Софья Соломонова
Молоко лани

От автора

Дорогой читатель, спасибо, что вы решили уделить свое время «Молоку лани»!

Эта книга стала для меня способом прикоснуться к своим корням. Несмотря на русские имя и фамилию, на половину я с Кавказа. Моя мама родилась и выросла в Карачаево-Черкесской республике и в ее, а значит и в моих венах течет кровь сразу нескольких кавказских народов, в первую очередь – адыгов. Но я прожила всю свою жизнь в Москве, вдали от культуры. Я не знаю языка, в детстве читала русские сказки и былины и всегда очень мало знала о своих предках, их обычаях, мифах и легендах, истории.

Но в какой-то момент мне стало интересно, откуда я. Ведь я уверена, что наследие моих предков живет во мне и влияет на мою жизнь. И я нашла самый естественный для себя как для писателя способ прикоснуться к нему: написать книгу.

При работе над этим текстом я консультировалась со своими родственниками, живущими на Кавказе, изучала научную литературу по истории, антропологии и культурологии, читала сказки и нартский эпос. Но все равно я не претендую на историчность или аутентичность. Это фэнтези, вобравшее в себя как то, что мне удалось узнать о культуре и быте адыгов, так и мои собственные взгляды, идеи и представления о прекрасном. Это не книга про какой-то конкретный народ, регион или исторический период, это сказка для взрослых, позволяющая себе множество допущений.

Спасибо, что выбрали именно эту книгу среди тысяч других. Я надеюсь, что она вам понравится. Что она принесет вам радость или заставит вас задуматься. И что ее герои найдут место в ваших сердцах.

Софья

Молоко лани

Посвящается всем, кто наше в себе силы отпустить.

Мечта подобно плети

Нас погоняет:

То вдохновляет,

То надежды лишает.

– Бекмурза Пачев,

перевод А. Гутова.

Из окна моей комнаты было видно белые горы. Княжеский дом стоял на небольшом возвышении в центре аула и, глядя в окно, я видела беленые стены и темные крыши саклей¹. Они спускались вниз к бурной реке в это время года серой, как пасмурное небо. Чем ближе к реке – тем ниже и беднее дома. За рекой стеной поднимался обрывистый известняковый склон горы, в крохотных пещерках которого гнездились птицы. Из окна мне удавалось их разглядеть – маленькие черные точки, носящиеся туда-сюда на фоне белых гор и синего неба.

На юге, откуда несла свои воды река, на самом горизонте виднелись покрытые снегом пики горного хребта. В ясные дни можно было увидеть, как на ледяных шапках играют солнечные блики. Наша бурная речка текла дальше между покрытыми лесом холмами, петляя и пробивая себе путь сквозь толщу камня, и на северо-западе, там, где уже начиналась бескрайняя равнина, сливалась с большой водой, лениво и размеренно текущей среди богатых полей к далекому морю.

Там на равнине жили другие люди, подчиняющиеся другому князю, а владения моего отца оканчивались через две петли реки, там, куда наши пастухи осенью, когда на горных пастбищах выпадал снег, сгоняли скот.

Но сейчас все наши овцы, коровы и лошади паслись на юге, где меж покрытыми изумрудной травой горами журчали ручьи кристально-чистой воды, и в ауле без их шума было относительно тихо.

Впрочем, многочисленные дети, весело играющие в узких петляющих проходах между полностью обнесенными стенами дворами, могли поспорить с овцами и лошадьми за звание самых шумных. С возвышения мне было отлично видно гурьбу малышей, играющих в прятки чуть поодаль от княжеского дома. Я невольно улыбнулась, наблюдая за их веселым развлечением, но сердце тут же кольнула иголкой зависть. Еще совсем недавно и я была таким ребенком, с попустительства отца беззаботно играющим в пыли аула под неодобрительным взглядом старейшин. Но теперь я уже не могла себе такое позволить. Княжеской дочери положено быть образцом женской добродетели: скромной, почтительной и остроумной. И уж точно не той, кто в соревновании в верховой езде давал фору молодым уоркам².

Я отвернулась от окна, чтобы вид резвящихся детей не беспокоил мою душу, и оглядела комнату. Кровать, столик для умывания да сундук с одеждой – вот и все богатство молодой княжны. Драгоценным в моей комнате было разве что зеркало, доставшееся мне от матери, а ей – от ее матери. Серебряная поверхность потемнела от времени, на ней появились подтеки и черные кляксы, но все же рассмотреть себя еще можно было.

Из зеркала на меня смотрела молодая девушка с длинной черной косой, такими же черными густыми бровями и глазами цвета лесного ореха. Отец назвал меня Сурет³. В сказках и преданиях так звали дев, красивее всех, у кого были глаза и брови – так пели наши джэгуако⁴. На деле же я вышла вполне заурядной. Конечно, во всех владениях отца я слыла главной красавицей, но кто же скажет иное о дочери своего пши⁵. Даже если в восемнадцать лет она все еще не вышла замуж. И может из лука попасть в мишень с пятидесяти шагов.

Боги не подарили моему отцу сына. Кроме меня у него вовсе не было детей, хотя после смерти моей матери он взял в жены молодую девушку, а после и еще одну. Старики шептались, что это проклятье. Что он нарушил обычай, когда отказался отдавать меня на воспитание в чужой дом⁶, и потом боги разгневались на него и лишили его наследника. А кто-то и вовсе судачил, что отца прокляла Нагучидза⁷. Для князя это было страшной бедой, ведь ему некому было оставить свои земли. И, хотя в этом не было никакого смысла, отец восполнял отсутствие наследника, воспитывая меня, как сына. Конечно, мне не давали упражняться во владении саблей, что было бы совершенно неприемлемо для женщины, но я с ранних лет обучалась езде верхом, владению арканом, уходу за оружием и даже стрельбе из лука. Оправданием для этих занятий служил Нурби⁸, сын соседнего князя, по традиции воспитывавшийся в нашем доме. Отец учил его всему, как и было положено аталыку, а мне просто позволял при этом присутствовать – так он говорил всем, кто пытался осуждать его решение.

Мы с Нурби росли не разлей вода. С малых лет и до того момента, когда он покинул наш дом, а традиции потребовали от нас соблюдать приличия, мы почти все время проводили вместе: за тренировками, учением, работой по дому и играми. Он стал моему отцу сыном, а мне – названым братом⁹. И даже сейчас, спустя несколько лет после возвращения Нубри в отчий дом, мы продолжали видеться на праздниках или в моей гостиной.

Я улыбнулась, вспомнив, что сегодня Нурби приедет на джэгу¹⁰ в честь свадьбы младшей дочери одного из уорков отца. Последние несколько месяцев шла посевная и все в горах были заняты работами или охраной крестьян и полей, в том числе и Нурби, и мы долго не виделись. И вот наконец у нас будет возможность вдоволь потанцевать на гуляньях и поделиться новостями.

От размышлений меня отвлек стук в дверь. Несколькими мгновениями позже она с легким скрипом отворилась и в проем просунулась голова моей унаутки¹¹ Жангулаз.

– Гуащэ¹², пора собираться, – сказала девушка, глядя в пол.

– Уже? Хорошо, – мне казалось, что прошло совсем немного времени с тех пор, как я проснулась, разбуженная криками утренних петухов.

Жангулаз прошла в комнату и опустилась на колени перед сундуком в красивой медной оковкой, в котором хранилась моя одежда. Всего пара минут, и она выложила все части моего наряда на кровать и также тихо удалилась. Глядя ей вслед, я вспомнила рассказы торговца, несколько недель назад гостившего в нашей кунацкой¹³, о нравах людей в больших городах юга. Он говорил, что там княжны не одевались сами, во всем полагаясь на слуг, но в наших краях о таком и подумать было странно. На мгновение мне стало немного обидно, что мне не оказывают подобных почестей. Но стоило только представить, как я стою посреди комнаты, как кукла, а Жангулаз одевает меня, как наваждение исчезло.

Я поднялась со табурета и подошла к кровати. Для джэгу Жангулаз достала мое лучшее платье. Я провела рукой по переливающемуся багрянцем заморскому шелку. Такой возили из-за гор, из далеких почти сказочных восточных земель, о которых я слышала лишь байки от путешественников и торговцев, останавливавшихся в нашей кунацкой и посещавших мою гостиную. Рукава и ворот платья украшало золотое шитье. Я сама расшила это платье в прошлом году – княжне было бы неприлично не уметь вышивать золотом, и отец сделал все возможное, чтобы я обучилась и этому ремеслу. Мне еще не доводилось надевать это платье на выход, и я немного занервничала, заметив несколько тонких ниток, выбившихся из глади узора. Мне очень хотелось, чтобы все на празднике высоко оценили мое шитье – это порадовало бы отца.

Я затворила затянутое бычьим пузырем окно и начала одеваться. Сперва короткий кафтан поверх домашней рубашки и штанов. Белый с начищенными серебряными застежками на груди. После платье с тянущимися почти до пола расшитыми рукавами и застегивающееся на несколько пуговиц на талии. И конечно же пояс – подарок отца. Мне было неведомо, где он достал его, но такого пояса не было больше ни у кого ни в нашей долине, ни в соседних: нежная кожа превосходной выделки, невероятно тонкой работы черненые серебряные пряжки с цветочным узором, дополненным драгоценными камнями, ярко играющими на солнце. Прежде чем надеть его, я несколько минут разглядывала пояс, проводя подушечкой пальца по тончайшим граням узора. Мне не было известно ни об одном мастере, способном изготовить такую красоту, а на все мои вопросы отец отвечал, что пояс этот он украл у джинов¹⁴.

Застегнув пояс, я заново собрала волосы в тугую косу, оставив лишь несколько прядей на висках, которые я заплела в тонкие косички и закрепила за ушами, и водрузила на голову шапочку, напоминающую шлем из бархата, золотого шитья и серебряных подвесок. Я никогда не понимала, почему праздничным головным убором должно было стать именно это странное, тяжелое и неудобное сооружение, но кто я такая, чтобы спорить с традициями. Накинув на шапочку тончайшую золотистую вуаль и закрепив парой булавок, я со вздохом опустилась на кровать. Я была готова к выходу. Если бы не одна деталь.

Они смотрели на меня из-за сундука, сверкая золотыми узорами и покрывающим древесину лаком. Высотой больше моей ладони и по удобству сравнимые с колодками. Котурны¹⁵. Из всех вещей, которые мне, дочери князя, приходилось делать, хождение на котурнах я ненавидела больше всего. Двигаться в них можно было только малюсенькими шагами, из-за чего на преодоление одной только комнаты уходила, казалось, целая вечность. Но такова была плата за высокое положение, ведь по традиции носить эту обувь дозволялось лишь благородным. Многие гуащэ даже гордились этим. Я подтянула ходунки к себе и просунула одетую в мягкий чувяк¹⁶ ногу в обтянутый красным бархатом ремешок. Повторив то же да другой ноге, я с трудом поднялась, опираясь о стену. Ну что же, теперь дело за малым: пройти в таком виде до выхода со двора. Мне хотелось верить, что я доберусь туда до заката.

Едва передвигая ноги и изо всех сил стараясь сохранить равновесие, я двинулась к двери. Каждая неровность на земляном полу грозила стать последней в моей жизни, но я проделывала этот трюк уже далеко не в первый раз и была уверена, что справлюсь. Менее утомительным такое передвижение, конечно, не становилось.

Во дворе меня уже ждал отец. Он, как всегда, нарядился как заправский удалец. Его алую черкеску, кажется, можно было разглядеть из соседнего аула, а газыри так и сверкали на изредка пробивающемся из-за облаков солнце. Я чуть улыбнулась, упустив голову: по статусу отцу было положено облачаться в белый, но он категорически отказывался следовать традициям, предпочитая щегольские наряды, более подходящие молодым горячим джигитам. Скакал на коне и боролся он, впрочем, тоже наравне с ними.

Отец поправил шапку и сдержано кивнул мне – большее было недопустимо при свидетелях – и мы двинулись по двору со скоростью улитки, которую только и позволяла моя обувь. У ворот отца уже ждал оседланный конь, а меня – повозка.

Джэгу проходило на просторной поляне на окраине аула, прямо на берегу реки. К нашему приходу там собралась уже большая часть аульчан и немало гостей из соседних селений. Меня, как положено, встречали девушки и музыканты. Но, стоило мне сойти с повозки, я даже в такой толпе нашла взглядом знакомый силуэт, тем более что на высоких котурнах я возвышалась даже над некоторыми мужчинами.

Нурби стоял чуть в стороне от большинства гостей и разглядывал их из-под высокой белой папахи. Он по своему обыкновению был одет скромно, в темно-синюю черкеску на черный бешмет. Его знатное происхождение выдавал только изыскано украшенный кинжал заморской работы на поясе – даже богатые уорки не могли позволить себе такое сокровище.

Завидев нас с отцом, уже спешившимся и идущим рядом, Нурби расплылся в улыбке и поспешил к нам на встречу.

– Отец! – мой названый брат приложил руку к груди и чуть склонил голову в приветствии, – Доброго вам праздника.

– Рад видеть тебя, сынок, – улыбнулся отец, повторяя жест Нурби.

Только после этого Нурби повернулся ко мне:

– И конечно, прекрасная Сурет, твое присутствие озаряет это джэгу сиянием, – Нурби вел себя крайне почтительно, но вдруг задорно подмигнул мне, прежде чем склонить голову в приветствии.

– Моя красота не сравнится с твоей доблестью, брат мой, – ответила я, хитро глядя на него в ответ.

Этот обмен комплиментами, постепенно переходящий в обмен остротами, мог продолжаться между нами бесконечно, но из центра поляны раздались первые скрипучие звуки пшынэ¹⁷, и тхамада¹⁸ объявил о начале праздника, приглашая всех желающих присоединиться к первому танцу. Я бросила умоляющий взгляд на Нурби, и тот, сразу все поняв, жестом пригласил меня проследовать к танцу. Отец оставил нас и двинулся туда, где к соревнованиям готовились всадники, полный энергии и готовый показать молодежи, как джигитуют настоящие горцы.

Мы с Нурби едва успели добраться до площадки для танцев, когда музыканты заиграли зафак¹⁹. К протяжным звукам пшынэ присоединился звенящий скрип шичепшина²⁰, а после и свистящий камыль²¹, словно длинный клык торчащий изо рта пожилого музыканта. То, что началось как спокойная и даже немного грустная мелодия, стало разгоняться, переливаясь все более веселыми звуками, и вскоре песня танца заиграла в полную силу. Мне всегда казалось, что этот звук напоминает бегущих коней: гордых, быстрых и прекрасных.

Хатияко²² вышел вперед и пропел:

– В зафаке красивом желания выразить парню дайте, – традиционное приглашение к танцу.

К центру площадки потянулись девушки в платьях, подобных моему, но более скромных, и юноши в нарядных черкесках. Нурби протянул мне руку и я, опершись на его затянутое в сафьян предплечье, осторожно спустилась со своих ходуль. Когда мои ноги коснулись земли, меня обуяло невероятное облегчение. Наконец-то не нужно постоянно балансировать! Но наслаждаться этим ощущением не было времени, музыка гнала нас в танец.

Я присоединилась к шеренге красавиц, выстроившейся на одной стороне площадки, а Нурби поспешил замкнуть такую же линию мужчин напротив нас. Мы начали двигаться, плавно, подобно орлам в восходящем потоке. Маленькие, но быстрые скользящие шаги, спина прямая, будто вместо позвоночника – шест, глаза опущены в положенной девушке скромности. Сойдясь с нашими кавалерами в центре, мы разошлись лишь для того, чтобы, подгоняемые ритмом музыки, вновь сойтись и пройти сквозь ряды друг друга. Теперь за спиной каждой девушки стоял юноша, грудь колесом и с гордо поднятой головой.

