, это были губы палача, который решал: снести мне голову или нет. И я ведь не сомневалась, что он может.

– Я не выбирала, кем рождаться, – произношу я тихо, с едва заметной горечью в тоне, и опускаю ресницы вниз, избегая его взгляда. Ведь чернота его глаз пугала меня так же безумно и неотвратимо, как его пугало осознание того, с кем он связался.

– Конечно же, нет, – голос его мгновенно становится мягче, словно он осознал, что задел слишком глубокую рану. – Однако твоя сила… Эдель, ты должна уметь её контролировать. Вчера вечером, после того как ты расправилась с последними орками, за неимением других жертв ты едва не переключилась на жителей деревни.

Меня невольно передёргивает от ужаса, что стальной иглой впивается в позвоночник. От того, как легко он в этом признавался. И ещё сильнее оттого, что он так и не сказал, удалось мне убить кого-то из людей или нет.

Поэтому я уже не просила, а требовала ответа:

– Но ты ведь успел меня остановить? Скажи, что никто не пострадал! – мой голос дрожит, на мгновение выдавая скрываемый под маской равнодушия страх.

Мне не была безразлична судьба тех людей. Иначе я бы вчера и не ринулась в эту бойню. Однако время, проведённое с ними бок о бок, тот факт, что не все из них были плохими людьми, убивали меня при мысли, чем я могла отплатить за их доброту.

И молчание между нами – ледяное, невыносимо долгое. Данте, внимательно изучая моё лицо, чуть сбавляет обороты, голос становится тише, осторожнее, как будто он боится причинить ещё больше боли, которой я, впрочем, заслуживала сполна.

– Успел. В этот раз, – произносит он на выдохе так, что эти слова приносят не облегчение, а лишь ещё большую тревогу. – Но в следующий меня может и не оказаться рядом. И что тогда? В городе Грёз, Эдель, не потерпят подобных промахов. Стоит один раз пересечь черту дозволенности – и на тебя объявят охоту, где вряд ли я смогу тебе помочь.

Моя бровь при этом медленно, вопрошающе приподнимается вверх. Я не понимала в тот момент, к чему он вёл, но уже догадывалась: его предложение мне не понравится. Вероятно, почувствовав это, я встаю, коротко качаю головой и нетерпеливо фыркаю, легко бросаясь словами:

– Я полгода жила без магии, Данте. Полгода! – Каждое моё слово как клинок, обточенный горечью. – Ни один человек до вчерашнего дня не догадывался, что я не просто несчастная «утопленница», спасённая по счастливой случайности. Я знаю, как скрывать свои силы!

И, вероятно, чтобы хоть как-то занять руки, я хватаю кочергу и начинаю ворошить догорающие поленья в камине так же легко, как и Данте ворошил страхи в моей душе.

– Это было до Становления, Эдель. Теперь всё иначе. И магов в городе, легко читающих ауру, будет предостаточно. Особенно если учесть то, что ты светишься, словно маяк, – время твоего обнаружения будет до смешного коротким. Так что ты не можешь быть уверена в том, что говоришь.

Он делает шаг за мной – и этого достаточно, чтобы по позвоночнику прошёл холодок. Раньше его присутствие казалось щитом. Теперь – угрозой. Потому кочерга, раскалённая добела, взлетает между нами как черта, как барьер.

– Я ни в чём уже не уверена, знаешь ли! – срываюсь я. – Может, ты прав, и мне просто не стоит идти с тобой? Я – это концентрация всего того, с чем ты привык бороться, Данте. Ну так, может, просто разойдёмся поутру и забудем всё произошедшее, как страшный сон? Могу это устроить!

И хоть говорила я всерьёз, но почему-то от этих слов у Данте на губах появляется странная, до жути мрачная ухмылка, причину которой я так и не смогла понять. Просто, смотря на эту злосчастную кочергу между нами, он медленно, всего одним пальцем, спокойно отводит её в сторону, не боясь, что его обожжёт раскалённый металл.

Данте не боится ожога. Он знает: это его сон, его правила.

И как я могла это забыть?..

От обиды я невольно закусываю губу. И хотела бы я сказать ещё что-нибудь едкое и хлёсткое, но не успеваю. Данте, миновав преграду, как ни в чём не бывало подходит и так осторожно берёт моё лицо в ладони, а после зачем-то так отравляюще мягко прокатывает большим пальцем по щеке.

И сердце в груди совершает кульбит, заставляя хотя бы на миг взять и прислушаться к нему:

– Я не хотел тебя оттолкнуть. Я хотел предупредить. И… предложить выход, – таким бархатным, но слегка царапающим тоном произносит он, пользуясь моей секундной растерянностью и явно наслаждаясь этим.

Потому что одно дело было, когда я играла с ним подобным образом, и совсем иное, когда эти игры начинал сам маг.

– Лучший способ защитить тебя – это афишировать твои способности. Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Академию, Эдель. Только там я смогу…

– Нет, – перебиваю я резко, как нож, всаженный в стол переговоров. Мой шаг назад – вынужденная мера, чтобы вновь суметь ровно вздохнуть и добавить: – Если твоя «защита» означает продать меня, как диковинку под увеличительное стекло твоих профессоров, я отказываюсь. Не нужна мне такая опека. Справлюсь сама.

И мои слова его не то чтобы бьют наотмашь, но всё же ощутимо дают под дых. Он втягивает воздух так резко, будто пытается вдохнуть всю сдержанную ярость обратно, чтобы не испортить всё окончательно. В глубине глаз вспыхивают молнии, готовые обрушиться на меня, но я не даю возможности даже слова сказать.

– Это всё, что ты хотел? – безапелляционным тоном спрашиваю я.

Данте молчал и больше не пытался меня остановить.

– Славно. Тогда, пожалуй, я пойду посплю. Путь нам предстоит неблизкий.

И нелёгкий тоже. Я знала это наверняка.

Потому что ускользала от Данте я так же легко, как ускользает сон на рассвете – бесшумно и стремительно. Оставляя за собой лишь холодный воздух, смятую ткань… и пустоту.

Я же уходила с отчётливым, как выжженным на кости, знанием: отныне я буду делать только то, что сама посчитаю нужным.

В моём маршруте, быть может, не было даже финальной точки. Была только дорога – крутая, непредсказуемая, с поворотами и подъёмами, от которых замирает сердце.

И я была готова пройти её.

Лишь бы в этой отчаянной гонке за фантомным, едва осязаемым счастьем меня вновь не настигла Она. Та, чьи когти уже однажды впились в моё горло. Та, что оставила рубец, – не на теле, в душе.

Глубокий. Стылый. Вечный.

Мой старый шрам, что горел напоминанием: стоит лишь оступиться – и ты уже не человек. Игрушка, которую не жалко сломать.

И это был мой единственный и главный кошмар, которого я на самом деле боялась – стать жертвой на алтаре чужих, холодных амбиций. И, засыпая под утро, я клялась себе, что скорее сгорю дотла, но не позволю себя вновь поймать.

Ни Тьме, ни кому бы то ни было ещё.

Глава 11

В небесах разнежился персик – солнце. Его тепло сочилось сквозь тонкую вату облаков и касалось моих щёк с деликатной нежностью поцелуя. А ветер, упрямый и ревнивый, рвал волосы и спутывал их так яростно, словно самый ретивый любовник.

Я упиваюсь этим чувством свободы, окрыляющим без всяких чудес, и мчусь с лошадью дальше, легко пересекая открытую поляну. Моё дыхание – бурное, неровное, пьяное от вседозволенности и простора.

Только голос позади всё упрямо пытается умерить мой пыл:

– Эдель, ты лошадь так загонишь к обеду!

Этот холодный, вьюжный голос никак не вязался с жарким, летним днём. И я лишь фыркаю, не желая подчиняться, но, сделав круг по полю, разворачиваю лошадь – даю ребятам шанс меня настичь. И волком смотрю на то, как Данте с Евой догоняют меня.

Этим утром я настояла на том, чтобы мы поменялись местами, и обрекла тем самым свою подругу на общество с магом.

Сначала она испугалась до дрожи, назвала это ужасной идеей, но я лишь отмахнулась, сделав вид, что не слышу. Сухо отрезала, что так будет честнее, – и первой взобралась на лошадь, не оставив Еве иного выбора, кроме как общаться с магом вместо меня.

На самом же деле мне просто нужно было пространство. Воздух. Дистанция.

От него. От полуночного взгляда, прожигающего меня насквозь. От рук, чьё касание всё ещё жгло кожу фантомной болью той ночи. От его голоса, где каждое «я хочу тебя защитить» звучало как «я хочу тебя контролировать».

Поначалу эта сцена – Ева с Данте – казалась до смешного нелепой.

Подруга боялась его, как и любой здравомыслящий человек, обладающий хотя бы зачатком инстинкта самосохранения.

Данте же не знал, с какой стороны лучше подойти к ней, чтобы не испугать ещё больше. Потому и ехали они медленнее, осторожнее, чем мы вчера.

Тем не менее к обеду им, судя по всему, удалось найти какое-то общее комфортное положение, после чего они легко стали перебрасываться фразами друг с другом. И смех Евы звучал как перезвон колокольчиков на ветру, сливаясь с пением птиц, словно ещё одна мелодия леса.

Девушка вся была соткана из тепла, света и пряного запаха заморских специй. Тёмная кожа сияла на солнце, как растаявший шоколад, а кудри – распущенные и непокорные – спадали на плечи густой волной. Настоящая экзотическая красавица

Вот только для Данте её внешность казалась привычной, а разговор на южном языке не вызывал у него ни малейшего затруднения. Его фразы звучали с тем же изяществом, с каким он вёл любой бой. И маг точно знал, когда нужно человека поддержать, а когда просто улыбнуться в ответ.

И он улыбался ей. Ей.

А я стою на той поляне с застрявшим камнем под рёбрами, который становился тяжелее с каждым их шагом в мою сторону. И вдруг отчётливо понимаю: меня раздражает его рука на её талии.

Я, равнодушная раньше к её флирту с Кайлом – спокойная, понимающая, с принятием относящаяся к лёгкой влюбчивости подруги, – сейчас едва сдерживалась, чтобы не вонзить ногти в ладони. Для злости – тихой, иррациональной, туго скрученной внутри – не было никаких оснований, но тем не менее она не отпускала.

От этих чувств в груди с глухим гулом медленно поднималась лавина магии, грозя снести всё на своём пути: самообладание, лицо. После Становления она больше не подчинялась мне так, как прежде.

Тьма текла по венам тяжело, точно смола, и отравляла во мне мою суть. Она жаждала вновь вырваться наружу, а я порой даже не замечала, как пальцы мои начинали слабо светиться, как воздух вокруг них дрожал и плавился, становясь зыбким, как от дыхания пламени.

И мне оставалось только сжать челюсть до хруста, прогоняя мысли, которые вспыхивали в голове одна за другой, как искры в сухой траве. Я заставляла себя дышать ровнее, глубже, будто могла выдохом вытолкнуть из себя всё: силу, ревность, обиду, Тьму.

Ведь у меня не было ни малейших прав, чтобы ревновать его.

Он был свободен. И у него не было причин не смеяться в ответ на шутки Евы так, словно между нами и не было той ночи. Тех слов, сказанных шёпотом в темноте. Тех касаний, что жгли сильнее любого заклинания. Словно всё это просто выдумка.

Теперь мы с Данте всё больше отдалялись и предпочитали общаться не словами, а взглядами – короткими, будто случайными, которые то и дело пересекались в тишине леса, но никогда не задерживались надолго.

Никто из нас не решался сделать первый шаг. Так мы и существовали – в этом тяжёлом, натянутом до предела молчании, которое, вопреки всему, устраивало нас обоих.

Пока что.

Жаль только, что вечно держать дистанцию я не могла.

Тёплые просторы – с ветром, солнцем и иллюзией личного пространства – сменились плотным лесом, где лиственные своды переплетались над головой, отсекая небо. Где тени клубились гуще, превращаясь в живые щупальца Тьмы по углам. Где мне пришлось всё же сбавить темп.

Густые ветки на давно забытой тропе так и норовили ударить по рукам, по лицу, по моему самолюбию. Каждый удар – мелкая, но назойливая пощёчина за беспомощность, за раздражение, за то, что Данте – невозмутимый, как всегда, – ехал впереди, легко парируя удары зелёного безумия тонким, гибким щитом.

Я даже невольно залюбовалась. Вновь.

Его плетение сил казалось действительно идеальным. Заклинание было сложным, трёхступенчатым, но он соткал его так быстро, что я даже невольно прикусила язык, оценивая и подсчитывая, сколько бы мне потребовалось времени, чтобы повторить такое на ходу.

Вывод, увы, меня не утешил. Хоть моя магия, рычащая внутри диким зверем, была со мной категорически не согласна.

Вот только я знала: скорее всего, я бы даже и не подумала решать такую мелкую, незначительную проблему магией. Я упрямо продолжала бы отбиваться от веток руками. И от веток, и от мыслей: о нём, о себе, о нас.

Так Данте опять оказался на шаг впереди меня. Даже в таком пустяке. Даже в этом.

Глухое раздражение звучало во мне с утробным рычанием Тьмы. Пальцы на мгновение мрачно засветились, и мне снова пришлось усилием воли тушить синее пламя, которое поселилось во мне после той ночи.

– Вау… – Ева тоже засмотрелась на игру света в полупрозрачном куполе. – Ты так легко удерживаешь заклинание. Кажется, ты действительно силён. Не зря нашу Академию считают лучшей на всём континенте.

От её слов меня передёрнуло. Под вуалью любопытства подруги сквозило очарование. А я же буравила спину мага с раздражением, потому что понимала: рассказал. Он точно рассказал ей о нашей ночной ссоре, пока я вновь пыталась убежать от внутренней Тьмы.

– Я была в Академии однажды, – мечтательно продолжала Ева, не замечая, как я вся напряглась. – До сих пор помню, какой она была. Словно каждый возведённый кирпич был сделан не из холодного камня, а из чего-то эфемерного и тёплого.

Говорила она тихо, с трепетом, будто это место было её детской мечтой. А я ехала позади и молча вдыхала аромат хвои, терпких лесных трав, летнего ветра и всё больше прислушивалась к чужому разговору.

Данте всё так же размеренно вёл лошадь вперёд, а его голос в этой утренней тишине звучал почти интимно – ровный, глубокий, по-мужски спокойный:

– Это из-за магии, вплетённой в сам камень. Она непрерывно работает в качестве самого сильного из существующих магических барьеров. Потому-то он и светится изнутри.

Он замолк на мгновение, а потом, будто между делом, спросил:

– А ты что делала в Академии, Ева? Насколько я знаю, простым горожанам туда вход заказан.

И лицо подруги теплеет, словно воспоминание всё ещё грело её изнутри. Она с радостью рассказывает нам о том, как у её младшего брата нашли магические способности. Как пировала их семья, надеясь, что в будущем он станет для них опорой.

А ещё, что немаловажно, с ним пришёл их шанс на безбедную жизнь. Ведь когда детей забирали в Академию, семьям обычно хорошо приплачивали, чтобы им было легче расставаться со своими детьми. Поэтому последний раз подруга видела брата как раз на прощальном пиру, который ежегодно устраивали для родных поступивших. Это был единственный раз, когда Ева видела замок изнутри.

– …На следующий день, – продолжает она с паузой, – когда мы вернулись домой с деньгами, нас уже ждали разбойники. Кто-то пронюхал и сдал нас. Они забрали всё, но главное – жизни моих родных. И мою.

Она запинается, голос глохнет, теряет окраску. Радость мгновенно вытесняется тяжестью. Но несмотря на это, Ева заканчивает быстро и честно: три года рабства и случай в горах, который свёл её судьбу со мной.

А когда она начинает рассказывать, какая я замечательная и как самоотверженно спасала её, пока другие отворачивались, я невольно морщусь. Просто не желала видеть всё в подобном свете.

– Большинство из тех разбойников уже мертвы, Ева. А ты теперь свободна, – не могу не сказать я то, что было на самом деле важно. – А когда мы приедем в город, то начнём всё сначала и брата твоего обязательно найдём.

И почему-то в моём задумчивом голосе не было и намёка на сомнение. Ева же, казалось, состояла из них.

– Если бы всё было так просто, Адель. Правила не разрешают видеть родственников до конца обучения. Так что, если повезёт, увижу его года через три. – Она тяжело выдыхает, но произносит уже не столь радужным тоном: – Как раз будет время начать всё заново. Не находишь?

Я лишь хмыкаю. Листва мелькает сбоку, как водоворот моих мыслей, которые я старательно гоню прочь. И всё равно взгляд тоже непрошено возвращается к макушке – синей, словно ночное небо в шторм. Тьма его побери.

– Бред, – выдыхаю я. – Любые правила можно обойти. Пусть тебе об этом расскажет тот, кто каким-то образом смог навестить своего отца, пока сам ещё учится.

Ева от этой мысли заметно подскакивает в седле. Потому и косится на мага с затаённой надеждой:

– Действительно. А как тебе удалось договориться о посещении отца, Данте?

Маг не сразу ответил. Его молчание – не неловкость, а сдержанность. Словно он решал, сколько правды мог позволить себе выдать на этот раз.

– Можно сказать, я исключение из правил. Хотя того и не хотел. Так что, прости, со встречей я вряд ли смогу помочь, Ева. Мне действительно жаль.

Казалось, сказано это было искренне. Но мне всё же хотелось увидеть не его ровную спину, а выражение лица. Потому что я знала: именно там будет сказано больше, чем он осмелится озвучить вслух.

Но добродушная Ева лишь фыркает и машет рукой, будто ей и вправду всё равно, и без стеснения произносит:

– Ну, раз уж ты исключение, расскажи, как ты им стал. Мне тоже ведь интересна твоя история.

В её голосе ни капли стеснения, одна только искренняя любознательность. Мне же вряд ли бы хватило смелости задать такой вопрос. Не потому, что не хотела знать, – наоборот. Просто между мной и Данте всегда был этот невидимый барьер, черту которого я боялась переступить.

А Ева – простая, светлая, бесхитростная – просто выложила свою историю на ладони и теперь ждала ответ.

Ну а Данте и не думал ей отказывать. Потому так легко и начинал свою историю с того, что его путь мало чем отличался от истории её брата. Кроме того, что нашли его не благодаря проведённым тестам специалистов, а из-за дурной славы, что расползлась по соседним сёлам о мальчике, который не умел контролировать свою силу.

– Значит, не с пустого места всё же началась нелюбовь к тебе деревенских, – не удержавшись, прокомментировала Ева, усаживаясь в седле поудобнее.

– Конечно же, нет. Ребёнком у меня часто случались неконтролируемые вспышки магии. И пусть Геральт все равно не хотел отдавать меня в Академию, но его заставили. А я не сразу понял, что это к лучшему.

Данте продолжал рассказ тихим голосом о том, как было нелегко поначалу бороться с самим собой и как многое ему удалось пройти. Его история разворачивалась передо мной не хуже театральной постановки: Академия, первые провалы, гордыня, страх. Потому что сила – не благословение. Это ответственность.

Но я не могла понять главного: ради чего всё это? Ради того, чтобы стать очередной гончей системы? Одним из тех псов, что служит не короне, но их архимагу, стоящему подле короля? Пусть Данте этого и не говорил, но я тонко чувствовала в его истории недомолвки.

Почему он выбрал специалитетом именно борьбу с нечистью? Когда наверняка мог бы служить при дворе, стать любимцем короны и восседать в мраморных залах с теми, кто правил судьбами людей не хуже самой Тьмы. У него было всё: ум, сила, дар, обаяние. Даже раздражающе несгибаемая осанка, словно выточенная для того, чтобы отвешивать элегантные поклоны дамам на пышных приёмах.

Но нет. Данте выбрал гниль и плесень улиц. Предпочёл бороться не с политическими интригами, а с тем, что выползает из щелей по ночам и питается страхом. И я никак не могла уложить в своей голове этот выбор.

– Всё-таки ты не сказал, почему именно стал исключением, – жёстко подмечаю я, когда он ставит точку в рассказе, выстроив его идеально, будто по лекалам. Только вот в этом безукоризненном тексте зияла дыра – та самая, в которую он намеренно не заглядывал. И мне пришлось ткнуть его в неё.

И маг в этот момент даже обернулся наполовину, дав мне увидеть свой точёный профиль, точно как на монете. Только ухмылка на его губах была уж слишком хитрой.

– Всё просто, Эдель. Я просто умею обходить правила, – возвращает мне маг мою же фразу с такой неприкрытой иронией, что у меня на мгновение возникает острое желание придушить его одной тихой ночью.

Данте читает все мои нескромные желания по глазам, и его улыбка становится шире и наглее, заставляя меня красноречиво возвести глаза к небу, а после отвернуться.

И лишь тогда я осознаю то, насколько лес вокруг нас заметно поредел. Даже сумерки между стволами становились светлее, а воздух наполняется запахом близкого дыма печной трубы.

– Здесь деревня рядом! – восклицает Ева, мгновенно выпрямляясь в седле и оживая. Маг нехотя отворачивается от меня, опускает свой щит и ведёт лошадь в знакомом направлении.

– Решил сегодня не рисковать и остановиться в трактире, – негромко бросил он, поправляя поводья. – Жена хозяина в прошлый раз угостила меня вкусной похлёбкой. Может, и на этот раз повезёт.

Я была не так в этом уверена, как он, когда мы въезжали в деревню.

Что-то внутри сжалось – то ли предчувствие, то ли врождённая ведьминская чуткость. Место и правда было крупнее той деревеньки, где я провела последние месяцы: каменные дома, аккуратные улицы, просторная площадь с колодцем в центре – всё выглядело вполне привлекательно.

А таверна, к которой мы направились, не имела ни вывески, ни названия – лишь обшарпанное крыльцо, покосившаяся лавка и несколько мужиков, растёкшихся в тени вечера, точно смола. И смотрели они на нас с Евой, как крысы на свежеотравленный сыр.

Хуже них была только хозяйка заведения, что всматривалась в нас узкими глазками сквозь паутину морщин. Она первая ринулась нас встречать. На меня даже не взглянула, сразу бросилась к Еве, заливая её щебетанием на южном наречии и одновременно мягко подталкивая в сторону дома.

Когда Данте спешился, я с удивлением заметила: он пошёл ко мне, чтобы помочь. Это было… необязательно. И уж точно чересчур внимательно, особенно с учётом того, что за весь день мы вряд ли обменялись хоть парой-тройкой фраз. Но я всё равно ему позволила. Или, может быть, просто не успела отказаться: нога застряла в стремени, и я едва не грохнулась вниз, как мешок с картошкой.

– Держу, – тут же подхватывает маг. Я делаю резкое, брыкающее движение, пытаясь вырвать ногу из стремени, но он удерживает меня без особого усилия, как будто это ничего ему и не стоит – сносить мою злость, мою неловкость и гамму сложностей между нами.

Я фыркаю, пытаясь оправиться от столь позорного спуска. И не знаю, зачем, но всё же не могу не подметить то, как близко я вновь стояла к парню.

Данте ведь всё ещё удерживал свои руки на моей талии, пока я пыталась найти потерянное равновесие. С этими его близкими глазами, цветом походившими на спелую смородину, я явно теряла последние шансы остаться равнодушной.

Ведь он был раздражающе жарок, глумлив, несносен. И я терялась от незнакомых чувств, пока моё сердце срывается вниз, падая в этот глубокий колодец его глаз.

И эту магию легко, словно по щелчку пальцев, рушит крик Евы нам вдогонку:

– Ребята, идёмте! Я узнала, что на сегодня есть пара свободных комнат у хозяйки.

Этот голос, как ведро ледяной воды в лицо, почти отрезвляет нас обоих. Почти.

И нам следовало пойти в трактир вслед за Евой, но я сама, не зная зачем, задерживаю Данте, коснувшись его плеча. Предлог – пылинка на плаще, вымышленная, как и спокойствие в моей душе. Я наклоняюсь чуть ближе и шепчу ему почти на ухо:

– Будь осторожнее. Не нравится мне то, как хозяйка вцепилась в Еву.

– Не волнуйся. Мы переночуем, а на рассвете двинемся дальше… И завтра ты будешь вновь ехать со мной.

Он делает акцент на последних словах почти мимолётно, вскользь, но я всё равно его улавливаю. Я филигранно делаю вид, что не замечаю.

Просто сил дерзить ему не осталось – не при такой удушающей близости. Поэтому я беру паузу, прохожу мимо мужчин на веранде и нарочно провожу по ним подчёркнуто равнодушным взглядом.

Фермеры. Бояться их было нечего. Как и рослых сыновей трактирщика, которых мы встретили внутри, пока те втроём криво приколачивали к стене кабанью голову.

– Вот те на, ты только глянь, Эд, – тихо присвистнул один, заметив нас на пороге. Парень с молотком не отвлёкся, только хмуро бил гвозди и брюзжал:

– Заткнись и держи крепче.

Однако взгляд всё же бросил из-за плеча. Встретившись со мной глазами, он неопределённо приподнимает брови, но тут же переводит взгляд на Данте, расплачивающегося у стойки за ночлег.

Я прохожу мимо них, будто они мебель. Усаживаюсь на скамью рядом с Евой, вытягиваю ноги и пытаюсь согнать с плеч остатки нервного напряжения. Спина ныла от долгой дороги, а седло оставило на теле столько отметин, точно я дралась с ним.

– Что они говорят там, Адель? – тихо спрашивает меня Ева, всё ещё не понимая до конца общего языка, но чувствуя себя под этими взглядами так же некомфортно, как и я.

– Удивляются тому, что в этот раз маг "привёз добычу поинтереснее", нежели в прошлый раз, – бесстрастно перевожу я подруге последнюю услышанную фразу.

– Ох, так вы тоже южанка, мисс? – хозяйка словно выныривает из-за угла, как коршун. Её голос – мёд, сдобренный перцем. Улыбка – натянутая, как старый корсет. – У вас чудесные белые волосы! Точно луна одарила вас своим светом.

Я же смогла наконец-то рассмотреть женщину повнимательнее. Пожилая, но ещё не старая, со следами былой красоты на лице, которую она так старалась подчеркнуть. Казалось, она изо всех сил пытается нам понравиться и, выставляя на стол закуски, чуть тише добавляет, глядя мне прямо в глаза:

– И простите великодушно моих сыновей. Они не знают, что такое хорошие манеры. К нам редко заезжают гости издалека. Ах, а я так скучаю по столице… Вы ведь туда направляетесь, верно?

– Верно, – в разговор вмешивается Данте. – Поэтому нам нужен ужин и баня. Желательно без задержек.

Одного его вида хватило, чтобы хозяйка опустила голову и залебезила на каком-то новом уровне.

Я странно косилась ей вслед, но сказать больше ничего не решилась. Слишком уставшей я была после поездки. Всё же мне было привычнее проводить весь день бегая по лесу, нежели подолгу трястись в седле.

Но стоило мне услышать слова «ужин» и «баня», как мой мозг благополучно забыл об осторожности. Особенно когда рядом со мной уселся до безобразия красивый маг в этом своём странном амплуа недогероя, рвущегося всех спасать.

Хотя… может, и не всех.

– Эдель, ешь давай. Вряд ли в ближайшие два дня нам удастся поесть нормальной еды, – предупреждает меня это стихийное бедствие, заботясь почему-то о том, чтобы я наполнила свой желудок как следует.

Забавный. Однако хотя бы здесь я не собиралась спорить. Я нехотя наклоняюсь к тарелке, однако еда кажется мне безвкусной. А вот чужие взгляды, пронзающие спину, были куда ощутимее и горячее, чем этот пресный ужин.

Любопытство со стороны множится, словно плесень по тёмным углам таверны. Местные завсегдатаи, выползающие на свет, как насекомые на сладкое, щурятся, пьют и косо глядят в упор.

Я смотрю на свою тарелку и, сама не зная отчего, так нехотя копошусь в ней ложкой, пока Ева с Данте, явно не собираясь дожидаться меня, быстро уплетают свои порции. Всё, к чему притронулась моя рука, – стакан с холодным морсом, который подала мне не слишком-то расторопная хозяйка.

– Пойду проверю наши комнаты, – в итоге произношу я, отодвигаясь от стола. Внутри всё ещё зудело неясное предчувствие, но объяснить его я не могла: оно пряталось в груди, точно заноза.

– Эдель… – тихо окликает Данте, и в его голосе звучит сдержанная тень тревоги. – Если что – зови.

И моё молчание он, похоже, расценивает как согласие, провожая меня взглядом до того момента, пока я не скрылась из виду.

На лестнице ко второму этажу – темноватой, скрипучей и пахнущей пылью – меня останавливает фигура. Тот самый долговязый сын хозяина, что час назад прибивал голову кабана к стене. Вблизи он выглядит ещё более отталкивающе: худощавое, вытянутое лицо и глаза-пилы. Однако было в нём, помимо этого, ещё нечто отвратительное.

…Вероятно, запах изо рта.

– Мать просила передать, что баня растоплена, – произносит он гнусавым тоном, указывая кивком на дверь, ведущую во двор. Там действительно через окно виднелось строение со светом за запотевшими стёклами.

Я сухо киваю в знак благодарности на ходу и, легко миновав его по краю, поднимаюсь по лестнице вверх, собираясь взять чистую одежду и осмотреть ночлег.

Вот только внезапно этот верзила грубо хватает меня за руку, вынуждая остановиться на лестничном пролёте силой. В ответ я оборачиваюсь к нему с холодной яростью, которая поднимается во мне неудержимой волной Тьмы, готовой сожрать его в следующий миг. Она ещё не прорвалась, но если понадобится…

– Если захочется увидеть в своей постели настоящего мужика – заходи в последнюю дверь слева. Я оставлю для тебя её открытой, – не то угроза, не то предложение поступает мне от того, кто смотрел на меня точно так же, как на то чучело в гостиной, – как на обычную тушу.

И не то чтобы меня всерьёз разозлило его предложение – скорее искренне насмешило. Потому что я прокатываюсь взглядом по нему и, кроме сплошного недоразумения, ничего не вижу.

– Не думаю, что на эту фразу хоть раз повелась какая-нибудь девушка. Так что придумай в следующий раз что-нибудь получше, мальчик. А сейчас руку отпусти, пока её тебе кто-нибудь не сломал, – с обманчиво мягкой улыбкой на губах произношу я, но в голосе звенит сталь, а в глазах царит ледяная пустошь.

И то ли его впечатлил этот контраст, то ли он изначально не собирался нарываться всерьёз. Вот только сын хозяйки всё же демонстративно поднимает руки и щербато ухмыляется:

– Смейся, но в итоге всё равно сама прибежишь ко мне.

Я не сомневалась в своём рассудке, но его слова были настолько омерзительны, что маска-улыбка всё же сходит с лица, когда я смотрю на то, как он разворачивается и с ухмылкой победителя уходит в закат.

– Идиот… – сухо выдаю я для себя короткий вердикт, просто чтобы вмиг выбросить из головы этот инцидент.

И, сбросив с плеч налипшее отвращение, я молча направляюсь в свою комнату. Она, как я и ожидала, оказалась крошечной. Не клетка, но и не приют. Пожалуй, уютной её делала лишь моя накопившаяся усталость.

И всё же лучше, чем потрёпанный лежак Геральта на остывающей земле. С этими мыслями я провела некоторое время внутри комнаты, расстилая кровать и размышляя, не пора ли смыть с себя весь этот день.

Баню найти было легко. Убедившись, что всё работает, я разделась и с радостью зашла внутрь. Там вкусно пахло еловыми вениками, тёплым камнем и знакомыми сухими травами, развешанными вдоль стены. Горячий пар струился, как заколдованная дымка, обволакивая плечи и понемногу заставляя забыть все мои страхи и тревоги.

Я погрузилась в горячую воду с лёгким стоном блаженства. На время исчезли шум, голоса, давление чужих взглядов и собственной Тьмы. Осталась только вода.

Здесь, в этом пышущем жаром месте, мне удавалось быть просто телом – уставшим, больным, но живым. Я позволяла себе роскошь не думать. Только медленное, размеренное дыхание и жар, выплавляющий меня изнутри в новые формы. Слишком хорошо, чтобы пугаться стука в деревянную дверь.

Голос за ней я узнала сразу:

– Эй, Адель, ты здесь?

Я кутаюсь в полотенце, перебираюсь на верхние ярусы бани и приглашаю подругу внутрь. Ева была рада очиститься от грязи и пыли не меньше меня и, к моей зависти, вовсе не обременена такими понятиями, как стыд. Она спокойно скидывает одежду, пока ждет, что в ванной по новой наберётся чистая горячая вода. Сквозь жар и пар я наблюдаю, как тусклый свет лампы красиво ложится на её тёмную кожу – как чёрное золото, приглушённое дымкой.

– Данте там сидит с местными. Говорят, в лесах рядом что-то творится. Нечисть вроде как совсем озверела, – произнесла она, погружаясь в воду. Голос её был расслабленный, но в интонациях я всё же уловила тревожную искру. Ту самую, что никогда не гасла во мне после той ночи.

– Летом всегда так. Чудовищам тоже хочется насладиться погодой и… жертвами, что так легко забредают в лес, утратив любую бдительность, – меланхолично, растягивая слова, произношу я.

А после моя кисть взлетает вверх, позволяя золотистому свету лампы пробиться сквозь мои пальцы. Они выглядели слишком прозрачными на фоне яркой Евы.

Мне не удавалось сиять как она, – ни кожей, ни душой. Но я всё ещё пыталась хотя бы просто не погаснуть совсем.

– Говоришь так, словно знаешь наверняка. Часто сталкивалась в лесу с нечистью во время охоты с Кайлом, да? – не думая спрашивает Ева.

Но тепло её слов касается меня обжигающим холодом. И всё внутри сжимается в маленький болезненный комок. Моя рука вздрагивает, и свет лампы, прежде игравший между пальцами, вдруг становится слишком резким.

Кайл.

Его имя влетает в воздух и остаётся висеть как тень. Его зелёные глаза вспыхивают в памяти болезненно ясно. Я вспоминала, с какой растерянностью он смотрел на меня в ту последнюю секунду. Ведь не понимал, за что. Не понимал, как я могла просто уйти.

Не попрощаться. Не объяснить. Не выбрать его.

Боль под ребром и глубже заставляет меня очнуться, но всё же и ответить на поставленный вопрос честно: «Я с ними жила»– я не могу себе позволить. И оттого медлю нарочно, когда Ева, наблюдая за помрачневшим выражением моего лица, прибавляет:

– Мне же ведь ещё можно произносить его имя вслух, правда? – И, судя по задумчивому взгляду подруги, она сама невольно предаётся меланхолии. – Тот факт, что нам пришлось уехать, не значит, что он перестал быть нашим… другом.

Мой голос в ответ выходит хриплым, ненадёжным, как тонкий лёд:

– Конечно, можешь. Просто… мне жаль. Жаль, что всё вышло именно так. А ты… – я делаю вдох, пытаясь взять себя в руки, – ты не жалеешь, что поехала со мной? Ты ведь привязалась к тому месту. И… не только к нему, – мягко, но вполне прозрачно даю ей понять: я знаю о её чувствах к Кайлу, которые она всё пыталась скрыть.

Хотя зачем, я так и не поняла. Я всегда говорила ей: Кайл не станет для меня кем-то большим, чем напарником на охоте. Другом, которого я незаслуженно предала.

– Адель, я ведь сама напросилась в путь. Думаешь, я стану жалеть о своих словах? – тихо, с оттенком горечи говорит Ева, погружаясь почти с головой в воду, будто прячется от собственных мыслей. – Я знала, что без тебя не выживу. Какими бы добрыми ни были те люди, что приютили меня, – терпели меня они вовсе не потому, что я им была нужна.

Она делает паузу, затем бросает на меня взгляд своих глубоких янтарных глаз и, тяжело вздохнув, признаётся:

– Но это всё равно не значит, что я не буду по ним скучать. Такая уж я – мягкосердечная.

Я не могла ей тут же не возразить, честно произнося то, что думала:

– Ты чудесна, Ева. Такая, какая ты есть. И если кто-то когда-нибудь скажет тебе, что чувствовать – это слабость… просто ударь его в нос.

Ева усмехается устало, но искренне.

И я думаю о том, что тоже хотела бы скорбеть по тому, что оставила позади… но нет. Я слишком хорошо знала: Кайлу будет проще без меня. Я знала, что силы, которые я в нём пробудила, помогут ему выжить. Даже без меня. Особенно без меня.

Пусть вначале ему будет так же горько, как сейчас Еве, свернувшейся в калачик в воде, будто в кокон из собственной печали.

– Пойдём в дом. А то ты скоро тут уснёшь, свернувшись как котёнок, – поддразниваю я Еву, наклоняясь к ней.

Подруга противиться не стала, ведь по ней и невооружённым взглядом было видно, как она устала. Глаза у неё действительно закрывались на ходу, даже когда, наспех одевшись, мы быстро пересекали двор.

И если Ева сразу пошла в комнату, чтобы упасть на кровать и забыться, то я медлю у двери напротив, где должен был находиться Данте. Я ощущала его движение внутри – магию, что оставляла лёгкий след в ткани пространства. И всё же я колебалась ровно секунду, прежде чем поднять руку и дважды стукнуть по дереву.

– Входите, – отзывается он, и я толкаю дверь.

Комната внутри почти не отличалась от нашей: те же потёртые стены и скрипучие половицы. Данте с его габаритами было откровенно тесно здесь. Его фигура, вырисовывающаяся в полумраке у треснувшего зеркала, совершенно не вписывалась в картину. Слишком необычный. Слишком выделяющийся. И слишком… притягательный.

Взгляд мага скользит по мне – по влажным белёсым прядям, по покрасневшим от жара щекам. И по чужой рубашке на моих плечах. Рубашке Кайла – той самой, что когда-то случайно затесалась среди моих вещей и в какой-то момент стала любимой.

– Мы освободили баню. Вода почти набралась. Если не поторопишься – остынет, – буднично сообщаю я, пока он молча разглядывает меня, устало опершись бедром о комод. Я уже собиралась закрыть за собой дверь, как его голос останавливает:

– Эдель…

Я замираю в проёме, не отпуская из напряжённых пальцев жестяную ручку двери.

– Что?

Данте медлит, глядя мне прямо в глаза, будто хочет удержать на минуту. На ночь. Навсегда. Просто чтобы вот так смотреть на меня и, казалось, нарочно смущать этим взглядом полуночных глаз. Однако спустя ещё секунду он и сам лишь устало качает головой и тихо произносит:

– Постарайся выспаться.

– Ну, если позволишь.

Только и усмехаюсь я, закатывая глаза от того, как глупа была эта сцена. И он, кажется, это тоже понимал. Оттого, хватая свои вещи, в тон мне наигранно-серьёзно добавляет:

– Не обольщайся. Это только на сегодня.

И я всё ещё улыбаюсь – той нелепой, смущённой улыбкой, что прорывается сквозь усталость и странное, неуёмное тепло в груди.

Если бы я только знала, что эта ночь уже пошла трещинами, что тишина, которую мы побоялись потревожить тихими словами, скоро разорвётся криком – я бы не ушла в тот момент.

Я бы осталась, но… Он даже не попытался меня остановить. И дверь, скрипнув, закрылась.

Глава 12

Когда я возвращаюсь в комнату – Ева уже спит. Подруга свернулась клубком, поджав руки, и тихо посапывала, уткнувшись в подушку так, будто мир по-прежнему был прост и безопасен.

А у меня же, как назло, не было сна ни в одном глазу.

Потому я устраиваюсь на подоконнике, подтягивая колени к груди. С улицы уже тянуло вечерней прохладой, и я обнимаю себя, будто боясь распасться на части, пока вглядывалась в ночное небо.

Полная луна ярко освещала залитый светом внутренний двор. Раскинутые фруктовые деревья в саду тихо шелестели кронами, а звёзды, казалось, сияли лишь для меня.

Я замечаю, как из таверны быстрым шагом выходит Данте. Вопреки доводам разума взгляд сам тянется за ним, скользит следом до запотевших окон бани. Он растворяется там, в паре и тишине, а я остаюсь.

Остаюсь – с собой. И со своей памятью, которая, как назло, была сегодня ко мне беспощадна. Воспоминание приходит медленно, как горечь от проглоченной настойки.

Этот запах – терпкий, пронзительный, хвойно-горький. Шалфей, мята, иссоп, лаванда – зелья, что мы варили вместе, пока снаружи выл ветер, а Мать, хмуро улыбаясь, всё ещё казалась тогда мне почти живой.

Я любила даже те редкие минуты, когда она просто вспоминала, что я существую.

Иногда мне казалось – и этого было достаточно для счастья. А уж когда Она начинала рассказывать свои сказки – певучим шёпотом, таким, каким владеют только ведьмы и сирены, – мне казалось, я могу умереть от восторга. Я жила в этих историях.

Но со временем Тьма забрала у неё даже этот голос.

И всё же он остался прежним в моей памяти – чистым, гипнотическим. Сейчас он звучал у меня в голове пугающе отчётливо:

– Никогда не влюбляйся, милая. Бойся любви как огня. Потому что она всегда забирает куда больше, чем отдаёт. У меня она отняла многое, если не всё: мою молодость, медный цвет волос и то, что ещё оставалось от души.

В такие минуты её глаза – кристально-голубые, почти стеклянные от той вечности, что ей удалось пережить, – вдруг мутнели, наливаясь невообразимой тоской.

– Так что запомни, маковка: сердце – главное поле боя. Защищай его баррикадами, холодом и огнём, если потребуется. А если вдруг поймёшь, что теряешь контроль, – беги. Беги без оглядки! Только так ты, может быть, останешься в живых.

– А как можно проиграть бой за своё же сердце? – маленькая я тогда хмурилась, искренне не понимая, как подобное может случиться. И боялась этого. До ужаса боялась, что это действительно со мной произойдёт.

– Обычно случайно… оступишься, оглянешься – а там не успеешь понять, как застрянешь по колено в своей любви, —и её голос – тихий, пропитанный фантомной болью и сожалениями, – казался эхом, отдающимся у меня в голове.

Вздох срывается тяжелее, чем должен был. Я до сих пор ведь боялась «оступиться». Но теперь… теперь я куда яснее понимала, что имела в виду Мать.

После Становления всё, что произошло на той поляне, казалось мне «случайностью» – ровно той, о которой Она говорила с такой горечью в голосе. Только эта случайность заела внутри меня, как рваная плёнка. Каждое его прикосновение, поцелуй и стон отпечатались в моей памяти железом – и теперь будто несли в себе клеймо, которое нельзя стереть.

Наверное, именно поэтому теперь я была к нему так нетерпима. Я не могла позволить себе потерять своё сердце.

И всё же почему-то я ещё сидела на том подоконнике и мучилась от воспоминаний о той ночи.

Бабочки? Нет. Внутри было что-то совсем иное – тревога с острыми краями, точно кто-то изнутри скрёбся в мои рёбра, не давая мне сосредоточиться ни на одной мысли.

Но никак не мог мне нравиться этот проклятый маг!

Только голос его… запах… и губы.

А ещё – совсем чуть-чуть – его глаза, что тянули меня на дно. И, возможно, волосы цвета тёмной лазури, в которые было так приятно зарываться пальцами.

Я пресекаю эти мысли разом, вырубая на корню заразу. Вот только… казалось, я всё равно ничего не могла с собой поделать. Его образ – живой, упрямый, слишком яркий – оживал при каждом вдохе, будто отпечатался на сетчатке моих глаз, как шип.

И – не знаю зачем, в каком бреду я находилась, – но выхожу из комнаты на цыпочках. Без ясной цели. Лишь с тревожным желанием, которому пока не находилось имени.

Пройти в тапочках по лестнице было, может, и не лучшей идеей, однако всё равно на пути мне никто не встретился. Да и, судя по доносившимся голосам, к этому времени всё больше и больше людей разбредалось по домам. Поэтому я выскальзываю на улицу незамеченной – и там, ёжась в одной рубашке до колена от ночного ветра, твёрдо шагаю вновь по знакомой тропе.

Данте не выходил из бани уже час. И я думала, что если и помешаю ему наслаждаться отдыхом после тяжёлого дня, то хотя бы смогу поговорить с ним всерьёз.

Ни во сне, ни в присутствии слушателей, а один на один – в реальной жизни. Пусть и в такой дурацкой обстановке.

Только теперь, заходя внутрь, я всё равно стопорюсь в предбаннике и отчего-то замираю с поднятой рукой перед дверью.

«Глупости…» – мысленно шиплю я себе. – «Ты – всесильная ведьма. Пройди и скажи, что думаешь!»

Но голос Тьмы внутри всё никак не затыкался. Он шептал мне эхом её искорёженные временем слова:

«Сердце – поле боя. Ты опять ступаешь туда без щита».

Я злюсь на саму себя. И потому последовавший грохот и стук показались мне в этой тишине несоизмеримо громкими. А моё сердце, не успев успокоиться, стучало с той же яростной настойчивостью, когда я произнесла:

– Данте, к тебе можно? Поговорить нужно…

Мой голос старался звучать невозмутимо, но дыхание почему-то предательски дрожало, как и мои пальцы.

– Если ты раздет, я просто брошу тебе полотенце и всё равно зайду… Данте?

Однако даже после повторного стука и моего недовольного тона мне всё так же в ответ звучала объёмная, громкая тишина.

Мой взгляд скользнул по его одежде и обуви, аккуратно оставленным у скамьи. Это вызвало во мне недоумение, но я, не желая больше ждать, сама зашла внутрь без приглашения.

Дверь поддаётся с хриплым стоном, и влажный пар окутывает меня сразу же. Свет в бане ещё горел, ванна стояла полной, а зеркала были запотевшими.

И Данте всё же оказался внутри.

Он сидел на одном из нижних ярусов, раскинув руки по верхнему, словно на троне из камня. На бёдрах небрежно повисло махровое полотенце. И, будь я кем угодно, только не собой, тут же бы развернулась. Потому что даже мрак, пляшущий по стенам, не скрыл бы того, что его тело не просто красиво. Оно было будто выточено из камня.

И я прокатываюсь взглядом по тугим мышцам пресса, груди, рукам – и на миг забываю, зачем пришла.

Голова мага была расслабленно запрокинута назад – можно было бы подумать, что он просто сидел, глядя в потолок. Однако его размеренное дыхание и мирно вздымающаяся грудь говорили мне иное.

– …Серьёзно? Ты уснул здесь? – тихо, почти с обидой пробормотала я, глядя на эту странную картину.

Я поразилась тому, как крепко он спал, не шелохнувшись даже от моего громоподобного стука. Насколько же нужно было вымотаться, чтобы так отключиться?

Но, вероятно, даже металл устаёт. И Данте – при всей своей непробиваемой силе – не был сильнее металла.

Мысль эта внезапно вызывает во мне колючую и тихую вину. И потому я подхожу ближе, просто чтобы разбудить его и отправить в постель.

Вот только при взгляде на высеченные тугие мышцы на его теле, которые так красиво вырисовывались под жёстким светом дымно-оранжевых ламп, у меня в голове горячими вспышками стали проноситься образы той ночи.

Я видела не его тело, а то, как оно прижималось к моему. Слышала не дыхание, а шёпот, срывающийся с губ. Память, как предатель, играла со мной в свои игры. Жар от них в моём животе, как гремучая змея, сворачивался где-то внутри и душил меня, не давая дышать спокойно.

Я втягиваю воздух, пытаясь унять бешеное сердце, и всё же набираюсь смелости – мягко касаюсь его плеча дрожащими пальцами.

– Данте, ты выбрал не лучшее место для сна, – тихо говорю я, но, не видя ни малейшей реакции, начинаю злиться: – Да проснись ты уже!

Моё касание оборачивается толчком – и маг заваливается набок, как безвольная кукла.

Щелчок в голове. И очевидное понимание: он не мог так крепко спать. А значит…

Моя голова резко поворачивается на звук скрипнувшей вновь двери. В проёме – запыхавшийся, взъерошенный парень два метра ростом и с гадкой ухмылкой на лице.

Сын хозяйки, которого я отшила на лестнице.

– Вот ты где, милая! – протянул он с мерзкой тягучей хрипотцой, как у пьяницы, смакующего последнюю каплю яда. – Я уж стал думать, что ты сбежала. Мать вновь ошиблась в расчётах? Бежать ты должна была не к дружку своему, а ко мне в ручки, глупенькая.

И я сначала даже не поняла, что именно он сказал. Потому что сознание отказывалось принять это за правду. Только вот шагающий в мою сторону бугай был пугающе реален, и, судя по его волчьему взгляду, он хорошо понимал, что делает.

– Вы… отравили еду? Зачем? – мой голос ломается и звучит чуждо, а взгляд непроизвольно срывается к Данте.

Без сознания он был слишком уязвим. Потому я без раздумий встаю между парнем и магом, преграждая путь надвигающейся угрозе.

– А ты казалась умной, малышка, – продолжал этот выродок, ухмыляясь. – Я тебя захотел. Есть у меня слабость к блондиночкам, знаешь ли. Особенно к таким гордым.

Парень делает нарочито медленный шаг, как хищник, у которого нет нужды спешить. Он и так знает, что ты уже загнана.

И в его голосе слышится жирная насмешка, которую он растягивает, будто медленно облизывает ложку с моим страхом.

– Твоя подруга тоже ничего. Но для неё мы ещё найдём щедрого покупателя. Ну а твоего паренька я с радостью закопаю в саду под яблоней. Будет хорошим удобрением для урожая.

Я чувствую, как внутри всё сжимается в клубок. Лёгкие будто забывают, как дышать. В горле встаёт густой горячий ком ярости.

Но тело – предатель – всё равно замирает.

– Ах да, морс тебе понравился, да? – продолжает он с тем мерзким довольством, которое просачивается в уши, как тухлый мёд. – Снадобье знатное. Мать сама варила. Обещала: никакого сопротивления, только эйфория и жар под кожей. Как тебе? Нравится эффект?

И в ту же секунду всё становится пугающе логично. Омерзительно ясно: все те чувства, мысли и желания были просто набором химических реакций, которые творили с моим телом то, что хотели.

И эта дрожь не страх. Это слабость. Липкая, подлая, предательская слабость, накатившая на меня новой волной действия зелья. Я в панике тянусь к нитям силы, к своей Тьме в отчаянной попытке собрать себя обратно, но они скользят.

Я была в стельку пьяна отравой.

И, когда парень двинулся, я даже не сразу поняла, что произошло. Ведь он буквально протаранил меня своим весом, закидывая на плечо, как тряпичную куклу, выбивая из меня весь дух, но при этом лишь подливая в костёр моё тупое желание жить.

– Не дёргайся, красавица, – ухмыльнулся этот олух, пихая меня через порог. – Если мне понравится, может быть, я буду даже нежен, – гогочет это чудовище, когда понёс меня прочь из клубящейся от пара бани.

Тут-то я и включилась по-настоящему, ясно осознав, что всё – всерьёз.

– Какой же ты кретин, – прохрипела я сквозь зубы.

И ударила. Не магией – локтем в затылок. С той яростью, что рождается только в безысходности. Пусть я и не вырубаю его, как хотела, но он валится на месте, будто я подрезала нитки.

Парень рухнул мне на ноги как могильная плита. Я зашипела, вытаскивая ногу, будто из капкана. Грубо ударила снова – в челюсть, с отчаянием и хрустом. Его зубы клацнули, как пасть промахнувшегося хищника. Кровь брызнула на меня плевком.

– Думал, я говорила про Данте, когда грозилась сломать тебе руки? – прошипела я, а пальцы сжались в кулак так сильно, что ногтями врезались в ладони. – Я лично это сделаю. И моли, чтобы случайно не сломала ещё и шею.

Во мне кипел яд – густой, жгучий, душащий. Мне хотелось раздавить этого слизня медленно, с хрустом и с наслаждением.

И я должна была остановиться хотя бы на миг. Вдохнуть глубже и погасить жуткое головокружение. Но я была слишком зла, чтобы рассуждать здраво. И потому рванулась на него из чистого, слепящего инстинкта: ударить и вцепиться зубами в его глотку, если потребуется.

Он заорал, но не от страха – от азарта. Кинулся навстречу как медведь. И выиграл.

Схватил меня и швырнул на пол, как ничего не весящую куклу. Позвоночник нещадно затрещал. А я зарычала, попыталась вырвать свои запястья. Но его руки были как стальные тиски – огромные, бездушные, – сдавили мои запястья. Он вжимал меня в пол, и на его лице была лишь одна эмоция – предвкушение.

– Значит, по-хорошему не выйдет, – выдыхает он, и в голосе нет злости. Только скупое, мерзко-самодовольное удовлетворение. – Ну и ладно. Сама напросилась.

Звук удара будто разрывает пространство, но тут же тонет в глухом, вязком звоне, что накрывает уши, как толчок воздуха при взрыве. Висок взрывается белой молнией боли, щека горит. Его удар выбивает из меня не то что дух – он тем самым едва не сносит мне пару зубов.

Время теряет структуру: секунда, минута, вечность – всё слипается в серый туман, в котором я уже просто оболочка, дёргающаяся под током паники. Даже настырные пальцы, змеёй вползающие под кожу, не возвращают меня в реальность. Я не понимаю, что происходит, до тех пор, пока подол рубашки не начинает ползти вверх вместе с чужим языком по горлу.

Звук расстёгивающейся ширинки пронёсся по воздуху, как рёв тревоги. И от этого звука во мне что-то щёлкнуло.

Сознание не слушалось, но инстинкты сработали. Я увидела краем глаза – на лавке рядом – тяжёлый чугунный ковш, забытый кем-то из прежней жизни, где вещи были просто вещами.

Сейчас это было моё спасение.

Больше я не думала. Рывок вперёд как последнее усилие утопающей. Металл оказался в моих руках. Я даже не помнила, как смогла поднять его. Только то, как с кристальной ясностью поняла: либо он, либо я.

Удар. И дикий звон пустой черепушки.

Сразу после – его рёв и крик, как у раненого животного. Я услышала его даже сквозь продолжающийся звон в ушах и хлещущую кровь из носа. Он оскалился, осел на колени.

И, клянусь, только потому, что парень был в замешательстве, я успела. Успела ударить снова, на этот раз схватившись за ковш уже двумя руками. Я закричала – больше от ярости, чем от страха, – и ударила снова. В висок. В лоб. Куда попало.

И в следующую секунду всё прекращается в один момент. Сын хозяйки рухнул навзничь, как мешок с гнилым мясом. Его лицо исказилось, а кровь – густая, чёрная в тусклом свете – стекала по полу.

Я стояла, дрожа, обливаясь потом, с шумом в ушах и привкусом железа на языке. На моих руках – кровь. В ногах – он.

Мне с трудом удалось оттолкнуть его тело от себя. Пальцы дрожали ещё сильнее, а ноги превратились в вату, заставляя меня спотыкаться на негнущихся коленях. Но мне было некогда падать. Я сорвалась на бег.

К Данте.

Он лежал в той же позе, в какой я его оставила. Без движения. Слишком бледный, слишком… мёртвый?

Нет. Нет!

Я рухнула рядом, не помня себя. Моё сердце колотилось где-то в горле, а внутри всё заклинало: «Очнись!».

Разбудить его своими силами казалось практически невозможным. Однако я понимала, что теперь в опасности оказалась даже не я, а Ева. И оттого мой мозг начинал соображать активнее, чем раньше.

Запах трав. Я бросаю взгляд на развешанные пучки и понимаю: это то, что спасёт его!

Руки дрожали, я почти не разбирала, что хватаю, но знающие пальцы выбрали нужное. Я разминала горький стебель, словно читала молитву, пока голова нещадно кружилась. Куда сложнее было затолкнуть всё в глотку Данте, заставляя его насильно проглотить хоть что-то.

Вышло не сразу. Однако уже спустя минуту моих манипуляций его инстинктивно выворачивает наизнанку. К счастью, не на меня.

– Ну наконец-то… – только и шепчу я, пытаясь тем временем унять собственную дрожь в пальцах велением воли, пока смотрела, как страдает Данте. Но только из-за этого он наконец-то приходит в себя, сквозь хрип проклиная всё на свете:

– Какого… – рычит маг, прежде чем его вновь выворачивает. На этот раз с ещё более ужасными звуками, чем до этого.

Я морщусь, но вовсе не от того, что вижу перед собой, а от того, что чувствую внутри себя: пульсирующее эхо удара, стянутое в затылке напряжение, глухой колокол боли, отдающий в зубы.

– Данте, послушай… – голос дрожит, но я продолжаю, – нас всех накачали чем-то. Пока ты здесь блюёшь… наверху они, возможно, уже связывают Еву, чтобы ещё раз продать в рабство. Если ты сейчас не возьмёшь себя в руки…

Я не успеваю договорить – его глаза, всё ещё мутные от воздействия яда, резко фокусируются на моём лице. Расширяются.

И в этой мгновенной реакции, в том, как он смотрит на меня – на разбитую, трясущуюся, в рубашке с ужасными пятнами крови, – я вижу, как в нём выключается нечто человеческое. И просыпаются те монстры, что жили на дне его бездонных глаз.

– Кто это сделал… – хрипит он, но я не даю ему продолжить.

– Неважно! Скажи… скажи, что ты сможешь вытащить Еву. Данте, пожалуйста!

И, кажется, мой голос, в котором все больше становились слышны нотки паники, в самом деле действует на него отрезвляюще. Потому что ему больше не нужны были слова. Он молча бросается к выходу.

Рывком натягивает штаны, бросает взгляд на распростёртое тело сына трактирщика – взгляд, в котором нет ни жалости, ни удивления, только быстрый анализ случившегося.

Спасибо, что вопросов он задавать не стал. Потому что в тот момент я вряд ли бы смогла ответить – лишь плестись за ним следом.

Не бегом вовсе, как он, а осторожно, маленькими шажочками, потому что голова кружилась невероятно, а тошнота предательски подступала к горлу на каждом повороте. Я карабкаюсь по лестнице, как будто штурмую башню. Но я слышу… слышу, как наверху гремит бой.

Треск. Удар. Чей-то хрип. И снова глухой удар.

Коридор разбит в щепки. Один из братьев прошиб стену, оставив в ней грубый, грязный пролом. Кто-то выл в одной из комнат, низко и протяжно, как подстреленный волк, но я просто игнорирую эти вопли.

Я точно чувствовала страх спрятавшейся крысы, которая мне была нужна. И с грохотом распахиваю дверь в дальнюю комнату.

Хозяйка таверны стоит посреди помещения, дрожит, как загнанная крыса в мышеловке. Губы плотно сжаты, в глазах – животный ужас.

Меня тоже трясёт, но не от страха. В моих руках – дрожь ярости. В венах лавой закипала задушенная болью и наркотиком магия.

– Не тех людей ты выбрала, – произношу я глухо, как приговор. И прохожу мимо неё, будто она уже мертва. Я молча оглядываю её самодельную лабораторию с грязными колбами, которые хозяйка заведения так недавно использовала. – Однако признаю: яд ты скрываешь в зельях хорошо. Даже слишком. Как, не подскажешь?

Я направляюсь к лабораторному столу. Глаза скользят по порошкам, настойкам и стеклянным склянкам с выцветшими наклейками. Знакомые компоненты: дурман, хвост лисицы, алые лепестки мака – яркие, словно капли моей крови, оставленные намеренно… На них мой взгляд и задерживается.

Страшный пазл складывается: даже здесь была замешана Она. И ком, что встал в горле, впервые был соткан из непролитой соли слёз.

– Я… я… заглушаю вкус с помощью артефакта, – заикаясь от судорожных рыданий, простонала женщина.

Та, что была одной из сотен чёрных ведьм, служивших моей Матери. И она жутко лебезит передо мной, произнося бессмысленный для меня уже ряд слов:

– Вот он! Только… только не убивайте меня, я прошу! – её голос срывается на истерический писк, когда она бросает мне под ноги блестящий кулон на чёрной нити.

Я же только мимолётно взглянула на него – и тут же не задумываясь отшвырнула его ногой назад. Вовремя.

Кулон взрывается с приглушённым хлопком, будто от хрустнувшего позвонка. В следующую же секунду из него вырывается веер тонких магических игл.

Я не успеваю даже вздрогнуть – иглы впиваются в лицо и грудь женщины с хищной точностью, будто ждали этого момента. Она падает, запутавшись в собственных ногах, и больше не пытается подняться.

Трясти её начинает сильнее, чем меня сейчас. Судороги идут волной, как по канату, натянутому между жизнью и смертью. А капилляры в глазах один за другим лопаются, и вместо слёз по её щекам текут тонкие ярко-красные струйки.

Мне оставалось лишь смотреть, как она умирает в одиночестве, в луже собственной крови. Тихо. Без финальных слов.

Подходя ближе к умирающей, я смотрю только на распахнутый артефакт – кулон. В чёрном камне словно затихала потревоженная сила Тьмы. Она, судя по всему, всё это время и скрывала ауру ведьмы от наших глаз. Я поднимаю его без страха и пару секунд внимательно вглядываюсь в оружие, которое меня так глупо чуть не прикончило.

Выхожу из транса только тогда, когда за спиной раздаётся топот и в комнату врывается Данте. Его волосы растрёпаны, взгляд – всё ещё острый, хотя я вижу, как сильно отравление выжгло его силы. Он окидывает взглядом сцену и задаёт лишь один вопрос:

– Ты в порядке? Нам нужно убраться отсюда. Срочно.

Я только киваю. На этот раз – без слов. Потому что он прав. Потому что стоять здесь, среди сломанных людей и вещей, становится невыносимо.

Мне был нужен воздух – и срочно.

И, уходя, я надеваю на шею выгрызенный у смерти артефакт.

После этого с Данте мы собираемся быстро, в молчании. Я дрожащими пальцами помогаю ему закрепить сумки, пока он вытаскивает обмякшее тело Евы. На предложение привести её в чувство я тут же ответила отказом.

Не хотела, чтобы она знала, насколько всё было плохо. И не только ведь со мной.

Пусть маг старался не подавать виду, но я же видела его неестественную бледность. Просто он, как и я, знал: нам нужно уезжать. Ведь уже второй раз мы покидали деревню, оставляя за спиной трупы.

Теперь маг держал Еву перед собой, словно ребёнка, не давая ей соскользнуть с седла, а я молча ехала за ними следом.

Но Тьма – вязкая и клейкая: липнет к ладоням – не оттереть. Она рокочуще посмеивалась, когда мы пытались избежать её компании, но вот – неизбежно – вновь сами шли в её лапы. А густые низкие деревья, что поутру просто раздражали, во тьме превращались в диких чудовищ.