Групповой танец продолжался еще какое-то время, а потом музыка чуть заметно изменилась, и пришла пора мне, княжне, выйти из толпы в центр танцевального круга. Мне навстречу вышел Нурби как приглашенный сын соседского князя. Как и всегда, нам предстояло танцевать вместе, и мое сердце радовалось этой возможности – танцевать с моим названым братом было истинным удовольствием.

Несколько минут мы просто кружили вокруг друг друга, плавно и уверенно. Я то и дело бросала озорные взгляды на Нурби, и он отвечал мне тем же. А потом музыка вновь изменилась, и мой партнер по танцу, широко улыбнувшись мне, поднялся на носки, сразу став выше и статнее, и под одобрительные возгласы зрителей начал крутиться вокруг меня, подняв руки вверх и перестукивая ногами.

Нурби как обычно немного перебарщивал с украшениями танца, из-за чего среди старшего поколения он слыл бунтарем. Вновь опустившись на полную стопу, он чуть подпрыгнул, несколько раз крутанув руками, и дал мне глазами знак, что пора расходиться. Спиной вперед мы вернулись к другим танцорам и продолжили движение вместе со своими шеренгами. Юноши притоптывали, заложив руки за спины, а девушки кружились, позволяя длинным рукавам и вуалям свободно развеваться, подобно крыльям.

После в центр вышло еще несколько пар молодых сынов и дочерей уорков, желавших продемонстрировать свое мастерство танца и пообщаться поближе. Один из мужчин, решив, видимо, утереть нос Нурби, подпрыгнул и сделал несколько быстрых пассов ногами в воздухе, чем вызвал одобрительное улюлюкание танцующих и осуждающие взгляды старейшин.

Мы танцевали долго, разбившись на пары, где каждый мужчина мог потанцевать с приглянувшейся ему женщиной. Но в конце танца девушкам и юношам было положено остаться на разных сторонах площадки. Музыка постепенно стихла, танец завершился.

После танца мне пришлось вновь вернуться на котурны. Танцевать было, конечно, гораздо приятнее, чем вышагивать над толпой веселящихся людей на эти ходулях, подобно древнему идолу. Так я себя и ощущала: возвышенная над всеми и недоступная, далекая от веселых баек, сплетен и шуток, который люди рассказывали друг другу на свадьбе. Я с тоской смотрела на других женщин: дочерей и жен уорков, свободно гуляющих по площадке в мягких чувяках. Но увы, мой титул обязывал меня вести себя иначе.

Вдруг из-за спины я услышала блеяние, такое внезапное и неуместное на празднике. Обернувшись, я увидела ажагафу²³, подражающего звукам козла. Поймав мой взгляд прорезями войлочной маски, украшенной длинными рогами и бородой из пыжа, ряженый вдруг застыл в неестественной позе, будто колдовство обратило его в камень. Затем также резко начал раскачиваться из стороны в сторону и повторять:

– Гуащэ-гуащэ, не ходи со двора, не ищи чудо, не ищи беду, ох гуащэ-гуащэ наша.

Я замерла, совершенно сбитая с толку словами ажагафы. Но прежде, чем я успела открыть рот, ряженый залился смехом, понюхал воздух вокруг меня и убежал, размахивая руками и высоко поднимая ноги. Я проводила ажагафу полным недоумения взглядом. И что это была за глупость? Я зажмурилась и потрясла головой, отгоняя нехорошее предчувствие. Оно было совершенно некстати, и я мысленно отругала ряженого за его пустую болтовню.

Гулянья продолжались, и вскоре пришло время состязаний в верховой езде. Вот уже больше десяти лет мой отец побеждал в подобных соревнованиях и слыл лучшим джигитом²⁴ не только нашего аула, но и окрестностей. В победах отца всегда сопровождал его верный конь. Не отличающийся ни красотой окраса, ни мощью крупа, этот рыжий скакун давал фору самым статным лошадям. Люди шептались, что это не простой конь, а волшебный альп, украденный из табуна Нагучидзы, но отец всегда с должной скромностью это отрицал.

Я легко нашла взглядом отца и его коня в толпе участников. Красная черкеска изящностью работы и дороговизной тканей выделяла его даже среди других нарядно одетых гостей. Рыжий конь гнул шею и перешагивал рядом с отцом, разделяя радостное возбуждение окружающих людей.

Отец жениха вышел вперед и произнес несколько приветственных слов, не забыв поблагодарить гостей за участие в празднике в честь его сына и снохи. Тхамада дал команду начинать соревнования, и всадники вскочили на коней: сверкают газыри, блестят богатыми украшениями кинжалы в ножнах на поясе, папахи топорщатся завитой овчиной, а глаза горят удалью и азартом.

У нас в ауле не было принято проводить обычные соревнования в скачках. Наши мужчины должны были продемонстрировать свое необычайное умение держаться в седле, и потому состязания проводили в джигитовке. Первым на расчищенную для этой цели длинную площадку выехал молодой парень, почти мальчик, на красивом гнедом коне, явно привезенном с побережья. Конь раздувал ноздри и прял ушами, и я сразу поняла, что мальчику не победить: нервный конь – погибель наездника.

И оказалась права: когда мальчик попытался встать в седле, конь резко взбрыкнул, едва не сбросив всадника, и тот грузно приземлился в седло. Я поморщилась. Его достоинство пострадало во всех смыслах.

После выступило еще несколько джигитов, которые показали себя куда лучше, но я знала, они и в подметки не годятся моему отцу. Наконец, пришла его очередь, и тхамада объявил:

– Поприветствуем нашего доблестного пши Шертелуко!

Отец подвел коня к месту, где стояли тхамада и семья жениха, дал животному знак, и тот опустился на правое колено, выдвинув вперед левую ногу, будто поклонившись собравшимся. Люди радостно захлопали, приветствуя своего героя. Конь отца же поднялся и двинулся по кругу площадки.

Секунда, и отец уже стоял в седле, держась за повод одной рукой и приветствуя собравшихся другой. Он проделал это настолько быстро, что никто даже не успел понять, как ему это удалось. Люди вновь заголосили, восторженные зрелищем. Конь пошел быстрее, и вот уже отец нарезал круги по площадке стоя и на полном карьере. А потом резко ушел вниз и, ухватившись за луку седла, пролетел под брюхом бегущего во весь опор коня и, вылетев на другой стороне, тут же снова оказался в седле. Я захлопала вместе со всеми, широко улыбаясь. Как и всегда, несмотря на возраст и несколько боевых ранений, отец показывал молодому поколению, как скачут настоящие пши.

Отец еще довольно долго развлекал гостей своим выступлением, подпрыгивая и вертясь в седле. Он проехал несколько кругов, стоя на руках, а потом – задом наперед. А в конце разрубил саблей все поставленные на высокие бревна прошлогодние тыквы, стоя в седле на полном скаку.

Само собой, никто из выступавших после, не смог превзойти умение отца, и пши Шертелуко снова был признан лучшим джигитом из собравшихся. Отец поблагодарил гостей за оказанную честь, пожелал молодым достойной жизни и здоровых детей, а после присоединился к другим мужчинам за праздничным столом, где подавали свежего барашка и рекой текло сано²⁵.

Мне тоже подали угощение, а джэгуако запели и заиграли веселую песню о красавице Пак:

На котурнах ходит моя Пак.
Её гостиную все стремятся посетить.
В платье золотошвейном моя Пак,
Своею рукою вышитом.

Она светлая, как старинное белое ружье,
Тело бархатное, как у сороки белобокой.
Моя Пак настолько изящна,
Как у дикой козочки шея,
Девушка на выданье Пак.

Сегодняшнее джэгу твое
Наша Пак!
Пришли мы посмотреть на красавицу
Славная похвала идет о ней.

С гордой осанкой плавно танцующая
Достойная девушка наша Пак.
Если в удж выводить –
Только нашу Пак.

Пак в удж когда вступает,
Удж пляшущие рысью идут.
Пак из уджа когда выходит,
Удж пляшущие лениво вихляют. 26

Праздник лился, сверкая и переливаясь, как бурная река на солнце. Люди пили, ели, пели песни, танцевали и играли в игры до самого вечера. Когда уже после захода солнца я наконец вернулась в свою комнату, моих сил хватило только на то, чтобы снять сковывающую движения парадную одежду, распустить волосы и упасть на кровать. Я услышала, как Жангулаз прокралась в комнату, чтобы забрать ношеные вещи, но она не стала меня беспокоить. Вскоре я уснула, убаюканная стрекотом насекомых за окном.

Мне снился танец. Пары сходились и расходились под веселую музыку. Стройные юноши вели неземной красоты девушек в нарядах, подобных утреннему туману, в круг, притоптывая золотыми украшенными драгоценными камнями чувяками. Они бодро перешагивали тонкими ногами. Девушки парили над площадкой подобно птицам, их распущенные светлые волосы развивались будто на ветру, а в голубых глазах сверкали искры. Держась за руки, джины парами танцевали в кругу удж²⁷. На талии каждой из женщин переливались самоцветами изящные серебряные пояса, такие же, как подаренный мне отцом.

Когда танцующие в очередной раз разошлись, девушки-джины позвали меня присоединиться к их танцу. Из ряда юношей мне на встречу вышел широкоплечий рослый красавец с горящими голубым огнем глазами. Он улыбнулся мне тонкими губами, сощурившись, и протянул руку. Тело само несло меня в танец, ноги и руки делали хорошо известные движения без усилия. Меня закружило в магическом хороводе джинов. Партнер нес меня по кругу с такой скоростью, что все цвета вокруг смешалваись и будто сливались с музыкой в один безумный водоворот.

Сквозь ослепляющую все чувства какофонию ощущений прорвался звук голосов:

– Мы ждем тебя, Сурет. Приходи, Сурет.

Но прежде, чем я смогла понять, кто говорит со мной, яркий солнечный луч ударил мне в лицо, и я проснулась, смущенная и сбитая с толку столь странным сновидением.

Но времени предаваться размышлениям о значении этого видения у меня не было. Нурби провел эту ночь в нашей кунацкой, и я знала, что сегодня они с отцом посетят мою гостиную. Нужно было привести себя в порядок до их прихода и убедиться, что унауты приготовят достойное дорогого гостя угощение.

Быстро умывшись и собрав волосы в две тугие косы, лежащие по бокам от лица, я оделась в простую повседневную одежду и выскользнула из комнаты.

На кухне уже во всю шли приготовления к обеду для дорогого гостя. В большом чугунке над огнем наша пожилая кухарка Хуж помешивала деревянной ложкой уже почти готовую пастэ²⁸. Просо совсем разварилось, и густая ярко-желтая паста булькала над огнем, как горячий грязевой источник. Рядом в похожем чане подходило ароматное гедлибжэ²⁹. А из открытой двери доносился насыщенный аромат жареной баранины – соседскому княжичу готовили шашлык из ягненка, которого зарезали этим утром.

Стоило мне войти на кухню, как слуги вскочили на ноги, выражая почтение. Я лишь махнула рукой, давая им знак вернуться к своим обязанностям. А затем занялась тем, для чего и пришла. Первой моей жертвой стало гедлибжэ: я зачерпнула немного соуса и, подув на горячую жидкость, отправила ложку в рот. Объедение. Что ни говори, Хуж отлично готовила: нежный с кислинкой вкус сметаны прекрасно дополнялся насыщенной терпкостью лука и чеснока. Я наклонилась над чугунком и ложкой потыкала куриную ножку, лежащую ко мне ближе всего. Она тоже оказалась восхитительно приготовленной: уже совсем не сырая, но все еще сочная и такая аппетитная, что я с трудом подавила желание вытащить ее из чана и съесть прямо сейчас.

– Все ли в порядке, гуащэ? – спросила Хуж, не поднимая на меня глаз.

– Да, восхитительно, Хуж. Твое кулинарное мастерство заставит позавидовать даже джинов.

– Вы слишком добры, гуащэ, – ответила кухарка, но я почти не слышала ее. Мое сознание вновь захлестнули яркие образы из сегодняшнего сна. От одного воспоминания о сверкающих красках и пьянящем танце духов у меня закружилась голова, и я опустилась на лавку у стены кухни.

– Гуащэ, что случилось? – тут же подорвалась Хуж, выдергивая меня из странного мутящего сознание воспоминания.

– Все… все в порядке. Просто я… – я замялась, пытаясь придумать какое-то оправдание неожиданному головокружению, и тут меня осенило. – Просто я еще не завтракала.

– Что же вы сразу не сказали, гуащэ! – всплеснула руками старая кухарка. Она знала меня с самого рождения и в какой-то мере удочерила меня, лишившуюся матери. Несмотря на то, что Хуж была служанкой нашей семьи и отец мог распоряжаться ее жизнью и жизнью ее семьи по своему усмотрению, она любила меня почти как родную, и я всегда отвечала ей взаимностью. Не успела я и глазом моргнуть, как у меня на коленях оказалось блюдо с немного остывшими пышками и чашка пряного чая с молоком.

Я благодарно улыбнулась Хуж и набросилась на еду. Я и сама не замечала, как проголодалась. Хоть я и сказала, что голова у меня закружилась от голода, чтобы выпутаться из ситуации, мне все больше казалось, что именно в этом и было дело. А сон – это просто сон, ничего больше.

Хуж вернулась к своему месту у очага и спросила:

– Гуащэ, подавать ли к обеду халюжи³⁰?

Я поспешила проглотить огромный кусок пышки, который с голодухи запихнула себе в рот.

– А есть ли свежий сыр?

– Конечно, гуащэ.

– Тогда непременно!

Хуж кивнула и крикнула одной из своих молодых помощниц, чтобы та начала готовить тесто. А я отправила в рот еще один кусок нежной пышки и запила солоноватым и чуть острым от добавленного перца и трав чаем со свежим молоком. Такие шалости не были положены мне, княжне, по статусу, но разве могло быть что-то вкуснее, чем с любовью приготовленный завтрак, съеденный прямо на кухне у горячего очага?

Но времени рассиживаться у меня не было. До обеда нужно было еще успеть принять ванную, тем более теперь, когда мои волосы впитали в себя все запахи кухни. Жангулаз уже нагрела мне воду для мытья: таз ждал меня в комнате. Поливая голову прохладной, все еще пахнущей рекой водой из украшенного искусной резьбой кумгана³¹, я размышляла о сегодняшнем обеде. Девушке было положено принимать у себя гостей и развлекать их изысканной беседой. Проявлять остроумие, оставаясь скромной, и развлекать собеседников, не выходя за рамки приличий. Я никогда не была особенно хороша в этом искусстве, подобные разговоры казались мне утомительными, и душа моя жаждала спокойного общения, не обремененного требованиями этикета и традициями. Но я знала, что отец сегодня придет в мою гостиную с Нурби и, возможно, еще кем-то из своих уорков, чтобы проверить меня. И я не могла не оправдать его ожидания.

Закончив с мытьем, я высушила волосы полотенцем из толстого грубого сукна и вновь заплела две косы по бокам от лица. Оделась я уже не столь парадно, как на джэгу, но мой наряд все еще был сшит из яркой и мягкой заморской ткани, а не из грубого домотканого сукна, в котором ходили простолюдины. И я снова достала из сундука пояс джинов. Когда разноцветные камни заиграли на солнечном свете, перед моим внутренним взором вновь возник образ из сна. Удж, полный колдовства и загадки. Изящные фигуры и подобные музыке голоса. Я резко тряхнула головой, прогоняя наваждение. И почему этот глупый сон продолжает преследовать меня даже теперь, когда солнце близится к зениту?! Впору поверить, что это и правда джины меня заколдовали. От этой мысли вдоль позвоночника пробежал тревожный холодок.

– Спокойно, Сурет, – пробормотала я себе под нос, – просто слишком много впечатлений за последние дни. Никакие это не джины.

И, выдавив улыбку, я направилась в гостиную.

Вскоре ко мне присоединились и отец с Нурби. Они оба были одеты в простые бешметы и черкески, украшенные изящными ножнами кинжалов, и зашли в комнату, обсуждая качества скаковых коней, которых отец Нурби привез с побережья. Я поспешила встать, приветствуя отца. Тот одобрительно посмотрел на меня, сел на подготовленное для него место, а потом дал знак садиться мне и Нурби. Когда все расположились, я подала голос:

– Был ли ваш отдых столь же освежающим, сколь радостным было вчерашнее джэгу?

Отец посмотрел на Нурби, приглашая его ответить.

– Мой сон был тем более сладким, что знал я, что сегодня меня ждет встреча с дорогим отцом и прекрасной гуащэ, – отозвался молодой князь.

– Это честь для нас, что ты гостишь в нашей кунацкой, сын мой, – улыбнулся в усы отец. – По пути сюда мы обсуждали добрых коней. А как ты считаешь, Сурет, что прекраснее: породистый конь или танцующий муж?

– Танцуя, горец не уступает гарцующему коню, а удалой танец настроением повторяет лихие скачки, – я сама не была уверена, что сказанное мной имело смысл.

– Но разве можно уподобить благородного мужа простому животному? – усмехнулся Нурби. Но мне показалось, что подобное сравнение его задело.

– Конь – соратник джигита, его друг и учитель, – парировала я.

– Да, добрый скакун – опора воина, но ему не овладеть танцем, как это может сделать человек.

– Для танцующего юноши важны стать и грация, а многим стоит поучиться им у благородных лошадей, подобных тому, что ходит под седлом нашего пши, – я бросила на отца быстрый взгляд из-под опущенных ресниц. От меня не ускользнуло, что он очень доволен разворачивающимся перед ним представлением.

– Да, альп нашего дорогого отца стоит десятка других коней, но даже он не сможет станцевать зафак.

– Но и мужчина не сможет скакать, как конь. И все же разве не слышите вы в звуках зафака стук копыт и развевающий гривы ветер?

– В твоих словах есть истина, гуащэ, возможно, услышав слова мудрой женщины мне стоит присмирить гордыню и принять учение от моего коня, – Нурби говорил с напускной серьезностью, но в его голосе я слышала иронические нотки. Ему не больше, чем мне, нравилась эта словесная игра, но и он не мог не оправдать ожиданий своего аталыка.

Мы проговорили так еще некоторое время. После слуги принесли в комнату анэ³² со стоящими на них яствами, и мы прервали утомительную светскую беседу, чтобы поесть. Еда вышла отменной, и отец с Нурби долго обменивались любезностями о гостеприимстве нашего дома и том, что гость красит своим присутствием дом, который посещает. Если не знать, кем они приходились друг другу, можно было бы подумать, что эти двое видят друг друга впервые. Но отцу было важно чтить эту традицию даже если никто больше не видел, и мы с Нурби уважали его волю.

После обеда отец оставил нас с названым братом наедине, сославшись на дела, и мы наконец смогли поговорить по-человечески.

– Как тебе джэгу? – спросила я, хитро улыбаясь. – Присмотрел себе в зафаке невесту?

Нурби бросил на меня притворно-осуждающий взгляд.

– Разве я мог смотреть на кого-то еще, когда в ряду танцующих была ты? Твоя красота сияла ярче всех, – это было частью нашей игры, я постоянно пыталась его посватать, а он – сменить тему разговора.

– Зря ты так, всех красавиц разберут молодые уорки, и ты останешься без жены. Кто же украсит твою жизнь и сохранит твой очаг?

– Ты так сватаешь меня, как будто сама уже давно обещана, – фыркнул Нурби.

– Князья-женихи давно не заезжали в нашу долину, – я изобразила тяжелый вздох.

Мне показалось, что по лицу Нурби пробежала тень, как будто мои слова его чем-то задели, но в тот же момент его губы скривились в улыбке, и я решила, что мне просто почудилось.

– Да уж, путешественников поубавилось. Одни и те же лица уже приелись.

– К нам недавно заезжал торговец сукном. Говорил, что на востоке опять неспокойно.

Нурби нахмурился:

– Да. Тамошние князья не могут поделить контроль над торговыми маршрутами, и из-за их склок никто не следит за порядком, лихие люди развелись в лесах, как белки. Удивительно, что торговец сумел добраться до нас.

– Удивительно, но радостно, – я поспешила сменить тему на более приятную, – он продал нам несколько мотков отличного сукна, я сошью из него платье для Тхашхогухаж³³.

– Значит, к осени ты станешь еще прекраснее? И как же мне тогда выбирать себе невесту, если ты снова затмишь их всех?

Что же он все заладил?

– Хорошо, ради тебя я сделаю некрасивое платье, чтобы ты мог посмотреть на других девушек.

Нурби рассмеялся и ударил ладонью по столу.

– Договорились.

Прежде чем я успела придумать остроумный ответ, снаружи донеслись звуки суеты и крики. Не на шутку встревожившись, я вскочила со своего места. Что это? Неужели нападение?

Нурби тоже не сидел на месте. Взявшись за рукоять висящего на поясе кинжала, он устремился к выходу из комнаты. Я последовала за ним. И, едва выглянув во двор, застыла, будто оглушенная.

Увиденное ошеломило меня. Я увидела отца, пши Шертелуко, лежащего ничком на вытоптанной земле двора. Его черкеску покрыла пыль. Глаза закатились, а грудь будто бы и не вздымалась. Вокруг отца сновали слуги, напуганные и сбитые с толку. Как сквозь толщу воды до меня донеслось ржание отцовского коня из стойла.

Я хотела побежать к отцу, но тело не слушалось, я не могла сделать даже шага, я не могла дышать. Вместо меня около лежащего отца оказался Нурби. Он немедленно взял дело в свои руки, начал отдавать какие-то указания, которые слуги выполняли, пусть мой названый брат и не был их господином. Я едва слышала, что он говорил, смысл слов ускользал от меня. Все, что поглощало мое внимание – это бледное лицо отца. Я вспомнила его вчера на коне, такого энергичного и полного жизни. Этот образ лихого джигита в красной черкеске никак не вязался у меня с разворачивающимся перед моими глазами зрелищем. Как это могло произойти? Что вообще произошло?

– Гуащэ.

Как такое могло произойти? Как боги могли допустить это?

– Гуащэ? – на мои плечи легли чьи-то руки. С трудом обернувшись, я узнала Хуж. Старая служанка приобняла меня и повела в дом.

Только сейчас я поняла, что во дворе уже никого нет: слуги подхватили отца и унесли его в спальню.

– Что случилось? – едва слышно пробормотала я. Во рту пересохло, и язык едва ворочался.

– Нашему господину нездоровится. Пши Нурби уже послал за знахарем.

Я тупо кивнула, все еще не понимая, как происходящее могло быть реальностью, а не плохим сном.

Но это был не сон. Прибывший лекарь осмотрел отца и лишь тяжело покачал головой. Он отвел Нурби, как старшего из мужчин, в сторону и что-то быстро сказал ему, от чего лицо моего и без того побледневшего названого брата осунулось еще больше. Когда он вернулся к кровати, я подскочила на ноги и, вопреки всем правилам приличия, схватив Нурби за руку, прошептала:

– Что он сказал?

Нурби сжал зубы и какое-то время молча смотрел мне прямо в лицо. В его темных глазах я видела отражение своей боли.

– Он сделает все возможное, но… – Нурби сглотнул, – но надежды мало.

Глаза защипало от слез, а дыхание перехватило. Отпустив руку Нурби, я бегом вылетела на улицу. Солнце клонилось к закату, заливая двор розово-рыжим светом. Кто-то уже повесил у входа лемех. Не помня себя, я схватила лежащий рядом молоток и трижды ударила по куску металла³⁴. Звон разлетелся по аулу, в котором вдруг стало необычно тихо. Молоток выпал из моей ослабевшей руки и с глухим стуком упал на землю. Обессиленная, я рухнула рядом и зарыдала, закрыв лицо руками. Этого просто не могло быть!

Я знала, что отец однажды покинет этот свет. Но он должен был уйти с честью, как подобает воину. Сразить перед смертью десятки врагов и геройски пасть в неравном бою. Или же, дожив до глубоких седин, передать свою мудрость потомком и уйти спокойно и тихо в окружении внуков. Он не мог просто потерять сознание во дворе нашего дома и умереть от бессмысленной и беспощадной болезни, которой даже не было названия. Этого просто не могло быть!

Когда я наконец смогла унять льющиеся непрерывным потоком слезы, солнце уже почти совсем зашло. Я поднялась на ноги и начала отряхивать запылившееся платье. Вдруг ворота двора отворились и внутрь повалили люди, в основном аульская молодежь и дети. Возглавляли их наш старый джэгуако и уже знакомый мне ажагафа.

– Что вы?… – начала было я, но старик прервал меня жестом руки.

– Нужно провести чапщ³⁵, – отрезал он и двинулся внутрь дома.

И правда. Вечерело. Нельзя было оставлять больного один на один с темными силами. Больного. Дыхание снова перехватило и к глазам подступили слезы. Еще вчера я и подумать не могла, что однажды больным станет мой отец. А теперь для него уже проводили чапщ.

Сделав глубокий вдох и вспомнив все, чему меня учили, я натянула спокойное выражение лица, выпрямила спину и последовала за людьми в дом.

В комнате отца уже начался обряд. Кто-то заиграл на шичепшине, и все запели целительную песню. Я проскользнула вглубь комнаты, поближе к кровати отца, и села рядом с лекарем, который смешивал в ступке какие-то травы, и джэгуако, заправлявшим обрядом. Все песни были мне знакомы, я и сама не раз участвовала в таких обрядах для раненых и больных в ауле, и легко подхватила мелодию. Как ни странно, мне стало немного легче. Будто бы целебная сила музыки принесла облегчение и моей бьющейся в агонии душе.

Мы пели долго, возможно, несколько часов, а потом джэгуако объявил время игр, присутствующие разделились на две команды и принялись развлекаться, как и было положено. Я осталась сидеть на своем месте, мне было совсем не до веселья.

– Что же случилось с нашим драгоценным пши? – тихо спросил джэгуако у лекаря, который только что закончил вливать в рот отца отвар из смешанных им трав.

– Удар. Не стоило князю Шертелуко так молодиться в его возрасте, – вздохнул лекарь, тяжело глядя на отца. – Теперь его судьба в руках богов.

– Эх-хе-хе, – покачал головой старый джэгуако, – и ведь у Шертелуко даже нет сына.

– Возможно он и правда чем-то не угодил богам, – посетовал лекарь, бросив на отца тяжелый взгляд.

Я отрешенно слушала их разговор. Собравшаяся молодежь тем временем перешла к словесной игре, в которой девушка снова и снова отвергала юношу.

– Я превращусь в лань, и что ты, парень, со мною сделаешь? – подбоченившись, полупропела-полупроговорила одна из девчонок, на пару лет меня моложе.

– Эх, а вот будь у Шертелуко сын, он мог бы добыть для отца молоко белой лани, живущей в самых дальних горах, – задумчиво протянул джэгуако, – оно обладает целительной силой.

Джэгуако дал играющим знак остановиться, что было безоговорочно исполнено, и завел песню про волшебную лань, живущую в священной роще у подножия Ошхамахо, чье молоко способно исцелить любой недуг.

Я бросила взгляд на Нурби, неотрывно смотрящего на своего названого отца. Я знала, что Нурби любил Шертелуко как родного и пошел бы ради него на все. Но у Нурби был другой, настоящий отец, его земля и его люди. И долг перед ними был для него священен. Джэгуако бы прав, не было на свете того смелого юноши, который мог бы отправиться в опасное путешествие, чтобы достать для отца спасительное лекарство.

Я снова посмотрела на отца, его будто исхудавшее за один этот вечер лицо, бледные губы и едва поднимающуюся грудь, и с трудом сдержала слезы. И вдруг, будто ударом священной молнии Щыблэ³⁶, меня осенило. Да, у пши Шертелуко не было сына. Но у него была дочь. Дочь, способная обскакать сыновей уорков и стреляющая из лука не хуже самого князя. Если некому было больше спасти отца, это сделаю я. Даже если ему это не понравится.

Тоска и боль, сковавшие меня в тот момент, когда я увидела отца лежащим на земле, вдруг отступили. В моем сердце загорелась решимость. Я не буду сидеть и бессильно ждать. Я возьму судьбу в свои руки. Я спасу отца. Во что бы то ни стало.

Когда в спальне вновь зашумели веселые игры, я тихонько выскользнула наружу. Выходя, я второпях споткнулась о порог отцовской спальни – к несчастью, так говорили – но я не предала этому значения. Я взяла висящую на крюке у входа тяжелую белую бурку и накинула на плечи. Сняла со стены лук и колчан отца и закинула их за спину. Я старалась действовать тихо и незаметно, хотя все в доме, кто не спал, участвовали в чапще.

Я прокралась в свою комнату, сняла изящное платье, в котором днем встречала гостей, и переоделась в простую дорожную одежду. Еще пару рубах и штанов я кинула в мешок, оставшийся у меня со времен потешных детских походов с отцом и Нурби. На кухне я захватила несколько кусков вяленого мяса, мешочек муки и флягу с водой.

Я действовала по наитию, даже не пытаясь продумать, что я буду делать дальше. Все, что я знала – мне нужно как можно скорее отправиться в путь. Если кто-то узнает о моей затее, меня остановят. А я не могла этого допустить. Я должна была спасти отца.

В конюшне меня тихим ржанием встретил конь отца. Я не планировала брать его. Это казалось мне посягательством на что-то святое и запретное. Но в свете фонаря я увидела в глазах животного что-то такое, что заставило меня передумать. Будто бы верный конь взмолился, чтобы я позволила ему помочь. Будто он понимал, что я задумала и тоже хотел спасти своего хозяина. Я быстро оседлала его и вывела во двор. Обычно конь не давался никому, кроме отца, но в этот раз он покорно позволил мне навьючить на себя поклажу и повести прочь. Выходя, я увидела на стене конюшни старый кинжал в простых ножнах и, сама до конца не понимая, зачем, повесила его на пояс.

Когда я уже открыла ворота и запрыгнула в седло, со стороны дома послышался шум.

– Кто здесь?

Я обернулась. В едва ли десятке шагов от меня стоял Нурби с факелом в руке. Его глаза расширились, когда он узнал меня.

– Сурет? – выпалил он, и хотел, наверное, сказать что-то еще, а может и броситься ко мне, но я не могла позволить ему сделать это. Я ударила бока коня пятками, и он, поняв мое намерение, с места бросился в галоп, унося меня вперед, в сторону едва начавшего светлеть горизонта.

Я скакала не останавливаясь, ни чтобы передохнуть, ни чтобы подумать. Конь сперва несся галопом, и ветер трепал мои непокрытые косы. Когда окончательно посветлело и над пиками гор на востоке показалось солнце, играющее лучами на их ледяных макушках, мой скакун замедлил бег, переходя на плавную рысь. Но я все еще не давала ему остановиться, то и дело подгоняя.