Как у Данте хватало сил поддерживать сразу несколько заклинаний, ограждая нас и от веток, и от мрака с помощью крошечного светлячка, – я не понимала, но была благодарна ему за это.

Ведь я ехала, сильно согнувшись к шее своей сивогривой лошади. И вела её сейчас скорее не я, а она – меня. Потому что в моей груди хороводом сменялись яркие вспышки эмоций.

Боль. Жар. Облегчение. Тошнота. Опять боль.

Голова раскалывалась. Мышцы сводило в спазмах. В животе клубился голод – не телесный, а какой-то глубинный, с привкусом магии и химии. Как будто вся я – изнутри – выгорала до золы.

Всё это не со мной происходило. И не я вовсе сползала с седла, вот-вот собираясь упасть. Держалась «не я» как могла долго, а после всё же, как сотни забытых цивилизаций, внезапно рухнула. И уже не думала вставать.

– Эдель, твою мать… Эдель!

Вот именно – мою Мать.

Голос мага доносился до меня как из колодца, – такой знакомый и глубокий, что в нём хотелось утонуть. Но я всё равно тянулась к нему как к спасательному маяку.

А потом ненавидела себя за это.

Потому что ему не стоило видеть меня такой. Ему было лучше не знать, как меня выворачивало и трясло.

Как медленно съедал меня тёмный жар, расползающийся по моему телу отравой. А в голове моей дурной при этом всё катилось кувырком, стоило ему лишь протянуть ко мне руки.

– Не трогай… меня… пожалуйста, – не слова, а шипение вырывается из моего рта, пока я жалко цеплялась за последние остатки гордости.

Откуда я находила в себе силы подтянуться на локтях и просто с ненавистью посмотреть на это черноглазое чудовище – я не понимала. Были бы силы – я бы ударила его за его наглость, но на деле моя голова лишь запрокидывается с глухим стоном, полным не то боли, не то удовольствия, когда он тупо игнорирует мои приказы. Как всегда.

– Ты себе шею едва не свернула, дура. Хоть бы сказала что-нибудь, прежде чем лезть на коня… Ты… Да чем тебя накачали? – раздражённо выдыхает он и вдруг обрывается, касаясь тыльной стороной руки моих щёк.

Холодная кожа встречает мой раскалённый, лихорадочный жар.

И в этот момент я ломаюсь. Сама тянусь к нему, чтобы, как побитый пёс, прильнуть к его холодной ладони и едва ли не заскулить от облегчения.

Но стоило мне приоткрыть глаза, просто чтобы вновь взглянуть в его лицо, как я вижу в нём проблески понимания. Потому что зрачки мои сейчас явно были расширены до максимума вовсе не из-за тусклого сияния светлячков, окружавших нас небольшим роем.

– Ладно… – бормочу я, словно наркоман. – Можешь трогать…

Я перехватываю его руку – жадно, с дрожью – и провожу ею по своей раскалённой добела шее, вниз, к груди. Его магия текла сквозь меня, как патока, сладкая и ядовитая. И я жадно впитывала её, как иссушённая земля. Она сейчас была мне нужнее, чем ему. Потому что голод душил меня здесь и сейчас слишком жестоко.

То, как Данте резко отдёргивает руку, было на порядок суровее. И я застонала уже совсем по другой причине. Мне было мало. Откровенно мало его.

– Эдель, нет, – и этот его серьёзный тон совсем не успокаивает моих порывов в этой ситуации.

Потому что голод уже разорвал в клочья разум. И всё, что осталось, – это желание. Оно пульсировало в крови, отзывалось той же дрожью в кончиках пальцев и толкало ближе к нему со страшной силой. И, утратив малейшие признаки разумности, всё, что я на самом деле хотела, – это губы.

Губы его – поближе, пожалуйста.

Я поднималась как во сне, как в бреду, вытягиваясь вверх, лишь бы добраться до его губ.

И забавно было то, как легко его можно было победить без драки. Не нужна была никакая магия – лишь один порыв, одно движение навстречу. Мне казалось, что стоит податься вперёд – и он утонет в моих губах так же быстро, как я сама тонула в нём.

Только вот этот чёртов маг не захотел проигрывать мне так просто.

Один его лёгкий жест, как будто он хотел стереть с моего лба непослушную серебряную прядь перед поцелуем, но… вместо этого его пальцы ложатся точно на висок, незаметно вплетая в волосы заклинание сна.

– Прости, но сейчас тебе лучше побыть без сознания.

Я была категорически с ним не согласна. Совершенно! Всё моё нутро взвыло от протеста. Тело жаждало движения, силы, касания. Сердце несогласно колотилось, как запертая птица, которую снова сажают на цепь, не дав даже взлететь.

И мой жалобный стон обрывается на полутоне, когда я медленно оседаю обратно на землю, наблюдая, как светлячок, назойливо кружащий надо мной, почему-то с каждой секундой светит всё тусклее.

А Тьма, до этого молчаливый зритель, выходит из тени и, как всегда, с ленивой жестокостью вцепляется в мои волосы. Она, мрачно посмеиваясь над моей глупостью, вновь милосердно утаскивает меня за кулисы – в мои любимые кошмарные сны.

Глава 13

На стоп-кадрах беспамятства – болезненно хо-ро-шо. Как в дурмане: никаких мыслей, никаких тревог. Жаль, что это не могло длиться вечно. Потому что свет упрямо бьёт в глаза. Он не спрашивает разрешения, не даёт отсрочек – просто вторгается, настойчивый, дерзкий, будто знает: внутри меня нет сил сражаться.

Значит, снова прощай, самый сладостный мой кошмар, раствориться в котором мне не хватило духу.

Я открываю болезненные глаза и, сощурившись, всё же поднимаю голову – смотрю своему кошмару прямо в лицо. А потом безудержно смущаюсь и решаю, что для встречи в реальности прошло ещё слишком мало времени.

Дайте мне ещё одну бесконечность, пожалуйста.

Но моё шевеление, увы, всё равно замечают.

– Адель, ну наконец-то! Я уж думала, ты сутки проспишь, – голос Евы звонкий, встревоженный, слишком громкий для моей больной головы. Я жмурюсь и крепче прижимаюсь к боку мага.

Я ненавидела сидеть по-женски в седле. Однако спать так было, без сомнения, удобнее – чем я и пользовалась. А это каменное изваяние даже не смотрит на меня в ответ, слишком сосредоточено на дороге, но его рука всё так же уверенно держит меня за талию, словно моё падение обратно в бездну сна – вопрос времени.

– Голова гудит, как улей, – нехотя признаю я и устало утыкаюсь лицом в плечо мага.

Его запах – пропитанный солнцем и ветром – слишком приятен. И он навевает мне те воспоминания, связанные со вчерашней ночью, которые я бы предпочла не помнить. Но тут не поможет ни клин, ни пойти напиться.

Сколько ещё мне можно было вот так ехать с ним сквозь лесную чащу? Надеюсь, до конца пути. Или чуть дольше.

– Адель, не спи. Может, хоть скажешь, что произошло вчера? – не отстаёт Ева. Её голос, обычно певучий, сейчас режет по живому. – Я же уснула в кровати, а проснулась в лесу. Данте молчит, как пень. Мол, так нужно было. Но ведь ясно: просто так из дома по ночам не бегут!

Я приоткрываю глаза и выдыхаю. А потом выкладываю всё начистоту:

– Всё просто. Меня пытались изнасиловать, тебя – продать, а его – убить. Пришлось пожертвовать комфортом ради жизней.

Грубо, но правдиво. Я облекаю информацию всего лишь в несколько предложений. И, судя по окаменевшей руке на моей талии, даже Данте такие трактовки не понравились.

Ева же… Она захлёбывается молчанием. Глаза – круглые, как монеты. Вдох – резкий, как будто её ударили под дых. И только потом она судорожно прикрывает рот рукой, будто пытается удержать внутри весь ужас, который мог вырваться наружу.

– Но ведь всё закончилось хорошо, да? Так что не о чем беспокоиться, – добавляю я уже мягче. Почти как извинение.

– У тебя сотрясение. То ли из-за падения с лошади, то ли из-за удара по голове. Так что не знаю, о каком «хорошо» ты сейчас говоришь, – хмуро констатирует факты тот, кто вообще не хотел смотреть куда-либо, кроме пыльной дороги.

Он словно был обижен на меня. Или… считал виноватой.

– Тогда на правах больной на голову приказываю остановиться. Слева – водоём. Дайте мне полчаса, чтобы прийти в себя, – заявляю я в тон ему. И пусть на деле в густом лесу было довольно прохладно, но из-за лихорадки меня всё ещё бросало то в жар, то в холод.

Данте, конечно, это чувствовал. Возможно, поэтому и не спорил. И вскоре мы провели лошадей сквозь плотные заросли, желая выбраться на поляну, но, кажется, попали в другой мир – тот, в котором всё ещё можно дышать.

Дикие цветы рассыпались вокруг как пролитое ведро радуги: мелкие, нежные, невесомые. А в центре, будто сердце миража, билось кристально чистое озеро – прозрачное, светящееся изнутри. Его гладь лишь дрожала от порывов ветра, отражая небо. Голубая вода манила свежестью, а тихое кваканье лягушек успокаивало даже мои расшатанные нервы.

Было почти жаль, что мы не могли здесь остановиться надолго.

Я же, проигнорировав протянутую руку Данте, сползаю с лошади сама – гордая, как дура. И тут же расплачиваюсь за свой «героизм»: мир качается, трещит и плывёт у меня перед глазами.

– И куда ты собралась? Ты на ногах едва держишься, – раздражённо бросает Данте, но голос его не режет. Я знаю, что это не злость, а усталость.

Однако, несмотря на ворчание Данте, зов кустов всё же был сильнее. Поэтому, отмахнувшись от мага, как от надоедливой мухи, я на долгое время скрылась в зарослях.

Теперь пришёл мой черёд вытряхивать из себя душу раз за разом. Симптомы сотрясения были налицо.

Минут через пятнадцать Ева всё же пришла посмотреть, жива ли я. Оказалось, что частично.

– Так всё правда?.. – тихо спрашивает она, глядя мне в лицо. – Они действительно собирались это сделать?

Её речь была прервана звуками, которые сами говорили за себя. Брюнетка поморщилась, но всё же подхватила меня за руку, когда я встала, вытирая рот рукавом, и, бледная как смерть, пошла обратно с ней на поляну.

– Внешность обманчива, Ева. Я думала, ты это уже поняла – хотя бы на моём примере, – усмехаюсь я, заваливаясь ей на плечо. Она не жаловалась. Только хмурилась всё больше и качала головой.

– Неправда. Ты хорошая, Адель, не спорь, – её голос мягкий, но упрямый.

Я и не стала. Сил не было. Последние их крохи ушли на то, чтобы стянуть с себя рубашку и, шатаясь, попытаться дойти до воды.

Озеро встретило меня безмятежной тишиной. Его гладь, похожая на расплавленное серебро, нежно плескалась у берега. Вода была тёплой, как парное молоко. Обволакивала, ласкала кожу, отмывая не столько пот и пыль, сколько дурные мысли и осколки страха.

Переодевшись в чистое, я тяжело рухнула обратно в траву. Она пахла пыльцой и полевыми цветами. Больше я ничего не чувствовала. Даже собственного тела. Всё внутри меня было выжжено, оплавлено. Я просто лежала, как брошенное на землю знамя.

Но тишина длилась недолго. Опять – его рука. Мягкое, уверенное прикосновение к щеке. Дежавю. И я вновь льну к его ладони, забывая, где кончается жар и начинается жажда.

Как вчера. Как всегда.

От этого осознания меня передёрнуло, и я очнулась, увидев, что бездна чёрных глаз смотрела на меня с толикой жалости.

– Нужно ехать. Если поспешим – успеем до темноты попасть в город. Тебе нужен врач получше. Мои силы ограничены, когда дело касается мозга, – и голос его мёдом расплывается где-то глубоко внутри меня, дарит надежду и просит ещё немножечко потерпеть.

Мой ответ – тяжёлый вздох. Я просто позволяю ему поднять меня в седло и отвезти туда, где, возможно, нас ждёт помощь. Или новые проблемы. Какая теперь разница? У меня не осталось ориентиров, которые казались бы мне верными.

И, наверное, именно это чувство потерянности снова поднимает со дна памяти Её голос. Той, чей взгляд прожигал меня насквозь, кто учил сжимать зубы и идти вперёд, даже если земля под ногами проваливалась.

Под зорким взглядом материнских глаз это даже приобретало какой-то смысл: быть лучшей во всём и везде, потому что иначе – никак.

И я, не думая, перекраивала себя под её лекала, обрезала лишнее, оттачивала углы. В итоге – становилась пустой. Я натягивала на себя маски, костюмы, роли – всё, лишь бы заслужить её взгляд и мифическое одобрение. А после вновь училась глотать горький яд вины, когда мне говорили:«Снова подвела».

Это было правилом, которое я выучила в детстве одним из первых: мир – жесток, а любовь всего лишь красивая форма безумия. Ни к чему мне всё это было раньше. И сейчас – ни к чему.

И всё же… сидя в этом седле с ним, я чувствовала, как маятник между безразличием и неуёмными чувствами внутри меня сдвигается. Хотя он даже не говорил – просто был, но в тот миг я могла поклясться: его плечо было создано для того, чтобы я на нём спала. Слишком уютно, тепло и безопасно я чувствовала себя в кольце его рук.

Счастье, которое, по законам жанра, не могло длиться долго.

И я была права.

Этими воспоминаниями в бреду, мучая свой же разум и не находя покоя в тишине собственного сознания, я словно сама её и призвала.

Так странно и глупо было всё в этот раз. Потому что она воспользовалась его оружием и вошла в мой сон нежданной, непрошеной гостьей.

Однако пришла. Создала это солнечное кафе с красными маками на милой веранде – и сидела теперь за столом, положив ногу на ногу. Делала вид, будто её волнует несуществующая чашка с кофе в руках.

Забавно то, что Тьма предпочла из всех обликов выбрать именно этот – где моя Мать ещё была похожа на себя. Рыжие волосы сверкали под ярким, безоблачным солнцем, отливая настоящей медью.

Тонкая линия шеи и кроваво-алые губы – всё это слишком элегантно и нежно смотрелось в совокупности. Только льдисто-голубые глаза – точное отражение моих собственных – выдавали её притворство. Потому что, глядя в них, ты понимал: за душой у неё не было ничего. Только красивая оболочка, как фантик, радовала глаз.

А я? Я сижу напротив. Такая же, какой она меня и сотворила: острая, горящая, но сейчас – ощутимо уставшая от борьбы с собственной головой.

Потому Она молчит – ведь я не задала очевидного вопроса. Я молчу, потому что устала в своё время их задавать.

Сколько можно кричать в пустоту, искать в пустых глазах хоть тень сожаления и ждать, что однажды прозвучит: «Прости. Я была не права».

Оттого мы лишь оглушающе тихо смотрим друг на друга – сквозь время, боль и тысячу незаживших шрамов, которые мы нанесли друг другу.

Она – с упрёком. Я – с опаской.

– Выкосила на корню целое полчище орков, —усмехается Она, ковыряя воображаемую чашку ложечкой. – А с каким-то мальчишкой справиться не смогла. Теряешь хватку, милая. Стала без меня невнимательной размазнёй.

И голос её, в котором концентрация яда почти запредельна, звучит на удивление звонко и весело. Словно Она не убить меня хотела в прошлый раз, а так, просто сыграть в новую игру.

Моя недоверчивая ухмылка и скрещенные на груди руки выдают моё настроение ещё до ответа. А созданный ею кулон у меня на груди был почти символом моей маленькой победы. Ведь я вновь выиграла недолгий, но очередной раунд с ней.

– Тебе заняться нечем, кроме как преследовать меня? Стареешь, Мать. Пора заняться вязанием или выращиванием ядовитых кактусов. У тебя бы отлично вышло.

Я нарочно хотела её ужалить. Заставить возмутиться, проявить хоть какое-то подобие человеческих эмоций, но Она, как всегда, только пожала плечами. Будто и я, и весь придуманный ею мир не более чем скучное представление в её личном театре.

– Если бы я хотела – ты уже была бы в моих руках. —Тьма скользит по мне медленным и мерзким взглядом, как змея, ощупывающая очередную жертву. – Ведь ты знаешь: как бы далеко ты ни сбежала, я везде тебя найду.

И, придерживаясь своей картонной роли, она делает глоток кофе и продолжает:

– Да и как я могу тебя оставить? Ты же моя самая любимая дочь.

И от её холодного тона мне даже не становится плохо. Слишком привыкла к подобной лжи. Вот только острая игла всё равно ощутимо вонзается в сердце ледяным лезвием. Я филигранно делаю вид, будто мне совсем не больно. Лишь опускаю взгляд на руки, тру их и незаметно пытаюсь себя ущипнуть – проснуться. Но ведь знаю: не выйдет.

Она будто чувствует мою фальшь, играючи наклоняется ко мне вперёд. Её губы растягиваются в театральной улыбке:

– А знаешь, почему – любимая? Ты всегда была до боли похожа на меня в молодости. Красивая, как нимфа… И такая же безнадёжно глупая.

Ещё одна провокация срывается с её губ, повисая между нами тяжёлым грузом. Где моё молчание вовсе не оскорблённое, скорее задумчивое.

– Зачем пришла? Убить меня в этом сне ты всё равно не сможешь.

Флегматичный тон. Сталь под кожей. И нежелание слушать её сладкие сказки, которым до боли я любила верить раньше.

И Тьма, скрывавшаяся за образом молодой женщины, хмыкает неоднозначно, тараня меня безумным взглядом деспота, а после лениво поводит острым плечом.

– Сказать тебе, что даю последний месяц.

С театральностью лицедея Она поправляет за ухо рубиновую прядь и с убийственной уверенностью произносит:

– Наслаждайся жизнью.Можешь даже влюбиться в того мальчишку, что нашла себе в качестве защитника. Всё равно никто тебя больше не спасёт. Ты ляжешь на жертвенный алтарь в следующее полнолуние, моя девочка. И это будет конец истории.

И сейчас, смотря в отражение собственных глаз, всё становилось кристально ясно: в этот раз она говорит всерьёз. Но я все равно растягиваю свои губы в ответном оскале и в тон ей произношу:

– Если ты явишься – это будет конец, но только не мой.

Смех Тьмы, той твари, что жила за этой оболочкой, звучит хлёстко и тяжело. В нём – злорадная уверенность в собственных силах. И он с каждой секундой вгоняет меня всё глубже в пучину неуверенности, хоть я и не подаю вида.

– Думаешь, можешь тягаться со мной? Не смеши, —хмыкает она с ледяной нежностью.

И Тьма за её спиной начинает медленно сползать вниз, затопляя пространство. Она поглощает улицы, деревья, её любимые маки. Поглощает свет, реальность, даже запах кофе, которого никогда не было.

– Ты же знаешь, что уже проиграла, дорогая. Хотя бы потому, что тебе, в отличие от меня, на самом деле есть что терять.

Солнце захлёбывается во мраке и исчезает. Иллюзия кафе тоже. Вместо него – бархатная пустота.

Остаёмся только мы – я и Она – в эпицентре бездонной Тьмы, что начинает медленно поглощать меня, заползая в грудную клетку, в голову, в кости.

Дышать невозможно: тело сковывает ледяная корка. Мать оставила мне лишь страх – тот, что охватывал мой разум, когда я понимала: больше не могу сдвинуться.

Тьма приближается вплотную, теряя очертания и расплываясь по окантовке её иллюзии. Тогда она тянется ко мне, и её пальцы – ледяные, гниющие – скользят по моей щеке, как осколки разбитого зеркала.

– Обещаю тебе: под конец ты поймёшь, что сопротивляться бесполезно. Ведь это —твоя судьба. И её не стоит бояться.

Она делает паузу, и её глаза – две чернильные пустоты – расширяются, поглощая мой взгляд, мысли, всё, чем я была. На миг кажется, что я стою на самом краю мира, и дальше – только Тьма. Потому я замираю, вслушиваясь в её тихий, почти интимный шёпот:

– Жаль только, что когда ты это поймёшь… будет… слишком… поздно.

Тьма уходит. И вместе с ней уходит всё: свет, звук, запахи.

Она оставляет мне лишь сердце – моё собственное, надтреснутое, бьющееся гулко, как молот в тишине. И осознание: подаренный месяц для неё был лишь мимолётной каплей в океане вечности, едва уловимым промежутком между её прошлым и будущим.

И только он у меня и был.

Резкий рывок. Мой рваный вдох, когда я выныриваю из сна, как вдох утопающего, который уже и не думал, что вновь выплывет на поверхность. Я подрываюсь, чтобы не дать себе утонуть снова, но меня мягко удерживают. Ладони – крепкие, тёплые – возвращают в реальность, не позволяя сорваться в панику.

– Эй, тише, тише… Хочешь вновь поставить мне шишку на лбу?

Его голос – первое, что доносится до моего помутнённого рассудка.

Я возвращаюсь туда, где мир после сна кажется точно разорванным на осколки. Образы – вспышки, ощущения – слишком резкие. Прохлада ночи сплетается с жаром костра, а его рука на моём лбу – единственное, что не вызывает отторжения. Ладонь спокойно, почти ритуально скользит по волосам, будто пытается пригладить не столько влажные от лихорадки пряди, сколько шторм внутри моей головы.

Я лежу у Данте на коленях, прислонившегося к широкому стволу дуба. Он что-то тихо шепчет, пропуская локоны моих волос сквозь пальцы – колдует, наверное. Пытается лечить. Жаль, что не помогло.

Тупая боль всё ещё билась в виске глухой, надоедливой пульсацией, но сквозь мутную поволоку я различаю его лицо. Синие пряди хаотично падают на лоб, тени острых скул точно прорисованы пламенем. Всё его лицо как портрет талантливого художника, чей каждый мазок хотелось рассматривать часами. И глаза… Эти эбонитовые глаза тянут меня вглубь, туда, где нет дна. Туда, откуда я совсем недавно выкарабкалась.

– Раскусил. Таков и был план, – хриплю я голосом, осипшим от долгого сна.

И, медленно поворачивая голову, замечаю у костра, в спальнике, свернувшуюся Еву. Судя по всему, она давно спит и видит сны куда приятнее моих. И снова я ловлю себя на зависти.

– Значит, всё же не успели добраться до города, да? – просто желая заполнить пустоту, вновь заговорила я.

Вокруг слышалось только далёкое завывание волков да треск костра, чьи языки пламени – алчные и нетерпеливые – тянулись прямиком к небу. Всё вокруг было пропитано тем знакомым таинством ночи, которое, хотела я того или нет, всё ещё было мне близким.

В отличие от него. От этого неуместно внимательного мага, который по-прежнему тащил меня за собой. О его мотивах я могла догадываться бесконечное количество времени, но всё равно бы ошиблась.

Да и имело ли это значение, если он вот так гладит мои спутанные волосы и своей силой почти полностью стирает боль?

– Пришлось пожертвовать временем ради безопасности, но завтра прибудем на место.

Данте едва уловимым жестом накладывает заклинание тишины вокруг Евы. Простой штрих, но в нём была вся его суть: внимательный к деталям и упрямо заботливый. Он выжидает паузу, думая, стоит ли атаковать меня в таком состоянии, но всё же в итоге спрашивает:

– Тебе ведь снился не обычный сон, верно? Я почувствовал вмешательство, но не смог сразу тебя вытащить.

И я невольно прикрываю тяжёлые ресницы, вновь осознавая, что сбежала я от Тьмы только благодаря Данте. И тут же начинаю себя за это ненавидеть.

– Неважно. Бывало и хуже.

Попытка отвертеться трещит, как сгорающее полено.

– Эдель, ты же понимаешь, что я не смогу помочь, если ты сама мне этого не позволишь?

Просить помощи? Это казалось смешным и бессмысленным.

Я настолько была горда, что ненавидела оставаться в долгу. Потому и платила всегда по счетам даже тем, кто никогда не играл по правилам. Чтобы никто не посмел однажды поднять на меня взгляд и сказать: «Ты мне обязана».

– Может, мне важно самой во всём разобраться? И быть виноватой – тоже самой. Не хочу обременять тебя ещё большими проблемами, чем сейчас, – я делаю паузу, вновь раскрывая глаза и поднимая на него воспалённый взгляд голубых, как небо, глаз. – Ты ведь и сам не так прост, как хочешь казаться. Так ведь? Я чувствую, Данте.

И пусть мои слова – это лишь слабый, охрипший шёпот девчонки в горячке, но всё же он прислушивается и так красноречиво молчит. Я понимающе усмехаюсь и лишь добавляю:

– Лучше помоги подняться. Кроме недомолвок, я ещё чувствую запах мяса. Вдруг смогу что-то запихнуть в желудок?

Данте не спорит. Не задаёт вопросов. Просто помогает мне – осторожно и молча. Я напиваюсь всласть родниковой воды, но с крольчатиной дело идёт хуже: пара крошечных кусочков – и желудок тут же подаёт тревожный сигнал. Но я сжимаю зубы и проглатываю. Даже в таких мелочах заключался мой выбор жить.

На этом мои подвиги слишком быстро закончились. Я падаю рядом с магом – не с грацией, а как раненый зверь, что дошёл до логова. Тянусь к нему – неосознанно, слепо. Как растение тянется к воде в засуху – вяло, но с диким желанием, чтобы стало легче.

Данте же был вовсе не против. То, как он обо мне заботился, было так красиво, словно во сне. То, как я легко льну к нему ближе, укладывая на его плечо свою непутёвую голову, объяснимо новым приступом лихорадки.

– Знаешь, я тоже многое чувствую, что сложно облечь в слова, – произносит он тихо, уткнувшись в мою макушку и глубоко вздохнув.

Я, балансируя между сном и реальностью, вполне серьёзно бормочу в ответ:

– Это называется несварение желудка, Данте. Не стоит больше мариновать кролика в незнакомых травах.

Его смех заразителен, как чума. И хоть я улыбаюсь сквозь сон, но всё же не выдерживаю, отключаюсь ещё до его ответа, с чувством тихого счастья где-то под ребром и глубже.

И пусть мне удалось отшутиться, но всё же что-то внутри меня напряглось, сжавшись в комок неуверенности. Какой смысл был говорить о чувствах, когда быть со мной – уже риск? Я не хотела больше никого тащить в ту бездну, куда шагала сама.

Не тогда, когда мне уже назначили срок.

Научившись падать и вновь вставать, я не ждала спасения из ниоткуда. Но тут появился Данте и – молча, ничего не требуя взамен, – провёл нас с Евой через весь этот нелёгкий путь. Он взял на себя буквально все заботы о том, как нам добраться в конце концов до злополучной цели – города Грёз.

Именно в грёзах я и летала, пока Данте бился у огромных каменных ворот, некогда сдерживавших натиск вражеских армий. Сейчас же и они, и их стража напоминали лишь декорации – красивый, вылизанный фасад. Пафосная пыль истории, оставленная для туристов и дипломатов.

Войны между королевствами давно стали невыгодны: когда главным врагом становится нечисть, проникающая сквозь трещины Тьмы, даже вчерашний противник превращается в союзника. Ведь страх смерти у всех один.

Я, всё ещё в горячке, с серым лицом под стать волосам, хмурым взглядом и спутанными прядями, не внушала особого доверия местным властям. Впрочем, и они мне – тоже.

Но несколько тихих слов Данте и монета, блеснувшая в воздухе и ловко перехваченная хамоватым, но толковым парнем, сделали своё дело.

Мы всё же попали в столицу нашего государства.

Я бывала в крупных городах и раньше: Мать считала, что я должна знать, чем пахнет реальная жизнь. Обычно – дерьмом и грязью.

Только вот столица отличалась от всех мест, где я бывала ранее. Здесь даже вонь прикрывали благовониями, а улицы казались выстроенными по лекалам маньяка-идеалиста: ни капли спонтанности, ни одного лишнего угла. Всё выверено и «идеально».

Вокруг расстилались паутиной широкие улицы из серо-синего камня, словно вымытые дождём. Дома – высокие, нарядные, с витражами – казались раскрашенными пером художника.

Город знал, что красив – и с удовольствием красовался перед нами. Он стоял на горе, будто высеченный гигантской рукой. Северная сторона холма была плотно застроена жилыми кварталами – аккуратными, но тесными, как клетки. Южная же казалась просторнее, с более яркими красками, парками и милыми магазинчиками, тянущимися каскадами вниз по склону.

Но всё это теряло значение, стоило взгляду подняться выше. Там, на самом верху, словно на пьедестале, возвышался королевский замок – связующее звено между двумя половинами города.

Беломраморные стены сияли под солнечными бликами, точно в калейдоскопе отражая свет защищающего его заклятия, а тонкие башни прорезали небо с грацией шпилей храма. Вот только не сам замок приковал моё внимание, а то, что скрывалось за ним.

Море.

Синее, необъятное и бесконечно свободное. Оно расстилалось за замком, обнимая горизонт. И в расслаивающемся на лучи свете солнца рождалась иллюзия того, что замок вовсе не стоит на твёрдой земле, а парит – в воздухе или в чьих-то сладких грёзах.

Я замерла. Мир словно сжался в одну точку – в это синее великолепие. В него хотелось шагнуть. Утонуть. Раствориться без остатка.

– Как красиво, – прохрипела я чужим голосом, не отводя взгляда от линии, где небо сливалось с водой. – Мы же… Мы же сходим на пляж, верно?

И, вероятно, что-то блеснуло в моих глазах, если даже напряжённый сейчас Данте нехотя усмехнулся, замолчал. Будто и сам прислушался к далёкому шуму волн, к запаху соли, ударяющему в нос и вычищающему память от лихорадочных снов. А потом, не глядя на меня, кивнул:

– Обязательно. Но сейчас важнее попасть к моему наставнику. Он сможет тебя вылечить.

После недолгой прогулки по главной площади, минуя узорчатые витрины и повозки, тянущиеся вверх по мостовой, мы свернули в одну из боковых аллей. Город шумел, дышал, жил своей размеренной жизнью, но с приближением к нашей цели все звуки становились тише.

Пространство будто отступало перед тем, что высилось впереди, – Академией Магии. Сердце города, его двигатель и, судя по взглядам прохожих, объект поклонения и страха. Белоснежные шпили, уходящие в небо, были окутаны серебристым свечением, которое то исчезало, то вновь вспыхивало, как дыхание живого организма.

И казалось, Академия решала не просто бытовые вопросы – она управляла городом. А горожане, избалованные её покровительством, принимали как должное, что маги решают здесь всё. Люди будто и не знали, что в других частях страны до сих пор моих неосторожных сестёр сжигали на кострах.

Оттого, когда за поворотом возникли кованые ворота с узором, напоминающим сплетение рун и корней, моё горло пересохло.

Нас встречали двое крепких стражей – куда внушительнее тех, что были у ворот города. По их нахмуренным бровям было ясно: просто так нас не пропустят, даже если очень попросим.

Вот Данте и не просил – только твёрдо бросил:

– Я к Марку. Эти двое со мной. Тед, займёшься лошадьми?

Голос его звучал так, будто возражения невозможны. И действительно: ни один из солдат даже не дёрнулся.

– Как скажете, ваше высочество, – процедил один из вояк сквозь зубы с явным сарказмом. Парень с рыжеватым отливом волос спокойно взял под поводья уставших лошадей. И хоть взгляд его скользнул по мне, вслух он сказал совсем другое:

– Алистер просил передать, что будет ждать тебя у себя. Одного.

Я невольно следила за тем, как с каждой фразой парня менялись полутона настроения на лице Данте. Услышав имя незнакомца, он словно навострил уши, хотя при этом аккуратно помогал мне слезть с кобылы.

– Он уже знает о моём приезде? – голос звучал ровно, но внутри затаилась едва уловимая нота тревоги.

– Стражи доложили об этом, как только вы пересекли ворота.

И это заявление не понравилось ни мне, ни Данте, внезапно сцепившему зубы крепче. А я мрачно размышляла о том, кем на самом деле был мой спутник, раз о каждом его шаге незамедлительно докладывали высшим формам власти, но развить эту тревожную догадку мне не дают.

Данте, не находя достойных ответов, тяжело вздыхает, глядя в мои глаза. А после тихо произносит:

– Прости, но так надо.

Я непонимающе распахиваю глаза и хочу спросить: что он имел в виду? Но в следующую секунду мой мир валится, как карточный домик – на счёт раз, два, три, – когда он подхватывает меня на руки.

– Данте?.. – только и успевают прошептать мои губы, прежде чем невидимая волна заклинания накрывает меня с головой.

Я задыхаюсь не из-за заклятия, а от наглости, с которой он посмел – без слов, без разрешения – усыпить меня. Намеренно. Но я не успеваю даже зарычать в ответ – тело теряет тонус, сознание гаснет. А с ним – и доверие.

И пока я тонула в вязкой темноте его глаз, последняя мысль звенела в черепе, как треснувший колокол: если это была забота – почему она ощущалась как предательство?

Глава 14

Всё, что я ощущала, – это то, как голова беспомощно моталась из стороны в сторону, будто я на ощупь пыталась собрать мысли обратно в цельный узор. Но всё тонуло в дымке. И я – вместе с ним.

Пока чьи-то руки мягко не начинают придерживать меня на месте, методично ощупывая лоб и затылок. И от этих рук не то чтобы веяло – от них разило теплом и чем-то светлым. И всё же сквозь страх и неведение я насильно заставляю себя очнуться, лишь бы взглянуть неизвестности в глаза.

Но вместо монстра я наткнулась на широкую перевёрнутую улыбку, которая ослепила меня своей невыносимой белизной.

– Уже сбежать решила, красавица? Рановато ты пришла в себя… Ну ничего, значит, восстановишься быстро. Потерпи ещё чуть-чуть, дай закончу работу. – так складно, словно зубы мне заговаривает, произносит этот незнакомец, что сейчас склонился надо мной в изголовье кровати.

Я же со скепсисом смотрела на этого золотоволосого мага, окружённого ореолом льющегося света из ветрового окна за его спиной. Но что ещё было ярче, так это его аура. Он походил на светлячка в ночи: настолько яркий, что хотелось вновь закрыть глаза. Это только меня и спасло. И то ненадолго.

Руки я всё ещё ощущала на лице, а его силу – внутри. Слишком контрастную с моей, оттого и отталкивающую.

– Долго ещё? – мой голос шершав, как наждак.

И в ответ мне доносится лишь многозначительное хмыканье сбоку – такое же недовольное, как и моё нытьё.

– Посмотрите-ка, её тут лечат, а она ещё и жалуется. Дай сюда, Марк, я сам с ней разберусь, – произносит появившийся на пороге ураган, голос которого звучал как открытая угроза.

Мужчина входит, как буря, сметая собой всё спокойствие в комнате. Моё тело инстинктивно пытается отпрянуть – тщетно. Через пару секунд золотоволосого сменяет тёмная туча, которая уже далеко не так мягко сжимает мою голову в тиски.

Я не закричала лишь потому, что уже не могла. Меня парализовало от кончиков пальцев до макушки: разряд пронёсся сквозь тело. В глазах сверкнули звёзды, из горла вырвался болезненный рык. Я могла только дышать – часто, сбивчиво – и надеяться, что агония скоро закончится.

Так и вышло. Как сковало, так и отпустило. Меня словно швырнуло в небытие, и разум, измученный до предела, больше не мог удержаться на поверхности.

Вот только, несмотря на пережитое, я нутром почувствовала: боль, что прежде прилипла ко мне, как надоедливая пиявка, отпускала. Облегчение медленно, но верно перерастало в интерес. И в следующий раз, когда я открыла глаза, это было не по прихоти, а по велению инстинктов.

Запах жаркого резко ударил в нос, дразня рецепторы и напоминая, что воздух и энергия луны – плохая диета.

Блондин едва не выронил миску, когда заметил, как я, словно восставшая из Тьмы нечисть, бесшумно поднялась с койки и уставилась на его миску, как на священный грааль выживания. Мне оставалось только зашипеть: "Отдай… и никто не пострадает."

Маг сидел со мной в одной небольшой, но светлой палате, отделённой от других лишь невысокой ширмой. Вокруг царил белый цвет и терпкий запах медикаментов, который настойчиво забивался в ноздри. Но даже чудесный закат с опускающимся за горизонт солнцем, окрашивающим всё в нежные персиковые цвета, не смог меня обрадовать. От него начинало лишь сильнее мутить от голода, который послужим толчком к действиям.

– Долго я проторчала в отключке? – только и спрашиваю я сухим, как полынь, голосом, когда встаю на ноги. Сделав поспешные два шага, я не сажусь – я буквально оседаю на стул.

Напротив меня – светловолосый маг, застывший как статуя. Его бутерброд с ветчиной так и не дотянулся до рта. Парень просто смотрел на меня, широко распахнув глаза тёплого орехового оттенка. Почти как у Евы. И от этого почему-то защемило в груди.

Где сейчас была моя подруга и почему меня бросили на попечительство этому светлому магу – я пока старалась не думать. Внутренний приоритет был прост: сначала – еда.

Я медленно, нагло, как истинная преступница, подтянула чужую тарелку к себе. Всё равно маг к еде ещё не притронулся, а мне было нужнее. Меня трясло от слабости, а вилка дрожала в пальцах, но я знала: это просто голод и жестокий след магического вмешательства в мою голову.

– Угощайся, – сказал блондин с лёгкой улыбкой на губах. – А без сознания ты была четыре часа. Из необходимых четырнадцати. Неплохой скачок ты сделала. Только зачем?

Я, вцепившаяся зубами в мясо, посчитала вопрос риторическим. И не ошиблась – маг тут же спокойно продолжил:

– Всё равно до утра я тебя не отпущу. Учитель сделал основную работу, но тебя ещё нужно стабилизировать. Так что ешь и ложись обратно, милашка.

Где-то в глубине души от его интонации зашевелилось то самое раздражение, что когда-то могло сжигать города. Но сейчас я была слишком уставшей, чтобы даже оскалиться.

Оттого я лишь поднимаю взгляд и смотрю на это солнечное недоразумение – в белом халате, с тонкими чертами лица и непоколебимой уверенностью в себе. Я же слишком сильно наслаждалась каждым куском мяса, чтобы так скоро от него оторваться.

– У меня другие планы, – прохрипела я, с трудом проглатывая очередной кусок. – Я доем этот бутерброд. А ты, пожалуй, принесёшь мне добавки и договоришься о ванне. А после… возможно, я даже не убью тебя за твой дерзкий язык, а просто исчезну, ми-лый.

И почему-то, чем больше я говорила, тем шире становилась его улыбка. Особенно в тот момент, когда я нарочно передразнила его «милое» обращение, вложив в него столько сарказма, сколько могла позволить себе в этом жалком состоянии. Он лишь понимающе улыбнулся – и снова продемонстрировал раздражающе ровные зубы.

Я, конечно, не этого эффекта хотела добиться. И оттого только сильнее мрачнела, продолжая уплетать пищу с такой яростью, будто ела земляных червей вместо сытного бутерброда.

– Какая чудесная злюка мне попалась. И где же Данте тебя нашёл, а? – Он облокотился о стол и лукаво склонил голову набок. – Не подскажешь? Ну и ладно. Сам узнаю. А пока поверь: ему сейчас точно не до тебя.

Его последняя фраза прозвучала как гвоздь, царапающий по эмали. Скулы свело на миг от мыслей о том, где сейчас Данте. Но задавать вопросы этому улыбчивому незнакомцу я не спешила. Сама ещё не была к ним готова.

А солнечный парень тем временем всё говорил, словно не заметил моей осечки:

– Так что если первую часть твоих пожеланий я ещё могу выполнить, то вторую – увы. Придётся смириться: сегодня вечером ты застряла со мной. Повезло тебе.

И мне откровенно хотелось зашипеть на него, как загнанной в угол кошке. Но что-то внутри вдруг остановило, будто шепнуло: не спеши с выводами.

– Кстати, я Марк. Мы с Данте учились в одной группе, пока не выбрали разные пути: он – сражаться с нечистью, я – лечить. Так что не переживай: я куда безобиднее, чем твой друг. Давай я принесу десерт на двоих, а ты позволишь мне закончить работу и чуть-чуть оттаешь. Идёт?

Доверие – не валюта, которой я разбрасываюсь. Особенно когда дело касается слишком улыбчивых мальчиков с глазами цвета топлёного мёда и голосом, будто созданным, чтобы усыплять бдительность. Но в этот момент даже моё упрямство сделало шаг назад. Усталость и пустота, висящие где-то между рёбрами, стали весомее.

Их потрясающе умело заполнили кусок медового торта и золотоволосый маг с улыбкой, которая, казалось, могла светиться в темноте. Он возник в дверях, как солнечный луч в пасмурный день, и, заметив мою мрачную мину, с преувеличенной драматичностью закатил глаза, будто пародируя меня.

И тогда я впервые – Тьма меня подери – чуть не улыбнулась в ответ. И это было наше негласное перемирие с магом.

После мне действительно быстро организовали ванную. И я использовала это время, чтобы разложить в голове всё по полочкам и понять, что меня действительно бросили здесь одну. Сладкое помогло мозгу работать быстрее, а тёплая вода, наоборот, смыла с меня лишние тревоги и злость.

Я лежала там, смотря на высокие сводчатые потолки с лепниной, и молча зажигала и гасила светлячков над своей головой. Хоть Тьмы в тот миг во мне было на порядок больше. Однако я была рада, что моя магия возвращалась. Медленно, нехотя, как раненая птица, которая боится снова расправить крылья. Но она была со мной. А значит, я ещё не проиграла.

Пока нет.

Эта мысль как горькая пилюля, которую глотаешь без воды и без права выплюнуть. Она застревает где-то в горле, царапает изнутри, но я не подавилась. Я стойко снесла и это.

Выйдя из ванной комнаты, я чувствовала себя на порядок лучше. Пена ещё пряталась в изгибах ключиц, кожа хранила тепло, а голова была яснее, чем за последние трое суток.

Но не настолько, чтобы почувствовать опасность, когда я возвращалась обратно в палату.

Ведь меня уже ждали.

Я остановилась, словно кто-то невидимый толкнул меня в грудь. У стены стояли двое: знакомая солнечная фигура Марка – и незнакомец. Вернее, его лицо мне было незнакомо, но его аура… Она жгла, будто колючий, морозный воздух. Её невозможно было спутать: это был он.

Тот, кто вылечил меня, при этом едва не прикончив.

Мужчине на вид было немного за сорок, но чёрные глаза, метнувшие в меня взгляд, как нож, говорили: он был гораздо старше. Всё в нём дышало контролем – от выглаженного серого костюма до идеально зачёсанных волос. Педант – до последней пуговицы. Но ореол его ауры – яркий, фиолетовый – не оставлял сомнений: с ним шутки плохи.

Моё желание попятиться прочь лишь рефлекс, который я заглушила на корню, решив, что не дам так просто себя запугать. Собрав обломки гордости в сжатуюгорсть, я натянула на лицо свою излюбленную маску: «Мне плевать».

Он, разумеется, это заметил. И усмехнулся так, будто мы оба знали: мне не плевать.

– Вот видите, – произнёс Марк, тяжело выдохнув. – Я же говорил: никуда она не сбежала.

Он явно пытался звучать беспечно, но взгляд его выдавал: что-то в его лёгкости начало трещать.

– Учитель, я ещё не закончил с ней стабилизацию, так что, может… – только начал блондин вновь свою шарманку, как названный им «учитель», который продолжал прибивать меня гвоздями к полу своим изучающим взглядом, лишь коротко качнул головой.

– Довольно, Марк.

Конечно же, это был человек, который привык разбрасываться приказами – короткими и спокойными, как штиль в море перед бурей.

При этом он даже не посмотрел на своего ученика: всё его внимание по-прежнему было приковано ко мне. И он не просто смотрел, а оценивал. Препарировал меня, развешивая ценники на каждую из моих эмоций. О, он точно знал, кого лечил. И теперь хотел знать, стоило ли оно того.

Я расправила плечи сильнее. Пусть знает.

– Она и без тебя справляется. Сам видишь, – голос мага был холоден, как отполированная сталь. – Так что на сегодня ты свободен. Я продолжу с ней сам. А ты… Пошли за мной. Надо поговорить.

Не просьбы, а приказы срывались с его губ, словно удары хлыста. В каждом шаге, жесте, в прямой, выверенной спине читалась не просто привычка командовать – в нём жила уверенность: никто не осмелится усомниться в его власти.

Но я – не все. И уж точно не из послушных. И потому не рвалась выполнять его команды. Верный пёс у него здесь был только один.

Марк почувствовал моё сопротивление ещё до того, как я сказала хоть слово. Он обернулся, и наши взгляды пересеклись. Я смотрела в его глаза – тёплые ореховые, в которых впервые плескалось нечто смутно тревожное. И маг едва заметно покачал головой, точно предупреждая о чём-то.

А взгляд чёрных глаз из-за его плеча всерьёз заставил задуматься: во что мне обойдётся неповиновение? Ведь этот мужчина не кричал, не торопил – просто смотрел. И в этом взгляде не было ни тени сомнений: я подчинюсь.

И именно это больше всего раздражало. Моя гордость – живая, упрямая, покалеченная – скрипела в грудной клетке, как ржавый болт, отказываясь прогнуться.

Фыркнув, я решила, что всё же рискну выслушать его. Но не потому, что мне приказали, а потому, что мне действительно были нужны ответы. И что-то мне подсказывало, что именно от этого человека я их получу. Пусть они мне и не понравятся.

Маг сделал всего два небрежных взмаха руками – и воздух перед ним разорвался, будто кто-то грубо растянул ткань самой реальности. Пространство вспухло, затрепетало, а затем расцвело зияющей воронкой – настоящим порталом. Я едва не оступилась, захваченная этим зрелищем.

Космос смотрел на меня из чёрной дыры, созданной с такой лёгкостью, что у меня не находилось ни слов, ни эмоций, чтобы выразить своё восхищение и… испуг.

Я знала, насколько редка и опасна такая магия. Потому что портал – это не дверь, а рассечение между мирами. Я знала только одно существо, что умело обращаться с этим видом магии, – мою Мать.

И Она всегда была против того, чтобы я научилась этому тоже. Только теперь я понимала настоящую причину: Тьма не хотела, чтобы я могла сбежать от неё столь просто.

И вот теперь я встретила человека, кому эта сила подчинялась.

Маг ныряет в портал не думая, а я же остановилась рядом с чёрной дырой, что застыла в воздухе и только меня и ждала. При этом я несколько вопрошающе оборачиваюсь вновь к блондину, уходить от которого как-то резко перехотелось, и, кажется, теперь его улыбка была уже понимающей.

– Иди. Всё будет в порядке.

Деваться было некуда, и я, задержав дыхание, второй раз в своей жизни ныряю в подобный омут с головой. Я ожидала чего угодно: тяжести, чувства, будто меня вывернули наизнанку. Но всё оказалось иначе. Я прошла сквозь пространство, как через шёлковую занавесь – едва заметно, почти обыденно. Как будто это была просто дверь.

На секунду я остановилась – уже по ту сторону – и бросила взгляд назад. Портал захлопнулся бесшумно, словно его никогда и не было. Будто реальность, которую он вскрыл, сама поспешила затянуть швы.

Я нехотя осмотрела место, куда меня доставили столь необычным способом, и хмыкнула, разглядывая далеко не скромный кабинет. Стены были обиты деревом, из него же был вырезан массивный письменный стол, а на нём с хирургической точностью выстроились письменные принадлежности.

Позади стола высилось огромное витражное окно с видом на столицу, уже погружающуюся в ночь. Город раскинулся внизу, словно на ладони. Улочки, выстроенные полукольцами, напоминали круги на воде, сужающиеся к центру, где, как сердце этого мерцающего организма, возвышался королевский замок.

Я смотрела на город с отстранённостью как на что-то далёкое, почти неправдоподобное, точно чужой сон. Ведь я впервые видела его не сквозь пелену жара, боли и дурмана.

Маг, стоявший рядом, проследил за моим взглядом и молча кивнул. В его движениях не было суеты – он уже наполнял два бокала красным полусладким.

– Ты ведь впервые в столице, Эдель, верно? – его голос был низким, ровным, с хрипловатой отдачей, словно раскат грозы. – Присаживайся. Нам есть что обсудить.

Он не сделал ни шага в мою сторону – просто отправил один из бокалов ко мне с помощью магии. Как бы между делом.

И именно в этой будничности власти было нечто пугающее.

Не глядя на меня, мужчина обошёл стол, опустился в массивное кресло, устроился в нём с безупречной грацией и пригубил вино. Только после того, как маг убедился, что я заняла своё место, он наконец заговорил:

– Моё имя – Алистер де Монт. Я ректор этой академии, член Совета магов, хранитель Тайн… и наставник Данте. – Он сделал паузу, позволяя словам осесть. – Чтобы ты понимала, почему я, в принципе, начал этот разговор.

Мягкое кресло подо мной казалось сделанным из иголок. Или же я просто застыла в такой позе, что просто не могла расслабиться. Я сидела на краю с прямой спиной, сжав руки, словно собиралась отразить удар, которого никто пока не нанёс. Я чувствовала себя мышью под спокойным, лениво-оценивающим взглядом хищника.

До тошноты показательно. Он – достопочтенный гражданин, я – девчонка в лохмотьях, с ещё непросохшей после мытья головой. Будто прямиком из болота. Не сказать чтобы мне было стыдно, но я слишком ясно ощущала контраст.

Несмотря на свой вид, я бесстрастно смотрела на мага и ждала, что же тот скажет. Потому что было очевидно: ректор пригласил меня не просто для знакомства.

Он пришёл взвесить. И, возможно, приговорить.

– Ты, как я вижу, чёрная ведьма. Последовательница Скверны – без рода, имени и прошлого. Без капли формального образования, – он говорил, будто зачитывал чужое дело вслух. – И всё же обладаешь силой. Силой, которую ни направить, ни обуздать по-настоящему не умеешь.

– С чего вы взяли? – отзываюсь я, прищурившись. – Я прекрасно управляю своей силой и…

Его цоканье языка перебивает меня прежде, чем я заканчиваю. И его следующая фраза сбивает дыхание, как удар под рёбра:

–…И всё же ты едва не сдохла от рук деревенского сопляка. Он тебя обманул. Простой мальчишка – и ты повелась. Весьма показательно, не находишь?

При этих словах я едва не задохнулась от гнева и выплюнула ответ, от которого даже воздух в кабинете враз стал холоднее:

– Да, но ваш любимый ученик выжил только благодаря мне и моим знаниям в травах. Так что же, необразованные ведьмы тоже что-то могут?

Ректор склонил голову, безрадостно усмехнулся, будто я сама подвела себя под следующий удар.

– Могут, – спокойно ответил он. – Но чаще не хотят. А главное – не умеют брать на себя ответственность… Ты умеешь, Эдель?

Ректор не ждал ответа, продолжая атаковать меня вопросами:

– Сколько трупов ты оставила за спиной? Сотню? Две? Не утруждайся. Я знаю, что ты давно сбилась со счёта.

Голос его звучал лениво, но в каждом слове сквозил холодный расчёт. Он легко украл лидерство в нашем диалоге и теперь, казалось, пару секунд просто упивался моей растерянностью в голубых глазах, смакуя этот момент так же, как и вино в своём бокале.

Мужчина вальяжно откинулся назад, а голос его опустился на целую октаву, став темнее, глубже, словно пропитанный пеплом и бархатом.

– Не удивляйся, но я многое знаю о тебе. И, поверь, за одну только десятую часть твоих деяний я мог бы прямо сейчас заковать тебя и отправить в соляные топи – навсегда. Без суда и следствия.

Я не шевельнулась. Только сжала челюсти почти до боли.

– Однако, – продолжил он, отставляя бокал, – Данте считает, что ты способна быть полезной. И он, поверь, многое отдал за то, чтобы я сейчас здесь сидел с тобой и вел этот разговор. Хотя я против его задумки, но я пообещал дать тебе шанс…

– …Шанс на что? – с фырканьем спрашиваю я, совершенно не понимая, к чему всё идёт. Меня пытались запугать, убедить, что знают меня, но… я ведь всё равно не верила ему. Ни единому его слову.

– Шанс доказать, что ты не полная идиотка, – без лишней драматургии ответил ректор. – Вот с чего начнём – прочитай. Если, конечно, умеешь.

Я приподнимаю вопрошающе бровь. И ответ мне приходит сразу: с негромким хлопком перед лицом вспыхивает лист бумаги и зависает в воздухе. Я не сразу дотрагиваюсь до него, сперва смотрю на документ с подозрением. Лишь спустя пару секунд беру лист в руки и пробегаюсь по первым строчкам.

– Я сказала Данте и повторю для вас: я не собираюсь учиться в Академии.

Моё заявление оставляет мужчину тотально равнодушным к моим желаниям.

– А я не собираюсь выпускать на свободу особо опасную убийцу. И что теперь?

Ректор Академии всё же отрывает взгляд от бокала, пронзает им меня, а после наклоняется вперёд над столом. В его голосе – усталость, ирония и ледяное равнодушие:

– К тому же… похоже, читать ты всё же не умеешь. Я не собираюсь зачислять тебя в Академию как полноценную ученицу. Слишком много чести для такой, как ты.

Он постукивает пальцем по строчке, словно показывает ребёнку буквы в азбуке.

– Это – договор на оказание образовательных услуг. В твоём случае – курс базовых лекций, который ты обязана пройти и сдать, чтобы доказать, что не представляешь угрозы.

Алистер де Монт выпрямляется и снова вольготно облокачивается на спинку кресла. Его голос становится чуть громче и грубее, словно бархат вдруг обратился в наждак:

– Жить будешь в Академии. В город – только в сопровождении. Не нравится? – он чуть склоняет голову, будто прислушивается к моим мыслям. – Мне плевать. Будешь сопротивляться – сдам властям и забуду, как звали. И, поверь, не потеряю от этого ни минуты сна.

Он делает последнюю паузу – настолько длинную, чтобы я почувствовала, как цепенеет воздух. А потом с ленцой добавляет:

– Будешь же хорошей девочкой, возможно, даже сократим твой срок обучения. Вопросы есть?

Вопросов не было. Я лишь моргала, точно не веря, что всё это происходило со мной. Нервно усмехнулась чему-то, хоть и понимала, что всё всерьёз. И моя медлительность заставляла не то чтобы нервничать ректора – скорее откровенно раздражала.

Он посматривал на часы, тяжело вздыхая. Затем поставил бокал на стол с хрустальным звоном, словно пытаясь вернуть меня к реальности. А я всё ещё сидела, опустив глаза на сжатые в кулаки руки и ощущая, как костяшки под кожей становились белыми, как хрусталь на морозе, пока внутри всё кипело.

Мне же хотелось либо метнуть в него первое попавшееся заклинание, либо не терять времени и запустить в него нечто более настоящее – его же проклятый договор.

Но вместо этого я просто заговорила с вкрадчивым льдом в тоне:

– К чему весь этот цирк с обучением, ректор? Неужели не жалко времени? У меня его, знаете ли, просто нет. Поэтому отпустите меня – и я исчезну сегодня же.

Маг откидывается в кресле, будто ему вдруг стало по-настоящему удобно, как только я начала так заметно трещать по швам. Руки сцеплены в замок. Его глаза – тяжёлые, как тьма в подземелье, – не просто смотрят, они выбирают: переломать мне крылья сейчас или оставить пока живой? Лишь на миг уголок его рта дёрнулся в насмешливом снисхождении.

Оказывается, стоит.

– Ты слишком много о себе возомнила, девочка, – произносит он ровно, почти устало. – И вся твоя сила не стоит и ломаного гроша, если ты собираешься и дальше так бездумно ей разбрасываться.

Тьма внутри меня, скребущая по прутьям своей клетки, смеялась в ответ на его слова. Но он не слышал: кулон Матери достаточно приглушал значимость моей силы, чтобы я в глазах любого из магов выглядела обычной посредственностью. И меня это устраивало: иначе не уверена, что уже не сидела бы в наручниках, сковывающих магию. Оттого ректор и продолжал с прежней надменностью:

– Так что учиться тебе нужно. А помереть в подворотне ты ещё успеешь, не бойся. Главное – не утащи при этом за собой Данте.

И меня корёжит при звуке его имени.

Оно звучит как пощёчина. Как ожог. Меня перекосило не от боли – от разочарования. Имя, которое ещё вчера звучало для меня как спасение, сегодня ощущалось как верёвка на шее.

Грустно и тупо отзывается под ребром сердце, не желая верить, что он мог вот так предать. Слушать его мне не хотелось, ведь пора было хоть немного подумать собственной головой. Потому что новая жизнь, как обещал мне этот взгляд напротив, выходила не такой уж сладкой.

Казалось, это была сделка, где мне не достанется ничего.

И я практически приняла это как данность. Почти смирилась.

Только одна мысль грызла меня изнутри, не давая покоя. Та, в которой я с трудом могла признаться самой себе. Я выдохнула. Мой взгляд опустился в пол. В тёплую безмолвную темноту, где не нужно было встречать ничьи глаза.

И только тогда – в этой абсолютной, сдержанной тишине – я позволила себе сказать правду.

Не ему. Себе.

– Забавно… – губы дрожали, но голос был тотально спокоен. – Он говорил, что только здесь сможет меня защитить. А в итоге… просто отдал вам, словно какую-то вещь.

Маг едва заметно подался вперёд. Неохотно. Будто не хотел утруждать себя, но всё же, положив локти на стол и вновь сцепив пальцы в замок, обвёл меня взглядом – медленно, внимательно, точно вглядывался в мои тонкие, почти невидимые трещины, которые я так старательно замазывала равнодушием. Кажется, даже свет в комнате потускнел при этом.

И, когда он заговорил, голос его уже не резал меня, но в его низких раскатах баса всё так же отчётливо звучало эхо упрёка:

– Ну и зачем же ты верила ему, зная, что он соврал?..

Я позволяю себе не отвечать, лишь впервые поднимаю свой одинокий бокал. Молча. Решительно. С той торжественной сдержанностью, с какой осушают чашу перед казнью.

И, театрально отсалютовав ректору, выпиваю всё до дна.

Не чокаясь.

За наивную любовь.

Глава 15

Все мои планы летят ко дну, а осознание того, что я выбралась из одной клетки только для того, чтобы угодить в другую, душит. Душит и не даёт покоя.

За ветровым окном больничного крыла – темнота. Беспросветная темнота, в которую не пробиться ни свету, ни звуку, ни мысли. И она заползает сквозь щели вместе с солёным запахом моря, заливает глаза, вползает в горло, растекается по венам. Я тону в ней. А она – во мне.

И меня не остаётся. Не остаётся.

Не оста-ёт-ся.

Это всё он был виноват. Нечего было залезать так глубоко.

И моя злость, смешанная с разочарованием, словно волна, набегающая на скалы, медленно точит мой разум. Всхлип посреди тишины кажется оглушающе громким.

Хорошо, что его некому услышать. Потому я обнимаю свои колени, раскачиваюсь из стороны в сторону и прошу себя ещё немножечко подождать. Ведь я знаю – всё пройдёт. Всегда проходит.

И я оказываюсь права.

К первому лучу солнца мне удаётся прийти в себя, погасить тот жар в груди и заставить себя превратиться в лёд. Так, стоя на небольшом открытом балконе, я молча смотрю на восходящее солнце – то самое, что прогоняло Тьму с моего порога, но не из моего сердца.

И это помогает мне принять решение.

Пусть я попала в клетку, но я не собиралась грызть её дальше и страдать. Мне пришлось принять это как данность. Всё же я действительно была во многом виновата, пусть и не думала при этом раскаиваться.

Пожалуй, только за это мне и было стыдно. Оттого, скрипя зубами, я принимала свою новую реальность такой, какой она предо мной представала.

Я ведь всегда выживала. Так почему вдруг решила, что в этот раз не справлюсь? Что этот новый мир – с его правилами, учёбой и упрёками – сломает меня?

Не дождутся. Пусть они диктуют условия, но трактовать их я буду по-своему.

Первым делом я пообещала себе найти Еву. Какой бы скверной ведьмой я ни была – подругой я хотела остаться хорошей.

Для начала мне нужно было понять, где она. И, к счастью, это не представляло для меня особой трудности. Когда-то, в один из тех редких, по-настоящему беззаботных летних дней, я подарила Еве простую подвеску – каплю янтаря, выточенную под цвет её глаз. На первый взгляд, безделица, но в её глубине жила ниточка отслеживающего заклинания, вплетённая мной почти незаметно.

Не для контроля – просто на случай, если мы снова потеряем друг друга в чаще, как тогда, когда ходили за ягодами и однажды едва не разминулись в зарослях.

Ева тогда смеялась, называла меня параноиком, но с тех пор не снимала подвеску. Носила её как талисман, гладя пальцами в минуты тревоги.

С тех пор мои нити, связывающие нас, тянулись сквозь любое расстояние. Тонкие, почти невидимые, но сплетённые с магической точностью. И я знала: по этим нитям я её найду. Пусть даже мне придётся прочесать весь город Грёз до последнего угла.

Дверь тихо приоткрылась, и знакомый голос мгновенно вырвал меня из застоявшейся тишины палаты.

– Эдель, уже проснулась? Ты сегодня выглядишь гораздо лучше!

На пороге стоял Марк – сияющий, как и вчера. Мне на него было даже почти больно смотреть.

И конечно же, я выглядела лучше. Я не спала всю ночь, но, чтобы хоть как-то убить время и мысли, вертевшиеся у меня в голове, полночи провела в ванне, позволяя кипятку выжечь из меня всё бессилие. Вторую половину сидела на кровати, яростно расчёсывая волосы, пока не сделала их похожими на серебро, отлитое в шёлк.

Поэтому к приходу мага я была уже полностью собрана в свой повседневный наряд: приталенные брюки песочного цвета и белая льняная рубашка свободного кроя. Волосы собраны в высокий хвост, ни одной лишней пряди. А чистое, открытое лицо выражает полную боевую готовность сбежать отсюда как можно скорее.

– Вчера со мной была девушка. Её вы здесь не оставили – я это чувствую. Значит, она где-то в городе. Мне нужно её найти, – говорю я спокойно, но в голосе звучит нажим. – Так что мне необходимо попасть в город.

Я смотрю на него прямо – в карие, тёплые, слегка растерянные глаза, в которых уже зарождается то самое подозрение, которое он вчера ещё не чувствовал. Ведь тогда я была в состоянии восставшей вновь нежити, когда он занимался мной. Да и аура моя была тусклой и безжизненной от долгой болезни. Тогда он мог списать тьму моей ауры на истощение.

Сегодня – уже не мог.

Никаких оправданий не оставалось. И магу яснее становилась та неприязнь его учителя, который заранее знал, кто я такая.