Когда мы покинули аул, было еще совсем темно, и, пока конь со всех ног уносил меня вдаль, я не могла разглядеть ни стену родного дома со знакомой трещиной, куда мы с Нурби в детстве прятали наши сокровища, ни спуск к реке, по которому мы с другими девушками бегали купаться, ни улицы, на которых я провела всю свою жизнь. Все это скрыли предрассветная тьма и слезы – не то от ветра, не то от боли в груди – застилавшие мне глаза.

Появление во дворе Нурби смешало все мои планы. Я хотела уехать тихо. Закрыть все чувства на ключ в самой глубине своей души, сжать зубы, подогнать коня и умчаться в ночь. Но выражение лица моего названого брата, когда он увидел меня на отцовском коне, в отцовской бурке, разрушило тонкую стену, которую я построила внутри себя, приняв решение отправиться на поиски молока лани. Оно напомнило мне о том, что я оставляю позади. О том, что есть еще люди, которым я важна, и что мое решение причинит – уже причинило – им боль.

Скребущее чувство вины за такое предательство, иначе я и назвать это не могла, отступило лишь когда аул остался далеко позади. Вместе с ним отступили и слезы, и я смогла оглядеться. Конь нес меня вдоль молодых полей, покрывающих склоны небольших холмов, уходящих вдаль до самого горизонта. Мы скакали по широкой вытоптанной дороге, по которой перегоняли скот и возили урожай. Встречающиеся на пути крестьяне, уже спешащие по своим делам в столь ранний час, не приглядывались к верховому в белой бурке и опускали глаза не то из страха, не то из уважения.

Когда дорога вновь пошла вверх по лесистому склону небольшой горы, конь, несмотря на мои понукания, пошел шагом, а вскоре и вовсе остановился на небольшой примыкающей к дороге поляне и тут же начал щипать свежую траву, не обращая внимания на мои попытки заставить его двигаться. Мне ничего не оставалось, как спешиться, уступив желанию животного отдохнуть. Стоило моим ногам коснуться земли, как груз всего произошедшего за прошедшие сутки навалился на меня смертельной усталостью. Я взяла коня под уздцы, отвела глубже в заросли, чтобы мы были не так заметны с дороги, и, найдя сухой уголок в корнях деревьев, накрылась буркой и уснула.

Казалось, я только прикрыла глаза, когда в лицо мне ткнулось что-то мягкое, горячее и влажное. Прямо у меня над ухом раздался громкий конский храп и мне в лицо полетели капли воды. Я открыла глаза, чтобы увидеть прямо перед собой морду рыжего коня. Он снова всхрапнул, обдавая меня своим дыханием, густо пахнущим травой, и ущипнул губами за нос, будто это был кусочек яблока на ладони. В носу защипало, и я громко чихнула, отводя лошадиную голову в сторону рукой, и огляделась. Судя по направлению и длине теней деревьев, я вовсе не моргнула, а проспала несколько часов, и день уже перевалил за полдень. Нужно было торопиться, чтобы успеть до темноты.

Стоило мне только подумать об этом, как вопрос, который я игнорировала с тех самых пор, как выскользнула из отцовской спальни, вновь всплыл в моем сознании. Успеть куда? Куда я вообще еду? В песне джэгуако говорилось, что волшебная лань живет в священной роще у подножья Ошхамахо. И, хотя двуглавую вершину было видно из любой точки наших земель, дорога к горе была мне незнакома. К тому же мне все еще нужно было где-то ночевать, но я не мужчина, чтобы просить ночлега в любом приличном доме. Одинокая женщина верхом вызовет подозрения и ненужные расспросы.

Вздохнув, я поднялась с земли, отряхнула дорожную одежду от мелких сухих листьев и пыли, и снова накинула на плечи бурку. Может быть, стоило переодеться мужчиной? Но кто бы мне поверил, такое срабатывает только в песнях джэгуако. Наверное, если я скажу, что еду к дальним родственникам, и что в моей семье не осталось мужчин, способных проводить меня, мне поверят, возможно, даже пожалеют. А, если кто-то замыслит недоброе, я смогу постоять за себя. Наверное.

Угнетаемая такими размышлениями, я выпила немного воды из фляги и повела коня обратно к дороге. Отступать было нельзя. На кону стояла жизнь отца, и я должна была спасти его, чего бы это мне ни стоило.

К вечеру вьющаяся змейкой вдоль склона дорога вывела меня на пологое плато на вершине. Здесь дул не по-летнему холодный ветер, лишь усилившийся к ночи. Небо заволокло облаками, и в слабеющем свете угасающего дня долина внизу казалась темной и невероятно далекой. Где-то там на берегу быстрой горной реки остался мой родной дом. Где-то там остались мой отец, мой названый брат. Осталась вся моя жизнь и все, что я знала до этого дня. Я остановила коня и долго смотрела вниз, пока ветер трепал мои давно уже развалившиеся косы. Сомнения в том, что я поступаю правильно, терзавшие меня всю дорогу наверх, лишь усилились теперь, когда все мое прошлое так очевидно тонуло во тьме наступающей ночи, а будущее оставалось все так же туманно и неопределенно.

Наконец, я повернула коня в сторону гор, сейчас полностью скрытых темными облаками, и мы двинулись вперед. Здесь на плато паслись стада овец, и вскоре я въехала в одно из них, как раз направляющееся на ночевку в кош³⁷. Со всех сторон раздавалось блеяние, заглушающее любые другие звуки и даже шум ветра. Овцы упрямо шли навстречу моему коню, далеко не всегда уходя с пути, и мне приходилось прикрикивать на них, а порой и охаживать отцовской плетью, чтобы проложить себе путь сквозь стадо.

Мое появление не укрылось от чабана, верхом на лошади следовавшего позади отары, подгоняя отстающих животных вперед, пока его собаки собирали и направляли овец по бокам.

– Приветствую тебя, путник! – окликнул он меня издалека, поднимая руку.

– Да умножится ваше стадо, – отозвалась я, подъезжая ближе.

Пастух молчал, пока мы не поравнялись с ним. Передо мной был уже весьма пожилой мужчина в видавшей виды папахе. Его лицо украшали длинные седые усы, глаза были так глубоко скрыты в тени кустистых бровей, что их почти не было видно в наступивших сумерках. И все же от меня не укрылось, что чабан разглядывает меня с удивлением.

– Куда такая красавица держит путь в одиночестве? – спросил он наконец.

Я на секунду замялась, но вскоре вспомнила ложь, придуманную накануне.

– Я еду к родственникам, что живут далеко, у самого подножья Ошхамахо. Они единственные, кто у меня остался, – я постаралась придать голосу печальные нотки, что получилось легко, ведь на моей душе и правда будто лежал абра-камень³⁸.

– Ох-ох-хо, – покачал головой старый пастух, – что за времена настали! Должно быть наш народ разгневал чем-то великого Тхашхо³⁹, раз молодые девушки вынуждены путешествовать одни верхом!

Последние овцы прошли мимо нас, блея о чем-то своем. Мимо пробежала небольшая щуплая собака, подгоняющая отстающих. Приблизившись к хозяину, она коротко гавкнула и продолжила путь.

– Переночуй у меня на коше, дочка, – предложил, наконец, чабан, – на лугах небезопасно, в этом году волки часто выходят из леса, чтобы поживиться нашими овцами. Лишь благословением Емиша⁴⁰ наши стада еще многочисленны.

Я посмотрела вперед на простирающийся на сколько хватало глаз горный луг. Сумерки все больше сгущались, и в темноте вся эта пустота казалась поистине зловещей. Мне несложно было представить, как по ней, скрытые мраком, крадутся волки в поисках легкой добычи, которой могла стать и я. Потом я посмотрела на старого чабана, чье лицо выражало лишь обеспокоенность и заботу, и на темнеющий в отдалении домик коша, где наверняка был очаг и, возможно, даже несколько лавок для сна. Пожалуй, сейчас не стоило искушать судьбу.

– Да умножится число ваших гостей, отец, с радостью приму приглашение.

Старик расплылся в добродушной улыбке, из-за чего его усы забавно приподнялись и зашевелились на ветру.

– Тогда поторопимся, темнеет, – с этими словами он подогнал коня и двинулся вперед за стадом. Я развернула своего скакуна и последовала за ним.

Я помогла пастуху загнать овец в ночные загоны. Мы расседлали и отпустили наших коней пастись тут же под защитой больших собак-волкодавов, встретивших нас на подъезде к кошу. Огромные лохматые псы, способные перегрызть шею волку, приветствовали нас радостным лаем и мельтешением виляющих хвостов. Когда мы спешились, они подбежали к чабану, тот потрепал их по пыльным спинам и вынес им из домика ведро с костями и пастой. Собаки тут же потеряли к нам всякий интерес и принялись за еду.

Старик пригласил меня зайти в домик и засуетился над потухшим очагом. Ему не составило труда разжечь огонь, и вскоре над ним уже аппетитно булькал котелок с просом и мясом – простая похлебка, но от ее запаха у меня тут же забурчало в животе, и я поняла, как проголодалась. Это не укрылось и от пастуха.

– Кажется, ты голодна, дочка.

– Мне предстоит долгий путь, поэтому я берегу свои припасы.

– Разумно. Но все же не чета молодой девушке морить себя голодом, от этого рождаются больные дети.

Я не стала отвечать ему. В моем возрасте у большинства девушек уже рождался первенец, и было немудрено, что пастух переживал о моей способности зачать и выносить здорового ребенка. Ведь именно это считалось главным достоинством женщины. Я все еще не разобралась с тем, какие эмоции это у меня вызывает, а сейчас мне и вовсе было не до подобных размышлений. На коше было тепло и безопасно, а пастух был рад поделиться со мной своими запасами еды и разделить кров – это единственное, что имело значение.

И все же даже в тепле и относительном комфорте домика пастуха я спала беспокойно. Мой сон наполняли воспоминания об отце, о том, как он упал посреди двора, о том, как слабо поднималась его грудь во время чапща и о словах лекаря, что надежды нет. А еще то и дело мне виделось освещенное факелом лицо Нурби в момент, когда он застал меня, уезжающей со двора в ночь. Шок и боль в его глазах отдавались тоской в моей и без того истерзанной душе даже во сне. Я знала, что обрекла названого брата на бессонные ночи, полные тревоги за мою судьбу, на страх, что он потеряет не только отца, но и сестру.

Я проснулась перед самым рассветом, пожираемая чувством вины, стыдом и ощущением собственной глупости. Кто я такая, чтобы думать, что у меня получится найти молоко лани? Кто я такая, чтобы оставлять отца на смертном одре и скакать в горы? Стоит ли эта отчаянная надежда той боли, которую я причинила брату? И что будет с ними обоими, если эта глупая затея будет стоить мне жизни? Я пыталась прогнать эти мысли, но все же они продолжали роиться у меня в голове, как облако назойливых оводов вокруг коровы на водопое.

Я поднялась со своего места и вышла на улицу. Как раз начало светать, и здесь, наверху, было видно, как тонкая кромка солнечного диска показалась между пиками гор, окруженная пеленой розоватых облаков. Пахнущий горной свежестью ветер ударил мне в лицо, будто сдувая тревожные мысли в самые дальние уголки сознания. За моей спиной тихонько скрипнула дверь.

– Доброе утро, – приветствовал меня старый чабан.

– И вам, отец.

– Не хочешь остаться тут, дочка? Ты хорошо помогла мне. Моя жена давно умерла, а детей у меня нет. Ты могла бы быть мне дочерью, я бы позаботился о тебе.

Я обернулась на старика. В этот момент выглядел таким печальным и одиноким. Но я не могла выполнить его желание.

– Прости, отец, но долг велит мне отправляться к родственникам. Таково было желание моего отца, – мне было неловко врать человеку, принявшему меня в своем доме и разделившего со мной трапезу, но что мне оставалось.

– Что ж, да будет так. Я провожу тебя до места, где я пасу своих овец, но дальше тебе придется продолжить путь одной. Я бы поехал с тобой, но кто же приглядит за стадом.

– Я понимаю. Вы уже и так много для меня сделали, и я благодарна вам.

После завтрака мы покормили собак, оседлали и напоили коней, выгнали отару из загонов и двинулись в путь по бескрайнему изумрудно-зеленому лугу, сверкающему росой в лучах восходящего солнца. Чабан проводил меня до края плато, развлекая байками о своей удалой молодости и пересказом древних легенд об отважных нартах⁴¹.

Когда пришла пора прощаться, пастух снова посмотрел на меня из-под кустистых седых бровей и покачал головой, цокая языком.

– Мое сердце обливается кровью от того, что я отпускаю девушку одну в столь опасный путь, – сокрушался старик.

– Простите меня, отец, что я принесла смятение в вашу душу. Отец обучил меня, как постоять за себя, – я положила руку на рукоять висящего на поясе кинжала, – со мной все будет в порядке.

Пастух снова покачал головой и пробубнил себе под нос что-то о том, что боги отвернулись от нашего народа, раз женщины уже берут в руки оружие.

– Скажите, отец, как мне лучше отсюда добраться до долины у подножья Ошхамахо?

– Ох, доченька, это мне неведомо. Эта дорога приведет тебя в долину у черного водопада, а там ниже по реке стоит небольшой аул. Но дальнейший путь мне незнаком.

– Тогда я спрошу в том ауле, отец, – я поклонилась ему в седле, – благодарю вас за гостеприимство пусть ваша старость будет счастливой!

– Береги себя, доченька!

Я повернула коня в указанном пастухом направлении, где среди зеленой травы едва-едва угадывалась тропа, и двинулась вперед спокойным шагом, то и дело оборачиваясь, чтобы увидеть, что пастух, окруженный толпой разноцветных овец, все еще провожает меня взглядом.

С вершины плато открывался прекрасный вид на залитую солнцем двойную вершину Ошхамахо. Утренний ветер разогнал облака, и гора представала во всем своем заснеженном сверкающем великолепии. Ослепительно-белый ледник, покоящийся на вершинах и в седловине между ними, поблескивал в солнечных лучах. Черные каменные гребни прорезали снег и спускались вниз опасными неприступными обрывами. Где-то там жили джины и собирались на танцы удды⁴². А у подножия великой горы, сейчас скрытого от глаз вершинами и склонами других, меньших гор, меня ждала священная роща, где обитала белая лань.

Я направила коня вперед. Дорога спускалась с плато на другое, более низкое, проходя через пологую каменную расщелину, поросшую сочной травой, желтовато-ржавым лишайником и редкими низкорослыми деревьями, на которых едва угадывались листья. Дорога шла по тенистому участку расщелины и отлично продувалась холодным ветром с гор. Я поежилась и плотнее закуталась в бурку, а конь несколько раз недовольно фыркнул, когда порыв ветра взъерошил его гриву.

Но стоило нам выйти из тени на залитый солнцем луг, погода будто резко поменялась. Горячее летнее солнце опалило кожу, а под толстой буркой тут же стало жарко. В нос ударил густой терпкий запах нагретого на солнце луга, который местами уже начал желтеть под летним зноем. В невысокой траве жужжали яркие пчелы и стрекотали многочисленные кузнечики. Упитанные суслики, заметив приближающегося всадника, разбегались во все стороны, громко пища. А в бескрайнем необъятном пронзительно-голубом небе парили благородные хищные птицы: не то ястребы, не то орлы.

Дорога, едва заметная в траве, вилась вперед между небольшими холмами. Казалось, что она тянется до самого горизонта и упирается прямо в ледяную громаду Ошхамахо. Но через несколько часов в пути я заметила, что тропа все больше уходит вниз, в поросшую лесом долину между горами. Прежде, чем въехать под сень деревьев, я остановилась на привал, наслаждаясь солнцем и теплом. В тот момент мне казалось, что все возможно. Что уже скоро я доберусь до священной рощи, найду белую лань и, добыв ее целебное молоко, понесусь назад к отцу. Мне казалось, что совсем скоро все будет хорошо.

Но чем дальше я углублялась в лес, тем сильнее мою уверенность подтачивали сомнения. Чем меньше солнце проглядывало сквозь плотные кроны становящихся все выше деревьев, тем более темная тень окутывала и мою душу. Дорога, и до того едва видимая среди разнотравья, окончательно исчезла на голой лесной земле. В лощине больше не было видно моего ориентира – вершины священной горы – и даже опустившееся после полудня солнце скрылось за южным склоном. Холодный ветер вновь заставил мою кожу покрыться мурашками. В ветвях деревьев то и дело громко пронзительно и как-то отчаянно кричали птицы, заставляя меня вздрагивать. Когда лес погрузился в сумерки, я поняла, что заблудилась.

Я остановилась, чтобы оглядеться. Со всех сторон меня окружали высокие деревья, шуршащие и скрипящие на ветру. Все они казались мне совершенно одинаковыми. В голову пришло что-то из научений старших про мох, растущий на определенной стороне ствола, но я совершенно не могла вспомнить, какой. Как женщину меня не учили ориентироваться в лесу, никому и в голову не могло прийти, что когда-то это знание может мне пригодиться, и это не было одним из веселых развлечений вроде стрельбы из лука или верховой езды, в которых я и сама рада была поучаствовать в детстве.

Прямо над моей головой взлетела, громко хлопая крыльями, крупная птица, и я вздрогнула, невольно задрав голову и силясь понять, несет ли она мне угрозу. Но она уже скрылась, и мне оставалось лишь сжаться под тяжелой буркой и плотнее прильнуть к боку коня – мне давно пришлось спешиться, чтобы двигаться дальше в чащу. Мне казалось, что прошло совсем немного времени, и солнце еще должно было быть высоко, но под сенью деревьев было уже почти совсем темно, а сквозь плотные кроны едва было видно небо.

Я двинулась было вперед, но тут же остановилась. Что, если я иду не туда? Не видела ли я уже это дерево со странно вывернутой веткой раньше? В голову тут же полезли рассказы о том, как люди блуждали в лесу кругами, пока не умерли от голода. Джэгуако пели, что их запутывали черные джины. Может быть, и мне они морочат голову.

Я еще сильнее вжалась в круп коня, надеясь найти в его тепле успокоение. Деревья как будто стали ближе. Они показались мне кольями высокого забора, клетки, из которой мне не выбраться. На глаза навернулись слезы. Какая же я дура. Возомнила, что смогу добраться до священной рощи у подножья самого Ошхамахо. А ведь раньше я без отца даже аул-то не покидала! И вот теперь я сгину здесь в лесу совсем одна. И отец погибнет. Две глупые смерти вместо одной. Дура. Дура. Дура.

– Неужели ты уже сдаешься? – раздался вдруг хрипловатый мужской голос.

Я вздрогнула, а может и вскрикнула, напряженно оглядываясь. Вокруг все было по-прежнему. Непроницаемая стена укрытых полумраком деревьев. Ни намека на тропинку и ни намека на других людей.

– Кто здесь? – крикнула я, сжимая рукоять кинжала на поясе.

Ответ раздался у меня из-за спины, совсем близко:

– Что за молодежь пошла!

Я резко обернулась. За моей спиной был только конь отца. И он смотрел на меня с очевидной укоризной в глубоких черных глазах.

– Уже второй день отдавливаешь мне хребтину, а чуть что – тут же за кинжал хватаешься.

Губы коня шевелились чуть заметно, и все же сомнений не было – говорил именно он. Стоя к нему почти вплотную, я ощущала вибрацию его тела, когда звук покидал легкие вместе с дыханием. Выходит, народная молва не ошибалась. Конь моего отца и правда оказался альпом.

Животное будто бы прочитало мои мысли:

– Да-да, я не простой конь. И не делай вид, что ты удивлена. Ты же видела, какие трюки твой отец выделывает, когда на мне скачет, никакому человеку такое не под силу без небольшой помощи.

Я замялась. Как стоило вести себя с конем? Отец привел его из похода еще до моего рождения, он был фактически членом нашей семьи. Да и сам альп явно считал себя достойным уважения, которое оказывают старейшинам, и даже в голосе его звучала легкая хрипотца, свойственная людям, умудренным летами.

– Что ты застыла? – пробурчал альп.

– Я не знаю, как мне обращаться к тебе, благородный альп. Раз ты можешь говорить человечьим языком, значит у тебя должно быть имя.

Конь громко фыркнул.

– Имя, говоришь? Если тебе так это важно, зови меня Джамидеж.

– Как коня великого нарта Шауея, единственного сына Нарыбгеи⁴³? – ахнула я. Волшебный конь очень много о себе возомнил.

– А что? Я той же масти и тоже альп. Неужто ты считаешь, что я недостоин этого имени?

Мне стало неловко. Подумать только, меня пристыдил конь. Еще несколько дней назад я и представить не могла, что окажусь в такой ситуации. Впрочем, несколько дней назад моя жизнь была сосем иной.

– Значит, ты можешь взлететь в небеса и вывезти меня из этого леса? – съязвила я, вспоминая древнее сказание.

Конь раздул ноздри, явно недовольный:

– Зачем, если я и так знаю, куда идти?

Скопившееся во мне напряжение вылилось наружу неожиданным гневом:

– Так почему ты дал мне потеряться в этом лесу?! Разве так поступает альп со своим хозяином?

Конь всхрапнул, затряс головой и пару раз копнул копытом землю:

– Во-первых, ты мне не хозяйка. Во-вторых, нечего яйцу курицу учить. В-третьих, я думал, что ты лучше подготовилась. А оказывается, ты просто поскакала, куда глаза глядят.

Я не нашлась, что ответить. Гнев испарился так же быстро, как закипел, и оставил после себя лишь пустоту и стыд. Ведь Джамидеж был прав.

Конь смотрел на меня выжидающе, почти не моргая. Мое растерянное лицо отражалось в черной поверхности его глаза.

– Мы так и будем здесь стоять? – раздраженно спросил он наконец. – Скоро закат.

Я поежилась от мысли о том, что мне придется провести ночь в этом густом неприветливом лесу.

– Выведи меня из этого леса, пожалуйста, – тихо попросила я.

– Так уж и быть, – фыркнул конь, – но в следующий раз добавляй к своим просьбам «о, благородный Джамидеж».

С этими словами альп неспешно пошел вперед, а я последовала за ним. Мне было неведомо, как определяет направление, в котором нам нужно двигаться, все деревья по-прежнему казались мне одинаковыми, а среди редкой травы и сухой прошлогодней листвы не было ни намека на тропинку. И все же, спустя какое-то время, которое мы провели в молчании – я все еще пристыженная и не до конца верящая в происходящее, а Джамидеж по одному ему ведомой причине – лес начал редеть. Сквозь листву вновь начал пробиваться солнечный свет, красноватый и уже не такой яркий, как днем на плато. Возвращение солнца вновь вселило в мое сердце надежду. Тем более, что на моей стороне оказался настоящий волшебный альп.

Вскоре лес сменили редко растущие деревья, и передо мной открылась неширокая плавно уходящая вверх долина и розово-сиреневое закатное небо с редкими пушистыми облаками.

– Хвала Щыблэ, – воскликнула я, – мы выбрались!

Услышав это, Джамидеж резко остановился, и я, держащаяся рукой за стремя, едва не упала, попытавшись сделать шаг вперед.

– Что значит, «хвала Щыблэ»? – возмутился конь, раздувая ноздри и водя пушистыми ушами. – Тебе что, молния⁴⁴ путь указала?

– Нет, – потупилась я.

– То-то же. Тогда и говори правильно.

– Спасибо, Джамидеж, что вывел меня из леса. Без тебя я бы пропала.

– Так-то лучше, – альп решил сменить гнев на милость, и мне показалось даже, что в его голосе появились добрые, заботливые нотки, – пошли дальше, там есть хорошее место для ночлега.

– Откуда ты это знаешь? – наверное, задавать такой вопрос волшебному коню было глупо, но все же осведомленность Джамидежа меня удивила.

– Я бывал тут раньше с Шертелуко, – ответил конь с грустью. Я поняла, что он переживает об отце не меньше моего. Должно быть, потому он и отправился со мной той ночью. Ведь он, будучи альпом, легко мог ослушаться меня. Но он выбрал пойти вместе с глупой самонадеянной девчонкой, если это давало ему шанс спасти своего хозяина.

Проникнувшись его чувствами, я положила руку ему на горячую мягкую шею и тихо сказала:

– Мы обязательно спасем его.

Джамидеж какое-то время молчал. А когда он, наконец, ответил, голос его звучал так же пренебрежительно-старчески, как и раньше:

– Вижу, ты передумала сдаваться. Тогда полезай в седло, надо успеть добраться до места до заката.

Я молча повиновалась, и альп галопом понес меня вперед по долине. Здесь природа немного отличалась о той, что провожала меня на опушке леса утром. Трава была ниже, но сочнее и ярче даже в слабом закатном свете. В ней то тут, то там яркими драгоценными камнями мелькали цветы. Сильный ветер приносил влажный ледяной запах гор, так похожий на весенний аромат тающего снега.

Джамидеж привез меня к небольшой каменной гряде, будто костяной нарост исказившей ровную поверхность долины. Черный камень наслаивающимися друг на друга плитами выходил из земли, создавая естественный навес, куда не задувал ветер и не попадали дождь и даже солнечный свет. На участке голой земли под скалой виднелись черные следы костра.

– Вот и добрались, – подтвердил конь, тряся головой, – там в глубине должен быть хворост, если боги благоволят тебе.

– Спасибо, – не зная, что еще сделать, я потрепала коня по шее, и, к моему удивлению, он подался на встречу моей руке, принимая ласку. Будь он хоть сто раз говорящим и волшебным, Джамидеж все же оставался конем.

Погладив его еще немного, я спешилась и заглянула под каменный навес. Сумерки сгущались, и там царила почти непроглядная тьма. Мне пришлось двигаться на ощупь, силясь найти припасы, оставленные другими путниками или охотниками, и мне повезло – мои руки наткнулись на кучу хвороста, сваленного в самой дальней и сухой части навеса, где высота его не превышала локтя.

Разведя костер, я расседлала Джамидежа и почесала ему натруженную потную спину и бока – альп воспринял это с большим энтузиазмом и сообщил, что я, наконец, поняла, как обращаться с существами его породы. Это заставило меня улыбнуться, но только так, чтобы он не видел. После Джамидеж ушел пастись, а я, быстро слепив и поджарив на огне пресную лепешку, расстелила на земле под навесом войлочную попону, подложила под голову седельную подушку, накрылась буркой и уснула все тем же беспокойным полным видений сном.

Разбудили меня голос Джамидежа и яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь закрытые веки.

– Сколько можно спать! Разве подобает гуащэ отлеживать бока до полудня? Отец тебя совсем разбаловал!

Альп громко заржал. Открыв глаза и щурясь от яркого солнца, я увидела перед собой его морду. Высота каменного навеса не позволяла коню подойти ко мне вплотную и даже дотянуться до меня носом, и он раздраженно стоял там, куда мог пролезть, бил копытом землю и махал из стороны в сторону роскошным хвостом.

– О, проснулась, наконец, – всхрапнул Джамидеж, – вставай и отправляемся. Иначе не доберемся до аула до ночи.

– Хорошо, хорошо, – промямлила я, поднимаясь и едва не влетев лбом в нависающую надо мной скалу. Заметивший это Джамидеж лишь громко фыркнул и ушел щипать сочную горную траву.

Все еще щурясь от яркого света, я выбралась из-под навеса, послужившего мне приютом этой ночью, и обомлела. В золотом сиянии солнца долина преобразилась. Сочная трава волновалась на ветру, как воды озера, отливая серебром. С наступлением дня раскрыли свои бутоны многочисленные цветы разнотравья – куда больше, чем вечером. Горный луг почему-то напомнил мне подаренный отцом серебряный пояс с драгоценными камнями, пояс джинов. От красоты перехватило дыхание, но воспоминание об отце напомнило мне, зачем я здесь, будто обдав сердце кипятком. Я быстро собрала вещи, оседлала коня, и мы снова двинулись вперед.

Всю дорогу вверх по долине Джамидеж бурчал о том, что я слишком нежная и нерасторопная для такого путешествия. В его словах я слышала упрек в том, что я женщина, что у Шертелуко нет сына, и мне нечего было возразить ему. И все же я старалась не давать колким замечаниям альпа подточить мою решимость.

Когда мы достигли наивысшей точки долины, из-за склона показались две горделивые вершины Ошхамахо. Несмотря на погожую погоду, гора скрылась за низкими облаками, напоминающими белую папаху. И все же грандиозность горы, нависающей над всем вокруг, по-прежнему так же восхищала.

Долина, по которой мы двигались, оказалась склоном небольшой горы, резко обрывающейся скалистой пропастью по правую руку, и крутой тропинкой уходящий вниз в теснину по левую. Даже здесь, на высоте, было слышно, как внизу шумит, перекатываясь по камням, горная речка.

– Мы точно сможем здесь спуститься? – спросила я, перевесившись через шею коня и с опаской глядя вниз на покрытую сыпучим мелким камнем тропу вдоль склона.

Джамидеж вновь громко фыркнул, чуть повернув ко мне голову, будто покосившись.

– Седлает волшебного коня и задает такие вопросы!

И он резко, без предупреждения, прыгну вниз на первую ровную площадку на тропе. Я, все еще нависающая над его шеей, едва не вылетела из седла, и должна была бы вылететь, но какая-то неведомая сила вернула меня на положенное место. Я вскрикнула, вцепившись в луку седла, и зажмурилась. Телом я чувствовала, как конь подо мной перепрыгивает с площадки на площадку, легко, будто взлетая и приземляясь, как птица.

После нескольких таких прыжков я наконец осмелилась открыть глаза и чуть разжать окаменевшие пальцы на луке. Отец учил меня прыгать вместе с конем, и я знала, что делать. Но одно дело прыгать через забор дома, а другое – на крохотную ровную площадку над глубокой пропастью. Но для Джамидежа этой разницы будто не существовало. Он быстро скакал по склону, приземляясь ровно в нужную точку так легко, что ни один камешек не летел из-под его копыт. Завороженная, я наблюдала за его грациозными прыжками, привычным движениям балансируя в седле. Страх сменился эйфорией, восторгом, сходным с тем, который испытывает маленький ребенок, когда сильный и уверенный взрослый катает его на плечах или подбрасывает в воздух. Я невольно засмеялась, наслаждаясь развевающим волосы ветром и ощущением полета, и сама не заметила, как оказались у подножья.

Внизу нас ждал влажный, пробирающий до костей холод. Узкая теснина нависла над несущимся вдаль кристально-прозрачным ручьем, чья вода закручивалась в небольшие водовороты на камнях, бурлила и пенилась от скорости течения. А с другой стороны шумел, да так, что все вокруг будто содрогалось, водопад. Белые потоки воды летели вниз из узкого русла на нависающей скале, так высоко, что отсюда его едва было видно. Должно быть, именно об этом водопаде мне и говорил чабан.