– Не спеши так, – проговаривает он, делая шаг ко мне с мягкой дежурной улыбкой. – Дай посмотреть, что у тебя с головой. Разрешишь?

И пусть я закатываю глаза, но всё же позволяю ему провести свой стандартный осмотр. Так Марк, подойдя ко мне ближе, аккуратно берёт мою голову одной рукой за подбородок, заставляя меня посмотреть вверх на него, а второй – бережно касается висков.

А я усмехаюсь тому, как сосредоточенно он проводит манипуляции надо мной, смотря рассеянным взглядом не на меня, а вглубь моего нутра.

Мне хватило этого времени, чтобы рассмотреть каждую деталь его явно аристократичной внешности, которую я нашла слишком слащавой. В нашей деревне он был бы симпатичнее даже некоторых девушек. И я не считала это достоинством.

– Ты ведь понимаешь, что при таком контакте я могу читать твои мысли? – вдруг произносит он, не отрываясь от дела, но уже с лёгкой усмешкой. – Я же всё-таки с мозгом работаю. Теперь вот думаю: оскорбиться или же сказать спасибо за столь извращённый комплимент?

Марк легко выныривает из глубины моего сознания, с той же неожиданностью, с какой туда и проник. И в следующую секунду, словно ничего не было, уже совершенно другим тоном добавляет:

– С тобой всё хорошо. Алистер здорово поработал. Даже следов повреждения не осталось. Так что прописываю тебе восстановительный режим и, считай, через пару дней ты будешь как новенькая.

Он замолкает, но не уходит. В его глазах – оттенок того, чего я так боялась раньше: интерес. И вовсе не профессиональный. Я знала этот взгляд. Мужчины смотрели так, когда пытались понять, с кем имеют дело. Или что им со мной светит.

– Кстати, – продолжает он, будто между прочим, – забавно, что ты не рвёшься искать Данте. Его судьба тебя совсем не волнует?

Вопрос завис в воздухе, как пыль в ярком солнечном свете между нами. Его можно интерпретировать как угодно: упрёк, завуалированное любопытство, может, даже проверку. Но я не собиралась играть в эти игры.

Потому так спокойно и смотрела ему в глаза – в глубокие, тёплые, цвета растаявшего шоколада, а не чёрной бездны. Оттого я априори не могла в них утонуть.

– Нет, сейчас меня волнует судьба моей подруги.

Пауза.

– Ну так что? – продолжаю я, не отводя взгляда голубых, как лёд, глаз. – Поможешь мне выбраться из этого лабиринта?

Согласился парень далеко не сразу, заявив, что сначала он должен накормить меня и отчитаться о моих желаниях начальству. Мне стоило немалых усилий сдержать тихий скрежет зубов – я бы предпочла, чтобы меня просто отправили обратно в лес.

Но, увы, аргументы у Марка были сильнее.

Аргументы пахли беконом.

Завтрак оказался жарким, сочным, почти оскорбительно вкусным. Яичница, бекон, свежий салат с ореховой заправкой – всё было подано с таким старанием, что моё возмущение смыло с первой же вилки. Так я и оказалась предательски сосредоточенной на тарелке, поглощая всё в двойном объёме, будто в этой еде скрывался мой спасательный круг. Хотя бы на время.

Ведь ответ на мою просьбу покинуть Академию пришёл не сразу. Посыльный – мальчишка с торопливыми шагами и вечно съезжающим беретом – вернулся только спустя полчаса. И тогда в дверях появился уже не врач, а собранный с иголочки молодой маг: одежда повседневная, но подогнанная идеально, ткань матово блестела при свете ламп, и весь он был словно нарочно вычищен до последней складки.

– Представляешь, – усмехнулся Марк, небрежно закрывая за собой дверь, – тебе сегодня дико повезло. Мне тоже нужно в город – пополнить запасы для алхимического кабинета. Так что… совмещу приятное с полезным. А ты, считай, получаешь в довесок небольшую экскурсию по городу.

Я молча закатила глаза, но противиться уже не стала.

– Поверь, моя компания куда приятнее тех верзил, которых Алистер для тебя подобрал, – добавил он, убирая одну руку в карман и, подстраиваясь под мой мелкий шаг, зашагал рядом по длинному мраморному коридору.

Коридор был из тех, где точно не побегаешь без риска упасть и сломать шею. Однако наличие света, выверенных панно на стенах и грамотно расставленных украшений в интерьере – в виде живых цветов – делало это место почти сказочно красивым. Оттого по пути я смотрела куда угодно, только не на мага.

– Не волнуйся, я дружелюбная, – произнесла я, проходя мимо троицы студентов, болтающих у арочного окна. – Найду с ними общий язык. Как-нибудь.

Парни бросили на нас весьма заинтересованные взгляды. Рубашки с небрежно закатанными рукавами и неизменной вышивкой на манжетах и предплечьях были стандартной формой, встречающейся у каждого студента на моём пути.

Я наблюдала за ними с лёгкой отстранённостью, как натуралист смотрит на незнакомых птиц: с научным интересом.

– Да, я помню, как ты обещала меня убить вчера. Было весьма дружелюбно, Эдель, – нехотя смеётся это не идущее, а скорее парящее рядом существо, которое бросает на меня красноречивые взгляды.

Я на его фоне казалась угрюмой и мелкой сошкой, но всё равно не думала даже начинать комплексовать. Оттого я так равнодушно и пожимала плечами.

– И обещаниями я так просто не разбрасываюсь, Марк. Так куда нам дальше? Эти коридоры и впрямь кажутся бесконечными.

Парень хмыкает, но всё же проводит меня сквозь этот странный лабиринт. Напавшим на Академию я бы точно не позавидовала: без карты здесь не обойтись, настолько запутанна архитектура. Поэтому, когда мы наконец добрались до обширного холла, я выдохнула с облегчением: за широкой позолоченной лестницей виднелись ворота – большие, торжественные, словно высеченные не руками, а самой магией. И за ними – выход.

Тогда я чистым, незамутнённым взглядом увидела её – столицу. И хотела бы я сказать, что она меня не впечатлила. Хотела бы сказать, что эти пышущие от летнего зноя и буйной растительности улочки оставили меня равнодушной, но не могла.

Жизнь била здесь ключом, и ею, казалось, было невозможно надышаться. Всюду сновали яркие, запоминающиеся лица в летящих одеждах. Южан с чёрной кожей, как у Евы, здесь было если не большинство, то значительное количество. И они все как один были громкими, яркими и выразительными. Лёгкие одежды с непривычным мне кроем летели за ними как пёстрые крылья. Их было много, и они были везде. И я не могла на них насмотреться.

Так, когда мы проходили мимо одной из площадей, где вовсю, фонтаном, велась оживлённая торговля, меня несколько раз пытались завлечь торговцы со своими: «Милая, погоди!», «Ты только взгляни на эти ткани!». Марк же каждый раз отбивал меня у наглых прохожих одним лишь помрачневшим взглядом золотистого оникса – и вся настойчивость торговцев тут же таяла, как воск на солнце. Оказалось, этот добряк тоже умел производить правильное впечатление на нужных людей.

– Да уж, отпускать тебя в город нельзя и по другим причинам. Ты уверена, что нам в эту сторону? Мы отдаляемся от центра, – подметил мой спутник и вновь невзначай обнял меня за плечи, заранее направив в сторону от приметивших нас торговцев бижутерией, которые были назойливее мух в этих краях.

Хоть я и была не против корректировок нашего маршрута через плотную толпу, которая невольно раздражала, всё же подозрительно косилась на парня, когда он начинал злоупотреблять этим трюком.

– Уверена, – отвечаю я спокойно. – Она где-то рядом. Я чувствую.

– Заклинание поиска, верно? Хм, далеко же ты можешь его удерживать.

Я пожимаю плечами. Не скромничаю, просто не вижу в этом ничего особенного. Мой взгляд ускользает к ларьку со сладостями – яркому, кричащему, пахнущему карамелью и обжаренными орешками. Я машинально облизываю губы, но в голосе всё ещё ровная, почти равнодушная интонация:

– Не так уж это и сложно. Если правильно выстроить поисковую сетку с тонкими нитями, она держится сама, – произношу я то, что казалось мне вполне очевидным.

Парень же, проследив за моим взглядом, лишь вновь неоднозначно усмехнулся, а потом потащил меня в другом направлении, снова так фривольно приобнимая за плечи.

Ещё через десять минут мы шли с ним по той же улочке, но уже вооружившись мороженым и интересующей нас обоих темой – магией. Мы завели спор о том, какие поисковые заклинания более надёжные и долговечные, и никак не могли прийти к одному мнению, перескакивая с темы на тему, потому что в этом деле было важно всё, вплоть до мелочей.

В какой-то момент Марк, разгорячённый спором, остановился, щёлкнул пальцами и прямо на ходу продемонстрировал одну из своих версий поискового заклинания. Я невольно приподняла бровь. Пришлось ответить тем же, нехотя делясь своей техникой. И да, я гордилась ею – до тех пор, пока он без малейшего стеснения не влез в мою сеть и не ткнул пальцем в её слабое место.

– Смотри, – заговорил Марк, понижая голос, словно мы были не на улице, а где-то в тени библиотеки, – ты идёшь на сигнал по принципу: «холодно – горячо». Это работает, но не так эффективно. А если добавить конкретику вот сюда… Видишь? Теперь всё куда точнее и видно, где конкретно находится твоя подруга.

Он умело направляет моё заклинание в нужное русло. И действительно, в самой сердцевине магического узора появляется чёткая отметка на карте.

Я молчу. Потому что потрясена. Потому что злюсь – не на него, а на себя. Как я могла не догадаться раньше? Ведь это элементарно. Всё, что требовалось, – немного изменить точку зрения.

– Ну что, идём, милашка? – спрашивает он со своей наглой, искрящейся улыбкой. И с этим глупым прозвищем, которое почему-то не раздражает. Почти.

Однако, лишь фыркнув и сдув с лица непослушную прядь, я послушно пошла туда, куда указывал мой маячок.

Туда, где Ева.

И, быть может, ответы на мои вопросы.

Но стоило нам свернуть на нужную улочку – ту самую, на которой маяк уверенно показывал на цель, – как земля внезапно ушла у меня из-под ног. Я споткнулась о пустоту. И если бы не Марк, молниеносно подхвативший меня за локоть, я бы точно поцеловалась с каменной брусчаткой. Он удержал, но я едва ли это заметила.

Я смотрела – и не понимала. Смотрела – и не верила.

Перед нами было кафе.

Маленькое, с деревянной верандой, увитой цветами, пропитанное запахами сливочного теста, ванили и покоя. Изнутри доносился тихий звон ложек, смех и разговоры горожан. Это было то место, где не случается ничего страшного. Маленький островок света и тепла.

Только на веранде, среди ярких лучей солнца, рябивших сквозь листву, висели цветочные корзины – аккуратно развешанные по всему периметру кафе. И в каждой – цветы. Они свисали каскадами – живые, пышные, пульсирующие.

Рубиновые.

Маки.

И я буквально окоченела от ужаса осознания, пробравшего меня от стоп до мочек ушей. Марк, заметив, как побледнело моё лицо, шагнул ближе, заслонил собой часть вида и попытался заглянуть в остекленевшие голубые глаза:

– Эдель? Что с тобой? Эдель, посмотри на меня. Ты побледнела. Тебе плохо?

И его искренняя обеспокоенность выводит меня из себя, а протянутые к лицу руки я принимаю за попытку нападения – и оттого жёстко отбиваю его ладони, сама делая шаг назад.

Возникает долгая пауза, в которой я, тяжело дыша, молча смотрю себе под ноги и пытаюсь справиться с собственным гулко колотящимся сердцем в груди. А маяк всё так же неотвратимо продолжает указывать именно на найденное кафе.

И только одна тупая мысль болезненной пульсацией бьётся в моём мозгу: «Как?»

Как Мать могла знать, что я окажусь именно здесь?

Я сцепляю зубы до скрежета, а ногти до боли впиваются в мягкую кожу ладоней, практически до крови – просто чтобы напомнить себе: я не сплю.

Тьма, казалось, смеётся где-то в углу надо мной и не подаёт виду, что всё это – её одна большая шутка. Шутка, в которой я, наивно расправив плечи, решила, что у меня есть хоть какой-то шанс сбежать от своей судьбы.

– Может, я погорячился, решив, что ты в порядке? – раздался рядом тихий голос Марка. – Хочешь, мы просто уйдём? Вернёмся позже, когда тебе станет легче?

Маг совершенно не понимал, что со мной происходит. Да и не должен был. Эти карие тёплые глаза случайного зрителя, который следил за моими метаморфозами, были явно неуместны для меня здесь и сейчас, как солнечный свет в могиле.

Вот только мой тяжёлый взгляд говорил магу всё сам за себя. Я не привыкла отступать, когда была так близка к цели. И сейчас не собиралась.

– Идём. Я должна убедиться, что она в порядке.

И мой севший голос совершенно не нравится Марку, но он не произносит ни слова против – лишь молча идёт за мной, не пытаясь мешать.

Глава 16

И, конечно же, Ева была в порядке.

Затянутая в яркий красный сарафан, который так красиво сочетался с её тёмной кожей, она бегала по кафе с улыбкой и предлагала чай посетителям с искренней доброжелательностью к сородичам, говорившим на её родном языке. Увидев её, такую счастливую среди толпы, я выдохнула с облегчением, а ещё через секунду поймала её удивлённый кофейный взгляд.

Тёмная копна вьющихся волос подпрыгивает вместе с ней, а затем подруга поспешно бросает поднос и с тихим, сдержанным визгом бежит в объятия.

– Адель… – её голос был тёплым и надтреснутым, как будто она всё это время стойко держалась, только чтобы не расплакаться. – Как же я рада, что ты здесь… ты в порядке?.. Я так переживала! Как ты нашла меня? Где Данте?..

Она отстранилась, заметила стоящего чуть в стороне Марка – и мгновенно расцвела в своей обычной манере:

– А… а ты уже нашла новых друзей? Здравствуйте, я – Ева!

Она защебетала, как экзотическая певчая птица – быстро, звонко, почти по нотам. Зачем-то поклонилась слегка опешившему Марку, который, как всегда, расплылся в дружелюбной улыбке. И я чувствовала, как его напряжение после моей резкой реакции понемногу растворяется в этом вихре искреннего счастья подруги, за которой маг наблюдал с неприкрытым интересом.

– Ох, да что же вы стоять будете? Проходите, присаживайтесь! Я сейчас скажу хозяйке, что уйду на обед с вами на час раньше, и можем спокойно поболтать на веранде, хорошо? – едва ли не фальцетом пропищала Ева, которая с тем же прискоком побежала обратно к наблюдавшей за этой сценой суровой женщине.

Та – высокая, статная, с кожей цвета шоколада и идеальной осанкой – смотрела на меня с открытым сомнением. Не злость, но холодная оценка. И, похоже, вывод она сделала неутешительный: чужачка. За эту неприязнь я её простила сразу, стоило ей перевести потеплевший взгляд на Еву, которая с ходу начала всё объяснять.

Похоже, подруга действительно умела о себе позаботиться.

Спустя час – за чаем, булочками и ленивым полуденным солнцем – она сама рассказала, как ей запретили оставаться со мной в Академии. Как Данте привёл её в это тихое местечко, в котором его старая знакомая без лишних слов приютила Еву, дала ей крышу, работу и достойную оплату.

Я радовалась за подругу – и всё же в чудеса не верила. Ведь всё произошло слишком быстро. Слишком легко. Словно кое-кто заранее просчитал каждый шаг.

Потому я украдкой косилась на кроваво-алый мак. И на тот самый столик, за которым сидела во сне. На миг даже померещилось: в проходе вспыхнуло алое пламя её волос. И я нервно дёрнулась на своём стуле, что не мог не заметить следящий за каждым движением Марк. Он сидел рядом со мной в качестве красивого сувенира, пил свой чай, улыбался и лениво следил за ходом нашего диалога.

То, с каким восторгом Ева поглядывала на мага, меня не сильно волновало. Её глаза буквально сверкали – восхищённые, как у ребёнка, впервые увидевшего падающую звезду. Но я знала этот взгляд.

Так же она прежде смотрела на Кайла, когда они вместе практиковали языки. Потом – на Данте, чья сдержанность и безукоризненная вежливость только подливали масла в огонь.

Влюбчивая подруга любила красивые картинки, предпочитая не вникать в содержание книг.

Она влюблялась быстро. Почти с разбега. С наивной уверенностью, что вот он – тот самый. Что теперь всё будет иначе. И каждый порыв был таким искренним, таким ярким, будто внутри неё кто-то снова поджигал факел надежды – уже не раз потухший под дождём.

Сколько разочарования пряталось за этой её беззаботной улыбкой – я не знала. Сколько ночей она, возможно, укрывалась одеялом с головой, чтобы не слышать, как рушится её очередная иллюзия, – я не спрашивала. Не лезла. Просто была рядом, словно зонт, когда начинался ливень.

И даже если она делала вид, что небо всё ещё ясное, – я знала. Я знала, какими хрупкими были её чувства к тем, на кого она смотрела с этим искренним восхищением. И потому не вмешивалась.

Пусть смотрит. Пусть верит. Возможно, однажды она встретит того, кто влюбится в неё точно так же. И всё будет наконец-то взаимно. Я верила в это всем своим чёрным сердцем.

Но сейчас Ева, смущённо пряча мысли в чашке, не могла упустить шанс познакомиться с красивым магом поближе. И подругу буквально восхитил тот факт, что мой спутник – врач.

Он привычно улыбался с тем самым обаянием, которое всегда обезоруживает, и щедро делился деталями моего выздоровления. Меня же передёргивало от осознания: сколько времени я потеряла из-за травмы, которую получила по собственной глупости.

Ева, заметив мой помрачневший взгляд, с лёгкой, тёплой улыбкой пододвинула ко мне тарелку с булочками и мягко сменила тему:

– Я правда рада, что с тобой всё хорошо. Но куда делся Данте? Он обещал заглянуть ко мне с утра, но так и не появился, – сказала она, кладя подбородок на сложенные руки и переводя взгляд то на меня, то на мага, что подливал нам ароматный чай.

То, как я опускаю взгляд, пытаясь подобрать слова к произошедшему, хотя бы отдалённо приличные, – заставляет меня стопориться. И из-за этого я невольно даю Марку взять слово в этой долгой паузе:

– Его снова отправили в лес – зачищать окрестности. Нечисть каким-то странным шквалом полезла на нас с севера, и ему пришлось взять командование на себя… Хотя на деле, думаю, это небольшое наказание от ректора за его своеволие.

Он поставил чайник и стал с едва слышным стуком помешивать ложкой сахар, растворяя не только его, но и мои тревоги. Ведь я начинала осознавать настоящие причины исчезновения Данте. Ответы, которых я боялась, оказались… вполне выносимыми.

– Вы же шли с той же стороны? – добавил маг, словно невзначай. – Не встречались с нежитью?

И, конечно же, на нас никто не нападал. Лес, казавшийся многим враждебным, всегда был для меня укрытием. Тем более он был мне должен – и он заплатил. Лес оберегал нас, позволяя Тьме и нечисти кружить по периметру, но не давая им по-настоящему добраться до нас.

– Нет, никого, – подтвердила Ева, но в голосе промелькнула тревога. – Хотя… по ночам я слышала странные звуки. Будто кто-то скребётся рядом. Но щиты Данте никого не подпускали к нам даже близко.

Глаза её тут же распахнулись, будто только сейчас до неё дошло, как близка могла быть смерть. Но страх по щелчку пальцев сменился любопытством, и поток её вопросов оказался стремительнее любого ветра:

– Где ты будешь жить? Что собираешься делать? Когда мы снова увидимся?

Я мялась, запиналась, но всё же смогла объяснить ситуацию. Подруга даже на стуле откинулась назад, услышав, что я здесь вне закона и по всем правилам меня должны были арестовать ещё вчера. Но благодаря связям Данте я оказалась не пленницей, а… рабочей силой с магическим потенциалом.

Ева при этом снова откинулась назад и лишь закачала головой:

– Не говори так, Адель. Он бы не позволил. Может, ты что-то не так поняла? Может, всё не так плохо?

Ева пыталась найти хоть какое-то другое название тому, что сделал Данте. Однако слово «предательство» всё равно так и вертелось на языке.

– Ева, он был моим личным сопроводительным конвоем, а не приятелем. Так что не стоит преуменьшать, – только и произнесла я на вдохе, так нехотя вновь прокатываясь взглядом по своему спутнику.

Марк лишь улыбнулся, опустил чашку и вмешался в наш разговор – всё с той же тактичной непринуждённостью:

– Одно другому не мешает. Да и к тому же ты сгущаешь краски. За тебя поручился капитан отряда, буквально взяв всю ответственность на себя. А это многого стоит.

Он сделал паузу, давая своим словам осесть, как сахару в чае. И продолжил, чуть наклоняясь ближе:

– Всё, что от тебя требуется, – доказать, что ты не опасна. Что полезна… Кстати, Алистер говорил, ты разбираешься в травах. Значит, это и есть твоя точка отсчёта.

Маг поднял чашку, но уже не пил – лишь смотрел, выжидая, появится ли в моих глазах хоть какой-то отклик.

– Может, я просто заберу тебя в лабораторию. Поможешь мне, а я прослежу, чтобы к тебе не лезли с глупыми вопросами, – его тон стал легче, чуть игривее. – Вот сходим сейчас к одному моему знакомому в лавку, а заодно посмотрим, насколько ты хороша на деле. Что скажешь?

Вновь мне заговаривал зубы очередной «спасатель». Очередной самопровозглашённый герой, которого никто не просил о помощи. Всё та же история: кто-то приходит, чтобы помочь, а выходит – помогал себе.

И всё же, несмотря на мои внутренние уколы скепсиса, слова Марка вызвали у Евы искреннюю радость. Она пустилась в очередной поток воспоминаний, наперебой рассказывая магу о том, какая я хорошая.

Я прерываю не из грубости – скорее из здравомыслия. Ева всегда любила приукрашивать истории. Подруга дуется, фыркает, но от слов не отказывается и предлагает нам увидеться после её смены вечером и сходить вместе к морю, на пляж.

Отказываться, услышав слова «море» и «пляж», мне не позволило сердце. И мы прощаемся. Она уходит всё та же – живая, яркая, искристая. Я провожаю её взглядом, как провожают луч солнца, скользнувший по ладони: нежно, но с горечью.

Ведь она убегала обратно в кафе в своём ярком, развевающемся на летнем ветру красном сарафане, будто сама была соткана из тепла, света и сахарной ваты. А на фоне этих кроваво-алых маков, что буйно цвели вдоль деревянной веранды, Ева смотрелась ещё одним цветком – раскрывшимся, ярким, дерзко-прекрасным.

Только вот я знала: самые красивые цветы вянут первыми, если окажутся во Тьме. И потому боялась, не желая, чтобы её коснулось то же, что отравляло меня изнутри.

– Милая у тебя подруга. Даже очень, – в голосе Марка прозвучала не насмешка, а тёплое восхищение. Он шагал бок о бок со мной по тесной улочке, и его карие смеющиеся глаза искрились под солнечными бликами, как янтарь. Хитрый лис, который всё время будто знал чуть больше, чем говорил.

Я не ответила. Всё ещё тянула за собой шлейф сомнений и тревоги, будто мрачное облако, зацепившееся за плечи. Тень накрыла все мои устои и уверенность в завтрашнем дне, оттого я лишь тихо буркнула что-то невразумительное в духе:

– Веди уже меня в свою лавочку. Посмотрим, что там есть интересного.

Оказалось – весьма многое.

Магазин, куда он меня привёл, прятался в глубине одной из тех улочек, что словно нарочно были забыты картографами. Ведь за выверено скучным белым фасадом я не ожидала увидеть ничего интересного, а небольшая табличка на двери вряд ли могла заинтересовать куда-то вечно бегущих прохожих. Сюда явно заходили лишь знающие люди, которые понимали всю ценность этого места.

И я почувствовала её в воздухе, стоило нам вдвоём переступить порог. Нас тут же окружили тысячи знакомых ароматов. Они вились вокруг, вплетаясь в волосы: горькие ноты тысячелистника, сладкая тяжесть сушёных лепестков роз и металлический оттенок чего-то, что лучше не распознавать с первого вдоха.

Полки шли вдоль стен и нависали сверху, как кроны деревьев, – заваленные банками, склянками, коробами, пучками сушёных трав. Каждое растение на стене было подвешено неслучайно, и каждый сосуд стоял на своём месте, будто подчиняясь какому-то невидимому порядку, понятному только одному человеку.

Тому, кто царил над этим хаосом.

Хозяин стоял за широким рабочим столом, как алхимик в святилище. Его рост был почти пугающим – выше двух метров, плечи казались отлитыми из камня, а кожа была с зеленоватым отливом, как у старых трав.

Он не выглядел как человек. И, наверное, им и не был. Но в том, как он держал ступку, как мерно вёл пестиком, как не глядя отмерял пропорции, была точность. Знание. Почтительность.

Мужчина поднял голову, заметил нас и усмехнулся. Над нами, над собой, над миром.

– А это ещё кто, Марк? – прогудел он басом, от которого задребезжали пузырьки на полках.

Я невольно застыла. Передо мной был орк-полукровка. Вероятно, дитя насилия. И его лицо, два выступающих клыка – всё это разом вызвало в моей памяти те, другие образы, в которых не было ни спокойствия, ни иронии. Только грязь, кровь и чужие крики в темноте.

– Глазища-то на пол-лица. А цвет ну точно васильки, – продолжал он, с прищуром осматривая меня. – Что смотришь, девочка? Понравился так?

Он выгнул бровь дугой, и это движение – при всей суровости его внешности – было каким-то удивительно театральным. И я вдруг ощутила, как во мне разжимается какая-то пружина, а ответная ухмылка сама прилипла к моим губам.

– Очень. А что там у тебя в ступке, здоровяк? По запаху, кажется, мальва, да? Делаешь настойки от кашля летом? Забавно.

– Ну иди и взгляни, цветочек. Посмотрел бы, сколько бы ты прожила после такой настойки от кашля, – щербато улыбнулась мне эта гора с плечами, на которые можно было возложить весь мир.

Я понимающе хмыкнула, перегнувшись через стойку, – и, увидев другие ингредиенты, только подтвердила свои догадки. Да, лечением здесь точно не пахло. Скорее сложными ядами, которые не имели противоядия в природе.

– Надо же. А это ещё что за зелёная ветвь? Впервые вижу.

Орк посмотрел сначала на меня, потом – на стоящего с ухмылкой за моей спиной мага и, пожав плечами, с охотой поделился своей страстью к растениям.

Сразу стало ясно, насколько он хорош в этом деле. В его жестах не было ни капли суеты. Даже огромные ладони, больше похожие на каменные плиты, двигались удивительно бережно. Орк перебирал хрупкие стебли так, словно держал стекло.

Мы прошлись с ним по лавке: от стойки к стойке, от полки к полке. Он комментировал, я уточняла, Марк следовал за нами, время от времени вставляя замечания, но по большей части предоставив инициативу мне.

За полчаса мы собрали столько ингредиентов, что хватило бы не на лабораторию, а на полноценную аптеку. К тому моменту я уже искренне ощущала, что влюбилась в этого громилу. Не буквально, но всей ведьминской душой, тянущейся к тем, кто говорит с растениями на моём языке.

Особенно после того, как он, не моргнув глазом, предложил бросить «этого смазливого блондина» и остаться у него в помощниках. Без намёка на заигрывание – просто спокойное, почти деловое предложение. Смешное, но удивительно серьёзное.

Мне пришлось краснеть и объяснять, что в теории я бы с радостью, но на практике – не могу. Даже если бы очень захотела.

Услышав мою короткую историю, он понимающе хмыкнул, покосился на застрявшего у одного из стеллажей мага и тихо заговорил, облокотившись на стену и сложив руки на груди:

– Ничего. Все мы через это проходили, – произнёс он почти задумчиво. – Пара месяцев испытательного – и ты уже не узник, а свободная птица. Главное – пережить. Таких, как ты, полгорода. Бегут оттуда, где магию до сих пор приравнивают к проклятию. Где любой, кто может заварить отвар или видеть в темноте, уже враг. А здесь… Порядки строгие, да. Но, по крайней мере, не гонят вилами тех, кого боятся.

Так спокойно, со знанием дела произнёс орк и, взглянув на меня вновь с каким-то отцовским, покровительственным выражением, усмехнулся:

– Не переживай. С такими глазками ты лицензию выторгуешь быстрее, чем подойдёт первый экзамен. Тогда и приходи. Работы хватит. А я не из тех, кто бросает своих.

– Эй, Граб! – раздался со стороны стеллажей голос Марка. – Я, вообще-то, всё слышу. Прекрати переманивать моих будущих сотрудников.

– Привыкай, сладкий, – отозвался орк, не оборачиваясь. – У кого руки золотые, к тому очередь выстраивается.

Потом он пригласил нас остаться на обед – «попробовать традиционную стряпню». Я внутренне вздрогнула, вспомнив, какие блюда предпочитали некоторые орки в глуши, но отказать не решилась. Марк, уже навостривший уши, явно собирался остаться. Да и трапеза сулила шанс выбить у громилы скидку.

К счастью, еда оказалась вполне съедобной: много мяса, острые соусы, странные коренья и непонятные, но удивительно вкусные специи. Марк ел и параллельно вёл с орком игру на понижение цен. Орк сопротивлялся, рычал, шутил, но в итоге сдался – правда, только при условии, что Марк придёт со мной ещё раз.

Я была не против.

Оттого спустя ещё час мы выходили из лавки алхимика с кучей коробок и пакетов, для которых пришлось нанимать сразу трёх посыльных, чтобы те доставили всё это добро в Академию. Влетели Марку такие закупки в нехилую сумму, на которую, по моим прикидкам, в своей деревне я могла бы прожить с десяток лет.

Однако, несмотря на это, блондин довольно улыбался.

– Уложился, как и планировал. Значит, ещё можно немного развлечься и куда-нибудь сходить за покупками. Ты как, Эдель? – спросил он, обернувшись ко мне, это сияющее нечто, что вновь обратило на меня свой взгляд.

Он смотрел с таким воодушевлением, будто предлагал не просто пройтись по магазинам, а открыть мне параллельную реальность, где всё пахнет лавандой, свежей выпечкой и возможностью всё исправить.

Я, не отошедшая от диалога с орком, только пожала плечами. Не соглашаясь, но и не отказываясь. И, конечно же, он трактует это как зелёный свет.

– Отлично! Экскурсия началась, – говорит Марк с восторгом проводника, который давно знает маршрут, но всё равно каждый раз умудряется влюбляться в местные красоты. И меня заставляет тоже взглянуть на всё под иным углом. Вновь.

Он берёт меня под локоть и ведёт сквозь город. Через шумные площади и безлюдные переулки. По мостовым, выложенным булыжником, от которых пахнет жаром и старым временем. Маг рассказывает обо всём с увлечением, со светом в голосе: о правилах города, о древних легендах, о забытых улочках и смешных названиях серьёзных заведений, которые давали им местные жители.

Парень-солнце вырос в этих краях и оттого знал каждый закоулок в столице. Он и сам до сих пор был влюблён в этот город, и это ощущалось без лишних слов. При взгляде в эти сверкающие медовые глаза у меня даже возникало стойкое чувство, что Марк влюблён в саму жизнь. И это не могло не вдохновлять, ведь я так не могла. Пока что.

Однако я действительно старалась забыться хоть на миг и бросалась в каждый омут, в который меня звал этот маг. Начиная с посещения дома иллюзий, где я буквально умирала от хохота из-за кривых зеркал, и заканчивая загадыванием желаний у фонтана возле королевского замка.

Там, зажмурив глаза как можно крепче, я сжимала в руке мелкую монету, прокручивая её между пальцами, долго думая: чего же я на самом деле хочу? Казалось – слишком многого.

Свободы.

Тишины внутри себя.

Умения не испытывать вину за счастье и не убегать от него, словно оно готово ошпарить меня кипятком при первом же прикосновении.

Однако, замерев на месте, я почувствовала, как меня обдало тёплым, летним ветром, будто он прошептал мне нужные слова на ухо:

«Хочу, чтобы через год, стоя у этого же фонтана, я не знала, чего мне пожелать. Не потому, что хочу слишком многого, а потому, что у меня уже и так всё есть».

С этой мыслью я и бросила свою монету – она с тихим «бульк» ушла ко дну тёмного фонтана. Обернувшись, я пыталась выхватить взглядом среди сотен отражений и солнечных бликов хотя бы намёк на знакомый отблеск, но, конечно же, ничего не вышло.

Мои мечты ничем не отличались от чужих.

Марк – тот самый солнечный парень, что предложил мне всё это почти ради шутки, – стоял чуть поодаль. И впервые без улыбки. Просто молча смотрел, как я топлю свои мечты этим детским поступком, с каким-то тихим непониманием. В его взгляде было что-то почти растерянное. Заворожённое.

– Знаешь… – проговорил он чуть тише, чем обычно. – Для тёмной ведьмы ты чересчур милая.

Голос – серьёзный, без капли иронии.

А я, с растрёпанным серебряным хвостом и лезущими в глаза от ветра прядями, лишь злорадно усмехнулась и кивнула.

– Знаю, – бросила я, криво ухмыляясь и ловя его взгляд. – Мои жертвы тоже это говорили. Прямо перед тем, как я забирала их души. – И улыбку я использовала широкую-широкую, так старательно передразнивая самого мага, который, как по мне, злоупотреблял этим приёмом.

Я уже собиралась спрыгнуть с борта фонтана вниз, но, само собой, в последний момент маг решил мне насолить. Марк делает шаг вперёд – и спустя секунду я оказываюсь в его руках. Подхваченная под коленями, прижатая к нему – близко, нагло, бесстыдно. Так, что моё тело само замирает, точно пронзённое тысячей лучиков солнца в тех местах, где наша кожа соприкасалась.

– Как интересно, – шепчет он, и в голосе – чистое лукавство. – Значит, ты позарилась и на мою душу?

Он близко. Слишком близко. Его губы – в паре сантиметров от моих. А его аромат – мята, специи и что-то бесконечно солнечное – окутывает меня точно волной. Я рефлекторно упираюсь ладонями в его плечи, но не чтобы оттолкнуть. Просто чтобы случайно не утонуть в нём.

И только спустя секунду – короткую, вечную – я возвращаю себе голос. Встречаю его взгляд, даже не думая пасовать. И вновь понимаю, что эти тёплые кофейные глаза были недостаточно глубоки для моего внутреннего оврага. Потому я с той самой лёгкой насмешкой, за которой всегда прячется броня, произношу:

– Прости, но, на мой вкус, ты приторно сладок. Я же люблю нечто более острое. Так что радуйся и живи!

Я легко спрыгиваю с его рук, будто это было ничего не значащее касание. Ловлю равновесие, поправляю волосы и, мило улыбнувшись, разворачиваюсь на каблуках. Шаг. Второй. Пауза. Только потом, пройдя вперёд, замечаю, что за мной не идут.

Оборачиваюсь и вижу, что Марк всё ещё молча стоит у фонтана – смотрит на меня, точно молнией поражённый. И я, не удержавшись, кидаю через плечо так, чтобы слова скользнули по нему, как камешек по воде:

– Ну чего застыл? Если очень попросишь – может быть, сжалюсь и заберу твою душу тоже… Только не сегодня. Сегодня я не слишком-то добренькая.

Я смеюсь – легко, даже весело, будто всё происходящее не более чем игра. Мелкая сцена на фоне большой жизни.

Но Тьма под рёбрами не смеётся. Она сидит тише тени, греясь в моём тепле, сверкая в темноте голодными, бездонными глазами.

Она терпеливо ждёт. Ждёт дня, когда придёт её время. И тогда она действительно заберёт не только мою душу.

Глава 17

Жаркий ветер смеётся мне в лицо, целует щёки – и на душе отчего-то становится так предательски хорошо. Так хорошо, что впервые за долгое время захотелось расслабить плечи, отпустить все страхи и просто… жить. Просто чувствовать, как грудная клетка наполняется воздухом, а не тревогой.

Я успокаиваюсь и чувствую себя легче, свободнее, чище, глядя на близкое синее море, к которому я шла с затаённым теплом в груди.

Мы, как и договаривались, встретились с Евой ближе к вечеру и вдвоём ринулись вниз по склону к набережной, которая уже и так манила всех своими зажигающимися огнями и громкой музыкой уличных исполнителей. На столь оживлённой улице было ожидаемо мало места, и нам приходилось ходить под ручку, чтобы просто не потеряться в толпе.

Так, плавясь в этом потоке, я во все глаза смотрела по сторонам. Меня зачаровывали местные – их одежда, манеры, акценты. Но куда больше меня интересовали те, кто привык прятаться в тени: кицунэ, что, прикрывая свои лисьи лица веерами, зазывали усталых путников к себе «на чай»; суровые гномы выкладывали на складные прилавки изысканное оружие, отполированное до блеска.

И даже лесные нимфы – красивые, хитрые существа. Они группками сновали туда-сюда, распевая за деньги любимые песни народа. А голоса у них как родниковая вода. Как память о чём-то светлом, давно ушедшем. Мне даже захотелось остаться, послушать их и замереть. Возможно, на целую вечность.

– Сама говорила, что не стоит доверять милым созданиям, и вот теперь так легко ведёшься на чужие провокации. Не стыдно тебе, Адель? Пойдём, пока у тебя не подрезали кошелёк, – со смешком Ева оттаскивает меня от них прочь, а я лишь недовольно ворчу и тяжело вздыхаю, позволяя всё же увлечь себя дальше.

Все же прав был Грэг: разных рас в этом городе с лихвой хватало, большую часть которых, как и меня, многие смело могли называть нечистью. Разница между нами и ими была в одном: мы все хотели просто жить.

Не на обочине. Не в тёмных лесах. На равных. И в этом странном, шумном, пёстром городе это, казалось, даже было возможно.

Потому что какие бы лестные внимательные взгляды ни бросали на меня многочисленные стражники-маги в патрулях, ни один не посмел подойти ко мне, видя меня в компании с Марком.

Он тем временем вновь взялся за старое – разбрасывался широкими улыбками, болтал без конца обо всем и ни о чём, много смеялся и обещал показать нам лучший пляж города. Только за последнее я и простила ему всё.

Потому что пляж оказался таким, каким должен быть финал этого вечера, – великолепным.

Солнце, скрывшееся наполовину за горизонтом, окрасило небо в расплавленные лиловато-медовые оттенки. А море… оно не шумело. Оно говорило. Его ритм был тяжёлым, ровным, густым, и в каждом его вздохе звучала древняя, усталая радость.

И, когда я смотрела на громкое, бушующее нечто и белый песок под ногами, всё во мне затихало. Потому что море тянуло меня. Слепо, мощно, необъяснимо. Оно манило, как зов крови, как безумная идея, как то единственное, к чему ты не был готов, но без чего теперь жить дальше и не сможешь. И я шла. Не оглядываясь, не спрашивая, не думая.

– Ну что я говорил? – начал было Марк, сияющий даже ярче солнца. – Здесь лучший бар на побережье! Так что сначала можем немного танцев или… Эдель?! – его голос резко прерывается, когда он видит, как я, не оборачиваясь, сбрасываю одежду и иду прямо в воду.

– К морю, – бросила я через плечо, не оборачиваясь. – Разве не очевидно?

– Очевидно, что она влюбилась, – хихикает Ева, глядя на то, с каким рвением я спешила к водной глади. И она была чертовски права.

Потому что стоило морю лизнуть мои пятки волшебной пеной, как я радостно взвизгнула, запрокинула голову и захохотала так, будто кто-то вынул из меня тяжеловесный камень.

Я обернулась к ним – с безумной, открытой улыбкой, с растрёпанными волосами, с румянцем, который не имел ничего общего с жарой. Ветер пытался сорвать с меня оставшуюся лёгкую нательную рубашку, но мне было всё равно. В тот момент я чувствовала себя живой.

На моё приглашение присоединиться подруга комично округлила глаза и сама тут же крикнула мне в ответ:

– Ты что, думаешь, я полезу за тобой? Нет уж! Вечером вода холодная. Если что – спасай себя сама!

– Не заплывай далеко, Эдель. Это может быть опасно! – тут же добавил маг.

На что я лишь махнула рукой и бросила короткое:

– Справлюсь!

И я нырнула в неизведанные глубины с разбега, сразу с головой.

Море встретило меня как хищник, с рёвом и ударом под дых. Я охнула от холода, но не остановилась. Сердце заколотилось быстрее, на плечах забегали мурашки, грудь сдавило от адреналина – и было божественно.

Я ныряла снова и снова, позволяя себе без остатка раствориться в стихии. Я изучала её ритм, ощущала, как тело привыкает к толчкам волн, как мышцы расслабляются, приноравливаясь к её темпу. И в какой-то момент я уже не сопротивлялась – я подчинялась и становилась частью моря.

Один короткий шёпот – влажный, едва слышный, сорвавшийся с солёных губ, – и магия скользит под кожей, вплетается в дыхание. И то, что раньше было для меня невозможным, после получается почти так же легко, как и моё дыхание под водой.

Формула работала без сбоя. И даже на глубине мои лёгкие перестают рваться от нехватки кислорода. Я сама себе становлюсь воздухом – тёплым, несущим, достаточным.

Я уходила всё глубже, заплывала дальше, скользила между тенями, стаями рыб и рифов, где кораллы казались осколками далёких планет. Там, внизу, под зеркальной гладью, не было ни времени, ни боли, ни людей. Лишь морские глубины, хранящие свою безмолвную мудрость.

И всё же… даже в этой эйфории, даже в этом танце с бездной я почувствовала его почти сразу.

Не взгляд, но присутствие. Интуитивная дрожь пробежалась вдоль позвоночника диким зверем. Кто-то был рядом. Кто-то шёл за мной. Я знала и чувствовала это кожей, но не оборачивалась.

Просто потому, что не хотела.

И в ответ я лишь выкручивала скорость до предела, будто это могло хоть что-то изменить. Я мчалась вперёд, но моя попытка скрыться была обречена с самого начала. Он настиг меня слишком легко.

А потом – резкий захват за лодыжку, жёсткий, безжалостный, ставящий точку в этой погоне. Я вздрогнула, рефлекторно выдохнув, и вместе с воздухом выплеснула беззвучный, пузырящийся крик. Меня трясло от злости, и потому удар пяткой предназначался как минимум ему в челюсть.

Мимо.

Этим действием он лишь ближе притянул меня к себе, пылая чёрными пропастями глаз, словно хищник глубоководных вод, который, казалось, всеми лапами схватился за свою жертву. Итог битвы был предрешён заранее.

– Ты с ума сошла? —его мысленный голос обрушился на меня как шторм, как цунами, которое смыло к чертям все мои ментальные преграды от него. – Ночью. В воду. Ты хоть понимаешь, что могла просто не вернуться? Я только выбрался, с трудом нашёл вас. И что я вижу? Ты, как безумная, бросаешься в пучину, как будто жить тебе надоело.

Данте сейчас выглядел как вынырнувший из глубин яростный, пропитанный солью и злостью монстр – с развевающимися, словно водоросли, синими волосами и глазами цвета беззвёздной ночи, – так он ещё и осмелился меня упрекать.

Меня! Как будто я была ребёнком, заплывшим за буйки, а не всесильной чёрной ведьмой.

Сначала это удивление пронзило меня, выбив дыхание и заставив на миг замереть. Глаза распахнулись шире, чем я того хотела, но уже в следующую секунду в них вспыхнула привычная сталь.

Я оттолкнула его и вырвалась из его рук, как из уз. И в моём движении было всё: и злость, и упрёк, и горечь.

– Ну и кто просил тебя идти за мной, Данте? Уж точно не я! Вот и возвращайся туда, откуда пришёл. А мне и без тебя замечательно здесь было, – точно так же ментально рычу я, выражая всё, что думаю о нём, лишь одним ядовитым взглядом сквозь эту градацию тьмы. И вижу, как его челюсть напрягается, плечи становятся жёсткими, он пытается проглотить гнев, но никак не может.

Мы были чужаками здесь, в этом тёмном, зыбком подводном царстве, которое не принимало нас здесь как своих. Я игнорировала знаки опасности, в отличие от него.

Он резко смотрит в сторону. За его плечом колышется риф, и в нём мелькает движение. Рыбьи силуэты срываются с места, как будто что-то нарушило их привычный порядок. Что-то большее.

– Дура, здесь же опасно. На берегу будешь злиться на меня, но не здесь!

Его попытку схватить меня я воспринимаю как прямую угрозу. И, не задумываясь, рефлекторно выбрасываю магический импульс, как хлыст. В воде магия распадается, теряет плотность, но всё равно бьёт его – мягче, чем на суше, но достаточно ощутимо. Так что вместо того, чтобы проломить его спиной находящиеся позади яркие алые водоросли, Данте лишь минует метр и тормозит.

Он не ожидал подобного. Это видно по его глазам.

– Серьёзно, Эдель? Собралась драться со мной здесь?

Его голос звучит настолько низко, что по спине пробегает дрожь. Но я не позволяю себе уступить. Только выше вскидываю подбородок, обжигая Данте взглядом сквозь толщу воды, и отвечаю:

– Не надо было меня трогать. А после того, как ты меня предал, мне тебя и не так стоило бы поколотить.

Мои слова беззвучны, но ментальный голос режет сильнее крика. В этой глубокой, звенящей тишине даже шум волн над нашими головами кажется чем-то далёким. Здесь, под водой, в этом полумраке, мой гнев становится плотнее – и отчётливей.

Данте, который даже не успел рубашку скинуть, прежде чем броситься за мной, лишь замер на секунду, мрачно смотря на меня сквозь эту толщу воды.

– Ну давай, —тихо говорит он. Спокойно, почти равнодушно. – Попробуй. Может, станет легче.

А после внезапно нападает первым.

В нём, как всегда, сохраняется та хищная, хладнокровная точность, что не теряется ни в словах, ни в действиях. А особенно – в бою. Он двигается в воде иначе. Не рывками, не грубо, а так, как будто вода – его вторая стихия. Его тело размывается в потоке, но даже сквозь вязкость глубин каждое движение выверено до градуса.

И всё равно – слишком быстро. Я не успеваю по-настоящему подготовиться.

Он сокращает расстояние. Его замах не как удар, а как попытка взять меня в кольцо, сомкнуть пальцы на запястьях, обездвижить, удержать и погасить огонь во мне силой.

Но его попытка захвата была предсказуемой. И оттого – проигрышной.

Я отвечаю без колебаний. Магия вспыхивает в моих пальцах, словно только и ждала этого момента. Серия ледяных стрел устремляется из моих ладоней – хищно, хлёстко, по касательной. Они летят не в лоб – по бокам, по оси, чтобы заставить его уворачиваться. Стрелы рассекают жидкую тьму, оставляют след, но не попадают в цель.

Данте уворачивается слишком легко, слишком красиво. Как будто всё это действительно игра, где он уже заранее знает каждый мой ход.

А после приходится уворачиваться уже мне, когда он отвечает мне взаимностью и нападает на меня всерьёз. Всё происходит быстро, почти на грани интуиции. Он не атакует в лоб, не рвётся меня ранить. Он щупает. Проверяет. Измеряет мою реакцию, силу и скорость.

Словно хочет понять, до какого предела я готова дойти. До какой глубины он действительно меня ранил.

И зря он развязал мне руки. Потому что я действительно была зла на него. До той самой грани, где гнев уже перестаёт быть эмоцией – и становится топливом.

Вспыхнувшие в темноте глаза – не взгляд, а предупреждение. Красивое, холодное и однозначное: «Сунешься ближе – прирежу».

Заклинания срываются с моих пальцев, как хищные ленты – яркие, пульсирующие, обжигающие. Моё родное синее пламя, которому было не место в воде, спокойно существует здесь – вопреки. Оно шипит, извивается как рассерженная кошка и хочет ужалить со всей своей злостью.

Только Данте, вскинув бровь, даже и не думал бежать. Не хотел больше уклоняться. Он просто выставляет передо мной лёгкий, но прочный щит.

И мой огонь – такой яркий, такой неистовый – бьётся о гладкую преграду и с шипением пузырьков воздуха растворяется. Словно его и не было. Словно моя ярость – всего лишь пыль на поверхности его спокойствия.

И вот тогда я по-настоящему выхожу из себя. Я взрываюсь, точно бомба, и жёстко отшвыриваю его прочь.

Потоки магии, скрытые в моём теле, вырываются наружу со страшной силой. И маг действительно отлетает, вращаясь и описывая в воде опасно-красивые кульбиты. Сила заклинания прокатывается по воде, оставляя за собой плотный след – и этот след он использует. Он отталкивается от него, как от невидимой стены, и летит обратно – стремительно, как комета.

Как будто само море подталкивает его обратно ко мне.

А на подлёте он совершает манёвр – обманчиво лёгкий, но отточенный до автоматизма. Волна – тугая, плотная, почти незаметная – ударяет в меня сбоку, сбивая с оси, а в тот же миг вспышка – белая, ослепляющая вспышка как удар в лицо. Я зажмуриваюсь на инстинкте, отскакиваю вбок – абсолютно вслепую. И попадаю прямо в приготовленную ловушку из его рук.

Руки смыкаются вокруг меня, как стальные дуги. Захват – выверенный, знакомый, сдерживающий, но не калечащий. Я чувствую, как мои мышцы мгновенно напрягаются, но уже поздно: он всё рассчитал. Он всегда всё рассчитывает.

Мой локоть бьёт его под дых недостаточно сильно, чтобы заставить его совсем отпустить меня, но достаточно для того, чтобы ослабить хватку мага и позволить мне развернуться внутри его кольца рук, как змея, выскальзывающая из петли.

И я почти вырываюсь. Почти.

Он перехватывает движение на полпути, предугадывая мой манёвр. И его магия тут же опутывает мои запястья – тугими, невидимыми нитями. Без малейшего шанса на побег. Он стягивает руки за спиной – и только потом улыбается: широко, нагло, как победитель, уверенный в своей победе.

Вот только я проигрышем это не считаю. Ведь мой ответ уже готов.

И, выворачивая скованные суставы, я умудряюсь запустить сильный импульс назад, благодаря которому мы по инерции вновь полетели вперёд со страшной скоростью. Прямиком к тем самым рифам.

Удар о рифы Данте гасит в последний момент, но я отчётливо чувствую по резонансу: досталось ему с избытком. Волна возвращается и в моё тело – с тупым, вязким отголоском боли, и я почти физически ощущаю, как острые шипы рифов жёстко впиваются в его спину.

Он морщится достаточно заметно, чтобы я зафиксировала это как факт и добавила в копилку своих маленьких злорадных побед. В эту секунду уже я не удержалась от широкой, наглой усмешки прямо ему в лицо.

И Данте не отвечает, а просто… замирает. Тёмная вода колышется между нами, а он всё ещё держит меня в кольце своих рук, будто забыл, зачем вообще это сделал. Его взгляд – тяжёлый, потемневший, как обсидиан под ледяной коркой. И в нём нет ни обиды за проигрыш, ни раздражения. Только что-то более глубинное и тихое.

Бездна, в которую не стоит заглядывать надолго, если хочешь остаться собой. Но я заглядываю и замедляюсь.

Может, на секунду. Может, на больше.

И ему это, кажется, даже слишком нравится.

Хоть он и не ослабляет захват. Не отводит взгляда. Только медленно, с тягучей, почти животной сосредоточенностью скользит взглядом по моему лицу.

– Ты такая красивая, —тихо звучит в моей голове его мысленный голос. И это ощущается не как реплика, которой хотят польстить, а как факт – обнажённый и простой.

Я теряюсь. Не знаю, что сказать. И, что хуже, не знаю, что чувствую. Потому что в этих словах не было флирта. Не было привычной игры. Только что-то другое – тёмное, тяжёлое, медленно всплывающее со дна, отчего мне нестерпимо захотелось нырнуть обратно в безопасную темноту. Или остаться в ней подольше.

Я выбираю третий вариант – атаку.

– Руки убрал! – раздражённо рычу я.

И это звучит куда уместнее, чем всё то, что чувствую я, когда его пальцы без тени сомнения ложатся на мою талию и притягивают ближе. На расстояние одного удара сердца. Одной ошибки. Одного взгляда.

Прикосновение – медленное, уверенное, скользящее вдоль спины, будто он считывал меня по нотам позвонков, – отзывается искрами под кожей. И всё, что я до этого держала внутри – злость, холод, страх, – трескается, как хрупкий лёд от прикосновения жаркого пламени.

Я чувствую, как тело предательски отзывается на это прикосновение. Как мышцы дрожат, а внутри вспыхивает не пламя – нет, буря. Целая лавина чувств, от которых хочется захлебнуться. От которых хочется закричать. Но я лишь послушно замираю в его руках.

Он творит заклинание – без лишних жестов, легко, как дыхание. И над нашими головами вспыхивает купол воздушного пузыря, и в нём – настоящий воздух. Тёплый. Живой. Наполненный солью и тяжёлым притяжением между нами. Я впервые за всё это время вдыхаю по-настоящему, но не выдыхаю.

Вот только это чудовище, загнавшее меня в угол, почти касаясь своим носом моего, лишь таким мурчащим тоном просит вслух:

– Ну так останови меня сама, если захочешь.

И сердце моё от злости переворачивается, совершает кульбит, когда его взгляд из-под чёрных ресниц рушит всё, на чём я до этого держалась. Ни один щит не выдерживает. Ни одна возведённая стена между нами не спасает. Я теряю опору, как будто всё море стало моим одним зыбким сном.

А все мои острые, ядовитые слова – те, что я вынашивала, точила, готовила для нашей встречи, – оседают в горле беспомощной тишиной, когда он, не спрашивая разрешения, исполняет свою угрозу.

Так поцелуй – его внезапный, резкий и глубокий – лишает меня воздуха и мыслей, заменяя все мои жалкие «нет» на «ещё». Потому что на вкус он был как ночной воздух, как пьянящий запах летних гроз, с оттенком древесного дыма, костра, что затухает в ночи.

И я была слишком трезвая для любви, но глупая для покоя. Потому то, как я отвечаю ему, – нечто, выходящее за рамки моего понимания. Лишь глоток недостающего кислорода и сладость губ как долгожданный праздник. В ответ его руки обвивают меня под водой – не мягко, не нежно, а с тем отчаянным жаром, с которым держат то, что не хотят снова потерять.

И мне жутко нравится то, как легко с ним мой лёд трещит по швам, становясь слишком тонким от тех чувств, что, точно звёзды, сошли с небес прямо мне в живот.

И этот поцелуй – неистовый, желание, пыл и дрожь – всё, что я хотела сохранить в памяти. Лишь то, как аквамариновые волосы тягуче окольцовывают пальцы, внезапно оказавшись на свободе.

И я срываюсь, ломаюсь, сдаюсь и замираю в его руках, чтобы через секунду открыть голубые, помутневшие от желания глаза, которые внезапно вспыхивают ярче при осознании последствий.

А после я с новой силой бьюсь в его руках, как волна о берег. То, как я закусываю его губу в конце, кусая почти до крови, – моя личная форма мести.

Потому что в следующую секунду я рывком освобождаюсь из захвата, выныривая из созданного им мыльного пузыря, который тут же схлопывается, когда я отступаю на расстояние вытянутой руки и волком смотрю в глаза того, кого секунду назад ещё так сладко целовала.

Однако хорошенького – понемногу.

И я, чтобы сохранить хоть какую-то видимость здравого ума, разворачиваюсь и начинаю плыть в сторону берега, бросив ему через плечо осколок своих нервных мыслей:

– Это не значит, что я тебя простила, Данте. Это вообще ничего не значит, ясно?

Моё послание остаётся без ответа, но… мне показалось или я, даже не глядя на него, знаю, что он сейчас улыбается, глядя мне вслед?

Не знаю. Зато чувствую, как он молча двинулся за мной.

Русалки, что всё это время наблюдали за нами из-за рифов, словно тени, рассыпаются в разные стороны, смех их – звонкий, колкий – режет воду. Всплеск хвостов сверкнул в лунном свете, как отпечаток сна, который прощался с нами.

Глава 18

Я выходила из воды, подгоняемая волнами, которые опять так красиво целовали своей ажурной пеной берег. Шла, тяжело дыша, с мокрой, прилипшей к телу белой сорочкой, всей насквозь пропитанной морем, злостью и упрямством.

Меня трясло. Не от холода: стояла жара, вечер был тёплым, воздух – густым, как мёд. Но внутри что-то подрагивало, будто я только что прошла сквозь магический шторм, который всё ещё не покинул моё сердце.

Я собирала свои вещи молча – быстро, резко, почти агрессивно. Рубашку я натянула прямо на мокрую кожу, не заботясь о том, где она прилипнет, где перекрутится. Я не хотела комфорта.

Я хотела забыть.

И именно с этой злостью, не глядя ни на кого, я направилась к бару – к эпицентру света, смеха и шума, где уже давно сидела Ева. Я слышала её голос задолго до того, как её увидела, – весёлый, раскатистый, слегка хрипловатый от долгого смеха.

Она чувствовала себя прекрасно. Особенно в компании обаятельного мага, чьи пальцы уже успели обжиться на спинке её стула.

Когда я подошла к барной стойке, завешанной по периметру светящимися лентами, Ева застыла, не донеся до губ свой коктейль. Я не знала причин: это потому, что я выглядела как мокрая кошка с растрёпанными волосами? Или же из-за моих ещё более растрёпанных чувств, заставляющих мои глаза сверкать в отблеске ламп?

– Заплыв не удался? – с усмешкой на губах спросил блондин, вольготно опираясь при этом рукой на барную стойку и тоже оценивая моё взвинченное состояние.

Его ухмылку я стёрла тем, что нагло забрала его пойло и махом выпила рюмку чего-то обжигающего. Злого. Приятно отвратительного.

– Жадина. Не подавись.

– И не подумаю. Ещё есть?

Бармен, судя по выражению его лица, колебался между восхищением и непониманием. Я смотрела на него с самой широкой, самой наглой улыбкой из всех, что у меня были, и тянулась за бутылкой.

– За его счёт.

И, отсалютовав ему бутылкой, делаю глоток с горла.

Сначала один – за гнев. Второй – за гордость. Третий… какая, в сущности, уже разница, за что пить?

Блондин, не произнося ни слова, чуть наклоняет голову, словно разглядывая живописную картину. Его глаза блестят от интереса, но он, конечно, ничего не говорит. Марк просто смотрит – с тем характерным выражением, с которым наблюдают за хищником, соскользнувшим с цепи.

Но вмешалась не он, а Ева. И это стало неожиданностью.

Словно сработал какой-то древний, инстинктивный женский механизм защиты подруги от самой себя. Она, не сказав ни слова, вытягивает у меня бутылку на четвёртом – самом крупном – глотке, легко и мягко, как будто уговаривает котёнка перестать точить когти.

– Что с тобой, Адель? – почти невинно говорит она. – Ты ведь не любила пить.

Тон у неё лёгкий, почти шутливый, но я-то знаю, к чему она клонит.

К тому вечеру, когда Кайл в очередной раз уговаривал меня выпить бокал вина «за нас». И я, как упрямая каменная глыба, не поддавалась. Тогда – нет.

Ведь я боялась, что это спровоцирует потерю моего контроля над Тьмой. Теперь же я осознанно хотела его потерять.

Поэтому, глядя на приближение шторма, который каким-то неведомым образом так легко привёл себя в порядок, я невольно начинала завидовать его невозмутимому виду.

Как будто и не было этого погружения в пучину, как будто не было боя, не было горячих поцелуев и ещё более горячей злости. Он снова невозмутим. Даже волосы высушил и одежду в порядок привёл, мерзавец. Вплоть до всех застёгнутых пуговиц на рубашке. Хотя я точно помню, что рвала их с остервенением. Только вот я всё равно фыркаю и, поворачиваясь обратно к подруге, произношу:

– Ты танцевать со мной пойдёшь или же мне брать с собой Марка?

Ответ подруги – молниеносный. Ева резко вскидывает бровь вызовом и уже через секунду вскакивает со своего стула с такой решимостью, будто её позвали на дуэль.

Улыбка на моём лице становится хищной и предвкушающей. Хватаю её за запястье одной рукой. Другой – возвращаю себе бутылку. И мы не просто уходим – мы сбегаем на танцпол. Туда, где царит музыка, белый песок и удивительно звёздная ночь.

Парочки, что толпятся на песке, тесно прижимаясь друг к другу и двигаясь в такт под ритмичный стук барабанов, с ухмылками косятся на нас двоих. Ведь я изображаю местного сердцееда – с плавными, широкими движениями и с нескрываемой наглостью в каждом шаге.

Ева хоть и пугается вначале, но потом пляж сотрясается от её громкого, заливистого хохота.

И всё же…

Даже несмотря на то, что я сбежала, я зачем-то оставила «подслушивающий маячок» у бара, куда всё-таки пришёл за выпивкой синеволосый маг. Блондин встречал его уже с новой бутылкой и неизменной улыбкой на губах – такой же яркой, сколь и масляной.

– Смотрю, улов не удался? Даже вон цапнули слегка. И с каких пор местные русалки научились кусаться?

Данте лишь бросает на меня пронзительный взгляд агатовых глаз, подлавливая на шпионаже, и, пока я поспешно отворачиваюсь, делая вид, что мне совершенно всё равно, он легко уничтожает мой жучок за секунду.

Обидно не было, потому что я сама так глупо попалась.

Я не слышу, что он говорит Марку, но вижу, как после забирает бутылку. Быстро, резко. Сжимает её в руке, будто удерживает не напиток, а повод не сорваться. Его губы двигаются сдержанно, коротко, но тон, с которым он что-то произносит, не оставляет сомнений – это не шутка.

По губам я читать не умела – и не хотела учиться. Оттого я быстро теряю к парням интерес и вновь переключаюсь на улыбчивую подругу.

Мы смеёмся. Танцуем. Дышим этим густым воздухом, в котором смешались табак, специи, костровой дым и соль прибоя.

Музыка становится ритмичней, звёзды – ярче, небо – ниже.

Расслабившись, мы обе просто наслаждаемся начинающимся штормом, что бесновался в эту ночь вместе с нами.

Эти танцы на белом песке, который так настырно лип к босым ногам, венок из ромашек на голове и приторно-горький ром – отпечатались в моей памяти яркими вспышками удовольствия. Они возносились вверх вместе с искорками горящего костра, что освещал нам эту бархатную ночь.

И не хотелось ведь большего в тот вечер.