Я тронула шею Джамидежа – на рыжей шерсти уже блестели малюсенькие капли воды – и он остановился, позволяя мне спешиться. Движимая внезапным внутренним порывом, который я не могла даже до конца осознать, я подошла ближе к водопаду. Его струи падали на землю, создавая небольшое озерцо и поднимая мириады брызг. Ветер, рожаемый мощью стихии, нес их во все стороны, и вскоре моя бурка блестела от капель, как трава от росы утром. Озеро было не круглым, часть его занимал высокий, спускающийся вниз к воде камень, должно быть когда-то очень давно вымытый там, наверху этой же рекой. Я подошла ближе, забралась на камень и остановилась всего в нескольких метрах от с невероятной силой и скоростью падающей воды. Мокрый ветер дул мне в лицо, расплетая косы. Я поежилась, плотнее закутываясь в бурку.

И вдруг в струях воды я разглядела что-то. Лицо. Сперва я подумала, что мне показалось, но с каждой минутой лицо в белых пенных потоках воды вырисовывалась все яснее. А потом я услышала голос:

– Зачем ты пришла ко мне, дитя?

Осознание обрушилось на меня, как водопад передо мной. Со мной говорила Псыгуащэ⁴⁵, дева рек. Ее лицо, сотканное из воды, было прекрасно. Вода сплеталась в ее косы, тянущиеся до самого озерца внизу.

– Может, ты принесла мне в жертву Ханцегуащэ⁴⁶? Но разве мои воды не текли в изобилии этой весной? Я была милостива.

– Я здесь, потому что я ищу белую лань, что живет в священной роще у подножья Ошхамахо, – честно ответила я, с восхищением и благоговением глядя на лицо речной девы.

– Вот значит, как, – лицо постепенно отделилось от водопада, обретая плотность, а вслед за ним из-под покрова воды появилась молодая женщина. Она была нага, и лишь длинные волосы, все еще сотканные из речных потоков, закрывали ее полные груди. Она высунулась из воды лишь по пояс, но я знала, что скрывает водопад – рыбий хвост. Псыгуащэ подняла к лицу руки с тонкими пальцами, связанными полупрозрачными синеватыми перепонками, и постучала указательным по щеке, задумчивая.

– Я знаю, где живет лань. Но стоит ли мне говорить тебе об этом просто так, смертная девочка? – ее лицо будто излучало свет, я не могла оторвать от него глаз. Даже ветер и холод перестали беспокоить меня.

– У меня нет ничего, что я могла бы дать вам взамен, – пробормотала я, смущенная, что мне нечего преподнести великому речному божеству.

– Но так ли это? – большие ярко-бирюзовые глаза Псыгуащэ с любопытством и интересом разглядывали меня.

Вдруг за моей спиной раздалось громкое ржание и голос Джамидежа:

– Сурет!

Наваждение рассеялось. Заморгав, я обнаружила, что стою уже по щиколотку в воде, почти под самым водопадом. Ледяная вода вдруг обожгла мне ноги. Часто моргая, я обернулась и увидела Джамидежа на том же камне, где всего несколько мгновений назад стояла я.

– Я… я… – я попятилась, сама не понимая, что происходит.

Прекрасное лицо девы рек исказила злая недовольная гримаса.

– Ах вот значит как. Ну и забирай ее, волшебный конь.

Я резко остановилась. Мой взгляд метался между Джамидежем и девой рек.

– Но мне нужно узнать, где обитает волшебная лань! – воскликнула я наконец.

– Не говори с ней, Сурет, – предостерег Джамидеж, – она вновь околдует тебя и утопит.

Псыгуащэ насупилась:

– Ну зачем же так жестоко. Я могу взять и меньше. Например, твои прекрасные косы, – перепончатая рука подцепила мои волосы и подняла ближе к глазам. – Небольшая цена за жизнь твоего отца, не правда ли?

– Откуда вы… – я вздрогнула, но речная дева в ответ лишь рассмеялась, и ее смех напоминал стук камешков, потревоженных бурным потоком.

– Так что, Сурет, ты согласна?

Я бросила быстрый взгляд на толстую длинную косу, которую сжимала в руке Псыгуащэ, и мое сердце сжалось. Я отращивала волосы с самого детства. Все в наших землях говорили о том, какие восхитительные косы у дочери Шертелуко. Но стоила ли копна волос жизни моего отца? Этот ответ мне не нужно было долго искать.

– Да.

Псыгуащэ улыбнулась, хищно и удовлетворенно. Ее ногти тут же удлинились, став острыми, как бритва, кристаллами льда. Ей не потребовалось много времени. Всего несколько секунд, и остатки моих волос упали неровными прядями у лица. Я ощутила легкость. До этого я никогда даже не задумывалась, насколько тяжелыми были мои косы.

– Достойный дар, – протянула Псыгуащэ, поглаживая лежащие в руке волосы, – я отвечу на твой вопрос. Белая лань живет в роще над моим водопадом. Чтобы попасть туда, тебе нужно спуститься вниз по ручью – там живут люди, не пропустишь – из их селения выйди на восток, там будет тропа наверх. Наверняка твои соплеменники подскажут тебе, а с волшебным конем тебе не составит труда добраться туда.

– Благодарю вас, Псыгуащэ, – пробормотала я, потупившись, чтобы не смотреть на речную деву.

– Свое я уже получила. Прощай.

С этими словами Псыгуаще отстранилась от меня, возвращаясь под потоки водопада, и в мгновение ока слилась с его струями, исчезая.

Я вылетела из воды обратно на камень. Ноги горели, будто их опустили в костер. А на глаза наворачивались слезы. Я дрожащей рукой провела по голове, только сейчас осознавая произошедшее. Теперь волосы едва достигали середины шеи. Я опустила глаза и увидела в небольшой лужице в углублении камня свое отражение. Мое лицо, обрамленной влажными черными волосами, выглядело будто более худым и угловатым, чем раньше. Неужели вся моя красота была лишь в волосах?

В отражении рядом с моим лицом появилась морда Джамидежа, нависающего надо мной, его нос – как вся моя голова.

– Тебе не стоило говорить с ней, она могла утопить тебя.

– Спасибо. Ты защитил меня, – я повернулась к коню и обняла его морду, прижавшись лбом к теплой шерсти.

Мы постояли так несколько секунд, молча, а потом Джамидеж повел голову в сторону, заставляя меня отпустить.

– Пойдем, Сурет. Тебе нужно высушить ноги. До аула уже недалеко.

– Я не хочу в аул, – всхлипнула я, сжимая в кулаке остатки волос, – что я скажу им? Я не хочу врать. Не хочу притворяться. И волосы. Если они увидят, они поймут, что я вру.

– Ладно-ладно. Мы поедем туда, но обойдем аул стороной, хорошо? Или может там будет заброшенный дом. Это небольшой аул далеко ото всех, многие уходят оттуда вниз, в долину, там немноголюдно.

Я кивнула, все еще всхлипывая. Мое лицо было совсем мокрым, капли то и дело стекали по щекам и падали на уже тоже влажную кудрявую шерсть бурки. Я не знала, были ли это капли воды из водопада или мои слезы.

«Красивые волосы – половина женщины»⁴⁷, так у нас говорят. Значит, теперь я стала половиной женщины? Лишилась всей своей красоты? Девушке, с волосами, не достигающими даже поясницы, всегда сочувствовали, ведь ей сложнее было выйти замуж. А мои волосы теперь топорщились у лица и попадали в рот. Прическа не женщины, а маленькой девочки, чьи косы еще не выросли.

Такие мысли одолевали меня, пока Джамидеж шел вперед по теснине. Но сделанного не воротишь, и мне оставалось только смириться с утратой.

Вскоре теснина кончилась и, следуя по реке, мы вышли на более открытое место, где на небольшом возвышении стоял крохотный аул всего на несколько десятков домов. Уже темнело, и от меня не укрылось то, что окна многих домов не светятся, а из труб не идет дым. Как и сказал Джамидеж, аул оказался наполовину заброшенным. Должно быть лишь старики доживали здесь свои последние дни в дали от других людей.

Джамидеж с моего молчаливого согласия свернул с дороги на подходе к аулу и пошел по его краю в поисках подходящего дома для ночлега. Искать долго не пришлось. На самом краю села, там, где гора резко уходила вверх, стоял отдаленный от всех прочих старый покосившийся домишко. Дверь его давно истлела и на месте нее зиял обрушившийся проем, достаточно большой, чтобы в него мог пройти конь. Я обошла дом кругом, проверив, что каркас его все еще стоит устойчиво и крыша не обрушится нам на головы, и мы с альпом укрылись внутри от влажного ночного холода.

Я развела небольшой костер прямо посреди комнаты, скрыв его от окон куском какой-то мебели, которую уже невозможно было опознать. В мерцающем свете пламени из тьмы выступили остатки чьей-то жизни. На крюках в стене висела потемневшая и ржавая кухонная утварь. На полу валялась сломанная детская игрушка-лошадка. Из большого сундука с открытой крышкой в углу торчали изъеденные временем куски одеял и тряпок. Все это было покрыто толстым слоем пыли, сухими листьями и птичьим пометом. Я невольно задумалась, что станет с моим домом, если я сгину в этих горах, так и не найдя способ исцелить отца? Если Шертелуко умрет, а я исчезну, решится ли кто-то жить в нашем доме, или его отдадут на растерзание безжалостному времени? Воображение нарисовало яркие образы моей собственной комнаты, но заброшенной и обветшавшей, нашей уютной кухни, кунацкой… Я поежилась, ощущая, как в горле встает ком.

Нет. Я этого не допущу. Я найду лекарство для отца и вернусь домой. И все будет, как прежде.

Я быстро поела и потушила костер. Мне не хотелось привлечь чье-то внимание дымом. Стоило огню потухнуть, как в помещение влетел порыв ледяного ветра, и я поспешила плотнее закутаться в бурку.

– Ложись рядом со мной, – пригласил Джамидеж, который уже улегся в дальнем конце комнаты у стены. Конь не выглядел уставшим, а на его шерсти совершенно не было следов пота. Но все же он настоял на том, чтобы поспать в доме.

Я не ожидала такого предложения и заколебалась. Но здравый смысл быстро взял верх. Джамидеж был прав, вместе теплее. Я постелила войлок вплотную к нему и легла, свернувшись клубочком, спиной прижимаясь к теплому лошадиному боку. Равномерное дыхание Джамидежа успокоило и убаюкало меня, и я сама не заметила, как уснула. Впервые с отъезда из дома я спала спокойно и без сновидений.

Джамидеж разбудил меня незадолго до рассвета. Было еще совсем темно, и лишь едва заметная серость, разбавившая ночную темноту, сообщала, что скоро из-за гор появится солнце. Мы быстро выскользнули из дома, я оседлала коня, вскочила в седло, и мы понеслись прочь из аула. Прежде, чем кто-либо из жителей успел нас заметить.

Когда солнце взошло и стало теплее, мы остановились на привал. Нам обоим нужно было поесть и перевести дух после утренней скачки. Указания, которые дала нам Псыгуащэ, пока казались верными. Едва различимая тропинка, становясь все круче, поднималась вверх в гору.

Мы остановились, прежде чем подъем стал совсем крутым. Джамидеж отправился пастись, а я села на торчащий среди разнотравья камень и отрешенно жевала жесткий кусок лягура⁴⁸. Меня вновь терзали сомнения в том, что я поступаю правильно. Чем дальше мы продвигались, тем больше мне казалось, что я переоценила свои возможности. А может быть даже и слишком много о себе возомнила. Я ведь не мужчина, чтобы совершать подвиги. Мне давно нужно было выйти замуж, уйти из отцовского дома, воспитывать детей и вести хозяйство. А я вместо этого скакала по горам на волшебном коне, рискуя собственной жизнью. Не растеряла ли я в процессе остатки своей женственности? И не разгневала ли богов тем, что отказалась от уготованной мне судьбы? А может, наоборот, именно такая судьба и была мне уготована, а вовсе не роль чинной княжны на котурнах?

От размышлений меня отвлекло ржание и голос Джамидежа:

– Сурет, иди сюда! Я кое-что нашел.

Я и представить не могла, что мог Джамидеж найти здесь на поляне посреди гор. Но, движимая любопытством, которое всегда было присуще мне, как говорили, в излишней степени, я поднялась со своего камня и двинулась туда, где стоял, крутя хвостом, альп.

Подойдя ближе, я не увидела ничего такого, что отличалось бы от окружающего ландшафта. Тот же покрытый травой и цветами склон холма с то и дело прорезающими землю каменными хребтами. Я вопросительно взглянула на Джамидежа.

– Тут дикий мед, – альп указал копытом на широкую трещину в одном из скальных наростов, – вкусный.

И действительно, в глубине трещины белели соты горных пчел. Сами насекомые роились тут же, громко жужжа. Мне никогда не доводилось пробовать горный мед, хоть я и слышала от старших рассказы о его необычайной питательности и отменном вкусе. Но вид многочисленных пчел, охраняющих свои соты, отбивал у меня всяческое желание пытаться добраться до лакомства.

– Как же я его достану? – с упреком спросила я у Джамидежа.

Тот всхрапнул так, что мне показалось, что конь усмехнулся.

– Я махину хвостом, и пчелы разлетятся. Но тебе нужно будет быстро схватить соты и отойти в сторону, иначе они вернутся и нападут на тебя.

– Да быть такого не может, – хихикнула я, – чтобы пчелы покинули улей от взмаха твоего хвоста.

– Ты что, не доверяешь мне, волшебному альпу?

Я задумалась. Мне уже несколько раз довелось убедиться в том, что Джамидеж не простой конь. Достаточно было, конечно, и того, что рыжий альп мог говорить, и все же до нашего спуска в теснину у меня оставались сомнения.

– Хорошо, я попробую.

– Встань вот здесь на колени, – Джамидеж мордой указал мне на нужное место, – так будет удобнее.

Я повиновалась.

– Так, кинжал на изготовку.

Я подняла на коня недоуменный взгляд.

– А ты как думала? Эти соты твердые, не такие, как ваши домашние, руками не сломаешь.

Я послушно достала из ножен отцовский кинжал и взяла его в руку как обычный кухонный нож.

– Так, по моему сигналу. Раз, два, три!

Джамидеж замахал пышным хвостом, и тут же откуда ни возьмись налетел порыв ветра, устремившийся прямо в расщелину, где жили пчелы. Ветер подхватил насекомых и понес прочь от их жилища, открывая доступ к таящемуся внутри сокровищу.

Я, стараясь действовать быстро, наклонилась над трещиной в камне и протянула туда руки. Джамидеж был прав, соты оказались твердыми, как глиняный кирпич-сырец. Я, стараясь действовать как можно быстрее, отсекла кусочек кинжалом и поспешила отстраниться. В последний момент я ощутила резкий укол в палец, едва не заставивший меня выронить заветный мед. Одна пчела все же притаилась в улье и успела ужалить меня прежде, чем я ее раздавила.

Поморщившись, я положила кинжал и мед на свежую еще влажную от росы траву и принялась вытаскивать из пальца застрявшее коричнево-желтое жало. Палец противно ныл, но я знала, что это ненадолго. Закончив, я продемонстрировала уже начавшую распухать подушечку Джамидежу, насупившись.

– Невеликая цена за горный мед, – парировал мое недовольство альп. – Ты отбираешь пищу их детей, они имеют право защищаться.