Только нарочитая ветреность, которой правили смешливые бесы внутри меня, выпущенные мной с пьяной руки наружу. Хотелось только ускользающих осколков лета – пьяного воздуха, обугленного песка под босыми ступнями и глупого смеха, что рождался с полувзгляда и цеплялся за губы, как соль с краешка стакана.

И этот смех становится только ярче, только звонче, когда Марк вдруг врывается в наш танец, разрывая связь между мной и Евой. Вплетает себя в неё – легко, без усилий, словно изначально танец был его, просто мы этого не знали. Он танцует сразу с нами обеими – ловко, с грацией и нахальством, заставляя нас кружиться, как огонь и ветер.

Подруга едва ли не визжала от восторга, когда Марк синхронно закрутил нас по кругу так, что в итоге этого па мы обе оказались в жарких объятиях мага. Я пьяно смеялась им в унисон, когда откидывала голову и смотрела в глаза цвета выпитого мной виски. Внутри них плясали огоньки – узнаваемые, игривые и дразнящие.

– Достаточно остро? – шепнул он мне на ухо жарким шёпотом, пока я, пьяная и возбужденная от этой ночи, не засмеялась вновь в ответ на его слова. Слишком пьяно и легкомысленно.

Ну и зачем начала играть в эти игры? Сама не помнила.

Наверное, потому что меня до чёртиков забавлял тот взгляд со стороны – ревнивый, тёмный и пылающий, как буря на горизонте. Потому что вокруг всё было слишком насыщенным, слишком живым, чтобы останавливаться.

Ночь стала каруселью. Всё вокруг переплеталось, покрываясь пеленой и рябью от смешения разных чувств. И так лето цвело во мне яркими красками, позволяя творить на своём холсте некоторые глупости, о которых я впоследствии благополучно забуду.

Вот только должна я была быть готова и к тому, что, конечно же, веселье не сможет длиться вечно. Потому что налетевшая вьюга слишком быстро меняла палитру всех пьяных моих красок. И Данте не пришёлся по вкусу тот коктейль, что я намешала в себе: ни вкус весёлых танцев, ни пряность флирта, ни крепкий градус легкомысленного протеста.

Дальше – всё по шаблону: жаркая ссора, холодная ярость и ком в горле. Где мы с ним вдвоём – это хаос, взрыв и полный кавардак.

А апогеем и концом нашей схватки послужило то, что у мага резко закончилось терпение возиться со мной. Так он просто хватает и уносит меня прочь, как свою пойманную добычу, не спрашивая при этом моего разрешения.

И всё с ним куда-то движется, смазывается, бессовестно расплывается, как краски по мокрому стеклу. Мои разъярённые крики, удары кулаком в его спину – глухие, беспомощные – он игнорирует по умолчанию, как надоедливый шум фона. Как будто я не пьяная ведьма в бешенстве, а сумка через плечо, которая вообще говорить не должна.

Как мы добирались до академии, я помню как в тумане, будто эпизод сна, где сюжет прерывается на середине. Но одно воспоминание всё же сохранило чёткость.

Как он, не произнося ни слова, сменил хватку: снял с плеча и легко подхватил на руки, когда пар вышел из меня с последним всхлипом. Когда я сдалась – не ему, а себе.

Так я и лежала на его руках – нагло, вольно, распластавшись в своём бессилии. Только откинула голову назад, позволив пьяной тяжести затопить всё. И болтала ногами в воздухе, пока пальцы лениво цеплялись за его шею, а голос – тот, который должен был разумно молчать, – тоже болтал всякую бессмысленную околесицу:

– А знаешь, она даже разрешила мне влюбиться. Представляешь? – фыркаю и смеюсь я, но в смехе моём нет веселья. Там только мелкая морская соль, посыпанная на открытую рану.

Я смотрю на стены Академии, где мелькают перевёрнутые картины. И считаю про себя, как будто это могло вернуть мне хоть немного контроля: восемьдесят пять… восемьдесят шесть…

– А разве это под силу кому-то запретить? – голос его, вьюжный, вибрирующий, отдаётся где-то внутри меня странными импульсами.

Я лишь ухмыляюсь в ответ. Медленно и лениво – так, как улыбаются пьяные, потерянные и немного счастливые. Пальцы, не зная, что так нельзя, бездумно прокатываются по кромке его волос на шее. То, как он напрягается при этом, внимательно меня слушая, я не могу осознать, пока мой мир кружится с такой быстротой.

– Она может и не такое. А тут… Представляешь, какая щедрость напоследок? Я даже думала взять на эту роль тебя, но передумала, – ещё больше озадачиваю я мага своим пьяным бредом.

Он не спотыкается от этих слов, но я чувствую, как в ритме его шага появляется одна лишняя доля секунды – достаточно, чтобы это зафиксировать. Он поднимается по ступеням, а его магия беззвучно отпирает замок. Дверь сама по себе открывается с тихим, вкрадчивым щелчком.

Я была впечатлена, но виду не подаю.

– И почему же, могу узнать? – всё же интересуется Данте, неспешно занося меня внутрь и стараясь не приложить головой о косяк двери.

Ради такого я даже поднимаю голову, чтобы взглянуть на него сквозь вязкий, мучительный круговорот, в котором так стремительно вращается мир.

Мои серебряные волосы распущены – непослушным каскадом волн, как буря, затихающая в прибое. Они липнут к шее и щекам, тяжёлые от соли. И я фыркаю, сдувая белёсый локон с лица, и, прищурившись, почти серьёзно смотрю в это красивое лицо напротив, произнося:

– Разве не очевидно? Не хочу тащить тебя за собой.

Слова повисают в воздухе, застывают между нами, будто сгусток тумана в полумраке комнаты. И мне, о чудо, позволяют наконец сползти с его рук – без сопротивления, без лишних слов. Я встаю на ноги, слабо пошатываясь, и молча иду вперёд, точно зная, куда хочу: большая кровать в полумраке комнаты так и манит меня.

Потому моя рубашка слетает с плеч легко, как листья в лесу по осени. Я стягиваю её через голову и не глядя запускаю в сторону. Она с мягким шелестом падает на абажур, накрывая его свет и затягивая комнату приятным полумраком.

Всё будто замирает, как перед грозой.

– Тащить куда? – с уже очевидной усмешкой в голосе спрашивает парень, при этом отчего-то всё равно следуя за мной по пятам.

Повернув голову вполоборота, я тоже хмельно улыбаюсь, будто заразилась этой дурацкой привычкой от Марка и теперь не могу от неё отделаться. И, признавая свою слабость и неизбежные изменения в себе, я оттого так легко признаюсь в страшном вслух:

– Во Тьму, конечно же.

И, не дожидаясь его ответа, я без спроса падаю на мягкую, огромную кровать, которая так легко принимает меня в свои объятия, словно только этого и ждала. Я же едва не замурчала от удовольствия, обнимая руками перьевую мягкую подушку.

Таких роскошеств в храме у меня не было. Ни мягкости, ни тепла, ни ощущения, будто ты кому-то на самом деле нужен. Оттого я так легко игнорирую Данте, присевшего у края кровати, даже когда он молча помогает мне снять обувь, набитую до краёв горячим, цепким песком.

– Знаешь… Мрак ведь не бывает беспросветным.

Я же лишь вздыхаю и не нахожу в себе сил для ответа, позволяя ему в этот раз одержать негласную победу в этой битве слов. Потому что в тот миг я решила: то, что мы не скажем вслух, нам не раз ещё будет сниться.

Потому что в глубине, там, где скрываются желания, которые страшно озвучить, я действительно хотела верить, что он прав. Что где-то в этой бескрайней, вязкой темноте есть щель. Просвет. Искра. И выход.

Так, теряя связь с реальностью, я даже не замечаю того, как быстро проваливаюсь в объятия Морфея. И только надежда – та самая, что я боялась признать, – остаётся со мной.

Надежда, что однажды я проснусь, и в этой Тьме действительно будет свет.

Глава 19

Я возвращаюсь к будням, к своей реальности со скоростью щелчка пальцев. Просто подскакиваю на месте так, словно кто-то меня ужалил, и с испугом и неким непониманием оглядываю незнакомую мне комнату.

Я лежу одна среди смятых льняных простыней, с сердцем, колотящимся так, будто только что сорвалась с высоты. Комната казалась чужой и слишком красивой, чтобы быть настоящей. Глаза невольно метались и ловили детали.

Она была втрое больше кельи, в которой я когда-то ютилась в храме. Здесь не было каменных стен и сырости одиночества – только мягкие, тёплые оттенки: бежевые, сливочные, золотистые. Свет как густой мёд лился из окна, медленно растекаясь по комнате. И вся обстановка вокруг будто шептала мне: «Ты в безопасности». Но я ей не верила.

И пока взгляд мой скользил по комнате, меня медленно, но неумолимо начинало накрывать эхо – глухое, глубокое, как отголосок колокола. Эхо вчерашней ночи.

Желание рухнуть обратно в кровать, с головой укрывшись этим тяжёлым одеялом, было просто невыносимым. Голова шумела недослушанным вчера куплетом прибоя, не собираясь униматься.

Однако любопытство во мне всё равно оказалось сильнее.

Я поднялась, босыми ступнями – на цыпочках – скользнула к окну, к распахнутым шторам и замерла, словно статуэтка. Передо мной раскинулось море – бескрайнее, живое, сияющее синим стеклом под утренним светом. И в этот момент моё сердце сжалось – не от страха и не от боли, а от какой-то первозданной, хрупкой красоты, в которую не верилось.

Потому что всё вокруг казалось неправдоподобным: слишком светлым, слишком мягким, слишком… идеальным. Будто бы это всё не более чем обманчиво красивый сон, не успевший ещё трансформироваться в кошмар.

А может, я действительно всё ещё сплю и Тьма вот-вот накроет меня с головой? Я не знала. Не верила.

И даже горячая вода в душе не смогла окончательно убедить меня в обратном. Я, прижавшись лбом к прохладной плитке, позволила себе остаться в этом состоянии бездумной неги дольше, чем планировала. Время стекало по коже вместе с водой, и всё во мне – от мыслей до дыхания – растекалось, размягчалось, утихало.

Я будто исповедовалась, позволяя каплям сделать то, чего не смогла сделать вчерашняя ночь: стереть. Вымыть из меня остатки его прикосновений, недосказанности и перепутанных желаний.

Когда я наконец решилась выйти, завернувшись в одно полотенце, я ожидала увидеть всё что угодно: пустую комнату, солнце на подушках, чай на прикроватной тумбе… но никак не незнакомца.

Реакция была мгновенной. На грани инстинкта – я атакую. Сгусток синего пламени вырывается из моей ладони так, будто всю ночь только и ждал сигнала. Он свистит в воздухе, словно раскалённый кинжал, и с поразительной точностью устремляется в спину рыжему самозванцу, который посмел войти без стука.

Он оборачивается слишком поздно, чтобы уйти с пути огня, но слишком рано, чтобы быть застигнутым врасплох. И вот уже моё пламя – моё – замирает в его руках. Он ловит его. Голыми руками. Как будто оно просто мяч в детской игре, а не сгусток чёрной магии, способной испепелить плоть до костей.

И он не просто гасит мой огонь. Он делает его своим! Приручает, как дикого зверя. И теперь с каким-то почти научным интересом рассматривает его у себя в ладонях, склонив голову, будто наблюдает за чем-то необычным под магическим стеклом.

Синий огонь струится меж его пальцев – мягко, спокойно, подчинённо, словно забыл, кому он до этого принадлежал.

– Интересный способ познакомиться. Впрочем, от чёрной ведьмы я меньшего и не ждал, – с ледяной ноткой в голосе произносит маг, будто комментирует погоду, а не тот факт, что на него только что совершили нападение. – Здравствуй. Я – Лиам, один из твоих новых учителей. И ты, между прочим, безбожно опаздываешь на наш первый урок.

Я стою на пороге ванной – мокрая, с тяжёлым полотенцем на плечах, распущенными волосами, с которых капает вода, и полным недоверием в глазах. И никак не могу понять: мне сейчас закричать на него или же засмеяться.

Потому что передо мной стоит рыжий болван – да ещё и с самыми дерзкими глазами, какие я когда-либо видела, – и он без капли смущения оценивает меня. Не с плотским интересом, но очень внимательно. И, судя по тому, как его взгляд чуть сощурился, он явно любуется. Не мной. Моей аурой. Тьмой, что в ней скрыта.

И я вдруг понимаю: он такой же, как я. Настоящий чёрный маг. Ошибиться было невозможно: я слишком легко узнаю то, как вибрирует Тьма в сердцевине его ауры, как тянет к себе, давит и клубится. Потому я лишь увереннее показываю наглецу на дверь:

– Вон из моей комнаты. Живо!

Маг в ответ лишь выгибает хищную алую бровь, прищуривается – и, судя по всему, даже не думает, что мне есть чего стыдиться. Более того, ему явно было смешно.

– Так она не твоя, а Данте. Так что подождём его и спросим, что делать? – едко бросает он, скрестив руки на груди и не двигаясь ни на шаг. – Или ты перестанешь тратить моё время, соберёшь остатки гордости – и мы начнём урок?

Я была готова швырнуть в него что-то потяжелее слов.

Потому что этот тип даже и не думает уходить. Наоборот, совершенно открыто достаёт из внутреннего кармана чёрного пиджака пачку сигарет. Вытаскивает одну и небрежно подносит к губам, явно собираясь закурить.

Но ждать, пока он устроит себе перекур в моей комнате, я не собираюсь. Потому мгновенно сжигаю сигарету прямо у него в пальцах своим синим огнём.

Чёрный маг, словно заранее предвидя это, лишь стряхивает язычок пламени с ладони, даже не поморщившись.

– Уже видел, – лениво бросает он, явно невпечатлённый. – Удивишь чем-нибудь, кроме дешёвого пафоса и огня? Скучновато.

И он зевает. Зевает! И, не дождавшись моего ответа, вздыхает почти с сожалением:

– Ладно, раз ты такая нервная, подожду снаружи. Но поторопись. Через полчаса у меня встреча. Намного приятнее этой.

Я едва дышу от злости после его лениво-насмешливого взгляда. Мне остаётся лишь стоять и молча наблюдать за тем, как он выходит из комнаты. Хлопок двери – оглушительный, обидный, почти оскорбительный – не приносит облегчения.

И, вероятно, моё замешательство можно было бы объяснить просто: я ведь никогда не сталкивалась с чёрными магами. И тем более с теми, кто носит Тьму не как клеймо, а как украшение: с достоинством, с вызовом и внутренним спокойствием, будто это было не проклятие, а дар.

И, если быть откровенной, я даже не подозревала об их существовании. В моём мире, в том, откуда я пришла, Тьму несли женщины – проклятые ведьмы, изгнанные, обласканные лесом и болью. Сила в женских руках казалась привычной. Тьма – тем более.

Но вот он, рыжий, наглый и с Тьмой внутри, выстроенной, как каменный храм, никак не вписывающийся в мои рамки. И потому маг так сильно мне не нравился.

Оттого собиралась я быстро, сбивчиво, сквозь остатки гнева и пульсирующего унижения. Мне даже пришлось позаимствовать рубашку из гардероба Данте. Моя была безвозвратно испорчена вчерашним купанием в море и следами от вина. Но я с облегчением убедилась в том, что хотя бы мои штаны остались в приличном состоянии. Так, закручивая ещё влажные волосы в тугой жгут на затылке, я бросила последний взгляд в зеркало – и вышла, всё ещё не до конца придя в себя.

А он, конечно же, ждал.

Прислонился к стене у раскрытого настежь окна, как будто никуда не торопился. Сигарета в его пальцах медленно тлела, точно он собирался затянуться этим утром не воздухом, а моим терпением. Его зелёные, змеиные глаза скользнули по мне снизу вверх – цепко, без капли приличия, – и он, не удостоив меня ни улыбкой, ни кивком, произнёс с тотальным равнодушием:

– Спасибо, что не в платье. Итак, на чём мы остановились? Ах да. Идём. Будем испытывать тебя на прочность в тренировочном зале.

Маг не спросил, готова ли я. Не предложил сходить на завтрак, даже не поинтересовался, как меня зовут. Просто развернулся и пошёл широким, уверенным шагом.

Мне пришлось почти бежать за ним. Он не сбавлял темпа, как будто моё присутствие вообще не имело значения. Только сигаретный дым вился за ним лёгким следом, рассекая воздух, словно тень от его равнодушия. И когда он в очередной раз затянулся, то, даже не оборачиваясь, бросил прямо в лоб:

– Мне сказали: у тебя был опыт работы наёмным убийцей. Это правда?

Я оступаюсь. Прямо на ходу спотыкаюсь о собственную память, холодею и замираю, не зная, что сказать.

Потому что это слово – наёмный убийца– звучит для меня как ложь. Как карикатура. Я никогда не называла себя так. И Мать не называла.

Она говорила: «Мы наводим порядок», «Восстанавливаем равновесие». Но суть оставалась той же: я убивала по приказу Тьмы. И потому не в силах произнести ни да ни нет я просто киваю.

– Славно. Значит, можно с тобой не церемониться. Сама что скажешь о своей магии? То, что ты привыкла полагаться на основную свою стихию, я уже понял. Что ещё? – бесцветным голосом интересуется маг, пока мы сворачиваем на узкую, но длинную лестницу.

Я смотрю себе под ноги, чувствуя, как пульсирует где-то под висками головная боль. Странно давящая, как похмелье от несказанных слов. И всё же я говорю:

– Я не использовала магию больше полугода. Совсем.

Почему-то мне показалось, что это важно сказать. И, конечно же, я была права, потому что даже эта ледышка невольно замедляется, чтобы суметь бросить на меня всего один мрачный взгляд. Его бровь слегка приподнимается.

– Серьёзно? И почему же?

– Скрывалась, – отвечаю коротко, сдержанно, почти с вызовом, будто заранее защищаюсь от осуждения.

– Дай угадаю: срыв спустя такой период был более чем внушительный, да?

Я лишь нервно дёргаю уголком губ и не произношу ничего в ответ. Маг же лишь фыркает и качает огненной головой:

– Ясно. Работы будет больше, чем я надеялся.

В ответ я лишь глубоко вздыхаю – и впервые согласно киваю.

Я и сама ощущала: прошедшее время оставило не просто отпечаток на моей магии – выжженное клеймо.

После становления мой резерв, конечно, вырос, словно река, ставшая глубже, но течение в ней замедлилось по моей воле. Заклятия больше не вспыхивали по щелчку, не ложились в руки как родное оружие. Я слишком долго училась жить без неё, чтобы теперь пользоваться ею с той же уверенностью.

Я думала об этом с глухой тревогой, когда мы выходили из жилой башни и пересекали цветущий сад с розами. При этом мой взгляд невольно зацепился за один-единственный цветок – сорный, неправильный и чужой.

Кроваво-алый мак, проросший прямо у подножия каменной клумбы, врывался в эту картинку, как крик в молитву. Сорняк среди этой безупречной симфонии.

И я поняла со спокойной обречённостью: Она уже здесь. Ни на шаг не отступает от меня. Всё ещё следит за мной, всё ещё прячется под рёбрами и дышит моим же воздухом.

Тьма была внутри меня, а не снаружи.

И пора бы мне было уже с этим смириться. Смириться и просто пойти дальше, словно я и не видела вовсе ещё одного знака своей скорой кончины.

Потому, когда мы вошли в учебный корпус, я была настолько погружена в себя, что не сразу ощутила на себе взгляды. И не просто взгляды – пристальное внимание. Ученики, сновавшие между лестницами и коридорами, сворачивали головы, будто в первый раз видели ведьму. Кто-то даже присвистнул – и тут же в буквальном смысле поплатился за это своим языком.

– Манеры твои где, Питер? – сухо бросил Лиам, даже не замедлив шаг. – За это буду ждать тебя на ночной отработке.

Жалобный всхлип захлебнувшегося в собственной крови студента не вызвал у мага ни малейшей реакции – только лёгкий кивок в сторону распахивающейся двери:

– Нам сюда.

Лиам нарочито галантно придержал для меня дверь, но в ту же секунду, как она захлопнулась за моей спиной, его хорошим манерам пришёл конец.

Я не успеваю вдохнуть, как заклинание уже летит в меня. Я ощущаю его не зрением – кожей. Яркая вспышка молнии, выверенная и целенаправленно устремившаяся в мою спину, просто не могла быть случайностью. И всё же мой щит, пусть и криво, срабатывает. Искры взрываются в воздухе, шипят, но выдерживают удар.

Уже после я разворачиваюсь, смотря в эти бесстыжие изумруды глаз. Извинений за нападение без предупреждения я не получаю – только холодные и безразличные слова:

– Поехали, – бросает Лиам уже неторопливо, будто всё, что только что произошло, было запланированной разминкой. – У меня есть семнадцать минут, чтобы вычерпать твой резерв до нуля. Думаю, управлюсь за пять.

Мои пораженно вскинутые брови вверх маг филигранно игнорирует.

– Нападать или защищаться – решай сама, – продолжает он, не сбавляя темпа речи. – Жалеть я тебя не собираюсь. Всё равно после отправишься к Марку. Ну а сейчас ты моя новая игрушка для битья.

Он разворачивается, буквально запрыгивает на ближайший помост, а после без спешки поворачивается ко мне, как хищник, точно знающий, что его добыча всё равно не убежит. Его взгляд скользит по мне с ленивой, почти равнодушной оценкой, пока я забиралась вслед за ним. А после с тем же усталым вздохом, словно уже знает результат боя наперёд, бросает мне:

– Вперёд. У тебя есть шанс попробовать меня удивить.

Лиам активирует защитное поле, а затем откидывает с плеч чёрный пиджак и аккуратно вешает его на канаты, словно боится, что ткань помнётся. А после с той же размеренной грацией принимается закатывать рукава рубашки, даже не глядя в мою сторону. Тем, кого не считают равными, часто делают такие "одолжения".

И я молча, но с искренним восхищением поражаюсь редкостной глубине его сволочизма. Такая высококлассная, филигранная способность бесить – это уже талант. Он даже не старается, а всё равно получается эффектно. И, что самое отвратительное, эффективно.

А потому я с радостью отвечаю ему взаимностью. Но не на его условиях – на своих.

Магия срывается с моих ладоней без предупреждения, точно бешеная псина, которую слишком долго держали на цепи. И поток Тьмы уже режет пространство, как нож – шёлк. При этом мне было плевать на все вспыхнувшие щиты мага, ведь я целилась не в него.

А в пиджак. Тот самый, который он с таким достоинством повесил на канаты почти как реликвию. И вот теперь этот пиджак, его чёрное знамя самодовольства, разлетается в клочья, словно бумажная мишень. Лоскуты ткани падают на ринг, как обрывки лицемерия – медленно, красиво, с оттенком театральности. Ведь Тьма всегда любила быть зрелищной.

– Удивила? – спрашиваю я с самым наглым из возможных прищуров.

Лиам даже не моргает, лишь небрежно стряхивает с плеча чёрный лоскут.

– Вообще-то это был мой любимый пиджак. Нехорошо.

Ответ приходит незамедлительно. Мой противник взмахивает рукой, и магический вихрь, как живой, выбивает из меня всю спесь. Меня подбрасывает в воздух, и, прежде чем я успеваю сориентироваться, маг с леденящим равнодушием швыряет меня в сторону, как игрушку.

Я пытаюсь предотвратить удар, но тщетно. Поцелуй с защитным щитом оказывается грубее, чем я рассчитывала.

И после этого я включаюсь в работу. И вскоре заставляю поверить мага в то, что я действительно была убийцей, – в тот миг, когда вместо того, чтобы наматывать вокруг него круги, я бью точно в сердце режущим заклятием.

И в честь этого маг повышает темп. Его движения становятся быстрее, чем взгляд. Он больше не зевает, а дерётся всерьёз. И мы танцуем на ринге вместе, выписывая живописные па.

Так очередная волна его заклятия скользит мимо меня, врезается в щит, вспыхивая искрами. Я парирую их зеркальной защитой, отскакиваю и атакую в лоб, обрушивая швальный дождь из ледяных стрел прямо ему в лицо.

Он мастерски отражает каждую из них, но теряет из виду то, как я внезапно вторгаюсь в его личное пространство и разящим ударом магического клинка разрываю предплечье.

Лиам тут же отшатывается и смотрит на рану так, будто не верит в её существование. Его взгляд не удивлённый, а почти оскорблённый. И всё же он мрачно, но смеётся:

– А я-то думал, с тобой будет скучно.

В тоне его скользит что-то между восхищением и откровенной издёвкой. Но он меня не обманывает – я знаю, что расслабляться ещё рано.

– В пять минут, кажется, не уложились, да? Как жаль. А я, между прочим, рассчитывала успеть хотя бы на обед.

Лиам хмыкает и, не теряя ни секунды, наспех стягивает края порванной плоти нитями силы – чёрными, мерцающими.

– В медпункте пообедаешь. Я же предупреждал.

Я с ним спорить не пытаюсь, лишь молча подстраиваюсь под его ритм боя. В нём была своя логика – чистая, отточенная система, к которой я быстро привыкаю.

Прыжок. Удар. Заклинание. Манёвр. Защита. Повтор.

И всё же я спровоцировала его вытащить то, что он, судя по всему, предпочитал прятать, – настоящий, природный огонь. Не алый, не золотой, – чёрный. Сияющий, как дым над руинами.

Я залюбовалась на миг… А затем – выпустила свой.

Наши стихии столкнулись, как звери, натравленные друг на друга. Пламя загудело, раздуваясь и поглощая стены, воздух, нас – всё.

Казалось, сама Академия вот-вот не выдержит и рухнет от гудящей концентрации наших сил. Я шла вперёд сквозь огонь, не чувствуя больше жара. Ведь Тьма в моём сердце раскрывала свои чёрные крылья, защищая меня от любых атак.

И только когда пламя поднялось так высоко, что я перестала видеть очертания ног мага за густой завесой, он наконец сдался. Щит вспыхнул и защитил его от пожирающего пламени синего огня.

– Почему твой резерв остался прежним? – зло бросил он, срываясь почти на крик. В его голосе больше не было иронии – только ярость и непонимание, как такое вообще возможно.

Я молчала, не желая ему объяснять, что из-за кулона на моей груди Лиам и не знал на деле моих настоящих границ, ведь они были лишь в моей голове, заключённые в одну клетку с Тьмой.

– Откуда ты вообще взялась?

Лиам шёл ко мне, закончив все свои игры разом. И пусть его магия почти иссякла – я видела это по его ауре, – он всё ещё был опасен.

– Какая тебе разница? Главное – теперь я здесь, – сухо произнесла я, хотя взгляд уже цеплялся за дверь, надеясь сбежать поскорее от неудобных вопросов.

Но он не даёт мне даже сделать полшага назад.

Алая бровь взлетает вверх в хищной дуге, как крыло дракона перед броском. И прежде чем я успеваю моргнуть – его рука смыкается на моей. Это была хватка, от которой перехватывает дыхание. Моя попытка вырваться гаснет, как искра, упавшая в воду.

– Не увиливай, – рычит он сквозь зубы. – Скажи как есть, Эдель.

Лиам произносит моё имя как заклинание, которым убивают.

– С Севера, – коротко и ясно отрезаю я, отворачивая взгляд, будто сама стыжусь того, что дала слабину.

Но парень сжимает мою руку крепче, как будто хочет выдавить из меня не только правду, но и саму душу.

– Это и так очевидно. Откуда именно?

И этот рык, сорвавшийся с его губ, становится последней каплей. Моя выдержка плавится, как перегретое стекло.

Я поднимаю на него контрастно холодный взгляд, но разогреваю свою ладонь добела – с хищным умыслом обжечь его пальцы до мяса. Лиам шипит от боли, резко убирая от меня руки подальше.

– За горой Эндерхана. Слышал о такой? – лишь рявкаю я в ответ, но при этом сама внутренне содрогаюсь от одного воспоминания об этом месте.

Дом, который никогда не был домом. Избушка, затерянная в глухом, пропахшем тлением лесу. В нём царила лишь нечисть, сырость и запах чёрной магии. Я сбежала оттуда, оставив там почти всё – своё детство, наивность, страх, – но до сих пор не знала, выжила ли после.

Лиам замирает. Его тело дёрнулось, будто кто-то вонзил в него иглу. И, судя по выражению его лица, он слышал об этом месте. И голос его, когда он всё же начинает говорить, был полон раздражения:

– Там нет ничего. Это пустошь. Скверна выжгла её до корней.

– Вот именно… – тихо отвечаю я с признанием, которое сложно было толковать неправильно.

Я разминаю запястье – горячее, всё ещё пульсирующее после его хватки. И, не говоря больше ни слова, разворачиваюсь к двери.

Ведь объяснять что-либо было бесполезно. Оправдываться – унизительно. А оставаться здесь и дальше – выше моих сил.

Но взгляд мага буравит мою спину с таким остервенением, будто хочет разложить меня на части, вывернуть наизнанку и выудить изнутри ложь.

Я делаю шаг.

И знаю: он не отпустит теперь меня просто так.

Глава 20

– Эдель, стой! – рык разрезает воздух, будто хлестнула плеть.

Лиам срывается с места – и в следующую секунду врезается в меня, точно вихрь, в тот самый момент, когда я уже распахнула дверь в коридор.

А я замираю, словно ударившись лбом о невидимую стену.

Потому что там, прислонившись к колонне, стоит он. Данте.

И, видимо, ждал он меня давно. Я встречаюсь взглядом с чёрной бездной, смотрящей на меня из-под сбившейся на глаза синей чёлки. И это бьёт меня сильнее, чем все самые жестокие удары моего новоиспечённого учителя за урок.

– А вот и поручившийся за тебя командир явился. Как неожиданно, – шипит за моей спиной Лиам, отодвигая меня в сторону.

Только руки на груди он от чего-то скрестил, будто ненамеренно защищая грудную клетку от удара. Ведь даже он не мог спокойно выдерживать этот взгляд Данте – матово-чёрный, но пронизывающий насквозь.

Я же при этих словах делаю вдох, собираясь сказать хоть что-то, но тут же сдуваюсь, вмиг понимая: он ведь мог прекрасно подслушать каждое наше слово. И в этом я даже не сомневаюсь, ибо заметила отрешённость и задумчивость его взгляда. Сейчас он явно не был настроен на то, чтобы потакать чёрному магу.

– Ты свободен, Лиам. Я сам провожу её на обед.

Тон – не просьба. Приказ. Тот, который не обсуждают, а выполняют. И пусть рыжий маг не дёргается, не опускает взгляда – я всё равно чувствую, как что-то в нём… сминается. Всего на секунду.

– Я уйду, – говорит он всё с тем же мурлыкающим баритоном. – Но не обольщайся. К вечеру я жду девчонку обратно. Мы с ней не закончили. – Он делает паузу, затем почти небрежно добавляет: – Пожалуй, я лично сейчас зайду к Алистеру и поговорю с ним. Там и посмотрим, кто из нас на самом деле будет свободен, Данте.

Чёрный маг бросает на меня последний тяжёлый взгляд, а после разворачивается и уходит прочь, чеканя шаг, как удар колоколов. Он оставляет после себя ворох вопросов, которые поселяются в моей голове: о чём он хочет поговорить с ректором?

Но дикое урчание в животе напоминает мне о том, что, если я не дам должного топлива мозгам, они точно не станут работать лучше.

Данте перехватывает мой взгляд и едва заметно усмехается, когда этот рёв становится громче мыслей. Проигнорировав выпад Лиама, он лишь молча кивает в противоположную сторону, зовя меня вновь за собой.

А я, задрав подбородок, уверенно двигаюсь за ним, оправдывая себя тем, что иду лишь по зову желудка.

Вот только комната, в которую меня привёл маг, с обычной столовой не имела ничего общего. Это было куполообразное помещение с белыми гладкими стенами, переливающимися, будто в них прятались капли растаявшего стекла. Всё походило на игру света в хрустальной шкатулке – завораживающе красиво.

В центре – маленький, уютный столик на двоих, к которому Данте подошёл и молча отодвинул мне стул, приглашая сесть. И в ответ во мне вспыхнуло раздражение. Хотелось прорычать, что я в этом не нуждаюсь, что всё это лишнее.

Но в горле застрял ком. Потому что подобного для меня никто и никогда не делал. И я с трудом, но проглотила его, позволив себе молча опуститься на стул.

А стоило мне лишь приподнять крышку подноса, как всё моё раздражение унес аромат, оглушающий, как выстрел: жареная птица с корочкой, пропитанной травами, с оттенком специй и мёда – такая сочная, что слюнные железы взбунтовались раньше сознания.

И пока я пребывала в гастрономическом припадке, Данте и не пытался со мной заговорить, спокойно наслаждаясь своей порцией.

Однако мои глаза всё равно то и дело предательски цеплялись за линии его изломанных вен, спускались ниже – к пальцам, что ещё вчера сжимали меня под водой, в том поцелуе, который не выжечь даже кислотой.

Ведь память – такая тварь. Её не удалось задушить ни алкоголем, ни чужими руками.

И вот теперь мы снова сидим друг напротив друга и молчим, будто и не было ничего. Только между нами словно кто-то плеснул горючее. Стоило лишь бросить спичку – и сгорело бы всё дотла: стол, ложная вежливость и стены этой лощёной Академии.

Я, медленно доедая десерт, понимаю: диалог неизбежен. И Данте явно вынуждает меня поджечь этот напалм первой.

– Как прошла вчерашняя вылазка в лес? Всю нечисть уничтожил? – бросаю я с ленивым сарказмом, словно между делом, и чуть подаюсь вперёд, опираясь локтями на край белоснежного стола. Синий лёд моих глаз сталкивается с обсидиановым спокойствием его взгляда.

– Всех не победить, Эдель. Да и не нужно. Ради баланса в мире должны существовать и Свет, и Тьма.

Моя усмешка значила лишь то, что я знала ту, что осмелилась бы с ним поспорить на эту тему. Однако я – не Она. И оттого я могла лишь красноречиво возвести глаза к сияющему потолку, выражая всё, что думала по этому поводу.

– Не веришь мне? – усмехается он так, словно только этого и ждал. – Тогда идём. Я хочу кое-что показать.

Данте поднимается первым и, не дожидаясь ответа, молча протягивает мне руку. Снова сбивая с толку этим странным выбором, который он будто бы давал: я же могла и не пойти, но…

Несмотря на все мои попытки сохранять дистанцию, быть холодной и удерживать равновесие, всё рушилось, как карточный домик на ветру, когда я просто кладу свою руку в его.

И пока мы двигались по коридорам Академии, я медленно осознавала истину, которую уже нельзя было отрицать: что-то действительно изменилось между нами.

Словно эта близость, рождённая из наслаждения и боли ночи моего Становления, о которой мы молчали, вдруг обретала вес. И то, что вчера я душила в себе с яростью зверя, пойманного в капкан, сегодня, как цветок, пробивалось сквозь трещины камня – живое, упорное – и не собиралось умирать.

И стоило мне подумать, что, может быть, всё это чувствовала не только я одна, как реальность ударила меня хлёстким порывом звука.

Мы вошли в огромный зал. И он почти оглушает меня – гулом голосов, резкими всплесками смеха, звоном посуды и заклятий.

Здесь всё пульсировало, вибрировало и дышало самой жизнью – слишком громко после той тишины, из которой мы только что вышли. И Данте останавливается на верхнем ярусе лестницы, на небольшом балконе, откуда открывался почти панорамный вид на весь зал.

С этого ракурса мир под нами казался театром, сцена которого была уставлена длинными рядами столов, а все актёры – в исключительно унифицированной одежде чёрного цвета. Но стоило лишь приглядеться – и различия между столами всё же проступали: они были спрятаны в деталях. В цветных лацканах и манжетах на рукавах, словно в метках их принадлежности к определённым кастам.

Зелёные, очевидно, королевские маги. Местные щёголи, которые считали себя лучше других. Они всегда носили свои цвета с вызовом – как знамя привилегии.

Синие – стражи порядка. Их натаскивали на знание прав и подавление мятежей среди горожан. Казалось, им нельзя было улыбаться. Или думать самостоятельно.

Красные – боевые маги. Те, кто готовились к военной службе в армии на передовой с нечистью. Именно к ним и относился Данте.

Серые – молчаливые фанатики магии. Учёные, живущие в мире формул, рун, слоёв реальности и первооснов магии.

А также белые – медики, которые спасали шкуры всех остальных, когда их учёба шла не по плану.

И всё это было точно огромное лоскутное покрывало из человеческих судеб и магии. Упорядоченное, выстроенное по рангу, значимости и функции. Тщательно отглаженное до блеска. Почти абсурдно правильное, как будто кто-то пытался доказать хаосу, что его можно подчинить.

И всё же, несмотря на гул толпы внизу, моё внимание сразу цепляется за открытые куполообразные балконы вдоль стен, идущие полукругом. Там, как и положено, сверху вниз за всем наблюдали преподаватели.

И, к своему глубокому раздражению, я даже замечаю рыжий всполох огненных волос. Чёрный маг спокойно сидел и перекидывался фразами с соседом за резными перилами ограждений.

В отдельной ложе сидел ректор. Холодный, собранный и бесстрастный, он замечает нас в тот же миг, как мы появляемся, и бросает на нас всего один короткий ледяной взгляд, прежде чем вновь вернуть внимание к тарелке.

И хоть мой взгляд в тот момент прочно был прикован именно ко второму этажу, Данте удалось слегка скорректировать фокус внимания.

– Не туда смотришь, – произносит он негромко, будто между делом. В следующий миг он едва заметно колдует, тихим знакомым жестом окутывая нас куполом защиты от прослушивания.

И осторожность это была или привычка, я не знала, но он тут же продолжает, уже гораздо спокойнее:

– Я привёл тебя сюда не ради них. Посмотри в зал. Скажи, что ты видишь.

Я, нахмурившись, всё же поворачиваю голову, позволяя взгляду вновь скользнуть по толпе, где каждый был движущей частью одного механизма. И всё же… слишком быстро всё начинает казаться мне одинаковым. Я выдыхаю, собираясь ответить что-то вроде «Студенты, столы, обед», как вдруг в поле зрения вспыхивает знакомый оттенок – тьма ауры, вязкая и густая, словно смола. А рядом – ещё одна. И ещё.

Моё внимание цепляется за них почти рефлекторно, как зверь ощущает родственную жилку в хищнике напротив. Среди сотни студентов здесь был всего десяток, но всё же тёмных магов и ведьм. Таких же, как Лиам. И таких же, как я.

– Чёрных магов куда больше, чем я могла себе представить… – тихо, почти для самой себя произношу я, не отводя взгляда от двух фигур в дальнем ряду.

Они замечают меня почти в ту же секунду. Один из них – южанин с блекло-серыми глазами и тёмной кожей – что-то шепчет товарищу. Тот кивает, и оба смотрят на нас.

Всё ещё незнакомые, они уже знали, кто я.

– И заметь, что они полноправные студенты Академии. Часть системы, которой они сами решили быть, – негромко продолжает Данте, пока взгляд его всё ещё направлен куда-то в зал. – Теперь ты понимаешь, о каком балансе я говорил? Тьма не обязана быть злом, Эдель. Так же, как Свет далеко не всегда является добром. – Такую банальную, но правдивую истину говорил мне тот, кто явно хотел помочь.

Я молчу. Не потому, что не хочу возразить, я просто впервые не могу. Потому что эта мысль цепляется за те скрипящие шестерёнки в моей голове, которые давно заржавели от укоренившегося с молоком матери страха.

И, кажется, Данте заставляет их со скрежетом провернуться.

Получается… всё, чему меня учили, – ложь?

Такая простая, наглая, обволакивающая ложь, которую повторяли с таким убеждением, что я и не думала в ней сомневаться. Ложь, в которой каждое слово звучало как приговор:«Ты не такая, как они. Тебе нигде не будет места. Ни среди людей, ни среди магов. Ты никому не нужна. И ты поплатишься за свою наивность, если решишь довериться им хоть на миг».

Эти слова эхом отдаются в моей голове, как древнее проклятие, которое так и не сняли. И пока я стою у перил, невольно опираясь ладонями на холодный металл, взгляд мой сам собой скользит по залу туда, куда я раньше даже не пыталась смотреть.

На ту жизнь, которая казалась мне запертой за зеркальной стеной. И, может быть, всё это время я держала ключ от свободы в собственных руках, но боялась им воспользоваться…

Потому что я сама посадила себя на цепь. Сама убедила себя, что так – безопаснее. Сама поверила, что, если не откроешься, тебя не предадут. Что, если будешь той первой, кто отвернётся, не так будет больно, когда отвернутся другие.

И эти убеждения медленно рушились в моей голове, когда я наблюдала за тем, как двое парней – светлый и чёрный маг —так упоительно хохотали вместе над какой-то глупой шуткой.

И всё же было в этом что-то, что не давало мне покоя:

– Допустим, ты прав, – выдыхаю я с хрипотцой, всё ещё не поворачивая головы в его сторону. – Но где в этой системе ведьмы? Я насчитала всего десяток девушек в этой сотне парней.

Мой вопрос застигает Данте врасплох, потому он берёт паузу, взвешивая каждое своё слово, и так вальяжно опирается спиной на железные прутья кованых перил.

– Боюсь, это уже совсем другая тема. Как видишь, мы совсем не против обучать ведьм в Академии, но… вас объективно мало. А те, кто есть, либо слабы, либо выбирают домашнее обучение.

Маг при этом так невольно обводит меня взглядом, рассматривая собственную рубашку на моём теле. После тут же берёт себя в руки и, отводя взгляд, заканчивает:

– К тому же не везде в королевстве магия воспринимается так спокойно, как здесь. Многие ведьмы предпочитают скрываться, не связывая судьбу с короной и даже не стремясь получить лицензию. Ты, получается, была одной из них.

– И при этом жила абсолютно свободно, – тут же добавляю я немаловажную для себя часть, теряя интерес к происходящему внизу.

Куда важнее мне было видеть то, как резче он поворачивает ко мне голову, а желваки на его скулах так явственно напрягаются, рисуя контрастные тени и полутени его настроения.

– Какую именно часть своей жизни ты была свободна? Когда изучала запрещённые тёмные искусства или же иную – ту, когда ты стала бежать от того, что узнала? При этом испугалась этого настолько, что решила, будто тебе проще вообще забыть о магии, нежели возвращаться к ней вновь.

Мои зрачки сужаются, взгляд мутнеет, и в нём вновь проступает та самая хрупкая, но смертельно острая корка льда. Я почти обнажаю клыки, когда Данте, уловив перемену, тут же смягчает тон, сглаживая резкость:

– Я лишь хочу посоветовать тебе не воспринимать в штыки всё отличающееся от того, к чему ты привыкла, – голос его становится другим – ровным и тёплым. В нём больше не было желания подавить меня – только попытка достучаться: – Проведи здесь месяц. Посмотри, как живут другие маги. А потом уже решай, хочешь ли ты остаться, получить лицензию… или удостовериться, что это всё не твоё. Тогда ты действительно сможешь сбежать отсюда и не оглядываться, думая: «А что было бы, если бы рискнула?»

Его пальцы, лежащие на перилах, почти касаются моих – тех, что вцепились в холодный металл, как в спасительную скалу. Он замечает это, делает паузу и заканчивает уже совсем тихо:

– Ты можешь выбрать всё что угодно, Эдель. Потому что в итоге никто не будет тебя держать здесь насильно. Ни я, ни ректор Академии, ни даже король. Это твоя жизнь, и только тебе решать, что с ней делать.

Его слова будто накрывают меня прибоем и нарушают хрупкое равновесие в моей душе. И, может, в сердце моём было так предательски горячо, потому что я уже знала: мне не понравится на «свободе»?

Из-за собственной неуверенности и буйства чувств в груди я первой отвожу от мага взгляд, вновь обращая своё внимание на толпу внизу, уже редеющую. Скоро должен был начаться очередной урок жизни как для студентов, так и для меня.

И Данте осекается, заметив внизу, в толпе, одного из преподавателей. Он просит меня подождать пару минут его здесь, и я вовсе не протестую. Мне было нужно гораздо больше времени, чтобы переварить все убеждения, которые он пытался до меня донести.

Но стоило ему оставить меня наедине с роем собственных мыслей, как я тут же цепляюсь за чей-то взгляд, что с нескрываемой насмешкой смотрел на меня сквозь расстояние и, казалось, просто топил меня в молчаливом презрении.

Миг сомнения сменяется разящим шоком, когда приходит осознание: я уже видела эти глаза. Этот пронзительный липкий, до боли знакомый взгляд – как у проклятой змеи, что медленно обвивалась вокруг моей шеи, пока я была занята разговором с Данте.

А теперь я была уже оплетена её тонкой сетью, из которой никак не могла успеть выпутаться за доли секунды, ведь она с удовольствием затягивает свою петлю.

Меня парализует оглушающе быстро. И как только я замираю, точно поломанная кукла на нитях, в голове начинает звучать голос. Он впивается в мой череп отравленными иглами, но при этом мурлычет, как ласковая кошка:

– Я так рада видеть тебя, сестрица! Мы искали тебя на отшибах страны, а ты решила сама прийти к нам в руки. Поняла наконец какая это честь – быть избранной для Возвышения? Чудно. Время-то тикает, милая. Тебе совсем недолго осталось.

Я не могла ни кричать, ни сопротивляться, даже мысленно. Шёпот её обволакивал мой разум как дым. Мне оставалось лишь сосредоточенно пытаться найти хотя бы крошечную брешь в её заклятии. Но держала знакомая-незнакомка меня действительно крепко, и потому она тем же нарочито медовым тоном продолжала:

– Мы уже начали приготовления к ритуалу. Так что наслаждайся своей свободой, Эдель. Уверена, она тебе покажется особенно сладкой… на фоне привкуса неминуемой смерти. Это ведь «твоя жизнь, только твоя» … Жаль, что всего на месяц!

Спустя секунду её слова обрываются, но их эхо продолжает вибрировать у меня в висках, точно жало, зарытое слишком глубоко, чтобы вырвать его без крови. Оно остаётся внутри, пульсируя, отравляя и напоминая о себе, даже когда я спустя ещё секунду наконец возвращаю себе контроль над телом.

И сестра довольно смеётся в ответ на моё явное потрясение. Её смех мягок, как вуаль, но в нём отчётливо слышен звон гильотины.

Я не знала её по имени. Никогда не слышала её голоса вживую. Но я узнала её сразу – по той самой ауре, что много лет была скрыта за капюшоном в тёмных ритуальных кругах. Её отпечаток – чёткий, вязкий, от которого не отмыться. Мы пересекались ранее только взглядами. Только самым громким молчанием. Но этого было достаточно, чтобы я знала: она – из Её внутреннего круга.

И вот теперь она сидела здесь, в Академии. С волосами цвета вороньего крыла, тяжёлыми волнами спускающимися до талии. И взглядом, который она, как и я, унаследовала от матери – красивым, но пустым до ужаса.

Я была рада добавить в него пару искр боли, когда наотмашь била её по той же ментальной нити, которой она оплела меня. Это была моя маленькая, бесполезная месть. Однако я вижу, как она злобно теперь шипит и рычит, быстро роняя все свои улыбки-маски с лица и поспешно удаляясь прочь в надежде быстрее скрыться от меня.

Но даже её отступление ничего не меняло.

Одно лишь её присутствие здесь доказывало мне, что у Тьмы действительно были глаза повсюду. И пусть эта пешка так поспешно скрывалась за кулисами, не смея претендовать на главную роль, однако она более чем ярко продемонстрировала мне одну вещь: мои перспективы на счастье не больше, чем воздушный шарик. Лёгкий, прозрачный, почти иллюзорный. В нём не было ни веса, ни цены, ни смысла. Мне в самом деле предоставили один жалкий месяц – всего тридцать дней – на фоне вечности, что могла бы быть моей.

И если я раньше боялась, что не смогу убежать, то теперь, стоя на краю, в первый раз по-настоящему испугалась другого.

Что не успею пожить.

Не узнаю, что значит остаться. Не пойму, каково это – быть чьей-то. Пусть даже на краткий миг, в котором я разрешила бы себе не быть правильной – только бы быть.

Ведь я не хотела, чтобы мою историю закончили за меня. Не хотела, чтобы последняя её страница была написана рукой Тьмы, а не моей собственной.

И, стоя на том небольшом балконе, как на тонком лезвии, на границе между прошлым, что жгло, и будущим, которого у меня, возможно, не будет, я опускаю свой взгляд вниз. Туда, где стоял он.

Данте.

И в груди моей так яростно нарастает гул, в котором невозможно различить, что громче: страх или моё желание жить.

Маг, точно почувствовав мой взгляд, тоже смотрит на меня сквозь расстояние так, будто знает, что этот момент настанет. Будто ждёт, когда я наконец позволю себе не бояться.

И он, не зная, какие бури скрывались во мне в ту минуту, пока я застыла на краю от того, чтобы сдаться, лишь слегка, до боли солнечно улыбается мне в ответ, точно говоря без слов:«Не бойся. Всё ещё будет».

И в его взгляде – в этой бескрайней бездне глубже моего отчаяния – было нечто такое, что заставляло меня действительно надеяться на нечто большее, ведь он словно видел меня насквозь.

Видел – и не отворачивался.

И в этой странной недописанной истории, где, казалось, для «нас» никогда не было даже строчки, вдруг возникает место – крошечное, как зазор между вдохом и выдохом, – для глупой надежды на то, что всё ещё может быть иначе, хотя бы под конец.

И я обещаю себе, несмотря на давящий безмолвный тик часов, что обязательно проживу этот месяц так, чтобы хотя бы один раз в жизни я могла

о чём-нибудь

не жалеть.

Глава 21

Самое сложное, как оказалось, – это не бежать, а заставить себя остановиться. Не проклинать всё и не рвать в клочья тонкие нити надежды, а убрать бардак из головы и жизни.

Обещать – не кому-то, а самой себе, – что хотя бы этот месяц я проживу без вечной оглядки на прошлое. Что успею вдохнуть жизнь по-настоящему. Узнаю что-то, кроме боли.

У меня был месяц. Не вечность. Но, может быть, этого было достаточно, чтобы не сожалеть.

Вот только я не думала, что этот путь к внутренней свободе начнётся с… лекций. С настоящих, скучных, выматывающих, до боли формальных занятий.

Потому что, как выяснилось, слова ректора про учёбу не были метафорой или угрозой. В тот же день – в тот самый, когда в столовой после встречи с сестрой я поняла, что всё всерьёз, – меня отправили учиться к первокурсникам.

И это было хуже, чем тысяча моих кошмаров.

Ведь темой первой лекции стала «Государственность». Полтора часа я слушала о своих правах и обязанностях как гражданки города Грёз и молча бесилась от того, как мою спину досконально изучали двадцать человек. Потому что старик, которого по странной случайности звали здесь профессором Марли, а не страшным занудой, приказал мне сесть в первом ряду.

Дальше – хуже, потому что уроки шли один за другим. На некоторых я была предоставлена одному учителю – такие, как «Владение магией» с Лиамом, но на общеобразовательные лекции я ходила с первокурсниками, которые вскоре стали набиваться мне в друзья.

У этих парней горели глаза, а магия всё ещё ассоциировалась с романтикой и приключениями, а не с ожогами и ампутацией.

Поэтому к концу первого дня я буквально шипела, особенно на последнем уроке, который оказался поистине венцом академического издевательства – «Этикет».

Учиться кланяться и делать реверансы – то, без чего я точно смогла бы прожить остаток своих дней. И уж тем более без знаний о том, как танцевать сложные, выверенные социальные танцы на балах.

Мой партнёр – добродушный и чересчур воодушевлённый парень – решил, что задача научить меня основам танца ему по плечу. Проблема заключалась лишь в том, что танцевать он умел примерно так же, как я – вышивать крестиком.

В итоге – падение. Лодыжка. Треск ткани. Я – на полу. Он – в панике. Этикет – мёртв.

– Ты уверена, что тебе не нужна помощь с программой? Я бы мог помочь тебе нагнать… – пролепетал он, пока тащил меня под руку в сторону медпункта.

Мой тяжёлый взгляд был более чем красноречив, оттого парень краснел, бледнел, но тащил меня в нужное место.

Встречал нас при этом не Марк, а одна из свободных медсестёр. Та лишь взглянула на мою быстро синеющую ногу и приказала тащить в палату.

– А где ваша златовласка пропала? —всё же спрашиваю я нехотя, оглядывая кипельно-белые стены вокруг. Медсестра при этом, услышав такое «ласковое» прозвище, страшно выпучила глаза.

– А что, уже соскучилась? – донёсся до меня с другого конца медпункта знакомый голос. При этом блондин высунулся из палаты, взглянув на меня со своим хитрым прищуром, оценил ситуацию и лишь молча кивнул:

– Подожди пять минут. Закончу здесь с перевязкой и займусь тобой, милашка, – серьёзно произносит Марк, но заканчивает фразу всё равно нашей старой шуткой.

Вероятно, мне в отместку.

Я лишь понимающе усмехаюсь, не комментируя, и позволяю своему горе-партнёру по танцам под ручку сопроводить меня в одну из свободных палат. Тот тоже смотрел на меня всё это время как-то странно и при этом жутко неловко приглаживал волосы:

– Послушай, извини… Я правда не хотел, чтобы у тебя всё так вышло в первый день, – только и бормотал он неуверенно себе под нос, пока я с тяжёлым вздохом рассматривала это неуклюжее чудо.

Невысокий шатен с копной веснушек на носу и взглядом оленёнка был не тем, на кого можно было долго злиться: он был слишком безобиден. И оттого я лишь неопределённо махнула рукой, мол, забудь, но парень явно расценил мой жест как повод для нового шанса:

– Я тут… подумал. Ну, раз тебя определили к нам. И нас даже поставили в пару на этикете… – начал он и сразу сбился, будто слова выскользнули из горла. – Может, ты тогда, если не против, сходишь со мной на свидание?

Он выдаёт это предложение на одном дыхании, будто бы читал заклинание, при ошибке в котором тебя ждёт мгновенное возгорание.

Я же в ответ медленно наклоняю голову набок, как сова, озадаченно выискивающая логику в происходящем. Нет, я точно знала, что головой не билась. А значит, он не шутит, ведь даже улыбается мне при этом как-то обречённо криво.

И пусть парень был неплохим, но я не понимала, с чего он вдруг решил, что я захочу с ним куда-то идти. Почему-то при этом я так внимательно рассматривала его ауру, еще довольно хилую и неяркую из-за того, что ему было, куда расти.

Я уже набирала в лёгкие воздух, чтобы аккуратно, но уверенно выдать отказ… как вдруг, по закону жанра, штора палаты распахивается.

И в помещение вваливается не кто иной, как беловолосый маг с бинтами и короной из собственной самоуверенности.

– Она не может. Не видишь? Сейчас у неё свидание со мной. Только вместо цветов у меня эластичный бинт. Кстати, спасибо за это. А теперь марш отсюда, – так легко и немного весело разряжает своим присутствием обстановку этот вечно улыбающийся нахал, который одним своим видом отчего-то заставляет паренька нервно подпрыгнуть на месте и попятиться назад:

– Д-да, конечно. Простите! – тут же проблеял парень и исчез, словно заклинание рассеяло его по воздуху.

Марк тем временем закрывает штору с видом дежурного героя второго плана и наконец поворачивается ко мне. Мы с ним переглядываемся… а через секунду палата взрывается от нашего неконтролируемого хохота!

– Он забавный всё же. Может, согласиться?.. – только и произношу я, когда первая волна нашего смеха сошла на нет.

Маг пожимает плечами нарочито неопределённо, будто подыгрывает мне, но всё равно широко улыбается своей фирменной солнечной улыбкой. При этом его пальцы отдают должное внимание моей лодыжке, ловко подворачивая штанину повыше, чтобы осмотреть ногу.

– Если всё, что требуется, чтобы затащить тебя на свидание, – это быть забавным, может, мне стоит надеть клоунский парик и отвратительный красный нос? Что скажешь? – насмешливо интересуется он, будто бы между делом, и тут же окутывает мою лодыжку мягким белым свечением, которое начинает медленно вливаться под мою кожу.

И я не то чтобы дёргаюсь от боли. Скорее наоборот. Он сделал что-то с заклинанием – что-то едва уловимое, почти кощунственное, – и теперь ощущение было не безболезненным… оно было приятным. Даже слишком приятным.

А мои покрасневшие щёки были тому явным подтверждением.

– Для начала нужно играть честно и не жульничать, – всё же выдыхаю я. – Снижай концентрацию усилий, доктор. Мне ещё на встречу к Лиаму идти. Вдруг опять придётся латать.

– Не дождёшься, – отзывается он с наглой, довольной ленцой в голосе. – Вижу, у тебя под рёбрами ушиб – наверняка лисья работа. Так ведь? Надо было сразу ко мне идти. Этот болван вообще не знает, как обращаться с девушками. – Его голос плавно мурлычет, мягко заполняет комнату, почти как тёплый плед на плечах.

И я бы свела всё к очередной шутке, но то, как его рука перемещается с моей лодыжки вверх к икре, отчего-то заставляет меня замереть, а его – с интересом наклонить голову вбок и спросить:

– Кстати, мне понравилось то, как ты вчера заставила Данте ревновать, – произносит он тихо, но с той интонацией, от которой воздух между нами будто становится плотнее. – Тот поцелуй… Я его надолго запомню.

Он невзначай наклоняется ко мне ещё немного ближе. И я не то чтобы в моменте не понимаю, о чём он, – я натурально каменею от этого заявления.

– Что?! – взвизгиваю я, отодвигаясь от парня на расстояние собственного шока. – Какой ещё поцелуй? Марк, ты о чём вообще?

И парень, слегка отстранившись, вдруг вмиг тушит весь свой пыл и, нахмурив брови, спрашивает куда серьёзнее:

– Подожди. Ты серьёзно… настолько напилась, что ничего не помнишь? Н-да…

Следующий час я попеременно то умирала от стыда, то захлёбывалась от хохота, пока Марк с особым смаком пересказывал мне все прелести вчерашнего безумия. Оказывается, всё началось с невинной игры на желания, в которую мы с Евой зачем-то решили сыграть.

Проиграла я, разумеется, в первом же туре. А наказание для меня придумала Ева, вдохновлённая солнцем, вином и своей извечной любовью к драме: я должна была выбрать первого парня, на кого упадёт мой взгляд в течение следующих десяти секунд.

Вот и досталось Марку, который по чистой случайности оказался поблизости. Хотя, если честно, глядя на его выражение лица в тот момент, я понимала: ничего случайного в этом выборе не было.

И, как позже оказалось, позлила я ровно того, кого хотела. Причём даже эффективнее, чем планировала.

Разумеется, после я отыгралась на Еве – и тоже по правилам нашей игры. Заставила её встать на стул и под восторженные овации всех присутствующих во всю глотку петь пошлые куплеты о любви.

По словам Марка, это было похоже на языческий ритуал с танцами и плясками. Только вместо благовоний – алкоголь, а вместо жертвоприношения – наша репутация.

Закончилось всё тем, что мы стали ругаться с Данте о том, где заканчивался лимит мною выпитого алкоголя. А я заверяла его в том, что падать на песок, чтобы полюбоваться звёздами, совсем не стыдно.

И, может быть, я бы и не дослушала эту невыносимо стыдную историю, если бы Марк вовремя не сообразил, чем именно меня соблазнить. А именно – ужином.

Так что, уплетая жареную птицу и тёплый хлеб с сыром, я сквозь смех слушала его театральные описания паники Евы, когда меня утащили в неизвестном направлении. Я закатывала глаза и весело смеялась так, будто боли отведать мне в жизни и не довелось, болтая под столом из стороны в сторону уже здоровой ногой.

Мне было почти уютно. Почти спокойно. Почти «как надо».

До тех пор, пока в палату не влетела одна разъярённая рыжая бестия.

– Вот ты где! Ты что, действительно издеваешься надо мной, заставляя тебя искать по всему замку? Я же сказал, во сколько и где будем заниматься! – зарычало на меня чудовище, которое тут же двинулось в атаку.

При этом поднявшийся с кресла Марк встал между мной и ним как стена. А то, с какой убийственной невозмутимостью он продолжал дожёвывать свой бутерброд с мясом, не переставая при этом глядеть в глаза чёрному магу, – это уже была почти картина маслом.

– Нет, по расписанию Алистера сейчас её время заниматься со мной алхимией, Лиам. Так что утихомирь свой пыл. С чего это ты решил заниматься с малышкой дважды в день? Не слишком ли много для тебя одного? – так флегматично, но с напором спрашивает блондин, не давая тому пройти.

А я, сидя на больничной койке, довольно прищурилась, наблюдая за этой словесной стычкой с видом кота, который наелся сливок и теперь счастливо жмурится на солнце. После ужина мне было лень даже злиться и спорить, потому я и вбросила первое, что пришло в голову:

– А можем мы вместо двух скучных уроков сделать один интересный? Что скажете? – с любопытством спрашиваю я и с усмешкой наблюдаю за тем, как синхронно эти двое поворачиваются, а я в ответ на их взгляды лишь расплываюсь в колдовской улыбке и спрашиваю: – Карты у вас есть, мальчики?

Моя затея была принята в штыки некоторыми рыжими и наглыми. Лиам пренебрежительно фыркнул в своём репертуаре и так выразительно поднял алую бровь. Заставлять его при этом, конечно же, никто не собирался.

Зато Марк – божественная кара легкомыслия в человеческом обличье – моментально оживился. Он хлопнул себя по колену и, не дождавшись согласия второго участника, бодро заявил:

– Сидите тут, сейчас принесу всё.

В конце концов Лиам сдался, но не без боя. Сначала он шипел, как загнанный архивариус, потом долго морщился, изображая муки нравственного выбора, но финалом стала громкая, с театральной обречённостью выдохнутая капитуляция.

Причиной морального падения, судя по всему, стала моя самодовольная ухмылка – слишком лукавая, чтобы он мог её проигнорировать. А ещё – редкая возможность сбежать от бесконечных дел, замаячившая перед ним, как десерт после горького отвара.

– Раз уж мы опускаемся до карт, то уж точно не в больничной палате. Идём, у меня есть на примете место поприличнее.

И мы пошли, доверившись чёрному магу.

Куда, я не имела ни малейшего представления. Знала только, что это происходило вечером, коридоры были длинные, полы – скользкие. А наша компания – удивительно шумная: хихикающий блондин с лицом заговорщика, крадущийся с видом «нас точно не поймают», и рыжий зануда, который закатывал глаза с такой филигранной тоской, что, казалось, морально уже писал донос ректору о вопиющем нарушении комендантского часа.

Но, чёрт побери, это было весело.

Весело так, как не было уже давно. Так, что я вдруг поймала себя на мысли, что мне – впервые за долгие дни – ничего не нужно. Ни снов с их проклятыми знаками, ни Тьмы с её вечным дыханием в затылок, ни этих чёртовых маков, упрямо цветущих в горшках на каждом подоконнике, точно мне назло.

Мне был нужен только этот момент. Только эта идиотская вылазка. И ничего больше.

В итоге мы ввалились в кабинет Лиама – не слишком большой, но с уютом в каждом квадратном метре: пледы, кресла, диваны, камин – всё было как нужно.

Устроились кто как: я – с ногами на белом ковре и со взлохмаченным чувством свободы, Марк с Лиамом – чинно на диване напротив.

А потом мы всё же достали карты – тридцать три штуки. Каждая как произведение искусства. Такие не тасовали – такими любовались. Их хотелось повесить на стену, обвести рамкой и рассматривать, как картины. Но мы, конечно же, пошли по другому пути – собрались играть на выживание. Почти буквально.

– На желания? – произнёс Марк, виртуозно размешивая карты при этом и глядя на меня с лукавой улыбкой на губах.

– На заклинания. Проигравшие делятся знанием, которое может быть полезно остальным. Что скажете? Урок с элементами азарта.

По моей улыбке было ясно: я гордилась идеей. Вот только парни в ответ мне недовольно загудели:

– Ну и что ты нам такого расскажешь, Эдель? – начал Лиам, подаваясь вперёд и прищурив лисьи зелёные глаза. – Прости, но это мы здесь профессора, учёные и…

Я же при этом опираюсь локтями на дерево стола и тут же перебиваю его:

– …И зануды, да-да, я в курсе, благодарю за напоминание. Но вот тебе мои знания точно пригодятся. Особенно из области чёрной магии. У меня в арсенале заклинания не только из боевой области.

Секунду я перебираю в голове варианты, которые могли бы их заинтересовать.

– Например… ты знаешь, как заставить стены повторить последнее, что те услышали от людей? Иной раз так можно узнать много нужной информации.

В последовавшей тишине потрескивал камин, будто в восторге подыгрывая моей реплике. И хоть Лиам пытался сохранять лицо, всем своим видом демонстрируя безразличие, но рука его уже потянулась к столу. Взял карты в руки он так медленно, словно делал одолжение мне, а не себе.

Знакомые правила – шесть карт в руке, и ухмылки на губах не верящих в мою победу парней были лучшим началом вечера. Потому что я любила переубеждать людей. Особенно когда эти люди – два всезнающих мага, априори уверенные, что победа с самого начала была у них в кармане.

А потом первую партию внезапно выигрываю я.

Парни при этом синхронно нахмурились, переглянулись и, в лучших традициях проигравших, пробормотали:

– Повезло.

Но уже в следующую минуту отправились за вином, решив, что без спиртного в этой «учебной атмосфере» сидеть было просто неприлично. Мне же в знак особого доверия (и чтобы не повторять вчерашний инцидент) торжественно вручили бокал… вишнёвого сока. Без шансов на апелляцию.

Я надулась, как полагается героине, обиженной на судьбу, друзей и на непоколебимую уверенность окружающих в том, что я не умею пить, не превращаясь в ходячую катастрофу. Но долго дуться не получилось: Марк, как всегда, знал, чем меня отвлечь.

Первым заклинанием, которое он мне проиграл, стало интересное заклинание телепорта… для мелких предметов!

– Вот, допустим, тебе срочно нужна бутылка с верхнего стеллажа, – сказал он, а после сделал пас руками с коротким речитативом рун, – и оп!

И бутылка была уже в его руке – без ключей и следов взлома.

Я была впечатлена и ждала не меньшего от чёрного мага. Он усмехнулся, наливая всем по бокалам напитки, и, цокнув языком, предложил мне на выбор – боевое заклинание или бытовое.

Я, конечно же, выбрала боевое. И не прогадала.

Он отставил бокал, сделал тонкий, изящный жест – и вдруг рядом с ним на диване возник ещё один Лиам. Его точная, абсолютная копия. С той же ухмылкой и теми же огненными волосами. Как в зеркале – только зеркало было трёхмерным, живым.

– А теперь представь, если таких будет десяток? На кого нападать? Противник запутается моментально.

Я смотрела то на одного, то на другого, не в силах найти ни единого отличия. А после просила показать мне концепт заклинания ещё раз, заставив даже Марка с интересом подключиться к нашим рассуждениям.

Формулы, линии, жесты – мы чертили в воздухе знаки, словно дирижёры несуществующего оркестра, спорили о степенях свободы иллюзий, перебивали друг друга и снова заливались смехом.

Когда Марк первым создал мою копию – я была в шоке. Потому что на диване, между двумя магами, теперь сидела девчонка с копной белоснежных волос и хлопала – моими! – ресницами, умильно смотря то на одного, то на другого мага.

– А это ты как сделал? – с интересом хмыкнул Лиам, как настоящий учёный, интересуясь не результатом, а процессом создания.

– Ввёл в знаковом числе не свои, а её данные, подкрепил воспоминаниями – и вот! – с торжествующей улыбкой прокомментировал Марк, глядя то на меня, то на фантом, который беззаботно улыбался и, кажется, тоже гордился собой.

– В бою такое не сработает, так что не пойдёт. А вот идея Лиама – гениальная. А теперь… ещё партию! – агитирую я, чувствуя: это лишь верхушка айсберга.

И была совершенно права. С вином, шутками и мягкой, тёплой лёгкостью в воздухе атмосфера разогрелась, как чайник на ведьмином котле.

Парни болтали без умолку и с каждым раундом хохотали всё чаще, иногда – вообще без повода, будто само наше существование было шуткой, достойной аплодисментов.

Вероятно, вино у них и правда было отличное. Но я и с соком хохотала громко, особенно глядя на их вытянутые после очередного проигрыша лица.

Парни следили за тем, чтобы я не мухлевала с помощью магии, но всё равно раз за разом оставались ни с чем.

В начале очередной партии Лиам, как настоящий параноик с дипломом и манией контроля, пересел ко мне поближе и уставился на мои руки с видом мага-инквизитора, подозревающего, что я могу мухлевать даже без магии.

Впрочем, его меры не сработали. Я снова выиграла – с широкой, почти вызывающей улыбкой.

Лиаму оставалось лишь тяжело вздохнуть и всплеснуть в воздухе руками, так, словно этим он мог призвать себе хоть каплю удачи. А потом с мрачной торжественностью выдал новое заклинание. На этот раз – на тему любви. Почему-то парень подумал, что мне понадобится проклятие, отбивающее у парней любое влечение к противоположному полу. На целую неделю!

– А ты-то откуда его знаешь, а, Лиам? – протянул Марк с тонкой насмешкой, сползая с дивана к ковру и бутылке. Щёки у него уже мило пылали, а взгляд медленно скатывался из насмешливого в почти сальный. То самое состояние, где ещё одна шутка – и кто-то окажется без бровей.

Лиам фыркнул, даже не удостоив собеседника взглядом.

– У меня есть младшая сестра. – Голос у тёмного мага был сухой и бескомпромиссный. – Ей это пригодится ещё до Становления. А уродов вокруг всегда было достаточно.

Он откинулся на кресло, не спеша воссоздал в воздухе руны – те самые, которые обещали неприятности любому, кто всерьёз решит меня разозлить, – покрутил их между пальцами, будто взвешивая последствия применения заклинания, а затем с царственным видом протянул мне для записи.

И вот в этот момент я впервые поймала себя на мысли, что Лиам был… не так уж и плох. Да, вредный. Да, с лицом, будто он терпел наш коллектив исключительно из последних сил. Но когда пьян – он хотя бы начинал поддаваться влиянию Марка и даже иногда улыбался. Одними уголками губ, как будто боялся, что его уволят из Гильдии чёрных магов.

Так мы засиделись с этими двумя до поздней ночи. Парни за вечер вывалили на меня, без преувеличения, пару десятков заклинаний – от гениальных до откровенно странных. Некоторые звучали так, будто их придумали под влиянием грибов и скуки.

Честности ради мы даже меняли игры. И однажды пытались играть по придуманным на ходу правилам, лишь бы уравнять шансы. Безуспешно.

Я всё равно выигрывала. Снова и снова. И смеялась до слёз, буквально заваливаясь на бок от очередной нелепости, выданной пьяным Марком, или от угрюмого комментария Лиама. Два мага – один с поникшей надеждой, другой с упрямым прагматизмом – и одна невероятно везучая я.

Слишком счастливая, чтобы это могло продлиться вечно.

Ведь нашу идиллию разрушил внезапный стук в дверь. Мы переглянулись с парнями, затаив дыхание, и в этом молчании вдруг стало ясно: никто из нас не ждал гостей.

И было у меня предчувствие, что этот некто закончит нашу весёлую ночь раньше времени.

Глава 22

Лиам на правах хозяина кабинета, пошатываясь, встал, открыл дверь и расплылся в акульей улыбке при виде незваного гостя.

– Если ты пришёл за Эдель, то можешь валить: мы заняты учёбой, – протянул он с самым невинным тоном, опираясь на косяк так, будто тот мог спасти его от пьяного головокружения.

– Да уж, вижу, – пробормотал Данте, огибая чёрного мага и не касаясь того даже плечом. Мокрые синие волосы после воды зачесаны назад, редкие капли падают при этом на его футболку. Он оглядел комнату – медленно, без слов, одним тяжёлым, пронизывающим взглядом.

На полу – ковёр, карты, пара глупеньких фантомов в углу. На диване – Марк, теряющий остатки достоинства. Я – с растрёпанной причёской и самодовольной ухмылкой. И всё это – под аккомпанемент открытой бутылки и общей эйфории.

– Возьмёте играть четвёртым? – лишь под конец осмотра спрашивает Данте.

– Садись, сейчас и тебя разведём на парочку твоих секретов, – с радостью зовёт его Марк, на что Лиам лишь фыркает, но всё же, закрыв дверь, ползёт не столько играть, сколько пить.

– Я вне игры. Хочу посмотреть, что она делает, и при этом не смущаться, глядя ей в карты, – говорит чёрный маг, опускаясь едва ли не у меня за спиной, так близко, что его колено практически касается моего. Однако, взглянув в глаза Лиама и увидев в них интерес только к самой игре, я позволяю ему так нагло наблюдать за партией практически моими глазами.

– Она разгромила вас двоих? – с неким удивлением в голосе интересуется Данте, проходясь взглядом вначале по рыжему нахалу и только после – по выпавшим в руки картам.

– В пух и прах, – вздохнул рыжий с видом пострадавшего. – Я уже сбился со счёта, если честно.

Данте усмехнулся. Почти незаметно.

– И что же она заставляла вас делать?

– Учить её заклинаниям, – мрачно буркнул Лиам, методично изучая каждый мой ход. – Сказал же: у нас тут настоящий урок. Ещё бы все мои ученики так быстро схватывали трёхступенчатые формулы, как она, я бы и сам уже стал деканом.

– Это они мне просто выпить не дали… Так бы и то четырёхступенчатое Марка повторила! – хихикаю я в ответ, скромно изображая при этом «саму невинность».

Моя фраза даже удостоилась смешка сзади – прямо на ухо – и ещё более близкого внимания, когда я наконец начала ходить своими картами.

Игра при этом беззаботно продолжалась, хоть было видно, что Марк уже даже и не старался – ожидал очередного проигрыша.

И был прав. Через пару минут я вышибла его первой, оставив без карт, без шансов и, судя по его лицу, без остатков достоинства.

На руках у меня остались два козыря и две карты мелких мастей, которыми я собиралась добить Данте без малейшего сожаления.

– Если ты его победишь – разрешу ещё раз проспать мой урок, – уже в откровенном предвкушении проигрыша шепчет мне на ухо огневолосый демон.

– Ой, да прекрати уже, Лиам! Дай мне тоже посмотреть, что у неё там, —бухтел недовольный от проигрыша блондин, усаживаясь от меня по другую сторону и при этом ещё более нагло обнимая меня за плечи, лишь бы только суметь заглянуть в мои карты.

Попытки сбросить «балласт» не увенчались успехом: они, как сговорившиеся, только плотнее обступили меня с двух сторон, мешая сосредоточиться. Мои плечи были оккупированы, обзор – наполовину закрыт, внимание расфокусировано.

Но даже в таком положении я чувствовала себя почти непобедимой. Почти. Если бы не он.

Данте сидел напротив, как безбрежный штиль в море. Без единой складки на лбу, без едва заметной тени эмоций на лице. Ни одной трещины, ни одного признака напряжения. Только взгляд – глубокий и спокойный, как омут. И мне от этого становилось неуютно. Потому что, несмотря на всё веселье, я вдруг снова ощутила, что не просто играю в карты.

Но я всё равно сделала свой последний ход. Медленно, выверенно. Практически уверенная в том, что он не сможет его отбить. Что у него не осталось ничего, кроме блефа.

Он перекрывает мои карты в ту же секунду, случайно касаясь при этом моих пальцев. И это нечаянное касание бьёт меня даже больше, чем проигрыш в игре.

В отличие от парней. Их вой над ухом был слишком громким. Марк с трагическим стоном рухнул на ковёр, прикрывая лицо руками, как будто таким образом мог скрыть поражение всей Академии. Лиам застонал, как проклятый, и одним рывком отпил из горла остатки вина – в жесте полного душевного раздрая.

– Да как? Как ты это сделал?! – завопили они хором, и волна непонимания, оскорблённой магической гордости и безмерного ужаса пронеслась по комнате.

Поначалу я просто сидела в ступоре, глядя на две высшие масти, спокойно лежащие на столе. Мои пальцы всё ещё касались проигравших карт, я будто надеялась, что, если не шевелиться, всё это окажется иллюзией.

Но нет. Я проиграла. И… широко улыбнулась в ответ. Хотя этого не было в моём сценарии «идеального вечера». Однако Данте умудрился не только выиграть – он сделал это красиво.

– Ну что ж, – протянула я, выдохнув, – ты это заслужил. Получишь от меня одно заклинание.

Парни, до этого поникшие, как цветы на солнце, тут же воспрянули духом.

– То самое? – встрепенулся Марк. – То, которое заставляет стены говорить?

Лиам даже не стал спрашивать. Он просто смотрел на меня с таким видом, будто уже прикидывал, сколько пользы сможет из этого извлечь.

Не отвечая, я встала из-за стола с лёгкой, почти хищной ухмылкой и нарочито медленно прошла мимо них.

– Думаете, я буду объяснять это вслух, чтобы вы тоже услышали? Ну уж нет, мои дорогие. Я за честную игру. И к тому же у меня есть свои методы обучения.

С этими словами я села рядом с Данте на диване. Почти вплотную. Настолько близко, что мои коленки упёрлись в его, а мой голос невольно стал ниже, мягче и теплее:

– Глаза закрой.

Данте бросил взгляд на парней – тех самых, что вытянулись вперёд, навострившись, как охотничьи псы, уловившие запах тайны. Он тяжело выдохнул и, сдавшись, всё же закрыл глаза.

Его ресницы дрогнули, а свет камина трепетал на лице, бросая тени на скулы и бликами замирая на висках. И я медлила, позволяя себе снова – в тысячный раз – рассматривать его черты. А потом подалась вперёд и легко, почти невесомо, коснулась его лба своим. Между нами пробежал импульс – призрачный, как само дыхание.

И одно мгновение продлилось вечность, прежде чем я отстранилась, чувствуя лёгкое головокружение. Я моргнула, пару раз глубоко вдохнула, и, когда вновь посмотрела на Данте, то увидела, как в уголках его щёк зарождаются ямочки.

– Интересно, – произносит он низким, хрипловатым голосом. – Никогда о таком не слышал.

Он почти машинально начинает складывать пальцы в жесты, чтобы разобрать структуру заклинания, но я тут же бью его по руке и останавливаю:

– Я же сказала: секрет. Не показывай им.

Едва я успела договорить, как за моей спиной мгновенно вскочил Лиам, явно впечатлённый увиденным.

– Эдель, я готов заплатить, чтобы ты мне рассказала об этом способе передачи знаний. Я же не усну, пока не пойму, как ты это сделала!

Я только откинулась на спинку дивана, скрестила руки на груди и закатила глаза, с лёгкой издёвкой копируя его интонации и повадки. И пусть формально это тоже было редкое заклятие, но в то же время парни действительно поделились со мной немалым количеством запрещённых знаний, так что можно было и ответить взаимностью.

– Ладно уж, идите сюда оба.

И, может, и не стоило им рассказывать, ибо пьяные парни едва не сшибли друг друга за право узнать это заклинание первыми. Практиковать передачу заклинаний я их заставила друг на друге, и парни недовольно сопели, но всё же послушно выполняли все мои инструкции.

– Так и знала, что у него есть слабые места. В следующий раз постараюсь убрать этот недочёт.

Данте бросил на меня очередной взгляд – тёплый, как закатное солнце, с едва сдерживаемой усмешкой в уголках губ.

– Если захочешь, потом научу тебя тому заклинанию удачи, что никак не засечь. Как видишь, оно оказалось сильнее твоего.

Мои приподнятые брови красочно выражали всю степень удивления от осознания того, что он тоже мухлевал. За что он и получил лёгкий, но ощутимый толчок в плечо. И мы оба засмеялись, ненадолго разрывая идеальную тишину спящих коридоров.

И мне вдруг, несмотря на усталость, захотелось, чтобы эта бархатная ночь не заканчивалась так просто. Я хотела украсть у неё ещё немного тепла, спокойствия. И моментов, которые потом, возможно, будут мерещиться мне в пустоте цвета его глаз.

И, точно в ответ на мою бессвязную мольбу во Тьму, в коридоре мне попадается полупрозрачная дверь с окном, ведущая на открытый балкон.

Моё дыхание замирает, когда я будто впервые вижу открывшийся за стеклом вид. Небо чёрное и глубокое, словно кто-то разлил чернила и окунул в них звёзды как напоминание о том, что свет можно найти даже в самых пустых и мрачных закоулках нашей вселенной. Башни Академии теряются в этой темноте, оставляя лишь ощущение высоты, ветра и ночи, что дышала со мной в унисон.

Данте останавливается позади и негромко, почти шёпотом, спрашивает:

– Хочешь, посмотрим на звёзды?

И от этого его предложения моё сердце сжалось от странного хрупкого предчувствия. Я не хотела соглашаться. Мне было почти страшно. Но всё же, взглянув в бездну его глаз, я на выдохе произношу с затаённой надеждой:

– Может, хотя бы они спасут меня от моих кошмаров.

Он ничего не отвечает, просто открывает для меня дверь, приглашая войти первой. То, как моментально ночной воздух обнимает нас прохладой, вызывает инстинктивный табун мурашек по спине.

И я выдыхаю так, будто впервые за день смогла сделать полноценный вдох – глубоко, почти навзрыд. А потом шагаю вперёд, оставляя за спиной свои сомнения.

Этот балкон был почти крохотным, но красивым, как и весь фасад Академии. Перила – из кованого железа, гладкие от времени. Пол – шероховатый, с мозаикой в центре. И над всем этим – густое, тяжёлое небо.

Я медленно подхожу к самому краю и судорожно набираю в лёгкие побольше воздуха, чтобы выпалить в эту Тьму между нами самый неудобный вопрос, который вертелся всё утро у меня на уме:

– Данте, а почему ты решил поселить меня в своей комнате? Ты что, присвоил меня себе как какой-то трофей?

Маг отвечает не сразу. Только становится рядом, и я чувствую, как медленно его ладонь опускается на перила рядом с моей. Почти не касаясь. Почти.

– Конечно же, нет. Это было… временное решение, – говорит он наконец чуть приглушённым голосом. – В тот момент так было проще. Нужно было время, чтобы подготовить для тебя отдельную комнату. И…

Он замолкает на полуслове, вскидывает взгляд вверх, к небу, словно моля его помочь подобрать правильные слова. Те, которых не существовало. И потому он говорит честно, как есть:

– Ты ведь видела, сколько девушек было сегодня в столовой? За каждую из них идёт настоящая война. Магиан в нашем мире не так много, а обладающих достаточной силой – и вовсе единицы.

Данте, похоже, и сам был не в восторге от тех законов, по которым жил его мир. Его голос – сухой, с хрипотцой – почти потрескивал в воздухе между нами.

– Если ты не знала, то в мире давно в ходу браки по расчёту. Девушек с даром выкупают ещё с младенчества, бронируя их как невест. Ну а на тех, кто свободен от обязательств, действительно объявляется настоящая охота. Чаще всего весьма кровавая.

Я опускаю взгляд, невольно вспоминая, с каким азартом моя Мать выискивала «достойных претендентов». Потому эта система селекции, в которой сильный выбирал себе пару под стать, была мне понятна, но всё равно вызывала отвращение.

Однако я продолжала упрямо вгрызаться в саму суть, задавая прицельно бьющие вопросы:

– Значит, – я поднимаю глаза, смотря неумолимо прямо в его обсидианово-чёрные глаза, – у тебя тоже есть где-то… обещанная невеста?

Мой голос прозвучал тише, чем я хотела, ведь мне действительно было важно знать правду. Пока ещё горела эта ночь. Пока у меня ещё было время, чтобы высчитывать паузы между нами.

Его взгляд опускается на наши руки, лежащие почти вплотную на резных кованых перилах, но между нами, казалось, была целая пропасть, выточенная из недосказанности и страха.

И он легко, точно не боясь разбиться, шагает в неё, когда касается моих пальцев в ненавязчивом касании, которое значило для меня всё.

– Знаешь… у меня всегда было достаточно вариантов. – Его голос – кинжал, завернутый в бархат, ласково бьющий в самое сердце: – Только вот моя беда в том, что по-настоящему я всегда любил только тебя, Эдель.

Его улыбка на губах – честная, разоружающая, как удар под дых. Я невольно раскрываю рот, хватаю губами воздух, но не могу выдавить из себя ни звука.

И даже Тьма внутри меня вдруг замерла, став немым свидетелем этого признания. Она внимательно смотрела на то, как я, ещё мгновение назад собранная из литого железа, превращаюсь в тонкий треснувший фарфор.

И Данте тоже видит это. Видит, что ещё одно его слово – и я рассыплюсь на мелкие осколки: беззвучно, необратимо. Но он всё равно делает шаг вперёд, руша все мои бастионы, когда так мягко касается щеки своими пальцами, и тихо произносит:

– Послушай. Я устал. Устал молчать о том, о чём хотелось закричать ещё в тот миг, когда я только тебя увидел. Но эта череда событий, больше похожая на гонку на выживание, не давала мне ни единого шанса заговорить о важном.

Он делает паузу. Дышит жарко и горячо, но не даёт себе права замолчать – тут же продолжает свой монолог в этой потрескивающей тишине ночи, ловящей каждое его слово:

– Поэтому я говорю сейчас: «Я люблю тебя».

Данте замолкает лишь на мгновение, чтобы сделать вдох:

– И я знал это ещё до того, как понял, что на самом деле значат эти слова. Там, в наших снах, когда мы были ещё детьми, я чувствовал с тобой такую связь, которую тщетно пытался найти все последующие годы.

Он крепче сжимает мою ладонь в своей. И это прикосновение не страсть, не жажда – это обет. Это всё, что он нёс с собой сквозь годы как незаживающую рану, как клятву и как мечту.

– И пусть это было наивно, но я верил, что найду тебя, ведь не привык довольствоваться меньшим. Я верил. И я нашёл.

Его голос – шёпот, но он был громче любого крика. В нём не было ничего, кроме нагих, как есть, чувств, в которые мне так сложно было поверить. Но этот взгляд его – глубокий, едкий – проникает в меня отвратительно легко. И мне страшно. Страшно было признаться даже самой себе в том, что бьющееся навылет в груди сердце готово было сломать мне рёбра изнутри и сказать всё за меня само. И Данте понимающе улыбается, видя, как я замираю в его руках, почти оглушённая его признанием.

– Я знаю. Знаю, как тебе тяжело. Знаю, что ты боишься. Знаю, что слишком многое на тебя взвалил, – продолжает он, пока его пальцы так отравляюще нежно скользят по моей коже. – Поэтому ты можешь не отвечать. Можешь уйти прямо сейчас. Или завтра сделать вид, что этого разговора и не было. Я приму, обещаю… но если хоть на мгновение ты почувствуешь, что хочешь остаться – останься.

Пальцы его сами ложатся на мой подбородок, будто, наоборот, уговаривая меня этого не делать. А я смотрю в упор в это беззвёздное небо его глаз, в которых отражаются не только звёзды над нами, но и сама Тьма, от которой я столько лет бежала – моя собственная.

И сколько бы раз я ни лгала себе, но тянуло меня к нему – как к масти масть. Тянуло необъяснимо и искренне, не телом даже, а тем, чего, как говорят, не бывало у истинных Чёрных ведьм, – душой. И я могла бы сказать это вслух. Могла бы, наверное. Но чувства внутри были слишком острые, а слова – слишком хрупкие. Они не выдержали бы этой ужасной правды.

Поэтому я предпочитаю говорить без слов.

Оттого, двигаясь мягко, беззвучно и неторопливо, я сама беру его за руку, затягивая за собой в истинную Тьму, в которой меркли любые доводы разума.

Где мы касались друг друга близкими взглядами, а я, растягивая момент, сама не сокращала между нами расстояние – без навязанных чувств в ночь Становления, без глупого алкоголя и напускной злости, в которую я прятала все свои чувства. Теперь всё было максимально честно и по-настоящему.

Я больше не бегу. Я выбираю остаться. С ним. Сейчас.

И когда я медленно поднимаюсь на цыпочки и целую его – это было так красиво, точно в ещё одном моём сне. И на этот раз – не кошмарном, а в том, в котором захотелось остаться навсегда.

Где его тихий, хриплый стон в ответ на мой поцелуй и руки, сжимающие мою талию с жадностью, были именно тем, чего мне не хватало все эти годы.

Его прикосновения не лечили – они оголяли нервы и пускали по ним жгучий ток. Открывали двери для той мрачной, глубокой потребности в чужом тепле, что так долго копилась во мне без выхода.

И вспыхнувшая в нём сила – вулканическая, первобытная – была готова спалить меня дотла, превратить в сплошной пепел, развеиваемый на тёплом ветру того балкона. Она могла расплавить меня на плитах моих собственных желаний, пока я, дрожащая, зарывалась пальцами в его сапфировые волосы, чувствуя, как между нами рождалось колкое электричество от каждого моего скользящего прикосновения.

И Данте сам притягивает меня к себе как можно ближе и углубляет поцелуй с той плавной, уверенной решимостью, от которой кровь в жилах превращалась в синий огонь. Я же при этом едва ли не урчу от удовольствия, растворяясь в этой пьянящей близости, пока эта нежность разгоралась в моей груди пламенем, которое не просило большего – требовало.

Он отстраняется всего на полвздоха, ровно настолько, чтобы взглянуть мне в глаза – жарким, потемневшим от желания взглядом, от которого по коже пробегает рой мурашек. И он вновь читает меня без слов, на ощупь, с той дикой точностью, словно действительно знал меня наизусть.

Пространство вокруг нас задрожало, будто тонкий лёд, когда он с такой естественностью расщепляет ткань реальности. А после его руки с лёгкостью подхватывают меня, чтобы затащить за собой в портал.

А я была так счастлива, даже жутко – ожог сплошной. Потому и испугаться не успеваю, когда мы минуем серебряную арку и оказываемся в его спальне.

Мягкий свет от каминной арки едва цепляется за грани его лица, когда он, не теряя больше ни секунды, прижимает меня к двери, впечатывая новый поцелуй в мои губы.

И я снова задыхаюсь от чувств, что вспарывают мне живот не бабочками – кинжалами, когда я вот так вольно закидываю ногу ему на бедро и судорожно цепляюсь пальцами за его плечи.

То, как он нёс меня на кровать, не прерывая при этом поцелуя, я помнила смутно. Но то, как низко он целовал, что пробирала дрожь, выгибая дугой, доводя до какой-то особой грани безумия, я запомню навсегда.

Ведь наши чувства горели огнём так, что кровь почти закипала селитрой. Это пламя разрасталось пугающе стремительно, превращая нас в единый гудящий аккорд. Ритм его становился всё яростнее – и наши стоны, перетекающие один в другой, казались откликом самой вселенной.

И это было куда больше, чем просто «ярко».

Это было ослепительно. Безвозвратно.

Так, что по моей спине прокатывался острый, волнующий холод от контраста его горячих губ на моей коже, пока он вновь и вновь заставлял меня забывать, кто я, где я и что было до.

В этот момент не существовало ничего.

Ни магии. Ни боли. Ни будущего.

Только мы. Только эти касания. Только бешеный, разогнанный до предела ритм, с которым сливалось наше дыхание. Данте усмехается, видя, как я растворяюсь в его руках, и так нежно шепчет мне на ухо:

– Прости, но уснуть так просто я тебе сегодня не дам.

И эта угроза в мой адрес заставляет меня расплыться в улыбке и лишь ближе прижаться к нему, ластясь к его рукам, точно кошка, наконец нашедшая свой дом.

– Я, помимо тебя, ничего сейчас и не хочу, – хрипло мурчу я едва слышно, пока скольжу вниз, касаясь его губами с благоговейной медлительностью, а он тяжело, шумно вдыхает, сдаваясь мне без боя.

И нам не нужны были больше слова. Не нужны были пустые обещания. Никаких «навсегда». Только «сейчас» – живое, дрожащее, выстраданное.

Была только отчаянная, безумная решимость – до конца ощущать себя с ним по-настоящему живой.

И это было не освобождение. Это была добровольная капитуляция.

Пусть мысли мои с рассветом и вяжут, как от вкуса спелой хурмы во рту, но всё, что пробивается сквозь это полотно тумана, – это одна-единственная мысль:

«И если даже был у меня шанс спастись, значит, я предпочту упустить его и, не выдержав, влюбиться так, как никогда и не мечтала».

Глава 23

Все оставшиеся страхи окончательно разбиваются в тот момент, когда я, всё ещё цепляясь за сон, инстинктивно тянусь к Данте, утыкаюсь носом в его шею и втягиваю знакомый запах, в котором тонко смешались тепло устранённого солнца, соль ночи и что-то почти медово-сладкое.

А его плечо было самым надёжным укрытием от слишком яркого, назойливого солнца, что уже начинало настырно пробиваться сквозь шторы и по-хозяйски вторгаться в наше утро. Но я фыркаю, точно недовольная лиса, которую ни с того ни с сего лишили покоя в её укромном логове.

А мне слишком хотелось растворяться по капле в этом моменте, в котором царило лишь его тёплое дыхание в мою макушку, нежные объятия и эта гремучая смесь из тихого спокойствия и необъяснимой нежности, что от него исходила.

Где он – бесконечный мой сон, который не хотел меня отпускать. Потому его короткий поцелуй в висок сквозь завесу дремоты ощущается как часть чего-то правильного и оттого не будит меня, а лишь убаюкивает по новой.

Жаль, что ненадолго.

Потому что в следующий момент – или пару часов спустя – в дверь начали стучать. Сначала вежливо, потом сердито. А после прозвучал сухой щелчок, и заклинание защиты, наложенное Данте на дверь, было безжалостно сорвано. И спустя секунду в проём врывается гремящий с порога голос, который мог принадлежать только одному существу на этом свете:

– Вставай давай! Не ты у нас полночи пила, так что жалеть я тебя точно не буду! – рычит разъярённый рыжий демон, чей голос, как оказалось, с утра способен сгущать безоблачные облака за окном, а взгляд его зелёных глаз – накладывать проклятие без каких-либо слов.

Правда, сказать он успел немного. Потому что, увидев меня, сидящую посреди постели, закутанную в одеяло как в платье, с взлохмаченными волосами и полным отсутствием осознания происходящего в глазах, Лиам захлопнул рот на полуслове.

– Изверг, дай мне десять минут, – бормочу я неразборчиво, а после сползаю с кровати, не спеша и без суеты, как полагается существу, что балансирует на грани между сном и смертью. После чего волочусь в ванную, прихватив по дороге свежую одежду.

Собиралась я на автомате, выполняя привычные движения, не задумываясь для чего. Просто выполняла ритуал утреннего сбора: умыться, выдохнуть, натянуть тренировочный костюм, а после собрать волосы в небрежный хвост.

Но когда я, приведённая в относительный порядок, выхожу в основное пространство комнаты, взгляд, который бросает на меня Лиам, оказывается слишком… задумчивым.

Я поднимаю бровь и оглядываю себя повторно, убеждаясь в том, что всё на месте. Образ «живой зомби» был воплощен во всей красе. Подавляю зевок и всё же произношу:

– Не знаю, что тебе не нравится, но давай сначала в столовую, прежде чем ты начнёшь свои утренние пытки. Я безумно хочу есть… И кофе. Цистерну кофе.

И, не дождавшись его ответа, я первая выплываю в мир, двигаясь наугад, но почему-то веря, что в нужном направлении.

– Ты светишься изнутри, ты в курсе? – только и спрашивает меня Лиам, когда я сидела за столиком и, едва не закатывая глаза от удовольствия, поглощала самый вкусный в моей жизни завтрак.

Я качаю головой, усмехаясь одними глазами. В уголках моих губ играет тихая улыбка – ленивая, довольная, почти кошачья.

– Ещё бы. Это же просто шедевр. Надо будет найти ваших поваров и сказать им спасибо лично, – мурлычу я, отставляя пустую тарелку в сторону и запивая последнюю крошку еды ароматным кофе, который почти сделал из меня человека.

На самом деле я и правда чувствовала себя иначе. Впервые за долгое время – не раздробленной, не собранной на скорую руку из собственных осколков, которые резали меня изнутри при каждой моей тревожной мысли. Как будто моё внутреннее землетрясение затихло и всё вдруг медленно встало на свои места.

И это ощущение свободы от собственных мыслей практически пьянило меня.

Поэтому, когда я поднимаю глаза, чтобы встретиться со взглядом рыжего мага напротив, я больше и не пытаюсь сдерживать рвущуюся из меня тягучую магму Тьмы. Лишь кулон моей Матери всё ещё не давал разлиться моей магии вокруг, как полноводной реке.

Но Лиам всё равно улавливает изменения, напрягается и сам невольно подаётся вперёд через столик, точно притягиваемый невидимым магнитом. И какое-то время просто смотрит на меня внимательно, словно перечитывает книгу, в которой пропустил ключевую главу. А после резко переключается на другую тему:

– Ладно. Поговорим о сегодняшнем дне.

Я замедляюсь, вопросительно приподнимая бровь.

– Я собираюсь закончить то, что начал вчера. Даже нашёл помощников, которые помогут вывести тебя на твой максимум. Ты не против?

В ответ я лишь пожимаю плечами, ни с чем не споря. Но при этом всерьёз сомневалась в том, что у него хоть что-то выйдет…

Пока он не привёл меня в тренировочный зал. В самое сердце Академии, как я поняла уже через секунду, стоило мне только ступить внутрь.

Это было огромное помещение – с высокими арочными сводами, уходящими в полумрак потолка, и с зеркальными плитами стен, от которых щитами отражались вспышки, искры и огонь.

Поэтому воздух здесь буквально вибрировал от магии и напряжения, что вязко текло между стенами, как будто сами камни впитывали в себя всю растраченную силу магов.

Тех самых, что тренировались тут с таким остервенением, словно от этих тренировок зависели их жизни здесь и сейчас. Ведь шанс поймать смертельно опасное заклятие здесь был действительно высок.

Вот только наше появление с Лиамом сработало как медленно накатывающая волна: сначала лёгкий шорох, потом шум, перешёптывания, взгляды, шепотки – а уже спустя мгновение откровенное, раздевающее внимание.

Старшие курсы не смущались ни собственного интереса, ни моей неловкости. Они смотрели в упор, не скрываясь, не извиняясь, будто я действительно стояла с кричащей табличкой: «Новенькая» прямо на лбу.

В центре зала нас ждал мужчина, которого я бы запомнила без всяких представлений. Он был поистине огромен: грудь как броня, плечи словно плиты, а каждая его мышца будто выточена из гранита.

Всё его тело было исписано татуировками: они ползли по рукам, шее, ключицам, исчезали под воротником и появлялись вновь на запястьях, словно змеи, чья кожа впитала в себя кровь и магию. Чёрно-алые знаки, о которых я раньше только слышала, были метками боевого братства ассасинов, к которому он, по всей видимости, раньше принадлежал.

И «раньше» – лишь потому, что в какой-то части нашего безжалостного мира его всё же смогли победить и лишить левой руки по локоть.

Теперь вместо неё был муляж – полностью чёрный, без имитации кожи: металл и зачарованное дерево, гладкое, как стекло. И носил он его так, будто это был не изъян, а трофей. Как шрам, кричащий «Я выжил».

Он не подошёл к нам. Не поздоровался. И даже не посмотрел на нас до тех пор, пока мы не приблизились вплотную к нему.

– И что за девчонку ты привёл к нам, Лиам? – без намёка на улыбку спрашивает мужчина, который мимолётно проходится по мне оценивающим взглядом – и находит меня… неинтересной.

Лиам, хитрый лис, не растерялся ни на миг. Его голос зазвучал с ленивым сарказмом и тщательно дозированной дерзостью:

– Очевидно же. Бойца, который сегодня уложит всех твоих парней на лопатки.

Я краем глаза заметила, как он опасливо скользнул взглядом по толпе – как будто надеялся, что в этом улье не найдётся слишком злых ос.

Но, увы, наш улей уже вовсю жужжал. Обучающиеся, что ещё мгновение назад были погружены в свои упражнения, теперь развернулись к нам – точно личинки, заметившие сочное гнилое мясо.

Я невольно передёргиваю плечами, пытаясь скинуть эти налипшие взгляды. И у меня это никак не получалось. А бывший ассасин, которого, кстати, студенты почтительно назвали «мастером Аароном», судя по дёрнувшемуся краю его губ, нашёл шутку Лиама забавной.

– Добровольцы, желающие побыть грушей для этой леди, есть здесь? – так спокойно, совершенно бесцветным голосом произносит здоровяк, обращаясь под конец сразу ко всем находящимся в зале.

Лес рук, заполонивший зал, отвечает на его предложение более чем красноречиво. То, как я при этом оглядывалась вокруг, пытаясь найти незаинтересованных, выглядело наивно. А после я почти смирилась с тем, что этот день сохранится у меня в памяти ещё одной – сто первой по счёту – попыткой остаться в живых.

Однако я принимаю происходящее в качестве еще одной игры. Надеясь просто узнать, на что действительно была ещё способна. Насколько мне хватит дыхания, прежде чем начнёт сбоить сердце. Скольких я успею победить, прежде чем выгорю дотла. До прозрачности. До хруста.

Я не знала. И поэтому, когда в круг выходит мой первый соперник и защита вокруг нас поднимается с тяжёлым, глухим треском магического щита, отсекающего нас от остального мира, я только дружелюбно улыбаюсь сопернику.

– Поиграем?

Он смотрит на меня с лёгкой, плохо скрываемой насмешкой. Его аура струится градиентом от глубокого фиолетового до насыщенно-синего, как закат перед бурей. И его иронично приподнятая бровь выражала всю степень веры в мои силы.

Уложила на лопатки этого скептика я спустя две секунды – просто потому, что он не ожидал от меня такой прыти. Ещё спустя две минуты он выходил из круга с сильным ожогом на полбока.

Ну кто был виноват, что он так медленно уворачивался от моих атак? Уж точно не я.

Зато со следующим было на порядок веселее. Потому что пока он стоял в стороне и наблюдал за моим боем, успел запомнить мои любимые рокировки и уловить стиль ведения боя. Поэтому кружили мы с ним куда дольше, и маг действительно заставил меня немного попотеть.

Потому что последний курс Академии – это настоящие бойцы, уже бывавшие не в аудиториях, а на зачистках нечисти, где каждое движение – это удар, а в каждом взгляде сквозил расчёт.

Ведь их ошибки исправлялись не красной ручкой, а настоящими потерями.

И именно потому, когда мой щит с почти болезненной лёгкостью отодвигают в сторону, разрывая его границу не лобовой атакой, а точечным, выверенным давлением, я удивляюсь уже всерьёз.

Так чья-то рука проникает в моё пространство, как нож сквозь воду, обвивает мои запястья, а затем – резко, жёстко – заламывает их за спину. И мне даже шанса вырваться не оставляют. Тогда я начинаю понимать, что эти игроки мне не по рангу.

– Как ты мило злишься, – его голос скользит к уху: низкий, влажный, с тем хищным оттенком, от которого хотелось плеваться. – Может, ещё и зубки покажешь?

Я отвечаю не словами, а резким, выверенным ударом – назад, в челюсть. Хруст челюстного сустава отдаётся прямо у моего уха, и я чувствую, как на секунду от шока ослабевает хватка.

– Мне больше по вкусу лишить тебя твоих, – зашипела я, вырываясь из плена.

Сначала – одну руку, потом – вторую. И магия, которой я подпитываю свои движения, вспыхивает не жаром, а яростью – чистой, холодной, но дисциплинированной.

Публика при этом взвыла, кто-то даже захлопал, однако театр ещё долго не сворачивался. В конце концов спустя ещё с десяток минут я извела и этого парня, и себя. Однако я всё же заставила упасть в грязь лицом самодовольного наглеца, пусть и не без моей наглой, простой подножки.

А дальше было просто: приставить светящийся, призрачный клинок к его горлу и, наступив на грудь, спросить:

– Ну что? Понравились зубки?

Судя по его взгляду, ему и впрямь понравилось. И пока он ещё лежал, а его грудь тяжело вздымалась под моим каблуком, Лиам лениво хлопает в ладоши, растягивая каждое движение, как будто он действительно наблюдал не обычную тренировку, а достойное представление. И, усмехнувшись, громко бросает:

– Следующий.

Вскоре это превращается в негласное соревнование, кто дольше всех продержится на ринге.

И всё оборачивалось против моих соперников, потому что каждый следующий был для меня чуть легче предыдущего.

Я училась на ходу. Схватывала все их негласные правила, как будто это была не битва, а танец, и каждый новый партнёр становился для меня только очередным шагом к ускорению.

Да, физически я им проигрывала. Мои удары были быстры, но нетяжеловесны. Сил на каждый достойный приём мне требовалось гораздо больше, чем я могла себе позволить.

И потому вскоре я стала выигрывать благодаря одной – чистой – силе Тьмы, бушующей внутри меня подобно реке, которую я больше не пыталась сдержать руками. Она хлестала наружу со всей своей мощью. И я позволяла ей это.

Поэтому я, не жалея собственных сил, била наотмашь несколько раз подряд, практически не сдвигаясь с места. И счастье для противника было, если он хотя бы успевал прикрыться щитами.

– Я, кажется, по уши влюбился… – только и простонал один бедолага, который сидел, сложив голову на коленях, и всё следил за моими метаниями внутри купола.

Лиам, сидящий с ним рядом, при этом лишь закатывает филигранно глаза и тихо, но чётко произносит:

– Тогда иди в очередь к Марку встань. Может, хотя бы он вправит тебе мозги.

Я при этом смеюсь, даже не скрывая того, что подслушивала. Перехватываю взгляд зелёных глаз и при этом сама едва не пропускаю удар от очередного противника, который был, как и все, чертовски хорош.

Они в целом все оказались достойными противниками. А я просто старалась не отставать от них, но при этом всё равно медленно, но верно сдавала позиции.

Ведь у ребят был опыт, которого не было у меня. Аналитическое мышление и умение быстро подстраиваться под разных противников. У меня же было только моё упрямство и желание доказать в первую очередь самой себе, что я ещё чего-то стою.

Так, шагнувший в мой круг брюнет с красивыми, насыщенными бирюзой глазами обещал мне одним этим взглядом незабываемый бой. Он смотрел на меня, будто уже точно знал, как именно я проиграю.

И пока я, бурно дыша, восстанавливалась и пила воду жадными глотками, молча оценивала способности моего нового противника.

Его магия ощущалась даже на расстоянии – густая, обволакивающая, как дым, с лёгким металлическим привкусом опасности на языке. Этот парень был силён. Даже слишком. В нём был значительный градус надменности и безмолвная уверенность хищника, который не спешил – он выбирал, с какой стороны будет вкуснее откусить от своей новой жертвы.

И пока мы обменивались с ним оценивающими взглядами, в которых искрился намёк на синее пламя, я уловила знакомый голос Лиама. Лис, как ни странно, вдруг заёрзал, нахмурился и бросил в сторону арены фразу со сдержанной тревогой в тоне:

– Томас, мне же не стоит напоминать, что цель – не покалечить девочку? Мне просто нужно, чтобы вы исчерпали наконец её магический ресурс, а не убили случайно.

Парень, который держался так, будто его не интересовали никакие правила, даже не обернулся – просто отправил ему в ответ невинную полуулыбку.

– Кто сказал, что я её обижу? Просто немного поиграем, да, малышка?

Его голос – точно бархат: тёмный, низкий и ломающийся на правильных нотах. Но у меня на такие трюки давно выработался иммунитет. Я уже слишком много слышала подобных реплик за сегодня, чтобы на них реагировать. Оттого я лишь глубже выдохнула, размяла плечи и разогнула пальцы, готовясь к удару.

– Болтаешь много, – бросила я сухо.

И в ту же секунду отправила в красавчика каскад молний – шустрых, игривых, разбегающихся по воздуху, словно солёные плети в поисках своей жертвы. Они трескуче смеялись – и почти достигли своей цели. Как вдруг…

Он пропал. Будто его и не было. И молнии, не найдя своей цели, обиженно столкнулись друг с другом, вызвав резкий, шипящий взрыв с ослепляющей вспышкой.

Щит, возникший у меня в руках, спас от взрывной волны удара… но не от шока, когда в следующую секунду вокруг моей талии вдруг сомкнулась чья-то чужая рука. Горячая, сильная, намеренно неторопливая. А вторая – хищно-ласковая – коснулась подбородка и медленно, будто дразня, откинула моё лицо назад, чтобы он мог по достоинству оценить мой шок.

– А ты сладко пахнешь, – прошептал Томас у самого моего уха. И его дыхание было тёплым, как разогретый на огне мёд. – Смесь ванили и ландышей. Мне нравится.

И когда я на долю секунды перестала дышать, пытаясь понять, как так быстро противник оказался позади меня, он сделал то, чего делать не стоило. Провёл языком чуть ниже мочки моего уха – вниз, к шее – легко, лениво и до ужаса вызывающе. Словно пробовал меня на вкус, как какой-то десерт. Предательские мурашки волной прошлись по спине, будто меня прошибло током.

И я предсказуемо взорвалась от неконтролируемой ярости.

Синий огонь вырвался из меня не с криком – рёвом. Воздух вокруг вспыхнул, щит над нашей головой задрожал, а камень помоста окрасился мерцающим светом. Но моего противника уже не было. Меня вновь встречала только пустота там, где секунду назад был он, и эта его наглая, довольная ухмылка.

Мой взгляд – острый, как лезвие, – срывается на Лиама, сидящего так спокойно, будто всё происходящее его и не касалось вовсе. Он лишь нехотя пожимает плечами, всем своим видом спрашивая: «Ну а чего ты ещё хотела?» Как будто он заранее знал, чем всё закончится.

А этот мерзавец появляется через долю секунды из портала так, словно просто вышел на прогулку, и теперь с ленивой усмешкой бросает мне:

– Неужели не понравилось? Ну что ж… дай мне второй шанс.

Я даже не успеваю выдохнуть, как уже теперь мне приходится отступать. Уходить в уклонение, в защиту и почти в позорное бегство. Потому что он не просто атакует – он играет. Методично, хладнокровно, но без каких-либо правил.

И выбивает почву из-под моих ног он не магией, а своей непредсказуемостью. Ведь точно знал, как сводить с ума. Знал, на какие кнопки нажимать, чтобы вывести меня из себя.

А проклятые телепорты он использовал с пугающей лёгкостью, исчезая и появляясь вновь раздражающе близко, нарушая моё личное пространство так, будто его вообще не существовало.

И каждый раз, когда я пыталась среагировать, было уже поздно. Ведь он уже оказывался в другом месте. Он уже ждал, пока я догадаюсь об этом. И ухмылялся при этом так, словно этот бой не больше, чем просто игра в салки.

– Испугалась? – и его голос, шелестящий, довольный, неприлично близкий, вновь настигает меня, даже слишком внезапно. Он щёлкает меня по носу, как ребёнка, и я рефлекторно отшатываюсь, но он не даёт мне отступить. Наоборот, проводит быструю, почти играющую серию движений – не удары, касания. Провокации. И это заводит меня в тупик.

Моя спина упирается в холодный камень стены. Руки оказываются заблокированы над головой. Его дыхание обжигает кожу, взгляд – хищный, изучающий – скользит по моему лицу, словно он имел на это право.

Я же смотрю на него широко распахнутыми глазами и, к своему ужасу, понимаю: я действительно на грани. Мой резерв почти пуст. Сила едва теплилась на кончиках пальцев – потухающим синим огнём. Я желала бы испепелить его взглядом, расплавить эту довольную, самоуверенную ухмылку на его лице, но даже этого не смогла: сил просто не хватало.

– Вот и попалась мышка в клетку, – мурлычет он, почти касаясь губами моей щеки. – Как будешь просить дракона о свободе?

Он тянется ближе, взгляд прикован к моим губам, и я чувствую, как бешено заколотилось пойманное сердце. Всё моё существо подсказывало одно – бей. БЕЙ.

И я резко поднимаю колено, целясь в пах, но он, Тьма бы его побрала, предугадывает и это, блокируя мой удар так, будто мы репетировали это уже тысячу раз.

Мой сдавленный рык в ответ. Пальцы жутко дрожат, а зубы стиснуты до скрипа. В голове уже вспыхивает картинка: если он попытается засунуть мне свой язык в глотку, то я непременно его откушу, чтобы больше не ухмылялся так.

– Хватит, Томас. Отпусти девчонку, – сухо раздаётся голос мрачного профессора где-то за спиной. Это был холодный, безэмоциональный приказ Лиама. И он… не действует.

Брюнет даже не оборачивается. Его взгляд всё так же был неотрывно прикован ко мне. Пронзительный, берёзовый, немигающий.

– Совсем не нравлюсь тебе, да? Жа-аль. А ты мне вот – очень.

Томас улыбается – почти ласково. Словно бы всё, что было минутой назад, не игра на грани дозволенного, не хищная демонстрация власти, а просто забавный, лёгкий флирт.

А у меня внутри всё уже гудит от ярости. От стылого отвращения. От стыда с колким, ядовитым привкусом. И от кристально чистой злости на себя, что я оказалась вновь так жутко беспомощна.

Спустя пару секунд и сотню моих мысленных проклятий он всё же отпускает меня. Точно бы и не держал. Словно не было ничего – ни прикосновений, ни вторжения в личное, ни взглядов, от которых хотелось стереть с себя кожу наждаком.

Маг отступает, но лишь для того, чтобы всё с той же мальчишеской лёгкостью, без тени раскаяния, бросить:

– Рад, что помог выяснить твой предел! С тобой, знаешь ли, было даже весело. Продолжим знакомство за ужином? Сегодня в семь тридцать. Куда мне зайти за тобой?

Моя ухмылка в ответ была вовсе не флиртом. Это был оскал волчицы – израненной, вымотанной, но не сломленной. Той, что предупреждает: попробуй приблизиться – и останешься без руки. С ней связываться стоило лишь дураку. И этот, как назло, был из тех, кто не просто рискнёт – он сделает это с удовольствием.

Забавно было вспомнить того мальчишку с первого курса, что трясся передо мной и путался в словах, приглашая меня на свидание. Вот, значит, какие акулы вырастали из тех неуверенных акулят. Слишком самоуверенные в себе. И мне хотелось раздавить эту надменность в нём каблуком, как глупого таракана.

Я прохожу мимо него, не сбавляя шага, с тем самым голосом, который не оставлял никакого места для иллюзий:

– Не утруждайся. Ты всё равно не в моём вкусе, – лишь констатирую я сухой и голый факт.

И маг, конечно же, не мог просто так меня отпустить. Его пальцы обхватывают моё запястье на долю секунды.

И в следующий миг он передаёт мне нечто большее, чем просто жар ладони: импульс, наваждение, проклятие? Я не знаю, что это было, но тело в эту секунду просто перестаёт слушаться, а дыхание перехватывает в момент, когда он швыряет меня в свою реальность.

В ту, где всё пахнет солью и ветром. А мы спокойно стоим с ним на краю пирса, пока на фоне горел закат и ревел шторм, но нам почему-то обоим было плевать на это.

Потому что этот незнакомец целовал меня так, словно в тот миг от этого зависела его жизнь. Почти как утопающий, который схватил спасительный глоток воздуха – безмерно страстно.

И я – о, Тьма – отвечаю ему. Горячо, по-настоящему, будто бы и правда сама того хотела. И я верю этому. Всего на миг, но верю…

А после всё рушится вокруг, как лавина.

И я прихожу в себя спустя несколько непростительно долгих секунд. А потом – свободной рукой, с размаху, хлёстко, до звона – бью его по щеке. Его голова отлетает вбок от удара, а кожа на скуле моментально вспыхивает ярким алым.

А после – тишина. Будто кто-то выключил звук в этом зале.

– Ещё раз… Ещё раз тронешь меня – убью! – рявкаю в итоге я ему в лицо это так, как сама того от себя не ожидала.

А потом разворачиваюсь на пятках и уже не ухожу, а почти бегу прочь. Бегу, потому что не умею иначе – только так я и спасалась, когда мой мир трещал по швам, а под ногами исчезала опора.

Потому что если бы осталась – пришлось бы признать: то, что я увидела, испугало меня до дрожи.

Но, что страшнее всего… Мне все равно это понравилось.

Глава 24

Внутри меня всё ещё трясло так, будто всё моё тело только что вывернули наизнанку, а потом наспех собрали обратно, перепутав половину чувств и не убедившись, что сердце пришито на место.

Лиам, конечно же, бежит за мной. И зря, потому что я была на грани того, чтобы ударить уже его, не вдаваясь в подробности за что.

– Эдель… Эдель, да подожди ты уже! – доносится за спиной его голос, но мне всё равно. Пока он не хватает меня за плечи и не разворачивает к себе лицом. А потом – просто замирает. Потому что достаточно одного взгляда на него, чтобы понять: я его и не слышала на самом деле.

– Эй, успокойся… Прости. Мне не стоило позволять ему драться с тобой. Просто… ему попробуй ещё запрети что-нибудь.

Чёрный маг извиняться явно не умел, а последнюю фразу так и вовсе пробубнил так, что я её и не расслышала.

– Пойдём. Надо спрятать тебя где-нибудь. А то ещё вздумает искать, как очнётся от произошедшего, – в итоге вздыхает он, беря меня под руку.

И я даже слишком послушно следую за ним, к моему удивлению, прямиком к Марку, который был отнюдь не свободен в этот час.

– Вы двое! – раздражённо рявкает он, увидев нас на пороге медпункта. – Это вы мне сегодня столько пациентов подкинули?! У вас вообще совесть есть?!

Он возился до нашего прихода над бедолагой, который был одной из моих самых первых жертв.

Однако, как только взгляд блондина поднимается на меня, всё меняется. Лицо его замирает. Тишина сгущается.

– Марта, закончи здесь. Меня не беспокоить, – коротко бросает он, уже подходя ко мне и подхватывая за второй локоть, будто я могла нечаянно рухнуть в обморок, как дама из высшего общества.

Я не сопротивлялась. И потому спустя несколько минут я уже сидела в его личном кабинете, на мягком диванчике, с кружкой густого горячего какао в руках. А его рука – тёплая, уверенная – держала мою ладонь, наполняя её пульсацией заклинаний, что стекали по коже, проникая в связки и кости, залечивая каждую мою мелкую царапину после спаррингов мягким импульсом светлой, как лучик, магии.

На то, что меня всё ещё заметно потряхивало, он учтиво не обращал внимание, лишь посылал убойную дозу успокаивающего. Оно действовало, но медленно.

– Нужно было тащить её в это логово тестостерона, Лиам? Не мог выбрать группу послабее?

– Чтобы потратить ещё один день почти впустую? А Томас хоть и использовал грязные приёмчики, но за пятнадцать минут вывел её из себя, заставив неконтролируемо расходовать магию даже на простые заклинания, – нехотя признаётся застывший возле входа Лиам, который сложил руки на груди и со стороны наблюдал за моим нестабильным состоянием.

Марк при этих словах вскидывает бровь, словно не веря услышанному.

– Так с ней этосделал принц?! – всерьёз удивился блондин, потеряв на секунду всё самообладание. На его лице смешались выражения злости, презрения и чего-то ещё, чему я не могла дать названия.

Я же при его словах откровенно бледнею и тихо спрашиваю:

– Кто?..

Я не знала, смеяться мне или плакать. Однако, судя по выражению лица Лиама, всё же второе.

– Кронпринц Томас де Шейл. Местный ублюдок, который бесит всех в Академии, пропускает почти все пары, но каким-то образом умудряется ещё сдавать экзамены и, похоже, скоро всё же получит свой диплом.

Парень осекается на полуслове, увидев, как мои глаза невольно увеличиваются в диаметре, и тут же добавляет:

– Не волнуйся. Ты хоть и задела его гордость, но, думаю, он переживёт.

После этих слов всё произошедшее вдруг наполняется весом. И имя, как бы я ни отрицала, – это вес. И статус – это вес.

А я, с голыми руками и выкрученными запястьями, внезапно понимаю: я умудрилась укусить акулу. И та, похоже, просто клыкасто улыбнулась мне в ответ.

– Поэтому… – продолжает Лиам, проходя по комнате, добавляя тихим, но намеренно серьёзным тоном: – Лучше не рассказывай об этом Данте, ладно? Ему это точно не понравится.

И пусть я и не планировала, однако в ответ лишь безразлично пожимаю плечами. Мне в целом уже ничего не хотелось. Ни говорить, ни спорить, ни улыбаться. Только лечь. Закрыть глаза. И исчезнуть – хоть на миг.

От осознания настоящих причин я непонимающе смотрю на Марка, нарочно меня усыпляющего. И я даже не успеваю спросить «Зачем?». Он просто вводит меня в принудительный сон без сновидений.

Я была при этом даже не против. Потому что мне была нужна небольшая пауза. Слишком много всего было намешано во мне за последние сутки.

Оттого и спала я, хоть это, вероятно, и не было запланировано, достаточно долго, чтобы меня потеряли. Так, услышав голос где-то на дне своего сознания, я лениво тянусь на звук, но все ещё не думаю просыпаться:

– Что с ней? Почему она здесь?

– Данте, успокойся…

– Я спросил: почему она здесь, Марк?

Голоса рядом, как будто за стеклом, расплываются, но смысл всё же дотягивается до моего сознания.

– Лиам привёл её. Девочка просто переутомилась на занятиях. Однако… уже проснулась.

То, как я медленно раскрываю глаза, лёжа почему-то на больничной койке под хрустящей простынёй, становится поводом для мгновенной реакции – парни, застывшие у входа, замирают.

И первым из оцепенения выходит Данте. Он бросается ко мне, преодолевая несколько шагов пугающе быстро. А в его тёмном взгляде слишком много всего. Он явно беспокоился за меня больше, чем хотел показать. И от этого – из-за пугающе сильных, обнажённых чувств, которые были для меня ещё в новинку, – становится почти неуютно.

Я непонимающе ухмыляюсь и медленно поднимаюсь, игнорируя слабое головокружение.

– Тише ты. Куда спешишь? Дай посмотрю, что с тобой, – лично просит меня синеволосый маг, который явно привык всё брать в свои руки.

Я едва успеваю удивиться тому, с какой уверенностью он берёт на себя заботу обо мне, будто это был не красивый жест, а привычка.

И всё же… я не протестую. Не отстраняюсь. Потому что его руки обладали надо мной какой-то неясной силой, заставляющей подчиняться ему даже слишком легко.

Данте смотрит мне в глаза, после аккуратно касается щеки, скользя подушечками пальцев по коже так, будто пытается почувствовать температуру не тела, а души, – и я вижу, как в его взгляде постепенно тает тревога.

Он быстро понимает: всё не так страшно. Просто я переоценила себя. Просто немного не рассчитала силы. И это был просто неминуемый магический откат, как горький осадок после слишком сладкого вина.

То, с чем он сопровождался, ему знать было необязательно. Он видел только результат. И, кажется, этого ему хватало, чтобы выдохнуть с облегчением.

Особенно когда я не отстранилась, а наоборот, медленно подалась ближе, касаясь его пальцев так, будто искала в них что-то большее, чем просто опору. И маг замирает. Не убирает руки. Не отводит взгляда.

И в этой тишине между нами будто вновь оживает старая память – та, с привала, когда я, сгорая от лихорадки, прижималась к нему неосознанно ближе. Только теперь всё было осознанно. И, судя по оттаявшей бездне его глаз, Данте тоже нашёл схожую параллель, глядя в мои глаза.

– Ты умеешь испугать, – выдыхает он, и голос его звучит на грани между жгучей нежностью и хрупкой яростью. – Я уже хотел поубивать здесь всех к чёртовой матери. Лиама в том числе. Додумался, идиот, испытывать твои силы на прочность практически сразу после Становления…

Он замолкает, будто сам себя осаждает, а потом резко меняет тон, как если бы хотел выдернуть нас обоих из не слишком приятных воспоминаний:

– Ты голодна? Можем быстро перекусить. Или… поехали в город. Навестим Еву. Проветримся. Что скажешь?

Я же предпочитаю брать от жизни всё и сразу. Потому что на меньшее, как и он, не соглашалась.

К моему удивлению, к нашей компании присоединился и Марк, который тоже захотел посетить Еву вместе с нами. Он просто внезапно появился на пороге в полной боевой готовности и с привычной широкой улыбкой на губах.

– Почему нет? В прошлый раз с вами было даже весело. А я, надеюсь, на сегодня уже свободен, – лишь пожимает плечами блондин, отвечая на заданный вопрос о его мотивации идти с нами.

Данте при этом не говорит ни слова, просто несколько дольше обычного смотрит в глаза Марка, точно распиливая его вживую этой мрачной Тьмой своих глаз, пытаясь нащупать настоящую причину. И, не найдя повода для отказа, спокойно отступает и впускает его в наш круг. А это уже о многом говорит мне.

Так, спустя час мы втроём покидаем стены Академии. И пусть во мне всё ещё эхом слышалась остаточная слабость, но воздух за пределами заколдованных территорий даже пах иначе – влажной травой, солнечными улицами, дымом из лавки специй. И этим недосказанным предчувствием чего-то хорошего, что обязательно должно случиться, пусть даже и ненадолго.