Я только пожала плечами, оглядываясь. Наверняка где-то здесь рос чабрец, который помог бы мне снять отек и зуд. Мне пришлось немного побродить по лугу, прежде чем на небольшом пригорке я нашла целое пятно вытянутых побегов с тонкими листьями. Сорвав несколько верхушек не пострадавшей рукой, я растерла листья между пальцами. Душистый аромат ударил в нос, такой насыщенный, что захотелось чихнуть, но все же приятный. Приложив растертые листья к распухшему пальцу, я вернулась к Джамидежу.

– Я смотрю, чему-то тебя всё-таки учили, – одобрительно сказал альп, хоть и с некоторым, как мне показалось, пренебрежением.

Я нахмурилась. Даже у коня не было в меня веры. Конечно, я знала лечебные травы, каждую девушку учили азам врачевания, чтобы она могла оказать помощь мужчинам, вернувшимся из похода или пострадавшим во время работ на полях. Пусть у меня и не было матери, но Хуж и другие женщины в ауле обучили меня всему, что положено было знать молодой девушке. Наконец что-то из этого мне пригодилось.

Я опустилась на траву, туда, где оставила кинжал и мед. В трещине в каменной гряде злобно жужжали пчелы, недовольные тем, что их потревожили и обокрали. Я могла их понять.

Первым делом я вытерла перепачканный медом кинжал о траву. Дикий мед оказался совсем не липким и оставил лишь несколько разводов на лезвии. Мне удалось убрать их, даже действуя одной рукой, и я спрятала кинжал обратно в ножны.

Закончив с этим, я наконец переключила внимание на мед. Даже на вид это было что-то совсем не похожее на обычные соты, которые к княжескому столу приносили с пасек. Плод труда пчел имел сероватый оттенок, а совсем не насыщенный золотой, как обычно, был твердым и не липким. Пах он одновременно и медом, и воском, нежно и приятно. Я слышала о том, что такой мед добывали пастухи и разноображивали им свое питание. Его можно было долго носить с собой, не боясь, что он перепачкает что-то или испортится.

Я осторожно лизнула медовый камешек у себя в руках. Вкус у него был похож на обычный медовый, но всё-таки чем-то неуловимо отличался. Осмелев, я, пусть и с трудом, откусила кусок меда и стала рассасывать его во рту. После нескольких дней употребления гъомыля⁴⁹, он показался мне просто невероятно вкусным. Я и сама не заметила, как проглотила весь отобранный у пчел кусок.

Доев, я быстро собрала свои вещи, и мы с Джамидежем снова отправились в путь. Солнце приятно припекало, откуда-то доносилось пение птиц и попискивание каких-то мелких зверушек. Мне стало так хорошо и спокойно. Впервые за долгое время меня наполняла уверенность и вера в свои силы. Довольная и расслабленная, я начала напевать себе под нос веселую мелодию.

– Что, горный воздух голову вскружил? – спросил Джамидеж, ведя ушами. – Мы же не так уж высоко забрались.

Он раздул ноздри, принюхиваясь, и это почему-то показалось мне таким забавным, что я громко рассмеялась, раскачиваясь в седле.

Конь фыркнул:

– Нет, от горного воздуха так не развозит, это должно быть мед тебе попался особенный⁵⁰. Смотри из седла не выпади.

Предостережение Джамидежа возмутило меня.

– Да я держусь в седле не хуже отца! – воскликнула я и, перехватив повод, резко оттолкнулась от стремян и, подпрыгнув, встала ногами на седло. Я хотела было выпрямиться, как это делал Шертелуко на свадьбе всего несколько дней назад, но обнаружила, что совершенно не могу держать равновесие. Меня повело в сторону и пейзаж перед глазами начал стремительно заваливаться на бок. В последний момент я кое-как ухватилась за луку седла и смогла удержаться на нем, фактически лежа на боку, как мешок, и при каждом шаге Джамидежа больно ударяясь ребрами о деревянный обтянутый кожей каркас.

Альп остановился и громко захрапел, явно осуждая мое поведение. Мне пришлось приложить усилие, чтобы подтянуть себя наверх и скатиться по конскому боку ногами, а не головой вперед. Оказавшись на земле, я вновь зашаталась и схватилась за стремя, чтобы не потерять равновесие. Тут взгляд мой упал на седельную подушку, и я поняла, что пыталась встать на ней, чего делать категорически не стоило.

– Доигралась? – спросил Джамидеж, повернув ко мне голову.

Сердце бешено стучало у меня в груди, и я никак не могла перевести дыхание, то глотая воздух широко раскрытым ртом, то пропуская вдох. Мир все еще покачивался перед глазами, и я не была уверена, связано ли это с тем, что меня качает, или же это зрение подводило меня. Я скосила глаз на Джамидежа, и меня накрыла горькая и отрезвляющая волна стыда.

Сраженная ей, как резким порывом ветра, я опустилась на землю у ног альпа и закрыла лицо руками. Подумать только, опьянела от горного меда. Чуть не сломала шею, свалившись с коня в пустой попытке что-то доказать ему же. Так глупо и обидно.

Я услышала стук копыт о камень, и меня обдало горячим пахнущим прелой травой дыханием Джамидежа.

– Вставай, Сурет, нам нужно двигаться дальше.

Я убрала ладони от лица и подняла глаза на альпа. Он наклонил ко мне голову и терпеливо ждал, пока я соберусь с мыслями.

– Прости, Джамидеж, – прошептала я, – я вела себя неподобающе.

Конь повел ушами.

– Ничего. Мне стоило предвидеть, что этот горный мед может оказаться не так прост. Главное, что ты не пострадала.

Движимая внезапным порывом благодарности, рожденным не то опьянением, не то терзающими меня в последнее время сомнениями, я подалась вперед и обняла Джамидежа за шею. Тот сперва удивленно коротко всхрапнул, а потом начал медленно поднимать голову, подтягивая меня за собой и заставляя встать на ноги.

Я постояла еще немного, прижимаясь к мягкой теплой конской морде и слушая его размеренное и спокойное дыхание. Джамидеж молчал, позволяя мне эту вольность. Мое сердце и дыхание наконец успокоились, а ноги снова прочно встали на землю. Только тогда я отпустила альпа и, пусть и с небольшим усилием, забралась обратно в седло.

Мы вновь пустились в путь по все сужающемуся плоскому карнизу между отвесной стеной по левую руку и обрывом теснины по правую. В любой другой ситуации эта дорога напугала бы меня, и я с ужасом глядела бы вниз на несущийся далеко-далеко ручей, но сейчас моя душа была спокойна, я знала, что, какой бы сложной не была дорога, Джамидеж сможет пройти ее и принесет меня в священную рощу белой лани.

Так и произошло. К полудню карниз пошел вверх и быстро вывел нас на плато на вершине. Здесь уже росли лишь невысокие коренастые деревья, а совсем рядом, так близко, что мы бы добрались до тех мест к закату, белел еще не сошедший запыленный снег, покрывающий уходящие вверх северные склоны. Но наш путь лежал не туда, а вперед по плато, которое, постепенно снижаясь, все плотнее зарастало деревьями, сперва низкорослыми, а дальше все более и более мощными. А далеко впереди за рощей опасными уступами возвышалась она, священная гора Ошхамахо.

Мы вошли под сень деревьев, когда их тени уже удлинились настолько, что едва ли не вдвое превосходили свои источники. Мне хотелось продолжать путь, несмотря на неминуемо наступающие сумерки, но Джамидеж отговорил меня.

– Не дело вечером решать⁵¹, – вот, что он сказал, и остановился у подходящей для ночлега проталины, наотрез отказавшись двигаться дальше. Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Лежа в темноте у догорающего костра и вслушиваясь в звуки леса – крики птиц, шуршание животных, шелест листьев на ветру – я размышляла о том, что будет дальше. Вплоть до этого момента я не задавалась вопросом, как же я найду волшебную лань и заполучу ее молоко. Я знала, что мне нужно сделать это. Я верила, что я смогу. Но я не задумывалась, как именно. Прежде передо мной стояли другие задачи: покинуть дом, добраться до гор, найти путь к священной роще, и, поглощенная ими, я вовсе не обращалась мыслями к самой последней, самой важной задаче.

– Джамидеж, – позвала я.

Ответом мне стали конское фырчанье и звуки жевания.

– Как ты думаешь, а белая лань может говорить человеческим языком?

Звуки жевания приблизились.

– С чего ты вдруг заинтересовалась этим? – спросил альп с набитым ртом, не отрывая нос от земли.

– Я подумала, как же я получу ее молоко. Лань ведь не поймать в силки.

– Мхм, – Джамидеж продолжал с аппетитом жевать и казался далеким от моих переживания, – может и умеет.

– А если нет?

– Наверняка я смогу ее догнать.

– А если нет?

– Ты же слышала предания, лани сами идут в руки юным девам и дают им свое молоко.

Джамидеж вернулся к кормежке, а я – к своим тревожным размышлениям. Обсуждать что-то с альпом, когда тот был в подобном настроении, было совершенно невозможно. Я даже невольно засомневалась в желании альпа спасти отца, но быстро отругала себя за подобные мысли. Возможно, Джамидеж просто верил в меня больше, чем я сама.

«О Мэзгуащэ⁵², покровительница лесов и диких зверей, – помолилась я про себя, плотно зажмурив глаза, как в детстве, когда мне чего-то очень-очень хотелось и я просила об этом богов, – помоги мне найти твою белую лань исцелить отца ее молоком».

Я повторяла это про себя, пока не уснула.

Мне снился отец. Такой, каким я видела его последний раз: бледный, едва живой, кажущийся маленьким среди подушек. Было темно, но с ним в комнате почему-то никого не было, и я испугалась, что злые духи придут и похитят остатки его жизненных сил. Но вместо этого комната вдруг наполнилась светом, будто в окно заглянула луна. Прекрасная женщина с лицом, источающим нежный серебристый свет, и переливающимися чистым золотом волосами, вошла в комнату, озаряя ее. Она подошла к отцу, положила руку ему на грудь, наклонилась к нему и что-то прошептала. Отец заворочался в кровати, как если бы ему снился беспокойный сон. Женщина отстранилась и покачала головой, а после повернула голову и посмотрела прямо на меня. Ее глаза цвета меда излучали тепло. Но в них была также и грусть. Она снова покачала головой и будто хотела что-то сказать, но в этот момент яркий солнечный свет ударил мне в глаза, и я проснулась на лесной полянке в священной роще у подножья Ошхамахо, так далеко от постели отца. Мне оставалось лишь надеяться, что в своем сне я увидела не его смерть.

Я позвала Джамидежа, и мы, бок о бок, двинулись вглубь рощи. Деревья становились все выше и гуще, и с каждым шагом мне все больше вспоминался темный лес в лощине, где я потерялась несколько дней назад. Я испугалась, что снова заблужусь среди похожих друг на друга, как две капли воды, деревьев, и так и не достигну своей цели. Но прежде, чем когти отчаяния впились в мое сердце, лес расступился, и моему взору открылась просторная поляна, поросшая алыми цветами, а в центре ее – огромный древний дуб. Ближе к земле его кора плотным толстым поясом обхватывала ствол, но на высоте чуть больше человеческого роста ее обезображивал огромный обожженный шрам. Когда-то давно молния расколола это дерево надвое. Рана уже зажила, и над ней шелестели ажурные изумрудные листья. И все же след благословения Щыблэ сохранился. Не могло быть сомнений в том, что именно это дерево и является сердцем священной рощи.

Я приблизилась, почти по колено утопая в траве. Меня окутал легкий и сладкий аромат цветов. Поляна дышала жизнью, цвела ею, пахла ею. Я положила руку на грубый шершавый ствол дуба, и ощутила, как энергия наполнила меня, щекоча кончики пальцев. Я закрыла глаза и вознесла молитву, бессловесную и состоящую лишь из образов и эмоций. У меня не было сомнений, что здесь она будет услышана.

Вдруг до моих ушей донесся шорох, новый звук среди шелеста листвы и жужжания насекомых. Открыв глаза, я увидела всего в нескольких шагах от себя изящную лань с ослепительно белой шкурой. У ее ног жался крохотный олененок, только недавно родившийся. Лань смотрела на меня с интересом в черных глазах-бусинках, не убегала, но более и не приближалась.

Я сделала шаг в сторону от дерева, стараясь двигаться как можно тише и осторожней. Я боялась спугнуть волшебное создание. Но прежде, чем я успела сделать что-то еще, лань заговорила:

– Зачем ты тревожишь покой священной рощи, человеческая женщина?

У нее был высокий и резкий голос, в котором звенели нотки недовольства. Я покосилась в сторону, откуда пришла, и увидела Джамидежа на краю поляны, напряженно наблюдающего за происходящем.

– Мой отец болен. Я ищу лекарство для него, – мне пришлось собрать в кулак всю свою уверенность, чтобы произнести эти слова ровно и спокойно.

Лань молчала, выжидающе глядя на меня.

– Наши джэгуако поют, что молоко белой лани лечит любые болезни.

Лань громко фыркнула и начала водить головой из стороны в сторону. Олененок плотнее прижался к матери, прячась между ее ногами.

– Я белая лань, приближенная Мэзгуащэ, почему я должна дать тебе молоко, предназначенное для моего сына?

Я открыла было рот для ответа, но осеклась. Была ли у меня правда веская причина требовать у дикой лани ее молоко? Коровы делились с нами своим молоком в обмен на кров, защиту и пищу зимой. Но эта лань жила в волшебной роще вдали от людей, и для нее я была не более чем нарушителем спокойствия. А я еще и требовала от нее что-то.

А потом меня осенило. Ведь я была гостем в доме лани. А разве не должен хороший хозяин подать гостю лучшие блюда и отдать одежду со своего плеча, если тот только попросит? Если люди установили у себя такие порядки, то уж волшебная лань, приближенная Мэзгуащэ, точно должна была соблюдать их. Я подняла глаза на лань и ответила так твердо, как только могла:

– Я прошу тебя как гость, благородная лань, не чтобы обобрать тебя, а лишь потому, что нужда моя велика и жизнь отца дороже мне моей собственной.

Волшебная лань не ответила. Она двинулась вперед, обходя меня, разглядывая со всех сторон. Она водила ушами, а ее хвост подрагивал. Обойдя меня и осмотрев, лань еще какое-то время молчала. Маленький олененок, который все это время тоже разглядывал меня и принюхивался, осмелев, вышел из-под защиты матери и подошел поближе. Он оказался таким крохотным, милым и пушистым, что мне захотелось погладить его, как щенка, но я не посмела прикоснуться к детенышу без разрешения матери.

Лань наклонилась к олененку и несколько раз лизнула его спинку и голову между ушами. А потом, выпрямившись, вновь посмотрела на меня и сказала:

– Хорошо. Раз твое стремление спасти отца так сильно, что привело тебя в эту рощу, я дам тебе мое молоко. Но не больше, чем один къыр-къыр⁵³.

Меня захлестнула волна радости. То, ради чего я покинула дом и проделала весь этот путь, наконец-то оказалось так близко. Теперь-то все точно будет хорошо. Молоко волшебной лани исцелит отца, и все будет, как прежде.

Из этого восторженного состояния меня вывел раздраженный голос лани. Ее маленький хвостик раздраженно подрагивал, и она смотрела на меня как будто исподлобья.

– Чего стоишь? Или ты думаешь я сама подою себя?