При этом синеволосый маг легко, но с уверенностью берёт меня за руку, – спокойно и уверенно. Словно между нами никогда и не было той пропасти, что была ещё вчера. И всё в этом движении воспринимается мной как часть чего-то правильного.

Оттого я, помимо воли, так поражённо смотрю вниз на наши переплетённые пальцы, наблюдая за контрастом нашей кожи. Его – тёплая, загорелая, будто впитавшая в себя это лето. Моя же – светлая, как фарфор в полумраке, с тонкими синими прожилками вен и Тьмы под кожей.

И в этом было что-то удивительно гармоничное, пусть я никогда раньше и не думала, что смогу увидеть в простом соприкосновении рук нечто столь… завершённое.

И если вновь сравнить его глаза с бездной, то желание рухнуть вниз представлялось ну почти что обыкновенным. Почти неизбежным. Как будто всё это – не начало, а возвращение.

Будто где-то, за пределами времени, в том месте, где ещё нет тел и имён, только тени и голоса, мы уже были вместе. И потом в миллионах разных историй разлетались в стороны – расставались, теряли, проходили мимо. Чтобы в одной-единственной, вопреки всем законам, догмам и небесной бухгалтерии, всё же остались вместе.

Пусть даже ненадолго, но… Ему об этом было знать необязательно.

Достаточно мне было и того, как сейчас его взгляд отзывался теплом под моей кожей, так, как будто от его касаний во мне разгорался костёр. И моя улыбка – тихая, лёгкая, почти стеснительная – значила все, кроме одного: я больше не жажду многого. Я начинаю учиться благодарить за крохи. За детали. За мгновения, которые раньше так бездумно упускала.

Например, вот он, закат.

Мы шли по улицам словно сквозь расплавленное золото и вино, утопая в рубиново-алых бликах, которые стекали с крыш, струились по ливнестокам, скользили по стенам и ложились на наши плечи, ладони и ресницы. Солнце будто не хотело уходить, задерживалось нарочно – именно ради нас.

Ради этого вечера.

И даже когда в груди моей по новой оживало это мрачное ощущение, будто время, безразличное к моим проблемам, стоит где-то сзади с тонким лезвием у самого горла, готовое напомнить, насколько было хрупко моё счастье, – я старалась об этом не думать.

А после я вновь замечаю на клумбах у входа те самые маки – яркие, алые, назойливо живые, – и всё возвращается.

Однако я лишь встряхиваю серебряными волосами, прогоняя прочь ненужные мысли. А после вижу, как подруга, бросив всю работу разом, несётся к нам, почти летит, сверкая глазами и визгливо кричит так, будто прошло не полдня, а полжизни.

И мне этого хватает, чтобы по-настоящему улыбнуться.

– Мы день не виделись, а я уже успела соскучиться! – восклицает Ева, разрывая пространство между нами с тем же рвением, с каким, кажется, могла бы штурмовать крепости. А после, вероятно, решает, что задушить человека – это и есть высшая форма выражения чувств.

Я смеюсь, захлёбываясь воздухом, и одновременно пытаюсь выжить. Но стоило ей надышаться мной вдоволь, как она тут же переключается – обнимает ребят, не делая между ними различий: и Данте, и Марку достаётся сполна. Причём последний, несмотря на привычную ухмылку, всё же немного напрягается, когда её взгляд скользит по его безупречно холёной одежде и дорогим часам на запястье.

– А ты, смотрю, не из робких, раз снова пришёл сюда с ними, – усмехается она, едва ли не присвистывая. – Продолжим нашу игру на желания? – добавляет подруга с широкой, проказливой улыбкой, толкая его в бок с дружелюбной наглостью, которой у Евы всегда хватало на троих.

Этот же хитрый ловелас лишь улыбается своей красивой фирменной улыбкой и, ничего не обещая, произносит вкрадчиво:

– Посмотрим, как пойдёт.

А шло всё действительно хорошо, но несколько иначе, чем в прошлый раз.

Вместо вина у нас был душистый чай с мятой и лимоном. Вместо танцев – бесконечная прогулка по ночному городу, где каждый поворот улицы открывал что-то новое.

Где по дороге к морю мы не замолкали ни на секунду: говорили, перебивали, рассказывали истории и смеялись над пустяками, которые, как оказалось, были не менее важны, чем самые страшные откровения.

А город дышал в такт нашим шагам – лениво, глубоко, с теплом, оставшимся от дневного жара. И, вновь оказавшись на пляже, я чувствую, как рассыпается всё плохое, когда он вот так закрывает меня от шквального ветра с моря.

Я же позволила себе в тот вечер то, что всегда казалось мне слабостью: молча откинуть голову на его грудь, довериться ему и прекратить вечно ждать удара в спину.

Ведь мне до ужаса осточертело не быть, а казаться живой.

Но его согревающая улыбка меня практически заставляла светиться от неясного и глупого чувства счастья в груди, от которого щемило в груди почти до слёз.

И в эту секунду я подумала: «Боль? Да, я верю, действительно, боль уходит.

Не вся и не навсегда. Но отступает, сдавая свои позиции – медленно, но уверенно, – в такие вечера, как этот, когда ты вдруг понимаешь, что можешь дышать чуть глубже, смотреть чуть мягче и улыбаться миру не потому, что так надо, а потому, что не можешь иначе».

Потому что руки его, закутывающие меня в свои объятия, как в тёплый шарф, были моим маяком в ночи. И я не знала, но просто чувствовала: всё хорошо.

Всё действительно хорошо.

Ева, стоявшая чуть в стороне и с неослабевающим восторгом наблюдавшая за нами, улыбалась так широко, что, казалось, могла засветиться ярче городских фонарей. Её радость – откровенная, неприкрытая, как всегда, – была слишком яркой и завораживающей. И именно за это её и невозможно было не полюбить.

А Марк, который всё это время исподлобья следил за мной и Данте, в какой-то момент стал заметно тише.

Наверное, в этот момент он уже всё понял. И осознание того, что между нами не может быть ничего, кроме дружбы – искренней, настоящей, но всё же только дружбы, – оставило на нём мимолетный печальный осадок.

Но Ева, как всегда, не позволяла никому долго вариться в собственных мыслях. Увидев его закрытость, она без слов подхватила его под руку, вытянула из пелены молчания и с широченной улыбкой потащила за собой покупать мороженое, уверенная в том, что сладкое способно вылечить всё, включая даже раненое сердце.

И светлый маг, усмехнувшись как-то особенно грустно, но всё же по-настоящему, позволил ей себя увлечь. Он не мог – и не хотел – сопротивляться её необузданному живому обаянию. Ведь подруга действительно старалась его приободрить, заражая блондина по новой своим ярким, звенящим смехом.

И это, к моему удивлению, даже сработало.

Я же просто смотрела им вслед и невольно улыбалась с тем внутренним теплом, которое рождается, когда ты понимаешь: это был вечер, в котором всё становилось на свои места.

Вечер, в котором Город Грёз наконец начал звучать как дом.

Вечер, когда я впервые решилась, назвать его своим.

Но стоило повернуться лицом к Данте, как что-то внутри меня внезапно сдвинулось. Мельком, почти случайно, я зацепила взглядом знакомый пейзаж – и замерла точно статуя. Только ветер всё ещё был живым, всё ещё касался меня и путал мои мысли и чувства, легко пропуская свои тонкие пальцы сквозь серебро моих распущенных локонов.

Но я уже не могла отвести свой взгляд от знакомого пирса на линии горизонта, за которой маячил маяк – тонкий, вытянутый силуэт в сумерках, такой же, как в том видении.

Там, где мы были с принцем вместе.

И вдруг – будто в ответ на этот образ – в памяти вспыхнули призрачные фигуры. Тени. Голоса. То, чего не было, но что я запомнила до мельчайших деталей.

Это было то самое место.

И с этим осознанием я почувствовала, как по коже прошла волна холода, совсем не связанная с прохладой вечернего ветра. Я почувствовала, будто стою не здесь, не на этой улице, не в этом теле – а там, в сердце той сцены, которую не хотела вспоминать. Внутри чего-то, что, казалось, должно было остаться только во сне. Но не осталось.

Я не сказала вслух ни слова. Не пошевелилась. Только застыла, глядя на линию воды и маяк как на неясное предупреждение от самой судьбы.

И вопрос, крутящийся в голове, звучал тихо: «Что на самом деле это было?»

– Хочешь, прогуляемся туда? – мягко спрашивает Данте, уловив мой интерес, но не тревогу. – Это один из самых крупных пирсов на побережье. Вечером там особенно красиво.

Он говорит это, а затем мягко касается моих волос. Его пальцы на секунду замирают, заправляя непослушный локон за ухо. И в этом жесте было столько неуемной нежности, что я почти физически чувствую, как оттаиваю, делая медленный глубокий вдох.

И Тьма, сжавшая моё сердце в болезненные тиски, медленно отступает в свою родную клеть, точно испугавшись того света, что он зажёг во мне этим прикосновением.

Я поворачиваю к нему лицо, ловлю его взгляд и – не в первый раз, но будто вновь – поражаюсь тому, насколько же он красив…

Но дело было даже не в точёных чертах, не в линии губ и не в высоких скулах. А в том, с какой нежностью он смотрел на меня. Там была такая глубина, в которую нестрашно было падать, потому что я знала: он поймает.

И я улыбаюсь ему, потому что в эту секунду понимаю:этого не было. И не будет.

Никакой судьбы. Никакой проклятой «предначертанности».

Ведь я сама выбирала, кому отдать свое сердце. И, глядя в его глаза, я знала: оно в надёжных руках.

Это была просто выдумка одного сильного, но всё же глупого мага, который не знал слова «нет». Плевать, кем он там был на самом деле. То свинское поведение я не думала прощать, даже снисходя до того факта, что это было лишь ради того, чтобы меня раззадорить и найти границы моих сил.

Поэтому и воспринимать это странное поведение я должна была никак иначе, кроме как в качестве еще одной провокации. Оттого я стряхиваю с себя это наваждение, как налипшую пыль.

А потом я подниму глаза на того, кто действительно имел значение. И поцелую его – медленно, мягко, будто вновь отпечатывая этот выбор внутри самой себя.

Он поцелует меня в ответ. И всё обязательно пройдёт.

Глава 25

Не про-хо-дит.

Я пытаюсь вдохнуть или выдохнуть, но воздух в груди встал колючим комом. Острая боль вонзилась в спину десятком игл, и Тьма, что когтями оставляла полосы на моей груди, шептала мне тысячей голосов одно:

«Ты скоро умрёшь. Скоро умрёшь. Умрёшь…»

Я не выбирала себе роль заключённого в собственном теле, мозге и кровати. Однако поделать с этим тоже ничего не могу. Только тонуть. Тонуть медленно, вязко, с сопротивлением, которое казалось бессмысленным, ведь я все равно проваливаюсь в Пустоту.

А после выныриваю из одной бездны, спасённая иной. Выныриваю из темноты сна – в темноту комнаты.

Слёзы поблескивают в глазах застывшим хрусталём, мешают видеть, но никуда не уходят. Его силуэт во тьме как спасительный жилет, он помогает осознать, что ещё ничего не кончилось. Однако легче мне, застрявшей посреди океана, почему-то не становится.

– Это всего лишь сон, Эдель. Просто сон, – его шёпот доносится как из колодца. Пока моё сердце всё ещё колотится в груди, как барабан, отбивая тревожный ритм. Тело дрожит. Пальцы сжаты. Дыхание – рваное. Всё внутри в панике, но снаружи уже становится тише.

Данте стирает мои слёзы губами. Его ладони гладят меня по голове, по вискам, шее – медленно, ритмично, как будто стараются напомнить мне, где начинаюсь я, а где кончается боль.

– Это уже третий кошмар за неделю, – произносит он тихим, плохо скрывающим тревогу голосом. – Может, всё же расскажешь, что тебя так сильно мучает по ночам?

В ответ я молчу, как всегда не находя слов, которые бы описали моё состояние.

Находясь в подвешенном состоянии ожидании, я пыталась перестать дрожать от страха, без конца готовиться к худшему. Но каждую ночь, когда всё замолкало и воздух становился гуще, чем мои мысли, ко мне возвращались эти сны – полные страха, вины и утрат.

И тогда я просыпалась с мокрой от пота спиной, со сжатыми кулаками и с ощущением, что Тьма медленно сжирала меня изнутри заживо.

Я пыталась не придавать этому большого значения, стойко веря в то, что это ничего не значит. В этом и Данте я как могла пыталась убедить.

Ведь я действительно старалась не унывать и брать по максимуму со всех фронтов. Ходила на уроки как прилежная ученица, впитывала в себя новые знания, словно сухая губка. Радовалась и получала удовольствие как от скучных лекций, так и от жарких тренировок с Лиамом. Даже начала подрабатывать ассистентом у Марка в лаборатории, где проводила медитативные часы в облаке трав, мазей и порошков.

Я старалась просто жить.

Каждый. Проклятый. День.

Даже на урок с ректором Академии однажды напросилась, решив – то ли из природной наглости, то ли скуки ради – показать ему, на что я способна на самом деле.

Алистер был, как всегда, безупречен. Сух, прям и спокоен. Я не верила, что смогу его чем-то удивить. И потому принесла ему украденные из столовой пирожные. Они лежали на столе между нами и выглядели почти как белый флаг.

– Ты всегда пытаешься всем понравиться, так ведь?

Не вопрос. Диагноз.

И под бесцветным взглядом ректора я чувствовала себя не страшной чёрной ведьмой, а маленькой глупой девчонкой.

– Я просто подумала, что за долгий урок вы проголодаетесь, – пробормотала я в ответ, чувствуя, как где-то в области грудной клетки загорается сухой, раздражённый огонёк.

И это была ещё одна глупость, конечно же. Потому я и получила в ответ лишь его гордо вскинутый подбородок и сканирующий взгляд, пытающийся вывести меня на чистую воду.

Пришлось судорожно набрать в лёгкие как можно больше воздуха и выдать всё, что думала, почти как скороговорку:

– Послушайте, я пришла сюда по собственной воле только из-за того, что Лиам сказал мне, что только вы сможете научить меня строить телепорты. Если не хотите заниматься со мной – так прямо и скажите. Не вижу смысла терять время – ни ваше, ни моё.

Я уже собиралась уйти.

Поднялась с обитого бархатом, чересчур роскошного стула, схватила коробку с пирожными и сделала шаг назад.

Однако на месте меня останавливает рука, украшенная дорогими перстнями. Вот только, подняв на ректора обиженные голубые глаза, я смотрю в его лицо, прорезанное глубокими морщинами, и получаю сухой приказ:

– Сядь.

Я сжимаю пальцы в кулак, мнусь пару секунд, но всё же подчиняюсь и опускаюсь обратно на стул. Коробка с пирожными остаётся в руке – глупый, нелепый символ моей попытки подойти с другой стороны. Он не обратил на неё внимания, но его явно заинтересовало иное:

– Ну а теперь расскажи мне, для чего тебе нужно искусство преломления пространства?

Вопрос звучит просто, но внутри него было скрыто для меня острое стекло. И я чувствую, как одна-единственная мысль поднимается в моей груди, стучит и просится наружу:

«Потому что хотела бы суметь сбежать, даже когда меня загонят в угол».

Но взамен я произношу иную правду вслух:

– Потому что знаю, что смогу.

Ректор, казалось, не просто смотрел на меня – он почти вскрывал меня взглядом, как ржавым ножом. А потом молча кивнул. И начал учить.

Где на первом же занятии у ректора я едва не лишилась руки.

Ведь телепортация – вещь тонкая, коварная и по-настоящему страшная. Когда ты преломляешь пространство, но не знаешь, куда точно ведёт твоя магия, ты играешь с безликой Тьмой, которая может проглотить тебя полностью, если сделаешь шаг не туда.

И именно такую зияющую дыру я и сотворила вначале, слишком сильно сконцентрировавшись на формулах, но позабыв о цели назначения.

– Отлично, – угрюмо прохрипел Алистер, скомкивая мой провал, который я создавала битый час, как обычный лист бумаги, мигом полетевший в урну незабытия. – Запомни эту формулу. С её помощью можно легко кого-нибудь убить. Или – убиться. Выбор за тобой.

Ректор при этом и бровью не повёл от того, что едва не случилось. Словно это была неминуемая часть его учебного плана.

С тех пор я старалась быть осторожнее. И в случае чего предпочитала десять раз спросить, чем, не поняв до конца, натворить глупостей.

Потому что для глупостей было своё время.

И чаще всего все мои ошибки совершались в его руках. И мне вечно мало было этой его ядовитой нежности, на которую я подсаживалась, как на самый дурманящий наркотик.

А безумная тяга к его губам превращалась практически в чувство на грани фола, когда он возвращался ко мне с наступлением сумерек. И я действительно забывала обо всём, пока мы с ним, словно двое обречённых, пировали во время чумы.

И наши чувства не укладывались ни в инструкции, ни в уставы, ни в рамки приличий. Академия – со всей своей выверенной структурой, старинными коридорами и высокомерными профессорами – пыталась сделать вид, что ничего не происходит.

Нопроисходило. И ещё как.

Ведь дофаминовый голод раз за разом срывал с нас любые остатки сдержанности. А вся прелесть запретов заключалась лишь в желании их нарушить.

Особенно когда Данте ловил меня между занятиями, тянул в тень, под арку, за угол, в пустой коридор у лестницы – и целовал так упоительно. Так сладко. Как будто каждый наш поцелуй был украден у самой судьбы, и нужно было сделать его вечным, прежде чем нас снова разорвут в разные стороны.

– Я люблю тебя так отчаянно, что мне кажется, дальше – только расстройство личности, – произносит Данте тихим шёпотом мне на утро, когда, вместо того чтобы исчезнуть с рассветом, он всё продолжал мучить меня своими словами да поцелуями. Я же вначале замираю, молча прислушиваюсь к его дыханию у уха, а после всё же приподнимаюсь на локтях и, освещённая утренними лучами солнца, серьёзно вглядываюсь ему в глаза.

– Да ты уже от недосыпа бредишь. Долго ты ещё будешь так мучить и мучиться со мной по ночам? – смеюсь я без смеха, пока театрально прикладываю ладонь к его лбу, играя в заботу, чтобы не признаться, что сама горела изнутри.

А он тепло улыбается, чуть устало, но по-прежнему искренне. Перехватывает мою ладонь и, не отводя взгляда, будто всматриваясь в самую суть меня, начинает целовать каждый мой палец – по очереди, медленно, почти с благоговением.

– Хотелось бы до конца жизни, знаешь ли, – говорит он просто, но так тихо, что слова кажутся почти молитвой.

А я, как всегда, закатываю глаза. Ведь по-другому пока и не умела отвечать. Просто не могла себе этого позволить.

Не могла сказать: «Я тоже. Тоже тебя люблю!», потому что, едва только во мне рождалась эта фраза, с ней поднималась тяжёлая лавина. И я знала: стоит произнести её вслух – и всё изменится.

Ведь слова имеют вес.

И он мог гирей потянуть меня ко дну и заставить так же честно признаться в том, что в моих кошмарах Тьма вновь приходила за мной неслучайно. Что она уже рядом.

Она – внутри меня.

И вытравить её было нельзя так же, как и мои чувства к нему.

Поэтому вместо ответа я кладу голову на его грудь. Притихаю. Слушаю, как под кожей стучит его сердце – ровно и спокойно. Оно звучало, будто напоминание: пока он рядом, ничего не кончено.

И я закрываю глаза. Стараюсь дышать в такт с ним.

И только тогда, уже не глядя на него, почти шёпотом, с той осторожностью, с какой задаются вопросы, на которые боишься услышать правду, спрашиваю:

– Ты сегодня опять поедешь на свою бойню за город, да?

– Придётся, – отвечает Данте с затаённой усталостью в голосе. Он прикрывает глаза, прижимая мою руку к собственной щеке, и на выдохе признаётся: – Нежить в последнее время словно с цепи сорвалась. К воротам бросается по ночам, как будто что-то манит её сюда. Повозки не могут спокойно выйти из города, некоторые караваны из соседних поселений и вовсе не добираются. Так что я не могу… – он на секунду замолкает, выдыхает сквозь сжатые губы, – …не могу отсиживаться в стороне.

И я слышу, что он недоговаривает. Слышу эти мысли между строк, тенью затаившиеся за его словами.

«Я не понимаю, почему это происходит. Никто не понимает. Но выбора у нас всё равно не остаётся».

А я-то знала. Знала с самого начала.

Просто не решалась ему сказать. Потому что за его спиной был долг – защищать то, что ему было дорого. А за моей – молчание Тьмы, что набирала силу, готовясь к грядущему полнолунию.

Это был день, которого я боялась как финала своей истории.

И Тьма чувствовала его приближение – и щедро удобряла землю кровью перед столь важным для неё ритуалом. Вот нечисть и бесновалась, сходила с ума, чувствуя прилив сил и мощи в этот тёмный час.

Я ощущала это предвкушение в каждом вдохе. Помнила те взгляды в городе, которыми провожали меня некоторые из горожан. Особенно те, в которых так или иначе была частичка Тьмы.

«Тебе так повезло, это такая честь», – шептали мне ничейные голоса, которые я и слышать не хотела. Вот только я выкидывала их из головы так же, как и собственные кошмары, хотя всё внутри меня уже пело в унисон этой старой песне, которую я слишком хорошо знала – ритуальной песни жертвоприношения.

Я просто впервые теперь должна была оказаться по иную сторону баррикад, заняв своё место не в ряду тёмных ведьм, молча следящих за тем, как Тьма пожирает душу очередной несчастной жертвы. Я сама стала этой жертвой, для которой уже усыпали маком жертвенный алтарь.

И именно поэтому, стоя сейчас у двери, пока он собирается в очередную вылазку за город, я из последних сил заставляю себя удержаться в настоящем – в этой комнате, в этом моменте, с ним.

Я цеплялась за единственное, что ещё могла ему дать. За ту крошечную крупицу человеческого, которая во мне всё ещё теплилась. Ту, которую Тьма во мне ещё не успела вытравить.

И потому я тянусь к нему без слов и оставляю лёгкий, почти бесшумный поцелуй в самую косточку скулы. Такой нежный, что ему было бы место в какой-то иной истории.

В той, где никто не умирает.

– Будь осторожен, ладно? – прошу я. И голос мой звучит мягче, чем обычно. Словно я уже невольно готовила себя к неизбежному прощанию.

Но Данте, как всегда, не отпускает меня так просто. Цепи его рук – надёжные, уютные и тёплые. Он трётся щекой о мою, щетиной вызывая у меня сдавленное фырканье и невольный смех. Я слишком долго шутила с бездной – и теперь, кажется, бездна решила играть со мной в ответ.

– Ты тоже будь осторожна. У тебя же сегодня забег на пары по зельеварению, да? Знай, что профессор Олин вредна до ужаса, но, чёрт возьми, если кто и разбирается в антидотах, так это она, – лишь так познавательно проболтался он мне, заранее раскрывая тайны моего сегодняшнего расписания, которое он помнил даже лучше меня. Однако я при этом лишь усмехаюсь и так наигранно поднимаю брови:

– Неужели думаешь, что кто-то может составить конкуренцию во вредности Лиаму? Просто не верю!

Наш смех облаком разносится по комнате, отражается где-то на уровне солнечного сплетения и согревает меня даже после того, как он уходит.

Спустя полчаса я тоже ныряю в новый учебный день, не замечая, как начинаю напевать себе под нос предательски заевшую в моей голове мелодию.

Академия – огромная, гулкая, когда-то пугающая – больше не казалась мне чужой. Мы будто бы прошли вместе стадию молчаливого недоверия, споткнулись о равнодушие, но всё же в конце концов даже нашли общий язык.

Коридоры больше не казались мне лабиринтом, и даже в их странной, местами издевательской нумерации кабинетов я начала угадывать логику.

Лиам, как всегда, заботливо – ну, по его меркам – оставил мне клочок пергамента с расписанием, с саркастическими пометками вроде «не проспи снова» и «если дойдёшь – попробуй выжить».

Но, признаю, его метод работал: я больше не терялась. Не дёргала за рукав студентов и не сбивалась на каждом повороте.

Теперь я чувствовала себя здесь почти как дома.

И потому я влетаю в новую для себя аудиторию с лёгкостью и настроением, как свежая выпечка из столовой: тёплая, пышная, с начинкой из чего-то хорошего под хрустящей коркой. Пусть летит во Тьму эта давящая тревога, мешающая спокойно дышать.

До начала занятия оставалось минут десять – вполне достаточно, чтобы занять стратегическую позицию на последней парте. Там было меньше взглядов и больше воздуха.

Устроившись, я достаю тетрадь и лениво повторяю руны и нити новых заклинаний до тех пор, пока в кабинет не влетает тучная женщина с неожиданно грациозной осанкой и голосом, который с ходу прокатывается по аудитории:

– Добрый день, будущие стражи порядка!

На ней – строгое синее платье, а пшеничные волосы туго собраны в косу. Маленькие голубые глаза, острые, как иглы, пробегают по рядам и ищут слабые места.

И находит, конечно же, меня.

На какую-то долю секунды наши взгляды сцепляются, будто лезвия в битве, скрежещут, но не отступают до победного.

И преподавательница, благосклонно усмехнувшись моей выдержке, всё же плавно отворачивается. А уже в следующую секунду начинает тараторить, перечисляя список ингредиентов, необходимых для сегодняшнего практического задания.

Она произносит их раз – без повторов, без пояснений, с таким выражением лица, будто рассчитывала, что все уже родились с идеальной слуховой памятью.

По рядам тут же прокатилась волна спешки – студенты срывались с мест, спешно выскальзывали к хранилищу, стараясь опередить друг друга, ведь было очевидно: ингредиентов на всех не хватит. И это тоже было частью испытания.

Я, сжав губы, быстро записываю услышанное, используя всё своё умение в сокращениях и параллельно прокручивая в голове звучание каждого из названий.

Всё, чтобы с боем, кровью и испачканной чем-то блузкой, но всё-таки вернуться на своё место, зажав под мышкой весь выстраданный набор ингредиентов.

После этого урок начинается сразу, без лишних вступлений и жалости к отставшим. Большинство к этому моменту уже были разбиты на пары. И я, привычно оказавшись одна, машинально переписываю рецепт с доски, стараясь понять и успеть сделать всё за двоих.

Руки привычно запоминают ритм, я режу, сортирую, мою, но едва приступаю к выжимке ягод марин, как по двери звучит глухой, уверенный стук. Раз. Два. Три.

А после дверь распахивается без разрешения.

– Прошу прощения за опоздание, мадам Олин. Разрешите присоединиться?

Этот голос – ледяной и чеканный, как сталь. Я замираю над ступкой. И мне даже не нужно было поднимать глаза, чтобы понять, кто стоял в проёме.

Это была та самая заноза, что сидела под кожей после той проверки на прочность. Тот, кого я бы с удовольствием больше и не встречала в стенах Академии. У него была всё та же выправка и осанка уверенного подлеца, которого жизнь ещё не ставила на колени.

То, как профессор при виде него стиснула зубы, без слов выдавало её раздражение, однако она лишь молча кивает вначале и тут же добавляет:

– За опоздание твоё зелье будет первым на проверке. И если его качество меня не устроит – ты пойдёшь на ночную отработку, Томас.

Не дожидаясь ответа, она продолжает объяснять цепочку реакций. А я вжимаюсь в парту, молча умоляя мир, чтобы этот тип пошёл куда угодно, но только не ко мне.

И по иронии судьбы в следующий момент я чувствую его взгляд. Жгучий, слишком внимательный. Он двигается – и, конечно же, в мою сторону. С тем самым выражением лица, которое больше всего хотелось стереть с его физиономии – смесь интереса и вызова. Я при этом скриплю зубами так, что челюсть жалобно скрипит.

– Ну здравствуй. Давно же мы не виделись. Я уж решил, что ты мне привиделась: ни данных, ни следа… – начинает он с той интонацией, будто мы встретились на балу, а не в разгаре лекции по зельеварению.

– Заткнись. Я учителя не слышу, – шиплю я в ответ, не поворачивая головы. Пальцы судорожно бегают по строчкам, стараясь успеть за тем, что бубнит мадам Олин у доски.

Темп – невыносимый. Информация – плотная. Профессор не повторяет. И если я сейчас упущу хоть одно слово, вся эта адская каша в котле пойдёт насмарку.

К счастью, нас никто не слышит: над каждой партой купол тишины. Удобно для учёбы, ссор и для того, чтобы сказать всё, что думаешь, оставаясь незаметным.

Но вместо ответа – тишина. Томас молчит, но взгляд не убирает. Я чувствую это кожей.

Краем периферийного зрения вижу, как он слегка наклоняется над столом, бегло пробегает глазами по моим заметкам, по рецепту на доске и по ингредиентам в мисках. А после спокойно закатывает рукава своей идеально выглаженной рубашки.

– Значит, поговорим позже, – тихо бросает этот пижон, и в следующую секунду его руки хватают меня за плечи и осторожно, но уверенно отодвигают вбок.

Томас занимает позицию у доски с разделочной доской, и, прежде чем я успеваю выдать весь спектр своего возмущения, он уже молча берётся за нож. И несколькими отточенными движениями раздавливает ягоды, методично выжимая сок. Под его руками они превращаются в густое, алое месиво, похожее на кровь.

Я же не могу отвести взгляда. Не от ягод – от него.

Где этот мерзавец словно оживший витраж из музея чистокровных: собранный весь из клише, лоска и породистой выдержки. Лицо – правильное до невозможности. Волосы – чернильные, длиной до плеч – собраны в низкий хвост, но одна прядь всё равно вырывается и мягко касается щеки.

И весь его облик почему-то жутко раздражает. До дрожи в коленях.

Или, скорее, то, как он нагло врывается в моё утро без спроса, в мой учебный день, в мои границы. Снова.

Я отвожу взгляд от парня в тот момент, когда он всё же смотрит на меня в ответ. Перо в руке издаёт неприятный скрежет, когда я слишком сильно на него надавливаю, но тотчас же беру себя в руки и вливаюсь в работу.

Мы готовили зелье правды – то самое, что лишало возможности солгать на целые сутки. Его не просто запрещали в ряде стран – его боялись. Потому что оно ломало не только язык, но и человеческие судьбы. Сколько жизней разрушилось из-за пары глотков невзрачной жидкости?

Но несмотря на это – или, может быть, именно поэтому, – я вслушивалась в каждое слово мадам Олин с предельной сосредоточенностью. Она не просто диктовала нам инструкцию – она объясняла все тонкости.

И я записывала всё. Впитывала каждый совет. И работала точно, без суеты – контролировала нагрев, ловила нужную реакцию по плотности пара и оттенку.

Ведь алхимия – не про вдохновение. Она – про точность. Один грамм ошибки мог стоить кому-то жизни.

И всё бы шло гладко, если бы не он.

Этот проклятый принц с идеальной осанкой и раздутым самомнением. Он всё время брал на себя инициативу. Всё время вмешивался. Перехватывал мои действия, тянулся к моим колбам и поправлял угол наклона.

Я терпела это ровно три минуты. А потом сорвалась.

– Отдай, – рявкнула я, когда он в очередной раз бесцеремонно схватил мою ложку.

Но он даже не дёрнулся. Только снова слегка приподнял уголок губы и спокойно произнёс:

– Осторожнее. Здесь нужно перемешивать мягче. Видишь? Если не выровнять темп, зелье свернётся.

Он подхватывает мою руку, ведёт её мягко, выравнивая круговое движение и делая его более ровным, размеренным. И всё бы ничего… если бы не эти его случайно-неслучайные прикосновения. Они были нарочито близкими, уверенными, как будто я сама уже была частью этого рецепта и этот казанова знал, как довести меня до нужной точки кипения.

Однако у него выходит лишь разозлить меня ещё сильнее. И потому я тут же отдёргиваю руку, словно он оставил на ней ожог. Я пронзаю его леденящим взглядом, сбивающим любую спесь, и шиплю почти неслышно:

– Вот и займись этим. А я приготовлю вторую часть зелья.

Брюнет усмехается, как будто всё происходящее его действительно развлекает. И его улыбка разъедает моё терпение. Мне хочется врезать ему чем-нибудь тяжёлым. Лучше всего – котлом.

Но я упрямо не отвлекаюсь и перебираю травы, складывая формулу противного зелья в единый строй. И именно тогда, не поднимая на меня глаз, Томас произносит:

– Дай угадаю. Ты злишься из-за увиденного? Думаешь, я хотел заставить тебя поверить, будто между нами что-то может быть?

Я застываю на миг. Потом швыряю в колбу нарезанные травы, заставляя зелье вздрогнуть, едва не расплескавшись. Ответа от меня он не получает, но маг при этом всё равно продолжает:

– Это вышло не специально. Я случайно разделил своё видение с тобой, ведь ты его спровоцировала.

Мои пальцы на стекле колбы замирают, но я говорю сухим, как полынь в моей руке, голосом:

– Что ты имеешь в виду? Что это – было будущее? Не смеши.

– Это дар моей матери, ясно? – произносит он тоном, в котором послышалась мне тень безграничной усталости. – Я его не развивал, так что обхожусь всего парочкой видений в год.

Принц поднимает на меня свои лазурные глаза и делает паузу, плавно перемешивая зелье. А потом почти шепчет:

– Ты можешь не верить мне, но каждое из них непременно сбывается, Эдель.

Моя спина непроизвольно выпрямляется, словно кто-то провёл холодным лезвием вдоль позвоночника. Но в голосе моём звенит только тотальное безразличие:

– Ты прав. Я тебе не верю.

Томас при этом усмехается так, словно ему не терпелось меня переубедить. От чего он вновь так невзначай сокращает между нами расстояние, якобы для того, чтобы забрать ступку с последним измельчённым корнем для зелья.

Однако он медлит, прежде чем уйти, буквально вынуждая меня всё же вновь взглянуть вверх – в его самодовольное лицо.

– Не веришь в судьбу, милая?

Я же лишь вздыхаю глубже и, задев нарочно его плечом, прохожу мимо, чтобы самой кинуть последний ингредиент в кипящий котёл.

– Разве что только в злой рок… Ты в него сейчас тоже поверишь, когда пойдёшь проверять наше зелье.

И моя рука взвивается вверх, вызывая преподавательницу лично.

Мисс Олин, как и ожидалось, не торопилась. С выражением древней усталости и безмерного скепсиса на лице она всё же подошла к нашему столу и молча окинула взглядом содержимое колбы – сверкающее зелье с эталонной прозрачностью.

– Ну что ж, – проговорила она громко, не глядя ни на меня, ни на Томаса, – действие зелья у нас сегодня продемонстрирует наш опоздавший. Прошу, Де Шейл, идите, расплачивайтесь за своё желание выспаться, – и в голосе её звучало странное мрачное удовлетворение.

Так, мадам Олин вначале атаковала его стандартными вопросами по зелью: состав, свойства, побочные эффекты. Томас отвечал, сцепив руки за спиной, с тем особенным выражением лица, которое можно было описать как «утончённая скука».

Наконец, не моргнув и глазом, он поднёс к губам тонкую стеклянную колбу и, ни разу не поморщившись, выпил всё до капли. Звон колбы, поставленной обратно на стол, разнёсся по аудитории как удар гонга.

– Зелье за тебя сделала та девчонка? – первым же вопросом мадам Олин выстрелила почти небрежно, но меня при этом перекосило изнутри.

Все взгляды в зале обратились ко мне – хищно, с нескрываемым интересом. Шеи студентов вытягивались, как у грифов над трупом возможного скандала.

Я сжала зубы, хоть и знала, что он физически не смог бы соврать об этом, но всё равно отчего-то переживала: точно ли мы сделали всё верно?

Но Томас лишь спокойно посмотрел куда-то в дальнюю точку и произнёс:

– Нет. Это была командная работа.

Мисс Олин лишь хмыкнула, вновь невольно скользнув по мне дотошно изучающим взглядом преподавателя, который точно не верил в мои способности до этого момента.

– Ты – наследный принц нашего государства? – продолжает мадам Олин. Голос её всё резче, будто она сама себя загоняла в угол.

– Да.

– А теперь попробуй соврать, Томас… На прошлом занятии ты сорвал мой урок специально?

Вопрос как удар плети. Публичное унижение, замаскированное под педагогическое давление.

– Да, – произнёс он без паузы.

И это «да» прозвучало так спокойно, так просто, как будто в нём не было ни толики сожаления.

– Достаточно, Томас. За зелье получаешь высший балл. А за признание в содеянном – неделю ночной отработки в библиотеке, – ставит итог женщина, и её тонкие губы впервые дрогнули наподобие улыбки, словно она получила давно ожидаемое удовольствие от поимки нарушителя правил.

Точно в подтверждение моих мыслей она тут же обратилась ко всей аудитории:

– У вас есть ещё пятнадцать минут на исправление ваших зелий. Те, кто сдал, можете заниматься самостоятельно, но просьба не покидать аудиторию до конца занятия. А я тем временем сообщу добрые вести ректору.

И, прежде чем кто-то успел задать вопрос или возразить, она уже покинула кабинет, а шлейф её мантии исчез в дверном проёме.

При этом по классу прокатился лёгкий разноголосый вздох. Кто-то тихо выругался, кто-то рассмеялся, мол, пронесло. Некоторые с ожесточением вернулись к своим котелкам, бормоча себе под нос проклятия в адрес нестабильных ингредиентов.

Я смотрю на принца, поднимающегося по ступеням, как на наваждение, от которого никак не избавиться. Его ухмылка на губах говорила мне, что он был намерен продолжить свою игру. А я уже наигралась вдоволь.

И потому мой исписанный блокнот с хлопком закрывается, а я собираю вещи и первой ухожу с пары, которая для меня была явно закончена. А значит, и находиться здесь я больше не обязана.

В отличие от того, кто, наплевав на распоряжение преподавателя, совершенно бесцеремонно двинулся за мной следом.

Ну а как же иначе. Он явно не собирался упрощать мне жизнь.

– Ты же не думаешь, что я снова позволю тебе вот так просто исчезнуть, правда? – его голос настигает меня почти сразу – мягкий и тошнотворно уверенный. – В прошлый раз я искал тебя неделю. Такой ошибки я больше не допущу.

Как только за нашими спинами захлопывается дверь аудитории, я чувствую, как коридор мигом становится слишком узким, слишком длинным. И слишком тихим. Мы шагаем рядом, и каждый его шаг будто нарочно отмерен в такт моему.

Я не останавливаюсь, не замедляю шаг и даже не поворачиваю головы в его сторону.

– Послушай, – начинаю я, стараясь держать голос в пределах ледяного спокойствия. – Я не знаю, зачем тебе всё это. Но ты зря теряешь время. Лучше возвращайся в аудиторию. Не факт, что мадам Олин не появится в самый неподходящий момент.

Слова выходят ровные, чеканно-холодные и точно прочерчивающие невидимую черту между нами. Только он, похоже, воспринимает её как вызов.

Ведь Томас хватает меня за руку – в жёстком, властном движении, которое инстинктивно заставляет меня остановиться вслед за ним. Так, словно решил, что имеет на это право.

– Ты, кажется, не понимаешь, Эдель, что мне плевать на это, – произносит он низким, изменившимся вмиг тоном, в котором проскользнули первые раздражённые нотки нетерпения.

Моя реакция – мгновенная. Я скидываю его руку как налипшую на пальцы грязь. И тут же делаю шаг назад – быстрый, отмеренный и сдержанный только внешне. Серебряные волосы взлетают и откидываются назад, вспыхивая в свете коридорных ламп, как серебряные лезвия.

И всё бы ничего.

Если бы он не замер, словно статуя. Если бы его взгляд не приковался к моей оголившейся шее. Если бы на его лице не дрогнула усмешка, за которой почти можно было увидеть хищный оскал. Ведь Томас наклоняет голову чуть вбок, и я почти слышу, как в его голове наконец складывается пазл.

– Так, значит, ты отвергаешь меня, потому что у тебя уже кто-то есть?

Он не спрашивает – он утверждает. Но всё же оставляет мне шанс что-то опровергнуть. Хотя как ещё можно было трактовать те тени поцелуев, оставленные на тонкой коже, которыми Данте исцелял меня от кошмаров? И оттого я даже позволяю себе нарочито нагло усмехнуться ему в лицо и гордо вскидываю подбородок вверх.

– Я не отвергаю вас, ваше высочество, – произношу с подчёркнуто холодной вежливостью, которую могла бы позаимствовать у самого Лиама. – Я недоумеваю, что вы всё ещё здесь делаете. Со мной. В одном коридоре.

Томас делает полшага вперёд, будто хочет возразить. Пальцы дрожат от желания схватить меня вновь – за запястье, плечо, волосы. Но он сдерживается, хотя ноздри его гневно вздуваются, как у дракона.

Я прохожу мимо него, нарочно задевая плечом, и с филигранной жестокостью всаживаю ему нож из слов прямо в грудь:

– Разве может принц снизойти до того, чтобы бегать за какой-то девчонкой, как дворовая шавка за костью? Не утруждайся с ответом. Падать ещё ниже, поверь, не стоит.

И я, не дожидаясь его реакции, просто иду дальше. Уверенным шагом, с прямой спиной и кипящей от раздражения Тьмой под кожей, решив для себя одно: раз он не умеет проигрывать, пусть учится на мне.

Глава 26

По-настоящему выдохнула я только тогда, когда переступила порог тренировочного зала, где меня уже ждал двухметровый мрачный ассасин с каменным лицом и протезированной рукой.

Мастер Аарон даже не поднялся со своего любимого кресла. Только оторвался взглядом от книги на секунду и, скользнув по мне равнодушными глазами, тихо буркнул:

– На ринг. Я смастерил тебе с десяток новых манекенов. Развлекайся.

И, махнув здоровой рукой, снова погрузился в своё чтиво, будто я была просто частью фона. А я, невольно выдохнув с облегчением, киваю ему.

Здесь, по крайней мере, всё было просто: удары. Контрудары. Магия. И литры пота.

Никаких двусмысленных взглядов. Никаких чужих рук на запястьях. Только я, моя сила и десяток зачарованных кукол, которым не жалко было отрывать головы.

И я делала это с удовольствием. С магией, с клинками, с грязным пыхтением и остервенелой злостью. Методично повторяя движения в медитативном трансе, который позволял очистить мою дурную голову от мыслей хотя бы на некоторое время.

Пока я не превращалась в выжатую тряпочку на ковре. Мокрая насквозь, с разметавшимися волосами, горящими мышцами и дрожащими от переутомления пальцами.

– Всё. Отмучилась. Отмените приговор, – выдыхаю я с хрипом и мольбой, распластавшись на матах и глядя невидящим взглядом в потолок.

Мастер Аарон не шевелится. Только лениво перелистывает страницу. И, не изменяя своей любимой бесцветной интонации, произносит сухо:

– Жалеешь ты себя много. Вижу ведь: можешь больше. Только не хочешь. А между тем включать режим берсерка на рефлексах только в случае угрозы жизни чревато…

Он отрывает взгляд от книги, впечатывает в меня свой стальной взгляд и добавляет с намёком:

– …Может, опять пригласить кого-нибудь, кто поможет тебе «чуть-чуть» позлиться?

– Нет! – вырывается из меня резче, чем я рассчитывала. Голос почти звенит на изломе, как струна. А в ответ его губы чуть заметно дрогнули.

– Значит, вставай. И не ной.

И сложно было ответить на это хоть что-то, чтобы не нарушить приказ. Пришлось поджать губы, хрипло вздохнуть, но собирать себя по частям и вновь подняться.

Тьма внутри меня в ответ плещется тяжёлыми волнами. Она набухает под кожей, как опухоль – живая, пульсирующая, готовая лопнуть в любую секунду и разорвать меня изнутри. И чем ближе приближалось назначенное Ей время, тем громче становился этот внутренний гул. Давление. Пульсация.

Я больше даже не пыталась сопротивляться. Ведь всё было бессмысленно. Почти как бороться с приливом в шторм.

Поэтому я отпускаю её. Даю волю этой чёрной, вязкой магии, что растекалась по венам, словно ядовитый дым, и направляю всё в очередной манекен. Бью хлёстко, точно кнутом, с выверенной, вымеренной агрессией, что глухо клокотала во мне вулканом уже не первый день.

Имя этому вулкану было несправедливость.

Имя той лаве, что бурлила внутри – страх.

А пеплу, что погребал мои надежды, – беспомощность.

Мастер Аарон на мгновение даже поднимает на меня взгляд – полный едва скрытого изумления. Он наблюдает за моим внутренним разломом, как за редкой пьесой, где каждое моё заклинание – кульминация.

И я удовлетворяю его желание об эпичном финале очередным импульсом своей злости, когда слышу с края зала лёгкий смешок. Я узнаю его за доли секунды – и потому без единого колебания швыряю заряд в его сторону, точно в ответ на вызов.

Ведь знала, что он вновь его поймает – ловко и точно, как брошенный мяч в игре. А потом тёмный маг как ни в чём не бывало крутит моё заклятие на ладони, словно игрушку, и только ухмыляется довольно:

– Ну, уже хотя бы не бьёшь своим любимым огнём. Значит, прогрессируешь, – слышу я голос Лиама и невольно расслабляюсь, увидев знакомую рыжую макушку.

Рядом с ним всё ещё сидел неподвижный ассасин, вернувший свой взгляд к, вероятно, чертовски увлекательной книге. Мы оба с Лиамом бросили взгляд на её обложку – и, обнаружив на ней страстно обжимающуюся парочку в облаке рваных рубашек и клише, не рискнули прокомментировать.

Мы просто сделали вид, что ничего не заметили.

А ассасин сделал вид, что так и нужно.

– Спасибо, что подменили меня, мастер, – лениво бросает Лиам, при этом разворачиваясь ко мне и не без сарказма уточняя: – Надеюсь, она была хорошей девочкой?

Я выдыхаю сквозь зубы. Улыбка на губах – оскал, за которым ничего, кроме усталости и раздражения.

– Никогда такой не была и, боюсь, уже не стану, – бросаю я, спрыгивая с постамента и вытирая шею влажным полотенцем.

– А ты что, собираешься кормить меня исключительно издевательствами? Я, между прочим, ещё не обедала. Что скажешь насчёт жареной курочки?

Предложение как спасательный круг. Тёмный маг закатывает глаза, всем своим видом давая понять: тебе бы только пожрать. Но, конечно же, соглашается присоединиться ко мне.

Ведь сам был таким же.

Мастер на прощание даже не удостаивает нас ответом – только педантично перелистывает страницу и демонстративно делает вид, что нас словно уже и не было. Потому мы и уходим, тихо посмеиваясь над ним за плотно закрытой дверью.

Только выйдя за пределы зала, я наконец выдыхаю по-настоящему. Чувствую, как нити напряжения, пронизывавшие плечи и позвоночник, начинают расползаться, а пальцы перестают дрожать от налипшей на них, как густая смола, Тьмы. Не до конца, но достаточно.

По дороге я спросила Лиама о его недавней поездке в королевский замок. Его вызвали как одного из ведущих специалистов по нежити – и это уже многое говорило о моём новом друге. А там, за высокими и якобы неприступными стенами, было не до приёмов и балов.

Нечисть расползалась по окраинам, как жирные чёрные тараканы: быстро и агрессивно.

Именно это ощущение – что что-то происходит, но никто не знает что – повисло в воздухе и не рассеивалось. Даже в Академии, на видной трибуне второго этажа, куда нас впустили лишь благодаря положению Лиама, чувствовалось это нарастающее напряжение.

Мы сидели с ним на ложах преподавательской галереи, наблюдая за залом внизу. Просторная столовая, залитая солнечным светом, была удивительно пустой. Особенно если приглядеться, невооружённым глазом было видно: синие лацканы, зелёные, белые и серые мелькали здесь и там.

А вот красных почти не было.

Боевые маги, носившие цвета крови на своих рукавах, исчезали из стен Академии один за другим. Отряд за отрядом призывали на фронт, как полноценных солдат. Без каких-либо предупреждений. Только приказ – и марш-бросок в мрак, где гудела Тьма и откуда всё чаще не возвращались даже командиры.

Вот почему сейчас я сидела здесь с Лиамом, а не с Данте.

Но мне не было обидно: он осознанно не выбирал лёгкого пути. Да и я бы никогда не попросила его остаться.

Просто… без него теперь мне было пусто.

Данте был там, за пределами спокойствия, среди тех, кто командовал и брал на себя больше, чем стоило. И даже если я делала вид, что принимаю всё как должное, то всё равно при этом невольно ловила себя на том, что ищу его в толпе. И, не находя, чувствовала, как лёгкий налёт тоски в воздухе, как пепел, так явственно давил мне на плечи.

Я отвлекаюсь, задавая Лиаму череду моих вопросов на волнующую меня тему. И чёрный маг лишь раздражённо качает головой, а потом, словно вспомнив, с кем он говорил, находит повод спросить:

– Может, это я должен спрашивать у тебя? Это ты у нас жила с этими тварями бок о бок столько лет. Так скажи лучше: какого лешего с ними происходит?

Лиам резал мясо в своей тарелке с таким остервенением, будто именно оно было виновато в происходящем. И, судя по нахмуренным бровям, по едва заметному тиканью в скуле, внутри него кипела тревога, которую он не умел признавать вслух.

Наверное, всё действительно было плохо. Гораздо хуже, чем он готов был мне признаться. Я в этот момент чуть замедляюсь, задумываясь, прежде чем всё же произнести:

– Лучше не бросайте на них все силы. Переждите. Такие вспышки быстро выгорают. Они сами разбредутся, как только… придёт время. – И голос мой, говорящий со скрытым знанием дела, всё же заставляет Лиама поднять на меня глаза, при этом не донеся свою вилку до рта.

Он уставился на меня, как будто впервые увидел. Потом медленно отложил приборы и наклонился над столом чуть ближе:

– Ты говоришь так, словно знаешь, что ими кто-то управляет.

Слово «кто-то» повисает между нами, как дым. Лиам говорит это вполголоса не потому, что боится, а потому, что надеется, что ошибается.

А я… я не сразу нахожу, что ответить. Потом всё же поднимаю на него взгляд – уставший, пустой – и пожимаю плечами как ни в чём не бывало:

– Я не знаю, Лиам. Я просто предполагаю.

Тёмный маг продолжал смотреть на меня, будто пытаясь увидеть во мне ложь – ту самую, которую я не сказала. Но через мгновение отвёл глаза и, откинувшись на спинку стула, заговорил уже другим, отрешённым тоном:

– Зелье на своём уроке ты явно не дегустировала… Как он, кстати, прошёл?

От его внезапной смены темы я вздрагиваю и неосознанно стискиваю вилку крепче. Лиам, заметив мою реакцию, довольно усмехается:

– Ага. Вижу по глазам: есть что рассказать.

Ну я и рассказала. Всё – от начала и до конца. И про сам урок, и про маленькую месть мадам Олин. И про финал – эту неприлично мерзкую сцену в коридоре.

Сейчас, пересказывая это всё вслух, я понимала, насколько мне повезло, что нас никто не слышал. Никто, кроме стен. Но даже они, кажется, поклялись молчать.

Я же так и не проговорилась парням об этом заклинании.

Лиам только слушал меня. Молча, как умел только он. Его насмешливая ухмылка, которая сперва ещё жила на лице, постепенно тускнела по мере моего рассказа. А когда я закончила, он потёр переносицу – жест уставшего человека, у которого уже болит голова от происходящего – и спросил так, словно на деле и не хотел знать ответ:

– Ну и что ты ему сказала после этого?

Я, не останавливаясь, похрумкивала сахарными трубочками и запивала всё обжигающе-горячим чаем.

– Послала, конечно же – фыркнула я. – Что ещё оставалось? Вообще никаких границ у этих аристократов.

Лиам посмотрел на меня так, будто с минуту пытался понять, не вру ли я вновь. Но, увидев моё хмурое выражение лица, как-то внезапно расплылся в кривой улыбке. А потом – без предупреждения – рассмеялся в голос. Хрипло, звонко, по-настоящему!

И мне оставалось лишь поражённо смотреть на это редкостное явление, видя, как друг заливисто смеялся так, что его рыжие волосы рассыпались по плечам, как языки пламени.

– Хотел бы я увидеть его физиономию, когда ты ему влепила очередной отказ! – заливался рыжий и, вероятно, действительно совершенно бесстыжий маг, который совсем не обращал внимания на то, что меня эта ситуация беспокоила.

– Тебе смешно. А мне что делать, если эта ситуация повторится? – хмуро бормочу я, нервно помешивая маленькой ложечкой невидимые остатки нерастворившегося сахара в чае.

Лиам при этом, отсмеявшись, но не прекращая ухмыляться, предлагает самый простой вариант:

– А ты всё ещё не знаешь, с кем на самом деле связалась? О боги, Эдель, просто скажи об этом Данте – и твоя проблема исчезнет. Навсегда, – этот хитрый лис смеётся, но за его иронией я читаю намёк на тайну, которой не понимала. – Только, умоляю, предупреди меня заранее. Я хотя бы успею спасти пару своих драгоценных фолиантов, прежде чем Академия рухнет.

Лиам при этом нагло потянулся к моим сахарным трубочкам. Мой ревнивый взгляд, провожающий исчезающий десерт, всё ещё пытался вычислить, сколько в его словах было шутки, а сколько – правды.

– Сама разберусь, – протягиваю я в итоге с напускной ленцой. – Если станет совсем невыносимо – отправлю принца подальше, чем к лешему.

– За гору Эндерхана? – намекает на мой прошлый дом друг.

– …Ну нет, не настолько же я жестока.

И наш громкий смех, который раздался в унисон, мигом отразился от высоких потолков столовой, разлетелся волнами по старым стенам Академии, точно след морской пены, что застывает на скалах.

На этой волне и завершился наш обед – ленивый, сытный и почти бесстыдно-счастливый. Мы нехотя выволакиваем себя обратно в реальность. Поэтому то, как мы проводим вторую половину дня, до смешного непродуктивно, но забавно.

Мы, как два сговорившихся преступника, решили: раз уж не получается сосредоточиться на учёбе, значит, пора совершить побег.

Сбежать от магии, ответственности, ранговых систем и чужих ожиданий. Инициатором пусть и была я, но ворчливый маг как-то несильно при этом сопротивлялся моей идее пойти на рандеву с морем. И мы должны были успеть до того момента, пока оно к вечеру не превратится в пристанище русалок с дурным настроением.

Поэтому, недолго думая, мы затащили с собой и Еву с Марком – каждый из нас, как опытный обманщик, придумал им оправдания, чтобы те хоть ненадолго смогли бросить свою работу.

План нашего побега был почти идеален. Ну, не считая того, что мы смеялись громче, чем говорили, тем самым едва не дав себя поймать с поличным. Но кого это волновало? Мы были счастливы.

И это была, без преувеличения, лучшая идея за всю прошедшую неделю.

Потому что я вновь смогла дышать навзрыд полной грудью.

Я плескалась в воде, скатывалась с волн, захлёбывалась смехом и влюблялась в море, как в первый раз. В это синее, солёное и дикое море, которое не спрашивало моего имени, не ставило условий, а принимало меня всю, целиком – с потрохами и всеми тайнами.

– Ты сейчас сама в русалку превратишься, пойдём уже на берег, – смеётся Ева, силой вытаскивая меня из воды. – Там ребята фрукты нарезали. Пойдём ограбим их, пока осталось ещё что-то!

Подруга машет руками в сторону парней, крича, чтобы те не вздумали съесть всё без нас. А я, запыхавшаяся, мокрая до нитки, с пульсирующим в груди сердцем, понимаю: плевать, сколько продлится это счастье, я его всё равно никому не отдам. И я вгрызаюсь в него зубами, словно это лето было одним сплошным сладким куском.

И лежала я на мягком пледе, раскинувшись на спине, точно счастливая кошка, потягиваясь и жмурясь под яркими лучами. Для полной идиллии не хватало только синей макушки поблизости и, может, холодного морса.

Однако мои мысли всё равно были поразительно легки и прозрачны, как облака, а идеи о том, как провести этот вечер, – просто безграничны. В них в основном фугировал закат на крыше Академии, вино и хорошая компания до утра.

Но стоны окружающих друзей явно говорили мне: у мира были на нас другие планы. Один за другим они начали соскальзывать с моего воображаемого пикника:

– Боюсь, пока мы тут сидим, ко мне наверняка с десяток студентов прислали. Да и тебя, Эдель, вообще-то тоже ещё ждёт работа в алхимическом кабинете. Мазь от ожогов сама себя не сделает.

Словно слишком высоко взлетевшую муху, Марк прибивает меня тапком из слов обратно к земле. Про мази, что потом отправят на передовую, я, конечно, помнила. Однако такой ярко-розовый, нереалистичный закат всё равно пропускать не хотелось.

Не тогда, когда их в моём запасе оставалось считаные единицы.

– И не забудь, у тебя завтра встреча с ректором, – небрежно напоминает Лиам, заставляя меня только раздосадованно вздохнуть, ведь строить порталы я всё ещё училась с большим трудом.

Марк, точно соглашаясь с важностью моей учёбы, вольготно лежал на боку, подперев щёку кулаком, и хрустел дыней, сверкая загорелым торсом и тем самым доводя до белого каления Еву. Слюни у неё текли, конечно же, исключительно из-за сладкого запаха фруктов. Только из-за них.

Я приподнимаю бровь, и Ева, поймав мой взгляд, закатывает глаза и утрированно тяжело вздыхает.

– Увы, у меня тоже полно работы. Завтра и послезавтра – без шансов. Но… через два дня я совершенно свободна.

Она оживает. Её каштановые волосы, выжатые и высохшие в тугие завитки, обрамляют милое лицо сердечком, а сама она, сияя своей широкой белоснежной улыбкой, как будто загорается изнутри вновь, когда говорит:

– Вот тогда и устроим пикник с булочками. Обещаю: я вытащу их из кафе любой ценой, Адель!

Нам всем предложение Евы пришлось по вкусу, и на том мы и порешили.

Нехотя собрав вещи, с каплями моря на коже и песком в складках одежды, мы проводили Еву до её кафе, где витали ароматы тех самых булочек и ванили. А потом втроём – я, Лиам и Марк – лениво потянулись вверх по вечерним улицам города Грёз.

Где камни мостовой были ещё приятно нагреты от солнца, а небо постепенно наливалось медью и золой, как будто город замирал на границе между двумя дыханиями: дневным и ночным.

– Эдель, – вдруг нарушает тишину Лиам, – а ты не расскажешь, как так вышло, что Ева зовёт тебя Адель? Это ведь не случайность, верно?

Он спрашивает без нажима, почти вскользь, будто между прочим. Но я чувствую, как за этим «между прочим» скрывается внимание и участие.

Я же при этом, вымотанная дневной тренировкой и морем, лишь так расслабленно, почти грустно усмехаюсь, но почему-то именно сейчас не хочу лгать.

– Я хотела себе новое имя и новую жизнь… Последнее у меня вышло само собой, а вот с первым расстаться так просто не получилось. Вот Ева и зовёт меня тем именем, которое я носила, когда больше всего на свете не хотела быть собой, – с лёгким сердцем признаюсь я.

И после моих слов наступает пауза – тёплая, немножко горькая, но светлая.

Каждый из них понимает мои слова на свой лад: Лиам – с задумчивым прищуром, Марк – с этой его улыбкой на губах, в которой читалось всё понимание мира.

– От себя убежать не так просто, да? – тихо произносит блондин, пряча руки в карманах своих брюк и, запрокидывая голову, вдыхает воздух так глубоко, как будто хотел раствориться в нём.

Я не отвечаю – просто киваю. И это движение не знак согласия, не ответ и даже не утешение. Это – признание.

Да, не убежишь. Ни от себя, ни от того, что внутри. Ведь, сколько бы ни бежала, сколько ни скрывалась под масками, ни сжигала мосты и ни ломала стены, всё равно догонит. Потому что в каждом отражении, в каждом взгляде всё равно будет Она.

Олицетворение моей Матери – это я сама. Только сломанная и собранная заново Тьмой.

И я принимаю в себе её часть, даже самые тёмные и нелицеприятные осколки моей души. Даже страх и злость. Даже ту Тьму во мне, от которой столько лет я пыталась избавиться.

Понять это – значит остановиться. И впервые по-настоящему признаться в том, что убегать-то и не нужно было. Что вся эта борьба внутри – не битва, а путь. Его стоило пройти, чтобы вынести этот урок.

И Лиам, тонко чувствующий сквозную боль в моём молчании, смотрит на меня своими изумрудными глазами, встряхивает свои огненные, как пламя свечи, волосы. И, не отрываясь от закатного горизонта, тихо произносит:

– Прости себя. Ты – не следствие своих решений. Ты – следствие обстоятельств, с которыми мало кто бы справился.

И эта фраза как выстрел. Тихий, точный, в самое сердце.

Он вспарывает старую, криво затянувшуюся шовную нить на моей груди, чтобы вложить в неё новый смысл, которого мне так не хватало. Смысл, который, может быть, я когда-нибудь приму.

Я поворачиваюсь к нему на ходу. Не говорю ничего: не нужно. Просто улыбаюсь. И он отвечает мне тем же – мягко, спокойно, будто понимая больше, чем можно выразить словами.

И пусть этот вечер не был похож на особенный: не было крыш с видом на город, не было вина, не было разговоров до полуночи.

Но были улицы, по которым мы шли. Была прохладная соль на губах от ветра. Было что-то невесомое и хрупкое между тремя непохожими друг на друга душами, пережившими слишком много – и потому вдруг ставшими ближе.

И пока небо медленно темнело над головой, я чувствовала: Тьма во мне больше не казалась такой уж страшной.

Потому что теперь, кажется, я была в ней не одна.

Глава 27

Мы замерли меж двух огней – между прошлым и будущим. И молча слушали песню ветра и ночи прямо посреди городской стены.

С одной стороны под нами раскинулся город Грёз, дышащий своим собственным ритмом и почти не знающий о войне, которая подползала всё ближе. Однако даже в его уютном свете вечерних магических фонарей всё равно таилась тревожная дрожь ожидания.

А по другую сторону – иное царство. Там, где начинался лес, начиналась и Тьма. Она стекала по стволам и вилась меж ветвей, сжимая чащу в своей когтистой лапе. Там было не просто темно – там царила мёртвая тишина, от которой мурашки шли по коже. И эта Тьма больше не была безликой – она набирала вес, дышала и наблюдала за нами с едва сдерживаемым голодом.

Выстроившиеся лагеря солдат на периферии кромки леса без слов доказывали нам, что причины бояться Тьмы с каждым днём становились всё более весомыми.

И даже ветер здесь, наверху, был иным – живым, почти хищным, с запахом магии, дыма и далёких костров, в которых сжигали всё, что мы больше не могли спасти.

Потому время на моих часах застыло в извечно тревожном «без пяти», будто даже оно боялось шагнуть дальше. Ведь ещё одна неделя промелькнула, как один вдох.

Неудивительно, что я стала красть у судьбы даже эти быстро ускользающие часы, когда Данте вёл дозор со стены, как и ещё десяток студентов Академии, расположившихся через каждые пятнадцать метров от нас.

Однако я чувствовала: мы всё равно были там лишь вдвоём. Мир будто сжался до этой узкой полоски крепостного камня, до длины его дыхания и моей ладони в его руке.

Я сидела на стене, вольготно откинувшись на зубец и свесив ноги вниз, как ребёнок. А Данте лежал рядом, устроив свою уставшую голову у меня на коленях. Пальцы мои рассеянно касались синего вороха его волос, будто я пыталась распутать в них клубок тревог, накопленных за дни. Его беззвёздные глаза неотрывно смотрели на горизонт, будто ожидали, что в любой момент штиль спокойствия может смениться штормом.

А я смотрела не на небо, не на город внизу, не на Тьму за горизонтом – только на него. Запоминала черты, линию челюсти, разрез глаз и изгиб чувственных губ. Будто знала, что это мгновение надо высечь на моём сердце нестираемым воспоминанием.

Чтобы и годы спустя, когда он перестанет быть моим, эта фантомная боль под рёбрами всё ещё сидела во мне занозой и напоминала об одном: я жила. И я любила его.

И я находила в этом странное, невозможное спокойствие. Пока Данте, не отводя взгляда от горизонта, таким мягким, хрипловатым баритоном разрезал тишину, как ножом ткань:

– Мне всегда нравилось это место. Согласись, в этом есть что-то почти романтичное – замереть на краю, когда там внизу, может быть, полмира горит в огне.

Я усмехаюсь одними губами и поддерживаю его ничего не значащей шуткой с налётом ревности – за то, что у него, возможно, было с кем-то больше времени, чем у нас вдвоём:

– Признавайся, раньше ты тоже водил сюда девушек на свидания?

Данте слегка поворачивает голову ко мне, чуть прищуривает глаза, будто изучая мою реакцию. Мягко скользит взглядом по моему лицу и устало улыбается:

– Нет. Я знал, что стоит мне подпустить кого-то ближе – и они сбегут. Всё, что связано с этим местом, с моей магией, с тем, что я делаю… оно отталкивает. Мне было проще не позволять себе подобной близости и…

– …И?

– …И ты всё испортила, – расплываясь в обезоруживающей улыбке, произносит он, касаясь моей щеки своими тёплыми пальцами.

И я улыбаюсь ему в ответ, но в этой улыбке уже чувствуется трещина, как в стекле, которое слишком долго держало удар. Потому что в тот самый момент, когда его взгляд касается меня, внутри будто натягивается струна – тугая, дрожащая.

Она начинает играть во мне ту ритуальную песню, которую сложно было скрыть в блеске небесно-голубых глаз. Где моя любовь к нему – это просто песня о горе, сыгранная в реверсе. Будто каждое моё непроизносимое «люблю» звучит в его адрес как «прости».

Прости, что не скажу всего. Прости, что ты даже не узнаешь, за что.

И сердце моё, вместо того чтобы гулко стучать в груди, уже медленно покрывается болезненной коркой льда от моего молчания.

Да, я молчала. Молчала о самом важном. О том, что Тьма уже скребётся когтями у меня внутри. Что она сжирает меня заживо, без остатка. И что я не просто была в него влюблена – я переплетена с ним, с этим миром, с этой болью.

И когда меня не станет – это не будет простым исчезновением. Это будет закономерным завершением. Предопределённой жертвой.

Но пока я молчу, я верю, что это тоже забота. Что любовь – это не всегда о спасении. Иногда это о безмолвной стойкости. О том, чтобы просто быть рядом до последнего. Чтобы позволить себе при этом гореть в жарком пламени, но не сжигать тех, кого ты любишь.

– Эдель, – тихо произносит он, не отрывая от меня этого до боли внимательного взгляда, – почему у меня ощущение, что у тебя вечно на кончике языка застревают слова, которые ты никак не решишься мне сказать?

Я проглатываю комок в горле, чтобы так беспечно пожать плечами, но всё равно невольно прячу взгляд в уютной Тьме. Она заботливо скрывает все мои чувства, точно зная, что он не выдержит правды.

– Прости. Я действительно вечно всё порчу.

И в следующий миг что-то меняется между нами. На нас опускается оглушающе громкая тишина. И Данте – всего на миг – замирает. Смотрит на меня, не сразу понимая, что я говорила всё это всерьёз.

А потом поднимается одним слитным, уверенным движением, точно прилив, накрывающий всё вокруг.

Он останавливается передо мной, и его пальцы – такие тёплые, отравляюще-нежные – касаются моего подбородка и приподнимают его, когда он склоняется чуть ближе.

И он всё же заставляет наши глаза вновь пересечься.

– Ну, значит, нас теперь таких двое, – выдыхает он с тонкой усмешкой, в которой было больше боли, чем лёгкости. – И, знаешь, я даже думаю, что это к лучшему.

Данте выпрямляется, делает паузу, пока заправляет мне за ухо непослушный белоснежный локон.

– Потому что на самом деле… я уже давно разучился бояться, Эдель. Раны, кровь, потери – всё это стало неотъемлемой частью меня. Я научился с этим жить. Но когда ты молчишь… вот так… – он на секунду замолкает, – я действительно начинаю бояться. Потому что боюсь потерять тебя.

И его глухие слова были настолько искренними, что от каждого из них у меня будто ломается по косточке внутри. Однако он невольно ухмыляется одним уголком губ, а после произносит уже окрепшим голосом:

– Так что я меняю признание на признание. У меня тоже есть скелеты в шкафу, о которых я не знал, как тебе признаться, но, думаю, время пришло.

Он делает паузу, вдыхает как можно глубже, точно перед опасным погружением на ту глубину, где мы ещё не были. И приходит мой черёд – с такой затаившейся опаской, но при этом с полным доверием – смотреть в глаза тому, кому так сложно было выдохнуть своё короткое признание в воздух:

– Дело в том, что… Геральт на самом деле мне не отец, как ты думала. – Он выдыхает, но сам при этом почти превращается в замерзший камень, когда продолжает: – Он просто хороший человек, который увёз меня в ту деревню и тем самым спас мою мать – нимфу. Именно от неё мне достался этот цвет волос, который тебе так нравится.

Его улыбка прозрачна, как и призрак его матери, что отражался в осколках его воспоминаний. Я слушала его, затаив дыхание, ведь даже не смела ранее спрашивать о чём-то настолько личном.

– Он спас её от моего настоящего отца, который не желал видеть наследника-полукровку. Свидетельство его слабости к тем, кого он так упорно презирает при других… Но Геральт не смог спасти её от меня. Она умерла при родах.

Ещё одна пауза, которая бьёт меня под дых. А моя рука, сжавшая его ладонь почти до боли, лишь знак молчаливой поддержки.

Он же продолжает спокойно, почти отрешённо:

– Поэтому я и жил с Геральтом в той глуши так долго, как мог. И я до сих пор безмерно благодарен ему за то, что именно он вырастил меня, заменив мне настоящего отца.

Его взгляд невольно устремляется вверх, когда он переходит на мрачный шёпот:

– Вот только… это не отменяет того факта, что в жилах моих течёт кровь человека, которого я ненавижу всей своей душой. Он…

Данте окончательно давится собственными словами и замолкает. И я вижу – почти физически ощущаю, – как туго давалось ему это признание. Как в нём на просвет виднелась эта боль – старая, перманентная и давно привычная.

Боль, от которой не плачут – к которой прирастают. И в какой-то момент она начинает душить его настолько, что он уже не в силах продолжать. Он просто отводит взгляд, пряча его в том мрачном, вязком горизонте Тьмы, где не было – и, возможно, никогда не будет – ни одного просвета.

Я касаюсь его пальцев. Медленно, без слов.

А потом выдыхаю, и мой голос звучит глуше, чем хотелось бы, но с той же просвечивающей на свет болью:

– Мы не выбираем родных, Данте. Уж я-то это точно знаю.

Он возвращает ко мне взгляд, но молчит, будто боится сломать эту хрупкую, редкую искренность между нами. И в этой тишине – его просьба. Молчаливая, но не оставляющая мне шансов.

И потому я почти так же мучительно втягиваю в себя воздух, собираясь прыгнуть вслед за ним в эту холодную воду тяжёлых признаний.

– А я и не знала никогда своего отца. И, может быть, это и к лучшему. Мне всегда хватало с лихвой той ненависти, которую я испытывала к собственной матери…

Я тяжело сглатываю, чувствуя, как на горле вновь сжимается змеёй Тьма, которая смеётся в ответ на мои слова. Я игнорирую её, с хрипом признаваясь самой себе:

– Но ненавидела я её не потому, что она была монстром, Данте. Я злилась потому, что всю ту детскую, чистую, до боли преданную любовь, с которой я цеплялась за неё изо всех сил, она оставила без ответа…

Мои ресницы опускаются вниз, не в силах выдержать груз собственных слов.

– …И в этом молчании она умерла. Хотя я так сильно хотела ей угодить, что сама добровольно едва не стала её… отражением. Лишь пустым эхом той, кто никогда меня на деле и не слышала.

Я качаю головой, не признаваясь в самом страшном. Просто отказываюсь сказать ему правду до конца. О том, что всё ещё было впереди. О том, что моя Мать больше не собиралась меня спрашивать – Она просто молча возьмёт своё.

Данте смотрел на меня так, будто в отражении моих глаз видел самого себя. Потому он и не давил, не вытягивал признаний, к которым я ещё не была готова. Просто протянул руку и, мягко коснувшись моих щёк, шепнул тем голосом, в котором плескалась вся глубина океана:

– Я понимаю. Это и мой страх тоже – стать тем, кого я больше всего презираю… Но ты никогда не станешь такой, как она, Эдель.

Он делает короткую паузу и с уверенностью добавляет:

– Я тебе просто не позволю. И ты тоже не дашь мне скатиться в эту пропасть.

И то, как я слушала его, с замеревшим от щемящей нежности сердцем, кажется, выдаёт степень моей влюблённости по глазам. Потому что Данте улыбается мягко и, склоняясь ко мне, прижимается лбом к моему:

– Просто смотри на меня, как сейчас, и, обещаю, тогда бояться больше не будет смысла. Пусть лучше они боятся нас.

Его нежный поцелуй на моих губах запечатывает его слова, как клятву, отдающую на вкус солью моря. Того самого, где тонут все, кто слишком сильно любит.

И если бы мне когда-нибудь пришлось рассказать кому-то, что значит быть живой – по-настоящему, до кончиков пальцев – я бы сказала: это значит не бояться. Не отводить взгляд.

А любить так, как будто не будет второго шанса. Всегда оставаться упрямо стойкой перед лицом жизни, которую нельзя отрепетировать и прожить дважды.

И пока я слышала в ушах эту проклятую ритуальную песню о горе, я осознанно выбирала сыграть её в реверсе. И потому целовала его в ответ так, будто завтра могло и не случиться.

…Но, хуже, наверное, было то, что оно случилось. Но это «завтра» было слишком безжалостным к нам. Оно не дало нам шанса остаться в той зыбкой сказке, где можно было просто быть рядом.

Оно, словно нарочно, разбило нас обратно на роли – выставило по разные стороны фронта, будто мы снова были всего лишь двумя солдатами на войне. Где чувства – это роскошь, которую мы не могли себе позволить.

Данте утром вновь легко надел на себя маску командира, который отправился отдавать совсем не лёгкие приказы. А я вернулась в ту реальность, где была не просто глупой девочкой с влюблённым сердцем, а тёмной ведьмой, которая осознанно взвалила на себя работу в лаборатории Марка.

И потому на следующий вечер я спешила по коридорам Академии – с растрёпанным хвостом, перепачканными чернилами пальцами после занятий и острым ощущением в груди, что я снова часть мира, в котором Тьма не даёт поблажек.

А иногда даже специально ставит мне каверзные подножки.

И тогда я с треском врезаюсь в появившееся из ниоткуда препятствие, словно в каменную плиту. От удара пострадала, конечно же, больше я сама, чем камень.

Ведь меня грубо швыряет на белоснежный мрамор, о который мои острые колени вспарываются, как о наждак. И в воздух тут же летит рой проклятий, а вместе с ними – все мои книги.

– Не рычи на меня так. Кто вообще в здравом уме будет бегать по мрамору? Здесь же все кости себе можно переломать!

– Вопрос в другом: какой идиот додумался отделывать замок, который будет служить для обучения студентов, этим самым мрамором? Глупость несусветная!

– Мой прадед, знаешь ли… – с нескрываемой усмешкой вставляет знакомый голос. И я только в тот момент понимаю, с кем столкнулась.

Томас, приводя себя в порядок, стряхивает с мантии невидимую пыль, но, заметив, как я шиплю от боли и пытаюсь подняться, всё же смягчается:

– Ты в порядке? Дай посмотреть колено…

То, как я при этом выворачиваюсь, чтобы просто избежать его касания, ярко показывает, насколько сильно я этого не хотела.

Пусть боль вспыхивает под кожей, но я поднимаюсь на ноги сама, несмотря на то что вес приходится переносить на здоровую ногу. Было больно, но бывало и хуже. Оттого в моём взгляде читалось однозначное предупреждение: не смей даже пытаться.

Маг молча поднимает руки, точно сдаётся. Мои книги при этом сами подлетают с пола, складываясь в идеальную стопку прямо в воздухе.

Я стояла, взлохмаченная этой внезапной встречей, в своем любимом чёрном платье, подол которого теперь был безнадежно запачкан багряной кровью. Томас при этом медленно пробегается взглядом по моему дикому образу и использует это в качестве предлога для паузы, чтобы после произнести:

– Я хотел в следующую нашу встречу извиниться за своё поведение в тот раз… Но теперь, похоже, нужно и за это извиняться. Видимо, не мой день, да?

И эта его улыбка с ямочками на щеках была совсем не оправданием сделанному. Потому я даже не пытаюсь сделать вид, что на меня это работает.

– Ты меня как нашёл? – спрашиваю я взамен, при этом невольно прищурив в недоверии глаза.

И в этот момент мимо нас проходит троица болтливых студентов. Зелёные манжеты на их рукавах подсказывали мне, что они, как и принц, учились на факультете королевских магов.

И потому каждый из них с присущей ему наглостью и интересом оглядывал вырисовывающуюся картину. Однако их ухмылки быстро сходят на нет, когда они встречают взгляд холодных синих глаз. К сожалению, не моих. Подавившись собственным кадыком, парни заспешили дальше по коридору, так нарочито громко обсуждая свою прошлую контрольную.

При этом принц, чувствуя, что ответ мне не понравится, произносит:

– А если это правда судьба, то что тогда?

– Тогда всё ясно, – фыркаю я, закатывая глаза. – Судьба всегда подсовывает мне какое-то дерьмо.

Я тихо втягиваю воздух сквозь плотно сжатые зубы: колено ныло всё сильнее, отзываясь горячей пульсацией под кожей. Я осторожно приподнимаю край платья, оценивая полученный ущерб: кожа была содрана добротно, но крови было не так уж и много.

Просто рана уже распухала и явно собиралась подарить мне хромоту вплоть до больничного крыла. И эта ноющая боль злила меня куда больше серьёзных ран после моих тренировок с мастером Аароном. Ведь вышло всё до неприличия глупо.

– Ну ладно, – бросает он, будто самому себе. – Раз ты меня так ненавидишь, значит, и это переживёшь.

И прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, он резко подхватывает меня на руки. Без какого-либо разрешения. Просто хватает, как какой-то мешок, и в тот же миг сажает меня на широкий подоконник у окна.

– Ты что, Тьма тебя побери, творишь?! Ауч! Ногу отпусти, изверг! – рявкаю я, пытаясь вырваться, но всё происходит слишком быстро. Он ловко прижимает меня к холодному стеклу и разом парализует заклинанием.

Молния магии пронзает моё тело, лишая меня любой возможности врезать в его наглую, самодовольную морду. Он молча берёт дело в свои руки и осторожно укладывает ногу на выступ подоконника, прикладывая ладони к ссадине, точно действительно знал, что делает.

И он действительно знал. Знал, как довести меня до ручки.

Ведь его сила не исцеляла, а практически выжигала из меня боль насквозь. Я при этом за секунду переживаю очередные экстремальные взлёты и падения, когда в меня вливают целый чан силы. Так что мои зрачки вмиг расширяются, как при дозе самых запрещённых трав, а шум в ушах почти стал напоминать прибой.

Ведь как бы мне ни был противен этот пижон, не признать того, что он был силён, нельзя.

Вот только я всё равно замечаю его насмешливый взгляд, который прошивает меня насквозь. С этой его привычной полуулыбкой на губах и мерзкой уверенностью, как будто знал о моих чувствах наперёд. Как будто я всё ещё не больше, чем затейливая задачка, которую он с удовольствием решает.

И что-то внутри меня надламывается – с хрустом, будто сломалась не кость, а сдерживающий механизм.

Я рвусь. Расплетаю заклятие, сжигая его магические нити изнутри самой Тьмой. А после пытаюсь схватить этого ублюдка за горло – резко, на рефлексах. Вспыхнувший на пальцах синий огонь обещал сжечь его дотла. Однако он предусмотрительно отшатывается и пятится назад, только чтобы дать мне пространство.

Но он всё ещё улыбается.

Улыбался, как будто в этой игре всё равно проиграла я.

Ведь моя царапина практически исчезла к этому моменту, а вот злости от того, что он всё вновь вывернул наизнанку, – хоть отбавляй.

– Я всего лишь исправил то, что сам и натворил, – спокойно говорит он с улыбкой обаятельного мерзавца. – Чего ты так злишься, Эдель? Или… тебе просто понравилась моя сила?

Мой взгляд наливается вязкой, масляной яростью – той самой, в которой он так красиво сгорел бы: медленно, с треском, захлёбываясь собственным криком. Я при этом сползаю с подоконника, проверяю ногу. Всё было в порядке, но от этого на душе было только гаже.

– Ты явно не понимаешь по-хорошему, – холодно бросаю я, поднимая на него тяжёлый взгляд, в котором похрустывал тонкий лёд, по которому я ступала.

Томас не двигается. Только смотрит – с неким азартом, почти предвкушая. Будто ждал, когда я подойду ближе. Когда сорвусь. И потому так весело подтрунивает меня:

– Будешь объяснять по-плохому? Я даже не против. Давай объяснишь мне сегодня за ужином?

И пусть я знала, что не одолела бы его никогда в честном поединке, но у меня всегда были свои козыри в рукаве, которыми раньше я умело пользовалась. И я давно до них не опускалась. Но, видит Тьма, он сам ведь напросился.

И сейчас, когда всё во мне гудело от напряжения, когда гнев, усталость и едва сдерживаемое отвращение сплелись в один, почти искрящийся комок, я позволила себе сделать то, чего долго себе не позволяла: шагнуть за грань. Туда, где игра перестаёт быть игрой. Где каждый жест уже не просто жест, а вызов. И беспощадное оружие.

– Знаешь, – голос мой ложится на тишину, как мёд на кожу: медленно, тягуче, – иногда «нет» – это просто «нет». Без подтекста. Без намёков. Без многоточий. Ты, наверное, с этим словом не знаком, да?

Я приближалась к нему медленно, как ленивый хищник, заранее знавший, что моя жертва не отступит. Ведь Томас, как и положено было принцу, принимал вызов с гордо вскинутым подбородком и видом того, кто уверен, что при любом раскладе вновь победит в любой, даже самой нечестной борьбе.

– Знаком лучше, чем ты можешь представить. Поэтому знаю, какими способами даже самое жёсткое «нет» можно превратить в «да».

И тон его, спустившийся вслед за моим в опасно мурчащие нотки, – лишь часть его вышколенного образа. И я усмехаюсь, подплывая к нему практически вплотную, чтобы взглянуть в это синее озеро тотальной уверенности в его глазах. В нём зажигались удивительно тёмные искры от неосторожно брошенного мной спичечного коробка. И я не была уже уверена в том, кто из нас опаснее.

– А это тебе так нужно? Даже если я действительно всерьёз тебе говорю, что я против? – спрашиваю я тихим, мрачным и убийственно серьёзным тоном, ведь давала ему последний шанс на отступление.

Один-единственный шаг назад – и, может быть, я бы его простила.

Он упускает его, когда его взгляд так невольно соскальзывает на мои губы – и больше никак не мог от них оторваться.

– Я чувствую, что так правильно, – говорит он хрипло. – И… я бы с удовольствием хотел заставить тебя передумать.

И в этот момент я расплываюсь в медленной, угрожающей улыбке женщины, которой подарили право на казнь. И я больше не раздумываю: «А стоит ли?» Ведь адреналин в моей крови, как открытый нерв, заставляет меня действовать необдуманно и наугад.

И маг даже не мигает, когда мои пальцы легко, точно перо, касаются его груди. Скользят выше – к ключицам, под ткань его чёрного пиджака с зелёными лацканами. А после почти невесомо касаются голой кожи его горла в жесте, который говорил ему, что я мечтала в следующую секунду притянуть его к себе и всерьёз поцеловать.

Я чувствовала, как бешено пульсировал его пульс под моей ладонью в миг, когда он и сам подаётся ко мне ближе, точно и не слышал всех моих предыдущих слов.

И мне приходится вернуть его с придуманных облаков на землю – жестокой, как удар под дых, фразой:

– Ну раз ты меня так любишь… – тихо шепчу я, застыв на расстоянии поцелуя и моей тонкой мести, – значит, и это переживёшь.

Мой длинный ноготь легко, как пергамент, царапает кожу его шеи. И Томас даже не моргает – его красивые голубые глаза лишь завораживающе расширяются, когда я накладываю на него своё заклятие.

Принц достаточно умён, чтобы понять: это была даже не пощёчина.

Это – проклятие.

Несмертельное, к его счастью, но куда более изощрённое.

Именно о нём поведал мне пьяный Лиам той ночью, когда мы играли в карты. И тем самым я заставляю Томаса забыть о том, что такое, когда в венах бурлит кровь, а сердце громыхает в груди при чьём-то взгляде. По сути, оно блокировало цепочку гормонов, отвечающих за продолжение рода. А на деле отбивало любое желание и влечение к противоположному полу.

И пусть проклятый принц королевства до конца не понимал произошедшего, но уже начинал чувствовать его действие. Ведь то, как из его глаз по щелчку пальцев исчезает та пьяная дымка желания, говорит мне всё без слов.

– Эдель, ты… ты что сделала?! – прорычал он, хватая меня за руку с такой яростью, будто хотел в следующую секунду впечатать меня в стену. В его голосе звучала откровенная паника, как у хищника, который вдруг осознал, что его лишили клыков.

Его пальцы вцепляются в моё запястье, но я даже не пытаюсь вырваться. Лишь смотрю на него с невинной, почти ласковой улыбкой, когда делаю к нему ещё шаг ближе. Мои губы при этом касаются его уха, а голос звучит шёпотом, в котором скрывался мёд с каплей яда:

– Ну а что не так, милый? Разве… я тебе вдруг разонравилась? – лишь умильно хлопая ресницами, спрашиваю я.

Осознание случившегося медленно прорастает в его взгляде. И в следующую секунду он отшатывается, будто я – прокажённая, точно прикосновение ко мне уже начинало прожигать его изнутри.

Я же в ответ громко и зло смеюсь, как настоящая тёмная ведьма, которой нечего было терять и у которой было всё, чтобы наконец выиграть.

– Исправляй это. Быстро!

– Ты же у нас такой умный, сильный, – тяну я нарочито кокетливо, будто ничего страшного и не произошло. – Неужели не разберёшься сам? Ну вот, теперь один и справляйся с этой лихорадкой, – произношу я, строя из себя полноценную дурочку.

И в ту же секунду его лицо искажается. Принц перестаёт быть флиртующим гадёнышем – и становится настоящим королевским отпрыском: разъярённым, униженным и потрясающе бессильным. С него срывает все маски, словно шторм – листья с дерева. Он зарычал почти по-звериному, но прикоснуться ко мне уже при всём своём желании не мог.

Поэтому Томас спасается бегством.

Да-да, именно спасается – разумной, своевременной капитуляцией, исчезая из коридора так стремительно, словно его никогда и не было здесь. Ни взгляда, ни слова мне на прощание.

А я продолжала стоять и нехотя расплываться в улыбке, как самая злобная из черных ведьм. А уже через секунду, едва подавив дикий счастливый визг, я неслась по коридору – не ведьма, а самая обычная девчонка, спотыкающаяся от восторга.

Спешила рассказать другу, как посмела проклясть местного принца. И, что самое прекрасное – умудрилась сделать это красиво!

Глава 28

Я летела почти вприпрыжку в лабораторию, воодушевлённая до кончиков пальцев, на которых ещё чувствовался отголосок тёмной силы, только что вложенной мной в проклятие.

– Ты чего так улыбаешься, а? – хмыкнул Марк, едва я появилась в проёме. – Ты либо по уши влюбилась, либо гадость какую-то сделала.

Я только шире улыбаюсь, делая вид, что не слышу, хотя по лицу моему всё и так было заметно. Ведь только полные идиоты ходят по коридорам Академии с выражением такой недозволенной радости, как у меня сейчас.

– Возможно, всё и сразу, – мурлычу я, уже натягивая фартук и с ловкостью надевая перчатки.

Мои руки сами тянулись к ступке, к сушёным травам и к бутылочкам со знакомыми составами. Алхимия была моим любимым оазисом: здесь всё имело структуру, смысл и цель.

И я бы с удовольствием нырнула в работу, но Марк невольно заряжается моим настроением и потому всё же не может не уточнить:

– Ну и? – с нажимом выпытывает друг, шлифуя всё своей широкой улыбкой. – Признавайся, вижу ведь: тебя распирает. Что натворила?

Улыбчивый блондин ради моей истории даже отвлекается от собственной работы, складывая руки на груди и всем своим видом показывая мне, что готов слушать. Я же оборачиваюсь к нему и с ленивой важностью поднимаю в воздух ступку, точно священный артефакт.

– Я прокляла местного принца! – объявляю я с абсолютно неприличным восторгом на лице.

Моя улыбка расползается до ушей, хоть казалось, дальше некуда. Улыбка Марка, напротив, тает на глазах.

– Какого из принцев?.. – только и спрашивает он вдруг пересохшим горлом.

– А их разве много? Томаса, конечно же. Наслала на него проклятие, отбивающее у него любые желания плотского характера, – произношу я почти с гордостью, а после добавляю: – Теперь он не только от меня будет шарахаться, но и от всех девушек подряд. Пусть пострадает, может, хотя бы время для учёбы у него появится. Как думаешь, Марк?

Марк не думал. Он просто оседает обратно на стул и смотрит на меня с выражением чистого, неприкрытого ужаса. Его взгляд говорил яснее любых слов: «Ты с ума сошла?»

Я фыркаю, закатываю глаза и небрежно отмахиваюсь рукой, будто речь идёт о мелкой шалости.

– Не смотри на меня так. Через неделю проклятие рассосётся само, без последствий. А ему – полезно.

– Эдель… Ты вообще понимаешь, с кем ты связалась? После такого он точно не отстанет, – голос друга был сух, как пепел. – Ты бросила кусок мяса в пасть льву, а потом вырвала его обратно, когда он уже почувствовал его вкус. Представляешь, насколько ты его разозлила? Иди сейчас же к нему и снимай всё. Я бы пошёл с тобой вместе, но…

– …Не драматизируй. У львов эго слишком велико, чтобы признать, что добыча им оказалась не по зубам. Он скорее подавится собственной гордостью, чем признается, что я смогла его обойти, – на полуслове перебиваю я Марка, не давая ему даже договорить.

Потому что я хотела поделиться этим с другом как достижением. Пусть глупым, пусть дерзким – но достижением. Однако даже солнечный Марк растерял все свои улыбки и начал критиковать меня и читать нотации.

И я понимала, конечно, насколько опасной была моя затея. Понимала и принимала. Но жалеть о сделанном? Нет. Ни капли. Я была уверена, что он получил по заслугам. В следующий раз дважды подумает, прежде чем навязывать свою кандидатуру тем, кому он попросту не интересен.

– Давай просто делать то, зачем пришли, – говорю, стараясь вернуть себе спокойствие. – Подай мне алоэ и хватит сверлить меня этим своим укоризненным взглядом. Раскаиваться я не собираюсь.

Блондин пробурчал себе под нос что-то – кажется, что-то про ведьм и глупость, но, слава Тьме, тему не продолжал, вернувшись к работе.

Вот только та приятная атмосфера лёгкости исчезла, будто её и не было. Она испарилась, как пар над котлом, оставляя после себя только сухой осадок. Молчание между нами с Марком становится почти свинцовым, и я, чувствуя на себе этот тягостный вес, невольно съёживаюсь.

Так и доработала своё – сжала зубы, отвела глаза и сварила больше двух десятков зелий – механически и без вдохновения. В конце концов я вышла из лаборатории с раздражением, перемешанным с усталостью, – тем самым коктейлем, от которого хочется только одного: кровати, тишины, забвения.

Но я успела сделать всего шаг или два, как мой мир резко пошатнулся. Чья-то рука – резкая, сильная – схватила меня сзади, зажала рот, не дав даже вдохнуть перед криком. Всё произошло настолько стремительно, что я не успела ни ударить, ни вырваться.

Лишь на миг перед глазами мелькнула пелена телепорта, вырывая меня из моей реальности за доли секунды. И единственная мысль, успевшая промелькнуть в моей голове, звучала так:«Тьма, а я в нём… ошиблась».

Мы падаем на пол незнакомой гостиной – тяжело, больно, как два мешка с костями. Воздух вокруг пахнет горящим камином и чем-то резким, магическим. Я в панике пытаюсь вскочить, вырваться, но он опережает меня – а после с каким-то мерзким, отрепетированным изяществом царапает мне шею. А потом в качестве жестокой насмешки я слышу мелодичную вязь древних рун на мёртвом языке:

– Ex morituro flammae nox descendat… – слова шипят мне в ухо, заставляя проникать их в сами кости.

Проклятие. Настоящее. Целенаправленное.

Этот подонок посмел меня проклясть в ответ! И я задыхаюсь от сдавившего мою грудь осознания последствий.

Мой удар головой назад и вспыхнувшая синим огнём кожа – идеальный вариант, чтобы избавиться от нагло удерживающих рук. Брюнет послушно отскакивает от меня в сторону, даже не пытаясь сделать вид, будто это случайно.

– Думаешь, если во мне нет ни капли чёрной крови, то я не знаю, как использовать вашу магию, малышка? – его голос льётся медленно, вязко, как густой яд, просачивающийся под кожу и мешающий мне дышать свободно. – Меня слишком часто пытались убить твои сородичи, так что за это время я тоже кое-чему научился.

Каждое его слово словно хлёст по открытой ране. Но он отступает – неторопливо, но без страха. Я, напротив, стою, пошатываясь, с оглушённым сердцем, что билось где-то в горле. Воздух всё ещё пропитан колючей, терпкой магией.

А в висках у меня звенит, будто кто-то пустил в мою голову тонкую, вибрирующую струну. Но мой острый взгляд всё равно внимательно пробежался по незнакомому месту. Я была рада хотя бы тому факту, что мы ещё были с ним в Академии.

– Ну и что это за проклятие? – спрашиваю я нарочито спокойным тоном, но на деле жутко боюсь услышать его ответ.

Ведь внутри уже вспыхивает тревожная догадка. Потому что… я чувствую, как мир будто становится острее. Воздух – гуще, а свет – ярче, как будто кто-то на моих глазах выкрутил контрастность до предела, заставляя детали прорезаться болезненно чётко.

– Противоположность твоего, Эдель. Нравится? – отвечает мне Томас, лениво облокачиваясь на подлокотник дивана, словно завсегдатай в театре, пришедший на первый ряд в самой кровавой пьесе. Потому он так показательно складывает руки на груди и, кажется, действительно наслаждается ситуацией.

Я нервно усмехаюсь и качаю головой, чувствуя, как в груди завязывается тугой узел раздражения вперемешку с восхищением к его невероятной наглости.

– Значит, мы оба решили сыграть ва-банк. Великолепно, – произношу негромко, будто подводя итог.

Ведь теперь всё становилось предельно ясно: ни он, ни я не сможем избавиться от этих проклятий в одиночку. Мы связаны. Сшиты. Закольцованы друг на друге – магией, упрямством и кровью. И развязать этот узел сможет только перемирие… или чья-то особенно жестокая смерть.

– Думаешь, это смешно? – голос мой режет воздух, как лезвие. И зачем-то я сама делаю к нему шаг, даже не замечая, как в глазах начинает пылать тот самый голубой лёд, который зажигался в моих глазах лишь в редких случаях.

Но этот шаг – ошибка.

Потому что спустя мгновение я осознаю, как медленно, но неотвратимо теряю контроль над собственным телом. В груди что-то замирает – а потом вспыхивает, разгорается со страшной силой, как пламя, желающее сжечь в своих объятиях весь мир.

И всё внутри меня сжимается, разжимается, точно взведённая пружина. А сладкое, густое, почти животное желание разливается по венам и цепляется за каждый нерв, как огонь за сухую траву. И я чувствую, как всё моё естество выворачивается наружу с предательским трепетом и злой готовностью сдаться.

Оттого я судорожно хватаюсь за ближайшее кресло – пальцы вгрызаются в ткань, словно в мою последнюю надежду, и только это мешает мне упасть. Потому что голова гудит, а глаза уже предательски ищут его – уже не как врага, а как решение.

И от этих мыслей становится действительно страшно.

– Весьма, – произносит он с ироничной усмешкой, наблюдая за моей внутренней борьбой с наслаждением маньяка. – Особенно учитывая, что мне даже не хочется на тебя смотреть.

В его голосе не злорадство – нет, хуже. Там – равнодушное веселье, как у человека, который сломал игрушку и теперь с любопытством наблюдает, как она красиво трещит по швам.

А мне было совсем не смешно.

Я горела. Плавилась. И, кажется, начинала всерьёз сходить с ума, потому что парень, стоящий передо мной, вдруг перестал казаться мне отвратительным. Даже наоборот – его черты размывались, но манили меня безудержно. Мне до боли хотелось засунуть собственную гордость поглубже во Тьму и вцепиться в это красивое лицо в долгом чувственном поцелуе.

Куда же делись мои чувства к другому? Это была просто пыль на фоне проклятия, вызывающего настоящую одержимость.

И я вспарываю обивку кресла ногтями, почти не замечая, как ломаю их до мяса. Хриплю. И принимаю единственно здравое решение – сдаться, пока не потеряла лицо. Повернуться. Уйти. Забиться в тень и спрятаться, чтобы сломать проклятие в одиночестве, сжав зубы и глотая стыд.

Пришёл мой черёд разворачиваться и позорно сбежать с поля боя, оставив за спиной разорванную в клочья гордость и пульсирующее проклятие, которое, казалось, с каждой минутой всё больше начинало срастаться с моими нервами.

– Нет-нет, милая, – его голос отзывается в спину раньше, чем я делаю второй шаг. – Уйти я тебе не дам. Даже не пытайся взломать замок.

Я замираю, тяжело дыша. То, как от его голоса замирал мой пульс, – почти извращённая пытка. И она заставляет меня слушать каждое. Его. Слово.

– Будем мучаться вместе, – продолжает он, и в его голосе – щедрая усмешка, как будто он предлагает не пытку, а пир. – Честно. Что скажешь?

И я стояла там, где буквально минуту назад была дверь – настоящая, вырезанная в камне, со стальным замком и тенью спасения, – а теперь передо мной осталась только гладкая, равнодушная стена. И я вглядываюсь в неё, как в настоящего предателя.

И там, в этих нескольких секундах тишины, в меня вливается отчаяние как жидкий металл. Оттого я не утруждаю себя точностью, а просто выпускаю в эту заколдованную стену всю ту силу, что бурлит во мне разом. И моя ярость должна была разрушить не только камень, но и весь мир.

Грохот стоял, как от падения небес. Огненный всполох разрывает полумрак комнаты, дым вокруг валит густыми клубами, а Тьма ревёт внутри, как зверь, выпущенный на волю. Моя рука горит до локтя, дыхание вырывается со стоном. А стена…

Стена остаётся чистой. Без единой царапины.

– Амулет, – произносит Томас тактичное объяснение происходящему. – Я предусмотрительно повесил амулет, впитывающий заклинания любой мощности. Так что можешь даже не стараться, милая, – добавляет он через мгновение так раздражающе уверенно, что мне хотелось вцепиться поломанными ногтями в собственную шею от ярости.

Томас при этом лишь шире улыбается – так, будто моё отчаяние было вином, которое он смакует.

А я… я просто не могу на него смотреть. Потому что, если взгляну на него, я сорвусь. Или закричу. Или ударю. Или… что хуже всего, сломаюсь. Поэтому я замираю на месте, сжимаю веки до боли, зарываюсь в темноту под ресницами и думаю только о том, как я могла вляпаться во всё это.

И, что ещё важнее, как теперь я могла выбраться без потерь.

Мои ментальные нити, что я инстинктивно вытянула в попытке нащупать слабые места этого магического заключения, ударились в барьер, как в непробиваемую броню.

А это значило одно: рассчитывать придётся только на себя.

И это… удручало. Потому что я знала, что не выдержу эту пытку первой. Проклятие душило меня так сильно, что дышать было действительно сложно.

Я силой заставляю себя осмотреться по сторонам: ряды книжных стеллажей у стен, единственный диван, на спинке которого принц так вольготно раскинул руки, кресло, на котором остались борозды моих царапин – как немое напоминание, что я уже пыталась бороться, – и маленький камин с дотлевающими углями как единственный источник света, который дарил комнате настоящую атмосферу интимности.

И никакого выхода. Я действительно была в клетке.

А потом мне приходится прийти к единственному здравому решению, на которое я пошла, стиснув зубы до хруста:

– Ладно. Давай договоримся на ничью. Мы оба снимаем эти грёбаные проклятия – и выходим отсюда сейчас же. Я не хочу здесь с тобой терять своё время, – произношу я мрачным тоном, в котором звучало деланное спокойствие.

То, как я при этом облокачиваюсь на стену и на всякий случай скрещиваю руки за спиной, лишь мера предосторожности. Потому что я себе не доверяла сейчас от слова «совсем».

И всё, что он делает в ответ, – вскидывает точёную бровь.

– Нет, спасибо. Мне и так неплохо, – произносит он с тем самым безразличным выражением лица, которое мне хочется разбить об стену. – Сразу так ясно мыслить начал. И очень чётко понял, чего хочу.

И это… даже не угроза. Это – заявление.

Обречённо спокойное, как у человека, который закрыл все двери, сжёг мосты и остался в этой проклятой Тьме по собственному выбору.

Я смотрю на него с яростью – той, что сжигает изнутри и ломает контроль. Так что заклинание, брошенное в него с яростным криком, было создано лишь для того, чтобы просто не видеть больше это торжествующее ликование в его глазах. Он блокирует его с ленивым выпадом за доли секунд, словно и не сомневался в том, что иначе и быть не могло.

И я рычу беспомощно, глядя волком на того, кого была готова разорвать голыми руками, однако при этом боялась сделать даже лишний шаг в его сторону.

– Меня всё равно хватятся. Начнут искать, – выплёвываю я сквозь зубы, будто швыряя фразы, как ножи. – Так что будь по-твоему. Раз ты так хочешь этого цирка – получай. Я всё равно выйду из этой комнаты. А вот ты, Томас… не уверена, что тебе так же повезёт.

Мой голос сочится ядом, но, к моему ужасу, в нём появляются новые, незнакомые мне ноты – тягучие, манящие, вызывающе мягкие, точно шёлк.

Он слышит это, и на его губах появляется действительно жестокая, но до боли красивая ухмылка. Принц медленно поднимается, точно зная, что я просто не могла оторвать от него глаз, и потому так лениво тянется – всем телом, с тем самым нарочито спокойным удовольствием, с каким звери чистят клыки после охоты. Идёт к камину и подбрасывает туда огонь, словно разговор шёл не о его хладнокровном убийстве, а о чаепитии втроём.

– А вот это уже интереснее, – произносит он, даже не оборачиваясь, с ласково-садистской вежливостью. – И кто же, скажи на милость, будет тебя искать? Хочу взглянуть в глаза этому герою.

А я… я больше не могу стоять.

И на месте медленно сползаю вниз по стене, решив, что мне и здесь, вдалеке от него, будет неплохо.

Или плохо. Очень плохо.

Живот свело, точно кто-то методично и с удовольствием вспарывал меня изнутри сантиметр за сантиметром, наслаждаясь агонией моей души.

И в какой-то момент я даже не понимаю, дышу ли вообще: грудь будто спрессована изнутри, а в лёгких плавится воздух. Всё внутри гудит, пульсирует и пылает. Тело – предатель. Оно сдалось быстрее меня.

Я перевожу воспалённый взгляд на потолок, украшенный вензелями, и пытаюсь зацепиться за любой орнамент, любую повторяющуюся форму, чтобы отвлечься, спрятаться, уйти в это гипнотическое повторение и забыться.

Но каждый его вдох будто скребёт меня изнутри когтями. И это было хуже любого приворотного зелья. Хуже, чем та ночь в деревне, когда нас едва не убили.

– Тот, кто тебе лицо разобьёт, прежде чем вспомнит твой статус, – выдыхаю я, не поворачивая головы, будто боясь, что один взгляд на него окончательно уничтожит остатки моего самоконтроля. – Хотя… если честно, не факт, что это не сделаю я первой, когда меня отпустит.

Мой голос дрожит, но не от страха, а от ярости, которую я больше не могу выместить.

– Я, конечно же, знал, что тёмные ведьмы – не самые добрые существа, но ты пока кровожаднее всех, кого я знаю. Настолько понравился тебе, да?

Я всё-таки рискнула вскинуть на него взгляд. И в нём была вся злость, вся боль, вся ненависть, которую я могла только вместить в себя. И всё равно этого было мало, чтобы сжечь его насмешку.

– Ты сам знаешь ответ, – обрываю я резко, почти выплёвывая слова сквозь стиснутые зубы.

Знала бы, во что всё это выльется, – даже бы не заговорила с ним тем утром. Даже бы не посмотрела.

– Знаю. Вижу ведь, как ты смотришь на меня, – лишь довольно произносит он, выкладывая аккуратным полукругом свежие поленья и с помощью магии помогая огню быстрее взмыть вверх.

И я вновь поднимаю взгляд к потолку, словно в этой вязи вензелей можно было спрятаться. Ни одного выхода, ни лазейки – только камень, стены и он. И Тьма, что змеями завилась внутри, зная, как близка я к краху собственных моральных ценностей.

– Томас… – тихо выдыхаю я его имя как зов, как предупреждение, как последнюю попытку договориться с этим безумцем, пока я не разнесла всю комнату.

То, как он поворачивает голову в мою сторону – практически сквозит интересом. Маг поднимается на ноги и, вероятно, чтобы позлить меня, делает пару шагов в мою сторону.

– Да? – сухо переспрашивает принц, останавливаясь в паре шагов от меня. И смотрит при этом так внимательно, словно ждёт, что я могу выкинуть ещё какую-нибудь гадость.

И он, разумеется, прав.

Ведь я молниеносно бросаю в него магическую нить, сотканную из Тьмы – тонкую, но достаточно цепкую, чтобы она сумела подрезать его ноги сзади, как нож. И он с оглушительным грохотом падает на пол, жёстко ударяясь затылком о мрамор.

Глухой звук удара почти музыкой звучит в моих ушах. И я, не теряя времени, оплетаю Томаса паутинной сетью – жёсткой и тугой. Глаза мои при этом сверкают, а голос подобен чистому железу:

– Сними. Это. Проклятие!

Я прохожу мимо него, едва удержавшись, чтобы не пнуть связанного парня в живот, но вместо этого тяжело опускаюсь на диван.

Пальцы мои тут же тянутся к аккуратно разложенным на столике пирожным и остывшему чаю, ведь я была голодна, по-настоящему, до ломоты в животе. Так голодна, что, если бы не проклятие, сожрала бы его самого без соли и специй.

И пока я откусываю первый кусок с таким видом, будто это победа, Томас… появляется рядом со мной, создав чёртов портал прямо на пустом месте.

Теперь принц восседает рядом так, будто мы сидим на пикнике. Потому он с откровенно нарочитым спокойствием, со смесью шутки и соблазна, смотрит мне в глаза:

– Грубо, знаешь ли. Я же пытался подружиться. А ты всё играешь в злую ведьмочку. Неужели тебе меня не жалко?

Его улыбка как нож в моём горле: застревает и больше не даёт сделать ни одного вдоха.

И то, как действовала на меня его близость, не понравилось ни мне, ни ему. Потому что он первым отпрянул, когда я, совершенно не отдавая себе в этом отчёта, подалась к нему ближе, до одури желая прикоснуться к нему хоть кончиками пальцев.

Я была рада, что он не дал этому случиться.

Ведь уже через секунду он оказался в кресле на противоположной стороне – с тем самым непроницаемым лицом, в котором не осталось и тени прежней усмешки. А я – с новым пирожным в руках, но с тем же голодом, который этот сладкий кусок явно не мог унять.

– А тебе меня? – только и произношу я в ответ хриплым тоном и вгрызаюсь в мягкий крем. Это была слишком жалкая попытка унять иной мой голод, доводящий до дрожи. – Знаю, что нет. Тебе явно нравится упиваться превосходством над другими, так ведь?

Он не сразу отвечает. В его взгляде мелькает что-то – тень мысли, почти сожаление, – и тут же гаснет.

– Ты решила, что я чудовище. Но знаешь… на деле ты просто мне понравилась. Без каких-либо причин и тайных смыслов. Только вот подобный отпор я встретил впервые… и он мне тоже нравится, если честно.

– Мазохист, – ставлю я неутешительный диагноз для него. —Думаешь, я после такого захочу иметь с тобой хоть что-то общее?

– А ты уверена, что не захочешь?

– Уверена, – соврала я. Очень плохо соврала.

И потому он вновь так раздражающе ухмыляется, но спрашивает при этом:

– Хочешь ещё пироженку?

Нет, я хотела бы не хотеть броситься на него, как на это чёртово пирожное, – с таким же оголодавшим безумием, с таким же жадным рвением.

Но мой взгляд всё равно скользит по его рукам, сцепленным в замок, по подолу чёрной рубашки, закатанной до локтя, и перекатывающимся под тканью мышцам. Всё в нём было слишком – слишком правильным, слишком прекрасным, слишком…

– Интересно, – произносит он, чуть склоняя голову набок, – что бы я почувствовал, если бы ты смотрела на меня так… без этого проклятия?

Пауза.

– Хотя… мы же этого не узнаем. Верно?

И голос его – с глубоким, бархатным тембром – одновременно раздражает и притягивает так, что я едва могу усидеть на месте. В этой жаркой комнате становится слишком тесно для нас двоих. Всё из-за его взгляда. Из-за его голоса. И этой проклятой улыбки на губах с ямочками.

Глядя на него, я понимала, что мне необходимо уже хоть что-то придумать. Иначе время грозило расплавить меня на этом диване ещё раньше, чем наступит утро.

Ведь в комнате становилось душно не от жара, а от того, как воздух сгущался между нами, набирая плотность, будто собираясь разразиться громом. Его магия струилась невидимыми щупальцами сквозь воздух, обвивала меня по спирали и вплеталась в моё дыхание, мою кожу и нервы.

Принцу явно было на порядок легче, чем мне. Его равнодушие точно броня. Его холод как щит. Он мог позволить себе быть расчётливым мерзавцем.

А я только теперь по-настоящему понимала, насколько глупым, почти детским был мой поступок. Наслать проклятие на того, кто знал, как сделать больно в ответ, – это было больше, чем просто ошибка.

Это был вызов судьбе.

И вот теперь я готова была за него расплачиваться.

– Давай уже заключим перемирие, – выдавливаю я сквозь зубы так, будто речь шла о настоящей капитуляции. – Чего ты хочешь? – и голос мой звучит тише, чем я хотела.

Потому что я знала: за этим вопросом не просто сделка – приговор. Та самая точка, после которой уже не получится вернуться туда, где ещё можно было притвориться, что ничего не случилось.

Томас, услышав мои слова, чуть заметно подаётся вперёд. Я чувствую это движение всем телом – болезненно, как чувствуют приближение грозы в костях.

– Я уже говорил. Хочу сводить тебя на свидание. Если после него ты не передумаешь и решишь, что твой ухажёр – кем бы он ни был – лучше, чем я…

Он делает паузу, в которой его самомнение просто кричит в воздухе: «Ну этого просто не может быть».

– …Тогда я оставлю тебя в покое.

И я вновь смотрела в глаза принца, похожие на два кусочка льда, физически неспособные чувствовать сейчас ко мне никакой плотской симпатии. И оттого его чёткое, взвешенное решение – что ему всё равно была важна эта встреча – ставило меня в тупик.

Ведь я не понимала его мотивов. Не хотела никуда идти с ним и тратить своё бесценное время. И уж точно не желала, чтобы об этом узнал мой «ухажёр».

Однако в тот момент я была готова пойти на всё что угодно, лишь бы эта пытка закончилась как можно скорее. Поэтому я, закусывая губу почти до крови, нехотя киваю:

– Одно свидание. Только одно. После – ты отстанешь. Навсегда, – выговариваю я, точно каждое слово с усилием отрывая от сердца.

И вижу, как он едва-едва опускает голову. Как невольно ухмыляется – сдержанно, спокойно, но слишком ясно для того, чтобы не понять: он вновь выиграл.

– Тогда я первым сниму проклятие. Только потерпи, мне ведь вновь нужна твоя кровь.

А я только киваю. Без слов. Потому что и так прекрасно знала, как работает этот ритуал. Знала до мельчайших подробностей.

Но всё равно смотрела на него волком, когда он вновь приближается слишком близко. А после – ловко, почти невесомым движением – прокалывает мне подушечку пальца, даже не дав времени опомниться.

Капля алого блеска была ключом к моему спасению.

Томас закрывает глаза и, кажется, на одну-единственную секунду собирается с силами, прежде чем позволить словам древнего языка сорваться с губ.

Плавный, почти песенный речитатив начинает струиться из его горла – медленно и неотвратимо. Гортанные звуки, раскалённые добела, вспыхивают между нами, плывут в воздухе, пронизывая пространство не словами, а вибрацией. Они мягкие, призрачные и, казалось бы, не оставляют следов, но я чётко чувствую их под кожей.

В то время как я, судорожно вцепившись в диванные подушки, пыталась не закричать. Я просто молила себя, умоляла сжатыми в кулаки пальцами: ещё немного, Эдель, потерпи.

Внутри меня всё звенело, как перетянутая струна, и когда она наконец срывается с натяжения – лопается с глухим звоном, как на старой гитаре, – во мне ещё долго вибрирует остаточный, сорванный звук. И этот стон, сорвавшийся с губ, не был слабостью. Он был свидетельством: я выдержала.

И потому мне ничего не оставалось, как собрать себя в кулак, подняться со дна своего очередного внутреннего сражения и исполнить свою часть сделки.

Я снова выбираю ровно то же место, где оставила след в прошлый раз. Линия на шеи не затянулась, но я всё равно с наслаждением и излишней жестокостью провожу ногтем – ему назло.

Острая боль высекается в нём электрической искрой – его кадык резко дёргается, как у хищника, вынужденного показать свою настоящую слабость. Томас упорно не открывает глаза – только терпеливо ждёт.

При этом я управилась с рунами быстрее него, но только потому, что проворачивала подобное уже не в первый раз. И руны, горящие, будто вытканные из самой Тьмы, срываются с языка, танцуя в воздухе своими призрачными тенями. А потом с той же стремительностью начинают гаснуть, осыпаясь невидимым пеплом последствий на нас.

И в этот миг приходит черёд Томаса тяжело выдыхать весь невысказанный комок напряжения, которым он был скован всё это время. Поэтому, когда принц вновь поднимает на меня глаза, они уже не были такими безразличными, как раньше.

Я, напротив, стараюсь остаться бесстрастной и отстранённой настолько, насколько позволяет моё почти опустошённое от борьбы тело.

– Ну что же… – хрипло тянет он и, запрокинув голову, откидывает назад свои растрёпанные вороньи пряди.

Принц смотрит на меня неотрывно. И в этом взгляде – вся его суть: настойчивость, упрямство и намерение, которое ни боль, ни проклятия, ни даже прямой отказ не смогли выбить из его головы. И он так нарочито медленно расплывается в ставшей мне ненавистной улыбке, чтобы произнести:

– Теперь я хотя бы точно знаю, что у меня есть шанс.

И эта фраза звучала бы для меня страшнее любого проклятия… если бы я могла поверить в неё хоть на миг.

Однако я лишь демонстративно закатываю глаза и резко встаю, ни на миг не желая оставаться здесь дольше, чем была вынуждена. Но не могу не попытаться донести до него всё моё несогласие с его устоями:

– Ошибаешься. Ведь на деле, как бы ты ни старался, я не перестану любить другого.

И в голосе моём не было ни вызова, ни притворства. Только суровая, непростительная правда – та, в которой я сама до сих пор боялась признаться. Не ему, а Данте.

Томас при этом дёрнулся – едва заметно, как от пощёчины, – но не позволил себе сорваться. Лишь бровь его вскинулась резко вверх, а взгляд хищно метнулся к моему лицу, в котором он так отчаянно искал ложь.

Но там, где могли бы быть сомнения или слабость, – только спокойная уверенность в том, что и после смерти моё сердце останется верным лишь одному.

Потому я – молча, без слов – прошу его расколдовать стену, чтобы суметь уйти к тому, кто наверняка уже давно меня ждёт.

Но маг – с тем ледяным величием, что полагается принцам, рождённым для власти, а не для любви, – неторопливо поднимается на ноги. Как человек, у которого было всё время этого мира, чтобы дождаться моей взаимности.

– Любовь может увянуть так же стремительно, как и маки, которые я срезал для тебя в саду, – произносит Томас негромко. – Тогда я не знал, что столь прекрасные цветы умирают столь непростительно быстро без почвы, способной раскрыть их красоту в полной мере…

Он делает шаг вперёд, и его пальцы почти небрежно подхватывают забытый букет с каминной полки – тот самый, что стоял там всё это время как застывший упрёк, как угроза, которую мой воспалённый разум бессознательно отказывался признавать.

До этого самого момента.

Момента, в котором он приближается и как ни в чём не бывало протягивает мне багряные, как кровь, маки. Они были почти мёртвыми, как и мои надежды, что это всё просто случайность. С них один за другим осыпаются на пол рубиновые лепестки, точно отсчитывающие оставшиеся мне дни.

Ужас, ныряющий вглубь живота, меня практически парализует. А зрачки расширяются от бесконтрольного страха, когда слова принца бьют меня по лицу и приводят в себя с силой леща:

– …Ты – мой прекрасный цветок, Эдель, – почти ласково шепчет он. – И я точно знаю, что могу дать тебе больше, чем кто-либо иной. Силу. Свет. Целый мир, если ты этого захочешь.

И тогда он – с небрежностью, от которой хотелось закричать, – вдыхает в погибшие цветы свою магию. И на моих глазах их хрупкие бутоны плавно оживают. Поднимаются, как неприкаянные чувства, которым насильно дали вторую жизнь.

И я вдруг с такой ошеломительной ясностью понимаю: это не любовь.

Это – Она.

И всё произошедшее между нами просто ещё одна изысканная, извращённая насмешка моей Матери. Её проклятый подарок – ослеплённый магией принц, вырезанный по моим глупым детским грёзам. Фантом её заботы в облике фальшивой любви, вырезанной из картона чёрной магией.

А я… Я же чуть не поверила ему.

Прикрываю рот дрожащей рукой, чтобы не выдать, как в груди поднимается рваный звук – не то всхлип, не то хохот. Он вырывается на волю сорванной нотой, и Томас, видя всю сложную мутацию чувств в моих глазах – от ужаса до ледяного безразличия, – замирает, будто статуя, застывшая в чужом храме.

Он не понимает причин. Да ему и не нужно.

Я молча беру из его протянутой руки воскресший букет – пышные алые маки, возрождённые из мёртвых. И он не догадывается, что для меня они – не жест романтики. Они – лицо утраты. Лик всего, что я потеряла из-за Тьмы: своё право на жизнь и… любовь, которая могла бы жить вопреки.

Она любила сжигать всё до основания.

И я теперь – тоже.

Потому я, даже не дрогнув, поджигаю их голыми пальцами, обнимая хрупкие стебли до хруста злым синим пламенем. Я жгу их все, отчаянно, до последнего лепестка – так, чтобы ничего от них не осталось. Ни глупой надежды, ни чувств, которые можно было бы воскресить.

Когда пламя затухает, между нами застывает безвременье.

Воздух как после взрыва: густой и мёртвый. Томас смотрит на меня. Ни слова больше не говорит. И я, не отводя взгляда от его потухших вслед за цветами глаз, позволяю себе кривую, выжженную изнутри усмешку и произношу тихо, но жёстко, как выстрел в упор:

– Спасибо за цветы. Но пусть лучше они умрут, чем будут жить без любви.

И ему больше нечего добавить.

Потому что всё остальное – пепел.

Потому я, не дрогнув даже, поджигаю их – голыми пальцами, обнимая хрупкие стебли до хруста злым синим пламенем. Я жгу их все, отчаянно, до последнего лепестка – так, чтобы ничего от них не осталось. Ни глупой надежды, ни чувств, которые можно было бы воскресить.

Когда пламя затухает, между нами застывает безвременье.

Воздух – как после взрыва: густой и мёртвый. Томас смотрит на меня. Ни слова больше не говорит. И я, не отводя взгляда от его потухших вслед за цветами глаз, позволяю себе кривую, выжженную изнутри усмешку и произношу тихо, но жёстко, как выстрел в упор:

– Спасибо за цветы. Но пусть лучше они умрут, чем будут жить без любви.

И ему больше нечего добавить.

Потому что всё остальное – пепел.

Глава 29

Где-то между шумом прибоя и всполохами багряного неба над крышами затихшего города я наткнулась на карусель.

Я и не искала её вовсе – просто шаг за шагом вышла на пустеющую площадь у набережной, где в янтарном свете заката ещё горела жизнь: смех, детские крики и лёгкий звон стеклянных бусин на ветру.

И я не смогла оторвать взгляд от этих ярких, мигающих огней, завораживающих в своей наивной простоте. Лошади с позолоченными гривами покачивались в мягком ритме, как будто плыли сквозь облака. Неугомонные мальчишки и девчонки громко смеялись, визжали и дёргали друг друга за рукава. Их родители с тяжёлыми вздохами наблюдали за ними со стороны, но всё равно при этом невольно улыбались.

Жизнь кипела вокруг меня – без страха и предчувствий.

И я остановилась у ограды, как чужак, подглядывающий за чужим счастьем. И пусть в этот вечер меня ждали в другом месте, и пусть каждая моя минута была на счету, – я всё равно осталась. Осталась, чтобы молча наблюдать, как крутится этот маленький мир, в котором мне никогда не находилось места.

Дети проносились мимо – смеющиеся, живые и счастливые. В их глазах не было никаких тревог. Они жили этим мгновением, в котором никто не мог их ранить.

Конечно же, они были счастливы.

Ведь у этих малышей были руки, что ловят, когда ты падаешь. Были матери с добрыми глазами, чьи голоса были похожи на тёплое молоко с мёдом. Были даже отцы – рассеянные, ворчащие, добрые. Те, что смеются вполголоса, забывая, что должны быть строгими.

И для них всё это было не чудом, а обыденностью. Они даже не знали того, что у них было всё, о чём я мечтала.

А у меня же была только память…

Память о пустоте, которую приходилось называть домом. Память о тишине, где не звали по имени. Память о том, чего у меня никогда не было. И уже не будет.

Хрупкая девочка в ярком сарафане врезается в меня, сбивая с мыслей. Она вскидывает на мгновение голову, ловит мой удивлённый взгляд. И цепляется за него, будто увидела во мне то, чего я сама старалась не замечать. Широко мне улыбнувшись, почти утешающе, она тут же побежала вслед за своими друзьями.

Она растворилась в движении, смехе и свете – и унесла с собой мой безмолвный вопрос:

«А что, если бы звёзды сложились иначе?»

Я невольно прикрываю глаза, втягивая в себя воздух, насыщенный чужим счастьем, как будто могла хоть на вдох украсть у них их беспечность. Но, сколько бы ни пыталась, я не могла им надышаться. Он не насыщал, ведь всё же не был моим.

Погружённая в собственные мысли, я не замечаю, как чужие слова проскальзывают мимо меня, как сон, забытый в ту же секунду, когда просыпаешься:

– Не хотите прокатиться?

Ветер взвился внезапно, будто защищая меня от этих слов. Он сорвал их с воздуха, разорвал на клочья и утащил прочь – солёный, дерзкий, с привкусом моего ускользающего времени.

Некто со стороны подошёл ко мне ближе. И я, уловив шаги, всё же вскинула свои голубые глаза на рабочего в форменной синей куртке с выцветшей надписью на груди.

В руках он держал связку ярких билетиков. Улыбка у него была искренняя, с лёгкой усталостью человека, который всё ещё верил, что делает важное дело.

– У вас мало времени, леди. – повторил он чуть громче, склонив голову набок, почти извиняясь за своё вторжение.

На этот раз я услышала. И слова незнакомца опустились в грудь, как камень, оставляющий круги на воде.

Я смотрела на него не моргая.

И на миг мне всерьёз показалось: это вовсе не человек, а кто-то иной. Один из тех, кто встречает души на границе. Между смехом и тишиной. Между жизнью и тем, что приходит после. А билеты в его руках не на радужную карусель, а… туда, где всё заканчивается.

Я сглотнула – гортань туго сдвинулась, с трудом проталкивая сквозь себя слова с тяжёлым смыслом:

– Я знаю.

И это было правдой.

Мое время действительно стремительно истекало, заставляя меня давиться последними подаяниями, как мелочного крохобора. Я цеплялась за каждую крупицу, как будто могла накопить достаточно, чтобы что-то изменить. Хоть что-то.

Мужчина, увидев тень – лишь тень – не пророненных слёз в моих глазах, смутился. Потупил взгляд, будто невольно переступил границу, за которую не стоило заходить. А потом кивнул и попятился назад, натужно стараясь вернуть лёгкость в голос:

– Ну… если захотите прокатиться – милости прошу.

Моё извинение было ему уже ни к чему. Он вернулся к делам – к своим хлопотам с ребятнёй, к карусели, к свету, в котором не было места мне. А я… я лишь смущённо улыбнулась на прощание, не задерживая взгляд. И пошла.

Туда, где меня действительно уже ждали.

Город в это время начинал зажигать первые фонари на столбах, рыночные палатки складывались, как крылья уставших птиц. А среди оставшихся коробок, лоскутов и запахов печёного хлеба меня на центральной площади ждал он.

Высокий, щуплый, с длинными ногами и вечной непослушной чёлкой из мелких кудрей – Итан.

Мой самоцвет этого вечера, случайно найденный в хаосе Академии, как иголка в сене. Его кожа цвета кофе без молока казалась особенно мягкой в сумеречном свете вечера. А глаза – золотисто-карие, открытые, были точно как у щенка.

Он в сотый раз торопливо поправил свои курчавые волосы, словно зная, что они всё равно его не будут слушаться. А когда увидел меня – выпрямился так, будто проглотил палку.

– Итан! – воскликнула я с самой широкой и искренней своей улыбкой. – В костюме ты выглядишь просто потрясно!

Не дожидаясь, пока он придумает, что сказать в ответ, я без тени стеснения подхватываю парня под руку. Он чуть вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется. Просто глотает воздух и, кажется, старается вспомнить, как дышать.

– М-мисс… – голос парня чуть дрожит, но он всё равно продолжает: – Так вы скажете, куда ведёте меня? Мне нужно вернуться в Академию до…

– …Забудь про комендантский час, милый, – прерываю я его на ходу, мягко, почти игриво. – Мы сегодня празднуем, вообще-то.

Он смотрит на меня с искренним недоумением. С тем испугом, который возникает из-за невозможности угадать, что за этим стоит.

Итан совсем ничего не понимает. И в этом – его прелесть.

Я лишь ещё шире улыбаюсь, но не отвечаю. И в моём молчании прячется то, чего никто не должен был знать. Просто сегодня был мой день благодарности для всех, кто был со мной рядом на моём пути.

И самым первым подарком в этот день стали отправленные в деревню кожаные перчатки для лука – внешне почти точная копия тех, которые мне когда-то подарил Кайл. Однако между швов и строк я вложила в них куда больше.

Я заколдовала их для него, легко сделав могущественным артефактом, который поможет ему никогда не промахиваться. Но гораздо сложнее мне было написать другу короткое письмо с ёмкой сутью послания: «Я о тебе помню».

Однако я справилась с ним, пусть и с тяжёлым сердцем.

А теперь шла под руку с моим иным подарком – для той, что осталась со мной до конца, что вечно поддерживала меня и своим неубиваемым оптимизмом просто не позволила погрязнуть во Тьме раньше времени.

Ради своей первой настоящей подруги я была обязана взять эту задачу на себя как долг: найти её брата. Даже достать его с края света, если понадобится.

И это действительно было непросто.

Ведь вся Академия была похожа на улей – с десятком этажей, сотнями коридоров и тысячами мест, в которых он мог скрываться. Но я знала, кого ищу: мальчика с глазами цвета растаявшего янтаря.

Однако без чужой помощи я бы всё равно не справилась. Мне помог Марк. Он и раньше находил невозможное – зелья, проходы, способы заставить меня улыбаться, даже когда было совсем тяжело. Блондин ткнул пальцем в карточку студента и сказал:

– Вот твой Итан! Медфак. Четвёртый курс. Я его даже знаю: он прилежный ученик.

И он действительно был таким – не знал, что такое прогулы и отбытие наказаний. Его репутация, как и оценки, над которыми он усердно работал, были совершенными в глазах преподавателей.

Так что, если бы я, стоя на ступенях перед ним, сразу выложила, что веду его к сестре (к мёртвой, как он думал, сестре), он бы побледнел, побрёл бы в обратную сторону и ни за что не пошёл со мной. Даже если бы сердце у него разрывалось на куски.

Хорошо, что у меня не было таких строгих моральных принципов. Потому я появляюсь на пороге кафе с раздражающе красными маками, но при этом всё равно так широко и счастливо улыбаюсь.

Первым я подталкиваю внутрь Итана – скромного, сбитого с толку и слегка вспотевшего от волнения мальчишку. Он окидывает взглядом заведение. И все его тревоги глушит шум лета, тонкий звон стекла на баре и жирный, экспрессивный джаз.

А свет здесь царил не в лампах на стенах. Свет – в людях. В их открытых ладонях, в танце и смехе, в лёгкой хмельной забывчивости, которую дарила им эта ночь.

Ночь, когда все – без команды и указов – праздновали общую негласную победу над Тьмой.

Ведь она, точно испугавшись чего-то, в какой-то момент стала так быстро рассасываться по лесу, сдавая все фланги разом. И люди, уставшие бояться, вдруг поверили в возможность. Возможность, что всё ещё будет. И будет даже, кажется, хорошо.

И, если за это стоило поднять бокал, я, пожалуй, подняла бы два.

Ведь это было именно то место, где, вероятно, можно позволить чуду произойти без предварительной записи. Без печати. Просто потому, что пришла пора.

И я радостно машу в сторону компании у барной стойки – той, что гудела, смеялась и была живой до хрипоты. Мгновение – и меня находят те самые глаза, которые должны были найти.

Ева.

Она сидит среди наших парней, облокотившись на стойку, с тонким шотом в руке – жидкость в нём огненная, переливающаяся, как сама память. Она не успевает даже поднести его к губам – так и замирает. Лишь пальцы сжимают в этот миг бокал чуть крепче.

Её глаза расширяются – огромные, как вселенная, в которую вернулось потерянное солнце. Она молча смотрит на нас так, словно больше не могла сделать даже вдоха.

Итан, бедный парень, рядом со мной сжимается в комок, когда его взгляд ловит Евы. Он всматривается в её лицо – сначала с лёгким недоумением, потом с ужасом…

…А потом – с болью. С радостью. С горящими, как солнце, воспоминаниями. С таким вихрем чувств, что даже я, закалённая, чувствую, как подкатывает соль к горлу.

Он распахивает рот. И на миг кажется, что он скажет что-то, выкрикнет, побежит, упадёт. Но не было слов, которые могли бы вместить это чувство.

И тогда эти двое, точно договорившись одними взглядами, сорвались со своих мест, как метеоры, чтобы через секунду утонуть в родных объятиях.

Смех. Слёзы. Лёгкие взвизги. Бессвязные слова и запоздалое, болезненно острое счастье. И всё это смешивается в один зачарованный калейдоскоп, сверкающий, будто разбитое стекло, в котором вновь отражается такая непростая, но яркая жизнь.

– Ты… ты нашла его… Спасибо, Адель… – всхлипывает подруга, вцепившаяся в Итана, словно в последний канат, удерживающий её над пропастью одиночества.

Но всё равно сквозь нервный смех и слёзы кидается обнимать. Забрасывает несвязными, хрупкими, тёплыми благодарностями, захлёбываясь собственными эмоциями.

Слёзы – настоящие, щемящие, почти детские – текут по щекам, и я не отстраняюсь. Я просто стою, обнимая подругу в ответ с той же искренней теплотой. А после не могу удержаться от того, чтобы осторожно не вытащить из кармана брюк маленькую коробочку.

– Это тебе. Только не теряй, слышишь?

Внутри – пара тонких серёжек: серебро, как застывший лунный свет, и едва уловимая, почти неразличимая нить моей Тьмы, вплетённая в их узор.

Эти серьги – моё обещание: если кто-то попытается наложить проклятие на Еву, моё заклинание обязательно сорвётся первым.

И пальцы подруги дрожат, когда она берёт их. А потом Ева… срывается. Совсем. Рыдает, уже не сдерживаясь – взахлёб, громко, нелепо, – и это звучит красивее любой музыки.

Я мягко касаюсь её плеча, но не говорю ничего.

Утешать теперь не моя задача. У неё есть брат, с которым у них было что обсудить и без меня. Долгие разговоры, с ответами, которых они ждали, и теми, к которым не были готовы. Всё – у них.

А меня уже ждали три пары глаз, которые давно следили за мной с барной стойки. Они не вмешивались. Просто терпеливо ждали с затаённой теплотой в уголках глаз.

– А для меня тоже что-то припасла, да? – сияет Марк, словно сам был фонарём, освещающим всё вокруг. – Только не говори, что это золотые серёжки! Они с моей шевелюрой будут конфликтовать!

Лиам цокает языком и филигранно закатывает глаза, словно всерьёз сожалел о манерах своего друга.

Я же лишь смеюсь тихо и без лишних слов вручаю обоим по небольшому пакету. Кричащая розовая ленточка на них – обязательный штрих, одновременно приводящий обоих в недоумение и восторг.

И пока они боролись с розовым недоумением, соревнуясь в том, кто первым расправится с подарочной обёрткой, для меня весь мир вдруг теряет фокус.

Потому что я, не колеблясь ни секунды, ныряю в самую глубокую из всех бездн – в самые надёжные, тёплые и любимые объятия на свете.

Данте ловит меня и прижимает к себе так крепко, как будто уже знал, что я без него больше и не могу. Его пальцы зарываются в мои взлохмаченные от солёного ветра волосы, дыхание замирает у моего виска.

И мне даже не нужно ничего говорить. Потому что наш взгляд – глаза в глаза – был красноречивее сотни признаний.

Счастливая ухмылка Марка на фоне лишь ещё один светлый штрих на холсте. Он хвастается перед Лиамом подарком – браслет из белого металла, строгий и изящный. Лиам в ответ показывает его близнеца – угольно-чёрного цвета, лаконичного и опасного.

В каждом из них – дыхание заклинаний, спрятанных между металлом и кожей. И в обоих я оставила нечто такое, что, надеялась, они никогда не поймут и не разгадают.

Но когда они тут же – почти без раздумий – надели их на себя, мне стало… спокойнее. Ведь я словно поставила зажжённую свечу между ними и Тьмой. Пусть даже они этого и не знали.

Но ещё один особенный подарок лежал под моим сердцем, как камень. Тяжёлый не по весу, а по смыслу. Единственный дар, который я боялась вручить. Ведь в нём было слишком много меня.

И потому я медлила, щедро раздаривая парням ещё и самые свои солнечные улыбки из своего скромного арсенала. Марк при этом мной почти гордился, ведь это он научил меня этому сложному для меня когда-то трюку.

А Лиам вздыхал и, тонко чувствуя мою неуверенность, сам дарит мне повод, чтобы оставить нас с Данте вдвоём, когда утаскивает за собой улыбчивого мага знакомиться с братом Евы.

И тогда я, пересекаясь взглядом с любимой бездной, зову его за собой – прочь от смеха, от музыки и людей. На веранду, где не было ничего, кроме лёгкого полумрака, сотен ленивых огоньков-светлячков и воздуха, наполненного ожиданием.

Мои щёки пылали, но всё же я не колеблясь потянулась к нему первой за поцелуем. Долгим. Тёплым. Глубоким.

И он отвечает так, как умеет только он. С нежностью, которая звучит почти неправдоподобно в этом жёстком мире. И улыбается сквозь вязь поцелуя, будто читает все мои мысли и вторит им вслух:

– Я тоже. Тоже скучал по тебе.

Мои ресницы дрогнули, так же как и сердце, которое стучало где-то в горле, пока я дрожащими пальцами вытягивала его подарок из кармана.

Он отличался от остальных хотя бы тем, что у него не было красивого фантика. Не было лишней мишуры, которая была ему и не нужна. Однако в этот артефакт я вложила больше своей души, чем хотела бы признать вслух.

И перстень, лежащий на моей открытой ладони, практически светился в полумраке. Только не светом, а Тьмой.

Фактурной, изломанной, струящейся в серебре Тьмой, прорезанной линиями, словно нарисованными болью. Эти борозды то проваливались, то выпирали, обвивая ободок и создавая узор, что вряд ли ещё мог кто повторить.

Ведь это кольцо – не просто подарок.

Это – печать моей души.

И она обязана была защитить его… от меня же. От всей Тьмы, что существовала в этом мире. Теперь любой, кто был отмечен Её рукой – любой из тех, кто чувствовал её запах, её пульс, её зов, – узнает его. И примет за своего, не посмев к нему даже прикоснуться.

То, как я нервничаю при этом, – почти дико для меня. Однако я всё равно невольно мну угол платья и смущённо переступаю с ноги на ногу, но всё же говорю, потому что не сказать было бы хуже:

– Я… я не знала, какой у тебя размер, – выдыхаю я, чуть морщась. – Но даже если он не налезет ни на один палец… обещай носить его! Хотя бы на цепочке на шее. Ладно?

Слова звучат слишком просто, не отражая того, как внутри меня дрожит зверёк в капкане своих неуёмных чувств. Я не шучу, не смеюсь, не прошу – почти молю.

И Данте… он просто улыбается.

…Нет, не просто.

Маг расплывается в самой красивой улыбке, которую я когда-либо видела. В ней – свет, который пробивался сквозь любую, даже самую мрачную бездну. И он упрямо тащит его даже туда, где давно остались лишь пепел и я.

Он тихо, беззвучно смеётся, так, как будто этот момент – самое ценное, что у него есть. Потом берёт кольцо – бережно, как будто боится потревожить магию внутри. И, не колеблясь ни на миг, надевает его на безымянный палец.

На ту самую руку. Тот самый палец!

И оно приходится ему точно в пору, как будто было выковано именно для него. А моя вплетённая в серебро магия – моя Тьма – красиво пульсирует в переливах ночи так, словно оно всегда было его частью.

Той, которой ему всё это время так не хватало. Моей частью, которую я добровольно отдала – и которую он безоговорочно принял.

– Я согласен, – произносит он со смехом, лёгким и дрожащим, как первая оттепель, как весна после долгой зимы.

И я, услышав этот тонкий, почти шутливый оттенок в его голосе, на секунду морщу лоб: мне действительно хочется обидеться, хотя бы чуть-чуть.

До того мгновения, пока его руки не поднимаются, чтобы с той самой безусловной нежностью, что ломает даже самые крепкие стены между нами, обхватить моё лицо.

Не спеша Данте наклоняется ко мне ближе, мягко и точно вплетая губами в мои губы слова, которые рассыпаются внутри меня, как тёплые искры:

– Позже я подарю тебе своё. И надеюсь, ты тоже согласишься.

Я открываю рот, чтобы вдохнуть, но кислорода больше не остаётся. Вместо этого я ловлю лишь его дыхание, его тепло и эти губы, ставшие моим единственным источником воздуха.

И я не сопротивляюсь. Почти готова была задохнуться от тех чувств, что подступили к горлу, пропитанных невозможной, недозволенной любовью, которую я всё это время носила в себе, не давая ей имени.

Хоть я никогда и не верила, что заслуживаю чего-то подобного, ведь всё своё детство я годами срасталась с мыслью, что чувства всего лишь слабость.

Теперь же я боялась даже на миг признать, что всё происходящее – не выдумка, не сон, не иллюзия и не чья-то «щедрая» подачка, за которую придётся платить, когда придёт полнолуние.

А он ведь обязательно придёт.

Но не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

Ведь я растворялась там, в его объятиях и поцелуях, окружённая назойливыми светлячками, что кружили в воздухе, создавая вокруг нас тот самый хрупкий кокон света, который и не должен был существовать во Тьме.

Она нерешительно замерла на пороге в тот миг, будто бы на миг забывшая, что должна была вот-вот войти и разрушить всё до основания.

Но всё это было неважно, пока Данте всё ещё держал мою руку, не отпуская. А я до последнего не открывала глаз. Я боялась, что свет рассеется, что всё исчезнет. Я хотела впитать этот миг в свою кожу, в кости, в дыхание. Сохранить его там, куда даже Тьма не дотянется.

– Знаешь… у меня лишь один вопрос, – говорит он после долгой тёплой паузы.

– Какой? – прошептала я, заранее зная, что он хотел понять.

– Почему ты вдруг решила нас вот так просто одарить?

Я не отвечаю сразу. Улыбаюсь, уводя взгляд в сторону, будто любуюсь, как светлячок цепляется за край его рубашки. Но внутри меня что-то едва заметно сжимается. Как будто это простое «почему» царапает по самому хрупкому.

Ведь я не хотела врать. Но и сказать правду вслух было слишком жестоко.

– А что, нельзя просто так? – спрашиваю я с напускной лёгкостью, с тем самым приподнятым уголком губ, которому он уже не верит. Данте при этом не давит, но ждёт.

И тогда я всё же выдыхаю. Не обороняясь, не играя, просто позволяю словам выйти – чуть шутливо, но с той едва заметной дрожью, что выдаёт то, что я хотела бы скрыть.

– Раньше у меня ведь никогда и не было друзей. Знаешь… настоящих. Таких, ради которых хочется не просто жить, а делать вещи, о которых ты раньше бы даже не подумала.

Я качаю головой и прячу взгляд, чувствуя, как в груди болезненно сжимается сердце.

– Я не знала, каково это – быть нужной. Быть важной. Быть… любимой. Без обязательств. Просто потому, что я есть.

Я запинаюсь в своих чувствах, вдыхаю ночной воздух глубже и, раскрываясь полностью, с благодарностью произношу вслух:

– Вы научили меня этому. Каждый из вас – по-своему. Так что… Это был мой способ сказать спасибо.

Данте всё ещё молчит, но его пальцы невольно сжимают мою руку крепче, когда он читает между строк недосказанность в моих словах. Но я не могла позволить ему подобраться ещё ближе к границе, за которой – истина.

Та, которая говорила, что каждый из этих подарков был прощанием. Что всё это было не просто благодарностью, а попыткой остаться в их сердцах, если вдруг я не смогу исполнить тот маленький план моей мести, который я вынашивала в себе всё это время.

Но об этом – после. Об этом – не сейчас.

Я не позволяю Тьме внутри меня украсть даже этот миг и потому, назло ей, широко улыбаюсь ему и произношу:

– А теперь, вообще-то, твоя очередь сделать мне подарок. Ведь я умираю, как хочу потанцевать с тобой вновь.

У Данте не было шанса отказать. И я утянула его за собой обратно внутрь – туда, где звучала музыка, где воздух был горяч от чужих тел и ароматов, где царила та самая лёгкость, которую нужно ещё успеть прожить.

Где нам хватало и этого удовольствия, отпечатывавшегося в памяти ярким всплеском танца, интуицией: шаг – ладонь – поворот – бедро. Мелко дрожа от перепада температур в сердце и на танцполе, я прижималась к нему спиной, наслаждаясь этим дыханием в шею и дорожкой из поцелуев, что отзывались мурашками по коже.

Однако я тут же поворачиваюсь, чтобы, сверкнув глазами-сапфирами, самой прильнуть к его губам, притягивая его к себе за шею ближе, чтобы таять. Таять в его руках без сожалений. Пока время медленно ускользало сквозь мои пальцы, как ворох его шёлковых волос.

И я стараюсь запомнить каждую деталь – этот его шёпот, вплетённый мне в волосы, смех и жесты. Каждое прикосновение, которое жгло так, будто в нём сто градусов по Цельсию.

Так моя нежность, с оттенком страха, чувствуется в каждом моём отчаянном поцелуе. И он неустанно уверяет меня, что больше не было причин бояться. Ведь мы были друг у друга. И это казалось главным.

– Адель! Ну что вы там застряли? Давайте уже к нам! – через весь зал разносится заливистый голос Евы, когда я никак не могла надышаться этим вечером, моментом и счастьем, за которое училась не стыдиться.

– Идём, – смеётся Данте, затягивая меня за собой так легко, что я за ним, кажется, и с обрыва была бы готова прыгнуть, лишь бы он и дальше вот так просто держал мою руку.

И это было время жарких танцев, смеха и веселья у барной стойки – время, когда мы были просто бесстыдно счастливы. А моей главной целью было растворяться по капле в этой бешеной энергетике окружающих меня любимых людей, ведь с ними это получалось легко и правильно. И оттого я не слежу ни за своими горящими чувствами, ни за собственным языком.

Спустя время я со слегка пьяной усмешкой наблюдала за тем, как Данте с Марком приставали к выступающим бродячим циркачам, показывающим своё огненное шоу. Они с удивительной лёгкостью – и с безумной уверенностью в собственном шарме – выпросили у артистов жезлы, а потом с бравадой и вдохновением включились в действие, будто готовились к этому выступлению всю жизнь.

Выходило нечто похожее на опасный, но завораживающий танец с элементами настоящей магии. А учитывая тот факт, что парни выступали босиком и без рубашек, этого уже было вполне достаточно для восхищённых городских девиц. Те визжали от восторга так, что даже у меня, стоящей поодаль за барной стойкой с Лиамом, Евой и её всё ещё смущающимся братом, закладывало уши.

– Как думаете, насколько сильно выйдет из себя Данте, если узнает, что я пошла на свидание с другим? – вдруг вырывается у меня оглушающий вопрос буквально на пустом месте.

И я сама удивляюсь тому, как легко и спокойно это произнесла, будто просто бросила камешек в пруд, чтобы посмотреть, сколько кругов он поднимет.

Ева при этом едва не поперхнулась своим коктейлем. Её глаза, и без того всегда большие, вдруг расширяются до размеров приличных фарфоровых блюдец. Она поворачивается ко мне с выражением, в котором смешались потрясение, немой вопрос и паническая попытка осознать: это говорила я или выпитый мной за вечер алкоголь?

Лиам же в своём привычном невозмутимом стиле медленно поворачивает голову и почти смеётся, произнося:

– Думаю, ты не узнаешь, что он вышел из себя… тебе просто больше станет не с кем идти.

Ева же, наконец обретя дар речи, лишь качает головой:

– Не понимаю… – наконец произносит она, сжав в руках бокал, будто ища в нём хоть какую-то опору. – Мне казалось, у вас с ним всё замечательно. Зачем тогда тебе это?

Это был очевидный вопрос. Такой, какие задают друзья, которым небезразлично. В её голосе не было осуждения, но в глазах плескалась настоящая тревога.

И я знала: для неё подобный шаг выглядел как предательство. В её мире любовь была вещью понятной и логичной – без двойного дна и чужих теней за спиной.

Уходить от того, кто любит тебя так, как Данте… для неё это выглядело как необоснованная жестокость. И я понимала: она бы не смогла это принять.

И, что важнее, я сама этого не хотела.

Однако чёртов принц всё усложнял с каждым днём всё больше. Я пыталась оттянуть нашу встречу, срывала условленное, исчезала… но он не отставал. Упрямый как осёл. И всё это было до тошноты бессмысленным, но, что ещё хуже, навязанным Матерью.

После того как я узнала правду, мне стало почти жаль принца. Ведь Томас даже не знал, что его чувства были вырезаны ножницами из плоского картона. Он просто был марионеткой в её руках.

И, словно по извращённому сценарию, теперь приносил мне каждый день те самые проклятые маки в надежде, что однажды я их приму.

Меня же просто трясло при виде них. Я кричала на него, сжигала их раз за разом, но он не отступал – и, казалось, просто не оставлял мне выбора. А я настолько устала с ним бороться, что в какой-то момент была готова всё же сдаться.

Но каждый раз меня останавливала одна-единственная мысль: «А что он подумает?»

Он – с чёрными, бездонными глазами, в которых отражалось небо, где, казалось, никогда не светило солнце, но где всегда для меня горел огонь. С голосом, что топил даже те льды, которые я веками берегла под сердцем. С руками, которые могли выдержать не только мою боль, но и всю ту Тьму, что я несла в себе как груз, как проклятие, как часть своей сущности.

И как мне, скажите, объяснить ему, что это – не выбор? Что сама я никогда не давала согласия на эту партию? Что всё происходящее всего лишь тщательно выстроенная сцена из Её пьесы, в которую я, как ещё одна кукла, была вписана задолго до того, как научилась говорить «нет»?

И в этот миг, будто почувствовав, что что-то в атмосфере исказилось, что в воздухе замерцала новая нота, Данте выбивается из строя и отходит от круга, где до этого они с Марком играли в пламя и ритм. Его движения замирают – на долю секунды, почти незаметно, – и он поворачивает голову в нашу сторону.

Улыбка – лёгкая, красивая, чуть нахальная – вспыхивает на его губах, а взгляд, брошенный мельком, но точно в цель, касается меня так, будто он знал. И красивый, словно вырезанный искусным мастером в камне профиль вновь невольно заставляет меня залюбоваться им.

– Забудьте, – произношу я быстро, слишком резко, чтобы это прозвучало по-настоящему убедительно. – Это правда глупость. Давайте лучше… потанцуем, а?

Я говорю это с неуклюжей улыбкой и как могу заминаю эту тему, потому что не знала, как ещё удержать весь этот раскрошившийся вечер в целости.

Но мне, пожалуй, это даже удалось: всё было почти безупречно, даже когда праздник начал рассыпаться в светлую суету; кто-то уходил с новыми знакомыми, кто-то – с бутылкой вина. И наша компания тоже собиралась уходить.

И именно тогда я впервые увидела, как Данте создаёт телепорт. Без заклинаний, без громких жестов, как будто просто приоткрыл дверь в другой мир. Один – и сразу для пятерых.

Пусть я и сама спустя десятки часов, потраченных в прокуренном кабинете ректора, уже могла вызвать портал, но всё равно тогда моё сердце на миг сбилось с ритма.

Ведь я знала, как дорого даётся эта лёгкость. Знала, как тяжело держать под контролем стихийную структуру перехода, особенно на нескольких человек сразу. И я внимательнее всматриваюсь в лицо того, кого знала уже достаточное количество времени, чтобы считать, что неплохо его знала.

…Или думала, что знала.

Однако мы уже вернулись в Академию, и её приглушённый свет и знакомые тени на полу обняли нас без слов. Ребята расползались по своим крыльям. Я прощалась с ними легко – с улыбками, с парой объятий и нарочитой беззаботностью. Но внутри уже пульсировал вопрос: «А стоит ли сегодня ему говорить?»

Я не знала. И пока всё во мне ещё колебалось, Данте, не спрашивая, взял меня за руку и повёл за собой в ванную, где зеркало вскоре запотело от пара, а воздух стал тёплым и влажным, как дыхание.

Он не стал расспрашивать. Не стал торопить. Просто начал снимать с меня одежду – неторопливо, с мягкой уверенностью человека, который знал моё тело наизусть, но всё равно касался его с благоговейной нежностью.

Его губы ложились на кожу – на плечи, на шею, на изгиб спины – как обещания, не высказанные вслух. И с каждым прикосновением, с каждым дыханием, с каждым горячим выдохом я забывала, кто я. Где я. Кого боялась.

И ради кого хотела начать разговор.

Мы опускаемся в воду – горячую, пахнущую чем-то цветочным, с пеной и шёпотом потока из-под крана. И в этой воде он заставляет меня забыть всё. Касается меня так, будто хотел выжечь мою усталость.

Я изгибалась, сгорала, и, когда стон всё же сорвался с губ, он просто накрыл его поцелуем – нежным, глубоким, сладким настолько, что я больше не думала. Не чувствовала вины. Не выбирала.

И, возможно, я бы так и осталась – растворённой, размякшей, приглушённой, – если бы он не заговорил. Но только тогда, когда вода вокруг нас уже успела слегка остыть, а моё дыхание вновь стало ровным. Данте выдержал идеальную паузу. И тогда его голос разрывает тихую негу между нами всего одной фразой:

– Ну так и с кем ты собралась идти на свидание втайне от меня?

Его голос всё тот же – спокойный, ровный и лёгкий, как морской бриз, что ласкает кожу в разгар лета. Но именно этот его тон и заставляет меня замереть. Он словно тишина перед бурей, когда в воздухе ещё держится иллюзия покоя, но вокруг уже стягиваются тучи.

– Ты… ты всё слышал, да? – выдыхаю я, а голос мой непроизвольно окрашивается в тон лёгкой обиды. – Надо же. А я даже недодумалась проверять на жучки.

Мои губы кривятся в ироничной полуулыбке, но я тут же отворачиваюсь, как будто боюсь, что он прочтёт за этой маской большее. Ухожу глубже в воду, позволяя себе утонуть хотя бы по плечи – не то от стыда, не то от бессилия.

Просто эта ванна казалась мне единственным щитом между мной и его взглядом. И, наверное, только сейчас я начинаю понимать, почему остаток вечера Данте молчал чуть больше обычного.

– Я не следил за тобой, если тебе важно это знать, – произносит он спокойно, но с той непоколебимой уверенностью, в которой всегда было что-то пугающее. – Однако… моего вопроса это не отменяет, Эдель.

Данте не даёт мне сбежать. Ни словами, ни телом. Его руки крепче обнимают меня, не сжимая – удерживая. Его губы скользят к моему уху, и в этом прикосновении нет ни упрёка, ни насмешки – только нежность, только попытка вытянуть из меня правду не угрозой, а лаской. И эта ласка – коварная, тёплая, обволакивающая – всегда действовала безотказно.

– Мне правда интересно знать, кто же этот смельчак… и стоит ли мне волноваться по этому поводу.

Он говорит это тихо, почти насмешливо, и всё же я чувствую: за этой насмешкой стоит больше, чем просто ревность. Там – страх. Там – сомнение. Там – неуверенность в том, что я всё ещё его. И именно это знание пронзает меня хуже любого обвинения. Потому я лишь качаю головой и честно произношу:

– Не стоит, – слова выходят почти шёпотом. – Смельчак просто нашёл способ поймать меня на слове. И теперь я, увы, в должниках. Вот и всё.

Я умышленно приуменьшала всё произошедшее с ленивой небрежностью. Слова срывались с губ легко, почти с равнодушием, но я чувствовала, как пальцы Данте напрягаются на моей талии, как незаметно становится крепче его хватка, словно его тело выдавало то, что голос по-прежнему так умело прятал за вуалью спокойствия.

– Очередная игра на желания? – произносит он, почти не проявляя эмоций. Почти.

Я невольно начинаю играть пальцами с оседающей пеной в ванне – медленно, рассеянно, не потому, что мне вдруг стало интересно, а потому, что хотелось хоть как-то отвлечься от разговора, который вдруг стал слишком тесным для столь узкого пространства. Я вздыхаю и наконец признаю хоть часть:

– Если бы было всё так, то, наверное, не было бы так обидно… – медленно вытягиваю я из себя слова, что так ужасно горчили на языке. – Я прокляла одного зарвавшегося идиота. Без особого раздумья, просто в порыве. А он… решил отомстить мне моим же оружием.

Я небрежно взмахиваю руками, перечисляя последствия:

– В итоге пришлось договариваться. Компромиссы. Условия. И вуаля: теперь у меня в календаре записано одно свидание, которое я не могу отменить.

Я говорю это легко – или делаю вид, что легко. Так, будто ничего страшного и не произошло. Но тон мой всё равно невольно сползает с нейтрального склона к откровенному раздражению. И если бы кто-то другой слушал, вряд ли уловил бы эту перемену.

Но не Данте. Он молчит ровно одну секунду. Достаточно, чтобы я ощутила, как в этой тишине формируется решение.

– Эдель, просто скажи мне, кто это. И я разберусь с ним. Без твоих компромиссов и «уплаты долга».

И вот это его «разберусь» звучит почти как угроза. И всё внутри меня отзывается дрожью. Потому что оно очень живо напоминает мне мрачный голос Лиама, обронённый на празднике: «Если ты согласишься – тебе станет больше не с кем идти».

Глупо, но мне почему-то было жаль заколдованного принца. И потому, вместо того чтобы поддаться, я ерничаю:

– Не стоит, – произношу с усмешкой, вставая и позволяя воде стекать с плеч, с бёдер и живота. – Я взрослая девочка. Разберусь, пожалуй, и без рыцаря. К тому же… – я протягиваю фразу, делая акцент нарочито лёгким, – это просто одно маленькое свидание. Я развлекусь. Немного поиздеваюсь над беднягой. И, кто знает, может, отобью у него навсегда охоту связываться с тёмными ведьмами.

Мои ноги ступают на холодный мраморный пол, и от резкого контраста с горячей водой я вздрагиваю, как от пощёчины. Закутавшись в мягкое, тяжёлое махровое полотенце, я почти машинально вытираю плечи, но руки дрожат оттого, что я всё ещё чувствую на себе его взгляд.

И, конечно же, я не удержалась – бросила на него короткий, но предельно внимательный взгляд. И то, что вижу, заставляет мою грудь стянуться тугим кольцом.

Данте так и застыл в этом сумраке догорающих свечей, которые рисовали слишком уж тёмные картины. Его, раскинувшего руки по бортикам тяжёлой, тёмной чаши, можно было принять за лениво отдыхающего бога. Однако, несмотря на внешнюю расслабленность плеч, я видела ту углубившуюся бездну в его взгляде, в которой исчезли все огни до одного.

И эта бездна молча обещала мне многое.

И, вероятно, испугавшись не его, а того, на что я его толкала, я подхожу ближе – мягко, на подушечках пальцев, как будто боялась потревожить хищника, уже решавшего: нападать или нет.

Я наклоняюсь и, не дожидаясь, пока он скажет что-то ещё, сама тянусь к нему. И целую его со всей своей нежностью, будто этим поцелуем хотела вернуть его с того края, на который сама его поставила.

Его губы – горячие, мягкие, и в них – всё: и сдерживаемая злость, и любовь, и боль, которую я не могла залечить.

– Поверь мне, – выдыхаю я, отстранившись всего на пару сантиметров, позволяя своему дыханию всё ещё касаться его губ. – Тут не место никаким сомнениям. Мне нужен ты. Только ты. Так что не ревнуй, когда это в высшей степени ни к чему.

Я неотрывно смотрю ему прямо в глаза. И в этой немой схватке нет победителя, но слишком многое поставлено на кон. Потому что я могла выдержать всё – и злость его, и горечь, и обидное молчание, даже крик.

Всё, кроме одного – сомнений в моем выборе.

И он знает это. Чувствует. Потому и рычит так сдержанно, глухо, как зверь, которого загнали в угол. Но в итоге Данте всё равно отдаёт мне это важное обещание – не вмешиваться.

Но после, уже в темноте, в глубокой, почти растворяющей тишине спальни, Данте не мог уснуть. И пока я, укрытая теплом и усталостью, уже начинала погружаться в вязкий полусон, он наклоняется ко мне и, едва касаясь губами моих волос, шепчет:

– Хотя бы имя его мне скажешь?

Но моё молчание – не каприз. Это щит. За ним я держала то, что не могла объяснить ему так просто. И потому я качаю головой – медленно, сухо и почти виновато.

Данте же замирает, точно превращаясь в статую. И больше ничего не спрашивает.

Просто поднимается наутро, будто тень от себя прежнего. И, уходя, не целует, не улыбается. Даже не смотрит мне в глаза. Лишь у двери, на границе между мной и всем остальным миром, на миг останавливается и бросает через плечо короткое, почти чужое:

– Хорошего тебе дня.

Смотря ему вслед, я замираю, точно скованная льдом. И в этой тишине, что растекалась по комнате медленно, я лишь до боли впиваюсь ногтями в собственные ладони.

И упрямо пытаюсь убедить себя, что голос совести – это просто тягучий гул. Однако всё, что мне оставалось, – это лишь беспомощно качнуть головой и принять всё как данность, молча обещая себе, что позже, со временем, я обязательно во всём разберусь.

Лишь бы у меня было то самое драгоценное «время».

Глава 30

Этим утром я отправила принцу короткую записку прямо в класс – без лишних слов, без объяснений. Просто дата, время и место. Я заранее знала расписание его группы, знала, где он должен быть, и знала, как он вечно любил игнорировать занятия, которые считал скучными.

Именно на это я и рассчитывала – на его самоуверенность. Я надеялась, что он снова решит прогулять утреннее занятие. И тогда всё будет до безобразия просто. У меня появится официальный повод пожать плечами, развернуться и сказать, что он сам всё упустил. Что сам добровольно не пришёл. И тогда с меня будет снята любая вина.

У него было три часа. Всего три жалких, незначительных часа на подготовку.

И всё же, несмотря на свой собственный расчёт, я нервничала. Слишком сильно, чтобы этого не замечать.

Уже после изматывающего занятия с Лиамом, когда я стояла перед зеркалом, приводя себя в порядок, внутри меня нарастала тупая, бессмысленная тревога. Она не имела слов, не имела формы, но сжимала грудную клетку так, что каждый новый вдох становился короче.

Наверное, потому что я знала.

Знала, что за этим стояла Она.

И непонимание причин, по которым Она так настойчиво толкала меня в объятия другого, становилось пыткой. Я перебирала в голове варианты, строила догадки, выстраивала цепочки возможных мотивов, но ни одна из них не складывалась в целое. Всё рассыпалось в прах, как только я пыталась придать этому смысл.

Тем временем Тьме, раздувшейся внутри меня, точно напившемуся крови клещу, уже было тесно в созданной мной клетке. Она скользила под моей кожей, как невидимое платье, натянутое поверх оголённых нервов.

А я неподвижно стояла перед зеркалом и смотрела в глаза своему отражению – тому, которое вскоре перестанет быть моим.

И мне казалось, что она уже начала пожирать меня изнутри ещё до того момента, когда Тьма действительно получит всю власть надо мной. До того, как Она займёт моё место.

Но пока эта страшная мощь ещё была моей.

И эта мысль всё чаще заставляла меня думать о том, что я могла сделать с этой силой, одолженной мне напрокат.

Силой, которая была причиной всей этой короткой, но ужасной войны. Той, где нападения монстров были не хаосом, а частью большого плана. Где волны тварей шли через лес не ради победы, а ради собственной жертвы.

Всё, чтобы пропитать землю кровью. Чтобы насытить Её до нужной концентрации.

Теперь же, достигнув нужного результата, Она распустила своё войско не потому, что проиграла. Просто Тьме не нужны были лишние глаза в лесу, когда действительно придёт время.

Ведь Её жертвенные алтари были готовы. Её последователи ждали назначенного часа.

А я… Я просто стояла перед зеркалом. Выбирала наряд. Расчёсывала волосы. Готовилась к проклятому свиданию.

Свиданию, на которое шла не с тем, с кем хотела провести остаток своих дней.

И пусть я растягивала время как могла – подолгу собираясь, копаясь в мелочах, отвлекаясь на заведомо ненужное, – но проклятый час всё равно настал.

Потому я, выйдя во двор Академии, пустилась в неторопливую прогулку по обширным территориям замка, точно в последний раз желая насладиться ими.

Но только дойдя до самого глухого уголка сада – тенистого, немного заброшенного, давно забытого даже студентами, – я наконец позволила себе облегчённый выдох. Потому что меня там никто не ждал. Ни теней, ни силуэта, ни даже следов присутствия принца.

Лишь рубиновый мак, выросший из трещины в каменной дорожке на моём пути, так насмешливо смотрел на меня. И я крепче стиснула зубы, но после мысленно отмахнулась: слишком много значения придаю этому сорняку.

Ведь всё шло так, как я и планировала: моё свидание срывается – прямо по графику.

Я уже развернулась, чтобы уйти – быстро, решительно, как будто просто случайно оказалась не в том месте, – но в тот же миг, как я резко развернулась на пятках, в трёх шагах от меня с тихим хлопком раскрылся портал.

Из него шагнул он.

Чёрные волосы – распущенные, чуть растрёпанные – свободно рассыпались по плечам, придавая ему странную, почти дикую небрежность. Ни тебе парадной формы, ни выглаженных зелёных манжетов, ни привычного лоска.

Лишь простая серая футболка, мягкие штаны без намёка на строгость – и всё это так резко выбивалось из выверенного до последней пуговицы образа принца, что я на миг даже не знала, как реагировать.

Он выглядел… не то чтобы нелепо. К моему сожалению, нет. Даже в этом образе он каким-то загадочным образом всё равно умудрялся выглядеть неплохо. Но, что хуже всего, – по-настоящему обаятельным. Его улыбка была широкой, открытой и даже слишком искренней. С этими проклятыми ямочками на щеках.

И в этом моменте меня пронзило что-то острое. Потому что в этой улыбке – в том, как она появилась, в том, как он смотрел на меня, – вдруг на миг отразился не он.

А Данте.

И от этого узнавания, от этой нечаянной параллели по спине пробежал настоящий холод. Я сглатываю с трудом и убеждаю себя, что эти двое не могли иметь ничего общего. Просто не могли.

– Я уже и не надеялся, что день нашего свидания действительно настанет. И тем более не думал, что оно будет в полдень.

Голос Томаса – лёгкий, а улыбка всё такая же лучезарная, будто между нами вовсе не было ни проклятий, ни угроз, ни бесконечного сопротивления. Хотя он так просто продолжает:

– Но, знаешь, это даже к лучшему. Успеем больше увидеть.

– Увидеть что? – спрашиваю я, не сдерживая раздражения, которое булькало под кожей после утра, полного тяжёлых слов, недомолвок и боли.

Я всё ещё смотрела на него и убеждала себя: показалось. Конечно же, показалось.

Я скрестила руки на груди, демонстративно не принимая его протянутую ладонь. Принц же как ни в чём не бывало сверкнул сапфировыми глазами и, не теряя своей показной лёгкости, усмехнулся.

– Сделай шаг в портал – и увидишь.

Его голос – бархатный, низкий, уверенный – лишь сильнее выводил меня из себя. А я уж точно не планировала играть с ним в ответ в притворную любезность. Времени на это не было. Желания – тоже. Я просто хотела поскорее закончить этот фарс.

Потому, смерив Томаса холодным взглядом, я сделала шаг вперёд – в неизвестность, с тем выражением лица, с каким идут на эшафот.

Запах соли ворвался в лёгкие, обжёг горло и заполнил грудную клетку до отказа. Я сделала вдох – резкий, полный. А с выдохом… я невольно упустила ту ноту злости, которую хотела нести в себе до конца.

Потому что взгляд уже скользнул по водной глади, по залитому солнцем горизонту. И сердце отозвалось. Сжалось. Пропело внутри короткую беззвучную оду любви… Но не успела я позволить себе на самом деле оттаять, как рядом появился он – и я всё же замечаю кое-что, кроме моря.

Ведь мы оказались с ним на пирсе.

На том самом пирсе из видения, которое я старалась забыть. Соль, шум волн, близкий маяк – всё совпадало до тошноты. И задушенная шумом волн злость вспыхивает во мне вновь, как спичка.

– Очень смешно, Томас. Другое место выбрать не мог? – бросаю я с раздражением.

Но принц в ответ только смеётся и, закачав головой, отвечает:

– Не мог. Это ведь самый большой пирс в городе. Отсюда удобнее всего отчаливать, Эдель. – Томас кивает в сторону. – Ты любишь лодки? Надеюсь, да. Потому что нас ждёт вон та красавица.

Я оборачиваюсь и вижу: позади, аккуратно приткнувшись к пирсу, качается яхта. Но не та, которую можно назвать просто «лодкой». Ведь полированная обшивка блестит на солнце почти ослепляюще, а высокие укреплённые паруса из плотной парусины выдают в ней скрытую мощь.

И у меня закрадывается подозрение, что до встречи со мной принц явно не на занятиях сидел, а был здесь. И как при этом умудрился всё же получить мою записку – загадка без ответа.

Но главная загадка была не в этом. А в нём самом.

В том, как Томас ступает на качающийся трап – легко, будто каждый день проводит между водой и небом, – и вновь протягивает мне руку, ожидая, что я её приму.

И я никак не могла сложить в голове две версии одного человека. Принца – наглого, хищного и упорного, который выбил из меня это свидание, не оставив даже шанса для отказа.

И вот этого – спокойного, почти нормального парня, стоящего передо мной без какой-либо брони. Между ними зияла трещина, в которую можно было провалиться. И я не могла перестать в неё смотреть.

Возможно, где-то в этой трещине и был настоящий Томас, чьи чувства были его собственными, а не навязанными моей Матерью.

Где проходила эта грань – я не знала. Да и не пыталась её нащупать. Ведь мне это было просто незачем.

И всё же было одно но.

Море. Это было моё слабое место. И он попал точно в цель. От этого в груди вдруг стало неуютно. И отказать ему – не протянуть руку – сейчас казалось уже не просто сопротивлением, а чем-то… мелочным.

Поэтому я, задержав взгляд на волнах, вдохнув солёный, пронизанный солнцем воздух, всё же поднимаю свою ладонь и вкладываю её в его.

И, всходя на палубу, я с неохотой ловлю себя на мысли: что-то внутри дрогнуло. Мелко, незначительно, но дрогнуло. И ведь это было только начало.

Дальше – больше.

Томас спокойно вывел лодку в море, ориентируясь по стрелке компаса. А я, стоя рядом, всё больше теряла ощущение времени и расстояния. Мы отдалялись от берега стремительно, легко, как будто весь мир остался за кормой.

А наша лодка с каждым порывом шла быстрее, подскакивая на упругих волнах и рассекая воду на белую пену. Усиленный магией ветер с трепетом набрасывался на парус, раздувая его до границ.

И я не могла устоять на месте. Ходила по палубе, бесконечно разглядывая тросы, узлы и отблески солнца на белоснежных балках. И чем дольше я наблюдала, тем труднее становилось мне играть в незаинтересованность.

Море размывало мою маску.

Томас же всё чувствовал и потому взял паузу. Дал мне пространство и долгое время действительно не навязывался. Просто управлял лодкой и изредка поглядывал на меня с тем самым лёгким прищуром. А в какой-то момент я сама шагнула к нему ближе и будто невзначай заговорила первой:

– А куда мы плывём?.. А это что?.. Покажи, как ты это делаешь…

И всё пошло по нарастающей. Мои вопросы сыпались один за другим – искренние, сдержанно-нетерпеливые, с тем оттенком живого, почти детского интереса, который редко выбирался наружу.

А когда он поставил меня за штурвал – мой мир дрогнул. А я затаила дыхание, и в это единственное короткое слово, вырвавшееся с губ, вложила всё:

– Вау…

И я забыла, что, вообще-то, не хотела здесь быть. Но стоило только почувствовать под пальцами реальную власть – ветер в парусах, упругую тяжесть штурвала, отклик лодки на каждый малейший поворот, как всё прежнее сопротивление начало медленно меркнуть во мне.

Порывистый ветер беспорядочно трепал мои волосы, а лицо само собой растягивалось в улыбке. Той, которая липла к губам не по воле, а по инерции счастья.

– Держи пока курс на юго-восток, – негромко бросает Томас, подтягивая лишние канаты. Его движения выверены, ловки, он двигается по палубе так уверенно, словно точно был в своей стихии.

Я невольно слежу за ним взглядом – слишком внимательным, чтобы остаться незамеченным. И всё же не могу при этом не съязвить:

– Мне уже стоит волноваться, что ты тащишь меня в открытое море, или пока ещё не время?

– Стоило волноваться, когда ты ступила на палубу, Эдель, – усмехается он, даже не оборачиваясь. – Сейчас уже поздно. Теперь тебе некуда бежать. Считай, я уже взял тебя в плен… Хм, кстати, ты голодна?

Он поворачивается, лукаво вскидывает брови и, не дожидаясь ответа, продолжает:

– Бросай штурвал, магия подхватит. Иди сюда.

Прежде чем я успеваю что-либо возразить, он легко, почти небрежно тянет меня за собой – на другую сторону яхты, где оказывается спрятана зона отдыха, укутанная в белые подушки и балдахин, развевающийся на ветру.

Там уже всё было готово: охлаждённое шампанское, серебряное ведро со льдом и изысканные пирожные на подносе.

Только тогда я вдруг вспомнила, зачем мы сюда, вообще-то, пришли. Что это, между прочим, свидание.

Я пошла на это только потому, что Томас безукоризненно держал дистанцию между нами. И не было между нами ни намёков, ни фраз с двойным дном.

Темы принц выбирал точно, аккуратно, словно всё, чего он хотел на самом деле, – просто узнать меня получше. И, почувствовав некое спокойствие и сытость, я и сама на время опустила свои тяжёлые щиты.

Особенно когда увидела россыпь островов вдалеке.

Я мигом подалась к носу яхты, когда они появились на горизонте – тёмные, заросшие, словно выросшие прямо из воды. Их силуэты всплывали один за другим, как древние звери, решившие показаться миру вновь.

– Мы почти у цели, – говорит Томас, пока с ухмылкой наблюдает за моим неприкрытым восторгом в глазах. – Нас интересуют не сами острова, а пещерная система под ними. Ты ведь умеешь плавать, Эдель? – спрашивает он, затягивая собственные чёрные, завивающиеся от соли кудри в низкий, короткий хвост.

Я не отвечаю, но продолжаю стоять у перил, вцепившись пальцами в гладкое дерево, заворожённая тем, как мы медленно вплываем в узкий, едва заметный проход, который я бы с берега и не различила. Зелёные заросли тут же сомкнулись над нами, а скалы взметнулись вверх, перекрывая солнце.

Но Томас уверенно вёл яхту по узкому тоннелю, вырезанному в скале – такому тесному, что по краям мы почти царапали камень.

– Где мы причалим? – вырвался у меня вопрос, когда сквозь полумрак я безуспешно искала хоть какой-то намёк на берег.

Вопрос отпал сам собой, когда мы сделали поворот – и впереди вспыхнуло сияние.

Пред нами раскрылся грот исполинских, почти нереальных масштабов. Он вознёсся перед яхтой, как гигантская пасть утёса, распахнутая в ожидании. Скалы, влажные и тёмные, были обвиты зеленью, будто сама природа пыталась скрыть от чужих глаз то, что было скрыто дальше.

Настоящий водопад ниспадал и срывался сверкающим полотном, казалось, с высоты небес и струился по стенах, как серебристая вуаль, с гулом обрушиваясь в чашу бирюзовой воды.

Звук его был насыщенным и глубоким, не грохотом, а песней – ритмичной, почти гипнотической. И весь грот словно дышал – влажным паром, солёным ветром и живой, едва ощутимой пульсацией под кожей.

Небо наверху, видимое лишь узкой прорезью, отбрасывало внутрь мягкий рассеянный свет, который преломлялся в каплях и всполохах, танцевал на камнях и воде, создавая ощущение, будто мы встали на пороге древнего и забытого святилища.

И я, затаив дыхание, смотрела на всё это широко раскрытыми глазами, всем телом впитывая невозможность происходящего.

– Не боишься немного намокнуть? – спросил Томас всё тем же мальчишеским тоном, в которой звучало приглашение к безрассудству.

– Ладно. Пусть будет по-твоему… на этот раз, – произнесла я с усмешкой, позволяя себе немного тепла в голосе.

И в тот самый миг, когда мы пересекли границу грота, водопад сорвался на нас и ударил так, будто пытался смыть с нас всё: остатки города, обиды, сомнения. Я едва устояла на ногах, вцепившись в перила обеими руками, и всё же…

Смех вырвался из меня, как вспышка света в темноте. А после я, перекинув взгляд на стоящего у руля насквозь мокрого принца, с ухмылкой крикнула сквозь грохот водопада:

– Бросай лодку где хочешь, я пока поплаваю, ладно?

И, не дожидаясь разрешения, ловко перебираюсь через скользкие перила и ныряю в неизвестность без колебаний.

Вода встречает меня обволакивающей теплотой. Пенные следы водопада кружат по поверхности, покрывая синюю гладь хаосом брызг, в которых красиво танцевал слабый солнечный свет.

Грот же замыкается в каменный круг, и далеко уплыть тут не вышло бы, но мне и не нужно – я просто лежу на спине, раскинув руки, и плыву, позволяя воде нести меня.

Тем временем Томас разворачивает яхту, бросает якорь и, кажется, недолго думает, прежде чем присоединиться ко мне. Его голос едва пробивается сквозь шум падающей воды:

– Ты торопишь события, Эдель, ты знаешь? – смеётся он, стягивая с себя мокрую футболку и стоя на краю лодки с той ленивой грацией позёра.

Я фыркаю, будто не слышу, но взгляд сам собой цепляется за его силуэт. Томас прыгает и входит в воду так, как будто его туда пригласила сама стихия. А вынырнул он уже практически рядом со мной, просто чтобы ухмыльнуться и сказать мне:

– Нам с тобой нужно глубоко вниз. Так что я сейчас наложу на тебя заклинание дыхания под водой, хорошо?

Вопрос вновь был риторическим. И пусть я фыркаю недовольно, говорю, что могу сделать всё сама, но он действует на опережение – слаженно и быстро.

Парочка вспыхнувших между нами рун – и мы, переглянувшись, практически синхронно уходим под воду с принцем.

С заклинанием Томаса мир под водой точно фокусируется. Контуры вокруг становятся острее, цвета – насыщеннее. С таким зрением рассматривать детали вокруг – сплошное удовольствие.

А здесь и правда было на что смотреть.

Подводный тоннель, покрытый отложениями кораллов и щетиной мягких водорослей, извивался глубоко вниз. Где-то в стороне от нас мелькали косяки разноцветных рыб – молниеносные тени. А свет от наших заклинаний отражался от стен так, будто мы двигались внутри хрустального сосуда.

– Я думал, ты испугаешься. И мне придётся тащить тебя сюда силой, – произносит Томас с неожиданной прямотой.

И говорил он со мной вслух своим настоящим голосом, а не через ментальные каналы. Только этот голос, подхваченный водой, накладывался на толщу, звучал с низкой вибрацией, которую я не столько слышала, сколько ощущала кожей.

– А я думала, ты поведёшь меня куда угодно, только не в подводные пещеры, – честно признаю, когда наш курс уходит глубже.

Свет, пробивавшийся сверху, практически утонул в глубине мрачных глубин. И если бы не заклинание Томаса, я бы вряд ли уже видела хоть что-то, кроме кромешной темноты.

– Ну а чего ты ждала от меня?

– Глупостей, – отвечаю я и сама же усмехаюсь. Смешок – нечаянный, короткий, будто пузырёк воздуха, сорвавшийся с губ.

И тут я всё же замираю.

Тоннель, до этого открытый и просторный, начинал стремительно давить на нас сужением пространства, уводя всё глубже вниз. И пусть я никогда не страдала клаустрофобией, но существовала невидимая грань – между теснотой и ловушкой. И сейчас она замирала прямо передо мной.

Томас останавливается рядом. Считывает всё с моего лица быстрее, чем я успеваю это спрятать. И говорит почти мягко:

– Не бойся. Он такой всего пару метров. Дальше – интереснее.

Это «интереснее» звучало как обещание. Но почему-то вдруг внутри, среди хребтов интуиции, вспыхивает ощущение: слушаться его – моя личная непростительная глупость.

И всё же…

И всё же принц просто берёт мою ладонь, переплетает пальцы с моими, будто всегда так делал, и увлекает за собой.

– Обещаю, тебе понравится, – его голос в воде мягкий, как поток. Он уносит меня за собой быстрее, чем я могла бы опомниться и запаниковать ещё сильнее.

Хотя вскоре даже нам двоим в тоннеле становится тесно. Стены почти прижимаются к плечам, каменные изгибы заставляют замедлиться. Но Томас не отпускает меня. Его ладонь всё ещё держит мою и уверенно ведёт вперёд.

И тогда… пространство начинает меняться вокруг.

Мир, что ждал нас впереди, будто подводная вселенная. Мы точно вплыли в осколок космоса, затерянный на дне. Вода вокруг как густая стеклянная сфера, в которой растворены частицы света.

И я всё чаще начинала замечать на стенах вкрапления неизвестного сияния, вспыхивающего и мерцающего, как крошечные звёзды. Это были фосфоресцирующие кристаллы – их гроздья вспыхивали багряным, синим, зелёным и янтарным, как будто кто-то разбросал радугу по скалам и дал ей возможность расти.

И чем глубже мы плыли, тем ярче становился этот подводный свет. А туннель вновь начинал неспешно расширяться, стены отступали, давая телу и взгляду простор. И страх, что цеплялся за меня в узком проходе, отступал полностью, растворяясь в цвете и в мягком свечении, которое казалось слишком прекрасным, чтобы быть настоящим.

Томас, следовавший за мной как тень, на мгновение оторвался. И я лишь успела заметить, как он уверенным движением вырывает один из сияющих кристаллов прямо из тела скалы.

Тонкий хруст, лёгкое пульсирующее свечение – и в следующую секунду он уже был рядом, протягивая мне это морское чудо.

– Думаю, это будет неплохим сувениром на память обо мне. Что скажешь? – произносит он с ленивой, почти невинной улыбкой того, кто точно знает, что от такого не отказываются.

Я промолчала. Слова были бы лишними. Вместо них я вцепилась в подарок обеими руками, а после забросила его в портал, ведущий к яхте. Я надеялась, что хотя бы такой мелкий предмет мне удастся отправить точно.

– А дальше что? – бросаю я поверх плеча, уже двигаясь в сторону ближайшего поворота. Любопытство сжигало мою осторожность быстрее, чем следовало.

И не зря. Потому что подводный мир всё ещё умел удивлять.

Новый тоннель вёл вверх, по спирали, и с каждым метром становилось всё светлее. Я чувствовала, как течение меняется – подсказывает, ведёт, ласкает кожу невидимыми ладонями. А потом… я всплываю в ещё один грот.

Сводчатый. Просторный. Потрясающе высокий. И весь как будто создан из света.

Здесь обитали они – крошечные, юркие, серебряные создания, что сновали в воде стайками, словно мысли, разбегающиеся во все стороны.

Их было много. Целое облако сверкающих тел. И каждый их поворот отражал свет, как драгоценные камни. Они кружили вокруг нас с любопытством, будто изучали.

Я вертелась вокруг своей оси, не в силах насытиться этим хороводом света. Моё тело двигалось за ритмом стаи, и казалось, я сама вот-вот растворюсь в их искристом танце.

– Давай поиграем в салочки, – раздался голос совсем рядом. – Если ты меня поймаешь, я исполню любое твоё желание, – вдруг предлагает мне этот хитрец, который скользил совсем рядом со мной, но при этом достаточно далеко, чтобы лишний раз не нервировать меня.

Услышав предложение, я не могла не усмехнуться. К моему сожалению и его счастью, я всегда была слишком азартна.

– Даже покажешь мне, как ты так быстро создаёшь телепорты?

Это было явно не то, чего он ожидал. Хищно взметнувшаяся бровь, в которой читалось и удивление, и вызов, говорила об этом красноречивее слов. Но он всё же кивает – с тем же ленивым превосходством, что всегда пряталось за его обаянием.

– Тогда, боюсь, мне придётся не поддаваться, – произнёс он всерьёз. А сразу после рванул к поверхности, скользя так быстро, как всполох света.

И игра началась.

Я рванула за ним почти мгновенно, не раздумывая – и вместе со мной, словно сговорившись, вспыхнуло и метнулось целое облако светящихся рыбок.

Они закружились вокруг, вплетаясь в мой след, поднимая водовороты света, мешая и увлекая одновременно. Они путались под руками, размывали контуры, и я несколько раз теряла Томаса прямо перед собой, когда его силуэт внезапно растворялся в ослепительном мерцании.

Принц двигался легко, чересчур легко. Мотался во всех трёх плоскостях, будто сам был рождён в этой стихии. Его движения были дерзкими, резкими и в то же время точными, уверенными. Он исчезал, появлялся, ускользал и дразняще улыбался мне между делом.

Мной же двигал только азарт, желание и цель, которую хотелось достичь во что бы то ни стало.

И то ли мне помогла моя упрямость, то ли врождённая смекалка, но я смогла поймать Томаса. Всего-то и нужно было слегка схитрить, добавить едва заметное ускорение – и через секунду мои пальцы, как капкан, захлопнулись на его запястье.

Вот только я немного не рассчитала силу, импульс и инерцию. И прежде чем я успела это осознать, нас выбрасывает с парнем вверх, как стрелы. Тёплая волна, созданная мною, не гасится – наоборот, подхватывает и выносит нас прямо к поверхности.

Воздух при этом врывается в лёгкие с болезненной сладостью. Я судорожно вдыхаю, щурясь от слепящего солнца, от бликов, танцующих на воде. Сердце стучит в горле, щёки пылают, а всё тело вибрирует от адреналина.

Я прихожу в себя только тогда, когда рядом раздаётся смех – громкий, искренний, звонкий, как солнечные брызги. Принц смеётся, запрокинув голову, с той заразительностью, которую редко встречаешь у людей.

– Думаешь, это было честно? – наконец произносит он сквозь смех тёплым, солнечным голосом. – Мне казалось, что запрет на использование магии был вполне очевидным.

Томас при этом всё ещё держал меня в объятиях. Уверенно, но не слишком крепко. И в какой-то момент становилось неясно, кто из нас двоих кого поймал. Я – его. Или он – меня.

– То, что не проговорено в правилах, уже не считается нарушением, – парирую я с вызывающей смелостью, вскидывая подбородок и упираясь ладонями в его плечи.

И, пожалуй, не нужно мне было этого делать.

Потому что стоило лишь поднять взгляд – и я столкнулась с ним слишком близко. Непозволительно близко.

Капли воды стекали с его тёмных взлохмаченных волос, падали на мою кожу тёплыми, почти ласковыми ударами. Его губы – на расстоянии поцелуя. А глаза… эти невыносимо голубые глаза скользнули по моему лицу медленно, внимательно – с тем самым выражением, от которого точно следовало ждать от принца одних только глупостей.

Времени на колебания не осталось.

Я действую первой – резким, ловким движением выскальзываю из его рук и, оттолкнувшись от его груди, уношу с собой только смех и отблески солнца на влажных ресницах.

– Ну а теперь ты попробуй меня поймать! – бросаю я через плечо, прежде чем уйти под воду.

И, судя по тому, с какой молниеносной решимостью Томас вдруг рванул за мной, мотивация у него явно была. И уплывать от акулы, что уже почувствовала твою кровь, было так же наивно, как и думать, что она тебя пощадит.

Оттого моё желание не попадаться граничило практически с инстинктом выживания. К счастью, серебристые рыбки были на этот раз на моей стороне и явно мешали принцу поймать его добычу. Вот только всё равно всё заканчивается куда раньше, чем я рассчитывала.

Я хотела уйти, увернуться от хищных лап принца и, вкладывая всё в один-единственный рывок, отталкиваюсь от воды со всей силой. И тут боль впивается в мою ногу с такой внезапной яростью, будто кто-то воткнул в плоть сразу десяток раскалённых лезвий.

Воздух срывается с моих губ вместе с нечленораздельным криком – пузырьки света устремляются вверх, а я – вниз, в глухую, тянущую пустоту.

Глава 31

Судорога. Это была просто беспощадно жестокая судорога, скрутившая меня пополам.

В тот самый момент, когда мой разум почти соскальзывает в панический туман,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.