Я остолбенела. Я не задумывалась о том, как именно я получу молоко лани. Мне и в голову не приходило, что придется подоить волшебное существо. С благоговением я опустилась на колени перед благородным животным. Лань повернулась ко мне боком, позволяя достать до аккуратного вымени, скрытого между задними ногами. Оно оказалось куда меньше, чем у коров или коз, которых мне приходилось доить. Я отстегнула от пояса флягу и, используя остатки воды, омыла сперва вымя, а затем свои ладони. Я знала, что легко смогу найти воду в горах, и ни секунды не сомневалась, опорожняя флягу, чтобы заполнить ее чудотворным молоком.

Я осторожно взялась за один из сосков и сжала кулак.

– Осторожнее, – прикрикнула на меня лань, поворачивая ко мне голову, – что вас, человеческих девушек, уже совсем не учат доить правильно?

Я смутилась и, убрав пока руки подальше от нежного вымени, постаралась вспомнить, чему меня когда-то учила Хуж. Дойка животных была для меня не более чем развлечением, детской забавой, чтобы разнообразить занятия, подобающие гуащэ, и едва ли у меня это когда-то хорошо получалось. Просто животные на нашем дворе не могли отругать меня, как волшебная лань.

Олененок подошел с другой стороны от матери и с любопытством просунул голову к вымени. Я забеспокоилась, что он начнет сосать молоко и помешает мне получить его, но вместо этого малыш просто облизал торчащие соски, будто желая помочь мне. Теперь мои руки лучше скользили, и я смогла осторожно и нежно взяться за один из сосков и, аккуратно сдавливая его, пустить во фляжку первое молоко. Оно пахло подобно овечьему, но немного слаще, и казалось таким же вязким.

– Так-то лучше, – раздался у меня прямо над ухом звонкий голос лани, – не сбавляй темпа, а то провозишься весь день.

Я послушно продолжила дойку, и постепенно мои пальцы начали двигаться увереннее и быстрее. Небольшая фляжка наполнилась совсем быстро, и я поспешила остановиться. Стряхнув остатки молока с рук, я закрыла флягу и, не вставая, поклонилась лани.

– Спасибо тебе, благородная лань, я не забуду твой дар.

– Смотри не изведи его попусту.

С этими словами лань отвернулась от меня и, высоко поднимая ноги, зашагала прочь. Маленький олененок чуть задержался, посмотрел на меня любопытными черными глазками и неожиданно лизнул мою еще пахнущую молоком руку. Прежде, чем я успела как-то отреагировать, малыш отскочил, будто испугавшись, и со всех ног побежал за матерью. Мне оставалось только наблюдать, как они уходят. На опушке леса лань остановилась, обернулась ко мне, но ничего не сказала. Через секунду она уже скрылась среди деревьев.

Я медленно, пребывая в каком-то странном благоговении, поднялась с колен и задрала голову к небу. На его поверхности не было ни облачка, ни изъяна, только бесконечная голубая гладь. Вдруг на небе появилась черная точка, будто клякса – огромный орел, паря кругами, спускался вниз с горных вершин. Хорошее ли это было предзнаменование или худое? Орлы – благородные птицы, но многие из них, как великий Ан-Ак⁵⁴, служат злу.

Я тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Я не старая женщина, чтобы думать о предзнаменованиях и гадать на бобах. Я дочь пши, и я получила то, зачем отправилась в это путешествие. Ничто больше не могло остановить меня на моем пути назад к отцу, ни добрые знамения, ни дурные.

– Видишь, я же говорил, что лани сами идут в руки юным девам, – заржал Джамидеж, когда я подошла ближе.

– Вообще-то, мне пришлось ее уговаривать, – надулась я, – ты что, не слышал?

– Нет. Должно быть, ветер в другую сторону. Ты готова возвращаться?

– Конечно! И как можно скорее.

Мы двинулись обратно через рощу и дальше по скальному уступу. Я положилась на Джамидежа и совсем не следила за тем, куда он скачет. Все, что волновало меня – это фляга с драгоценным молоком лани, которую я всю дорогу прижимала к груди. В этот момент для меня не было ничего ценнее на свете.

С наступлением сумерек мы вновь подошли к аулу и, дождавшись, пока окончательно стемнеет, чтобы не привлекать лишнего внимания, пробрались в тот же заброшенный дом и переночевали в нем. С первыми проблесками рассвета мы снова отправились в путь, так и не встретившись ни с кем из жителей этого отдаленного поселения. Каменистая тропинка вела вдоль ручья по узкой теснине назад к водопаду. Порой ее преграждали высокие камни и завалы, и тогда Джамидеж шел по руслу ручья, постоянно жалуясь на холодную воду и скользкую гальку. Я отвечала ему что-то, как требовала вежливость, но мои мысли были далеко.

Я представляла, как возвращаюсь домой и исцеляю отца при помощи волшебного молока. В моих фантазиях все восхваляли мой поступок – уорки, старейшины, простые аульчане, и конечно же Нурби с отцом. Я представляла джэгу, которое устроят в честь выздоровления Шертелуко, и даже песню, которую обо мне сложат джэгуако. Прекрасная и доблестная Сурет, подобная самой Даханаго⁵⁵, бесстрашно пустившаяся в далекий путь, преодолевшая препятствия и вернувшаяся с победой.

Из сладких фантазий меня вывело то, что Джамидеж вдруг резко остановился. Я встрепенулась и впервые за долгое время огляделась по сторонам. Мы были уже почти у самого водопада и тропы, ведущей наверх. Мне не удавалось понять, что взволновало Джамидежа, пока до моих ушей не донеслось тихое, полное боли блеяние, едва пробивавшееся сквозь громкий шум воды.

Приглядевшись, я увидела на другом берегу у самой скальной стены изломанное тело маленького горного козленка. Его ноги торчали под совершенно неестественными углами, из одной из них наружу торчали окровавленные кости. Светлая шерсть животного побурела от запекшейся крови. Должно быть, козленок сорвался со скалы или же был сброшен вниз орлами. Боги не пощадили его, оставив медленно умирать в одиночестве в полумраке теснины. От этого зрелища все у меня внутри сжалось, и я громко вздохнула, прижав руку к груди.

– Нам стоит избавить его от страданий, – тихо сказал Джамидеж, понуро опустив уши.

Я вздрогнула. Мне никогда не доводилось убивать живое существо. Заклание птицы и скота считалось мужским делом, и я всегда старалась находиться как можно дальше, когда это происходило. Я бросила быстрый взгляд на кинжал у меня на поясе. Могла ли я вонзить его в горло несчастному козленку? Услышать его последний предсмертный вздох? Испачкать руки его еще горячей кровью? Я с ужасом отвела глаза.

Но мой взгляд вновь упал на козленка. Я понимала, что животное в агонии. Что я спасу его от страданий, которые могут длиться и несколько дней, если смогу пересилить себя и сделать то, что должно.

А потом мне в голову пришла безумная мысль. В моих руках была фляжка с молоком лани. Чудесным средством, исцеляющим все болезни. Да, къыр-къыр был мал, но все же молока в нем было достаточно, чтобы хватило и отцу, и этому несчастному козленку.

Радостная, я скатилась из седла.

– Что тебя так воодушевило? – с сомнением спросил Джамидеж, кося на меня глаз.

– Я знаю, как спасти его! Я дам ему немного молока.

– Хм, может сработать, – тон альпа не изменился, – главное, чтобы и Шертелуко хватило.

– Я буду осторожна.

Я стрелой метнулась к козленку, держа фляжку наготове. Вблизи состояние животного ужасало еще больше. Одна из его ног была сломана настолько сильно, что будто едва держалась на суставе, а хребет попал прямо на острый камень, наверняка переломивший его. В воздухе витал мерзкий запах заветрившейся крови. При моем приближении козленок испугано заблеял и попытался подняться, но его задние ноги не шевелились вовсе.

– Тихо-тихо, малыш, – мягко произнесла я, – сейчас тебе станет легче.

Я наклонилась к козленку и, вскрыв фляжку, влила несколько глотков в рот животному. Истощенный козленок проглатывал влагу, едва она попадала ему на язык.

Я думала, что козленок тут же, как по волшебству, исцелится, но ничего не произошло. Я сделала несколько шагов назад, все еще ожидая чуда, но козленок так и лежал, изломленный, и смотрел на меня полными муки желтыми глазами с прямоугольным зрачком.

– Джамидеж, – тихо позвала я, – почему ничего не происходит?

Конь подошел ближе, громко хлюпая по воде. Он наклонился к козленку, обнюхал его.

– Может быть, ты дола ему недостаточно молока?

Я снова наклонилась к умирающему животному и влила ему в рот еще несколько глотков. Фляжка уже была наполнена примерно на половину, и я знала, что больше потратить я уже не могу.

Я снова отошла и встала рядом с Джамидежем. Мы напряженно ждали, буравя козленка взглядами. Я каждый раз содрогалась, когда несчастный грустно, будто плача, блеял. Мне казалось, что он умоляет меня прекратить его страдания. Время шло. Медленно, будто ползущая по камню улитка. И ничего не происходило. Волшебного исцеления не наступало, перед нами все так же лежал искалеченный умирающий козленок.

– Почему ничего не происходит? – повторила я.

Меня обуял ужас. Неужели это все ложь? Неужели молоко белой лани не может исцелить все болезни? Неужели надежды нет?

Ноги подогнулись от отчаяния, я упала на колени, больно ударившись о камни, и зарыдала. Я колотила руками землю, выла и причитала «почему ничего не происходит?» снова и снова. Мое сознание будто вновь застелил туман, как тогда, когда лекарь сказал, что надежды на выздоровления отца нет. Тогда от отчаяния меня спасла вера в целительную силу молока белой лани. А теперь стало ясно, что это была не более чем байка джэгуако, красивая легенда для глупых гуащэ.

– Что это тут у нас? – звук этого голоса будто окатил меня ледяной водой, приводя в чувство. Я подняла заплаканный глаза и увидела в нескольких шагах от себя Псыгуащэ. Прекрасная женщина с рыбьим хвостом сидела на крупном камне и причесывала состоящие из воды волосы изящным гребнем. Ее лицо выражало презрение.

– Маленькая гуащэ поверила в волшебство? Глупо.

Речная дева посмотрела на искалеченного козленка, чье состояние так и не изменилось.

– Смерть нельзя обмануть. Нельзя отвести.

Псыгуащэ махнула рукой, и ручей, вдруг выйдя из берегов, захлестнул козленка и понес его вниз по руслу к хвосту речной девы. Когда козленок оказался к ней достаточно близко, Псыгуащэ взмахнула рукой с длинными когтями-льдинками, перерезая ему шею и наконец освобождая от страданий. Вода ручья окрасилась в алый, когда из раны потекла густая горячая кровь.

Я не знала, что сказать, не знала, что делать. Я все так же стояла на коленях, а по моим щекам текли слезы. Стоящий рядом Джамидеж тоже молчал, грустно опустив голову и даже не размахивая хвостом, чтобы отогнать насекомых.

– Если ты правда хочешь спасти отца, тебе нужно обратиться к уддам и колдунам, что собираются на Ошхамахо, – скучающим голосом сообщила мне Псыгуащэ, – но они просят дорогую цену. Не то, что я.

С этими словами речная дева спрыгнула с камня и растворилась в кровавом ручье.

Я сидела, лишенная дара речи, мокрая от волны, которую подняла Псыгуащэ, и плакала. Джамидеж какое-то время постоял рядом со мной, а потом начал ходить взад-вперед, нервно махая хвостом – совсем как человек, меряющий шагами комнату.

Я смогла успокоиться, только когда тени начали удлиняться и в теснине стало еще темнее, чем было. С трудом поднявшись на затекшие и ушибленные о камни ноги, я спросила у Джамидежа, а может и просто у мира вокруг, у богов, злых и добрых духов:

– И что мне теперь делать?

– Я не знаю, – пустым голосом ответил альп.

– Псыгуащэ сказала, что где-то на Ошхамахо есть колдуны, которые могут спасти отца.

Джамидеж всхрапнул и громко ударил копытом по камням:

– Людям запрещено подниматься на Ошхамахо⁵⁶, Сурет.

Во мне вдруг закипела злоба. У меня был шанс спасти отца. Почему я должна была отказываться от него? Пусть цена будет высока, я на все готова. Я уже пожертвовала своими волосами, своей красотой, и была готова идти дальше.

– Я должна попробовать! Я не могу отступить сейчас!

Я была слишком близка к успеху, слишком окрылена своими собственными глупыми фантазиями, и падение вниз, в суровую реальность будто сломало меня так же, как козленка, которого я пыталась спасти. Душевная боль пронзала меня, такая сильная, что я почти что чувствовала ее телом. И единственным, что хоть немного заглушало ее, оказался гнев. Гнев укреплял мою решимость и давал мне сил.

– Сурет… – начал было Джамидеж, но я перебила его:

– Я отправлюсь туда, с тобой или без. Я не могу отступить. Я должна спасти отца, чего бы это не стоило.

Конь тряхнул гривой и склонил голову в мою сторону.

– Хорошо. Если ты уже все решила, я пойду с тобой.

– Спасибо, – я положила руку на теплый нос альпа, и простояла так, пока мое сердце не успокоилось.

После я вновь открыла свою фляжку и с ненавистью вылила молоко лани в ручей. Глупая сказка. Ложь. Я была так наивна, когда поверила в нее…

Промыв флягу, я набрала в нее воды и хотела уже запрыгнуть в седло, когда меня отвлек звук скатывающихся по крутому склону мелких камней. Я подняла голову, то же сделал и Джамидеж. Высоко над нами, в самом начале ведущей вниз тропы, стояли два коня с всадниками.

– Сурет? – донеслось до меня восклицание, усиленное узкими стенами теснины.

Я узнала этот голос. Эту гордую осанку и простую одежду. Нурби. Неужели он последовал за мной? Решил разыскать меня? Но зачем? Едва ли чтобы помочь. Наверняка он хотел остановить меня, вернуть меня домой. Я не могла этого допустить.

Я одним прыжком взлетела в седло и крикнула:

– Неси меня, Джамидеж, неси как ветер! Вперед к Ошхамахо!

Альп не стал возражать, видимо, разделяя мои опасения. Перемахнув через ручей, он полетел вперед так быстро, как только позволяла сложная дорога. Волшебный конь будто летел над землей, едва касаясь копытами камней, но высекая из них искры. Его тяжелое дыхание создавало во влажном начинающем остывать воздухе облачка пара, напоминая мне легенды о конях великих нартов, которые дышали огнем.

– Сурет, подожди! – нагнал меня крик Нурби.

Но его конь не мог сравниться с моим. Не мог в несколько прыжков преодолеть тяжелый опасный спуск в пропасть. Моему названому брату было не угнаться за мной, а значит, у меня был шанс завершить то, зачем я отправилась в это путешествие.

Мы вновь пронеслись через теснину, через аул, даже днем почти такой же мертвый, как и ночью, через пологий покрытый лугом склон горы. Там я попросила Джамидежа остановиться. Усталость от пережитого накатила на меня, как опьянение после сано, и я едва держалась в седле. Альп согласился постоять на страже, чтобы мы успели уйти прежде, чем Нурби нагонит нас. Я была слишком подавлена и измотана, чтобы понять, как Джамидеж относится к моему нежеланию сталкиваться с названым братом – сам он ничего не говорил. Едва моя голова опустилась на седельную подушку, я провалилась в сон. Беспокойный, полный тревожных образов и обрывков пережитого сон, не приносящий успокоения. Когда я проснулась, не менее разбитая, чем прежде, солнце лишь немного переместилось по небу.

Я попросила Джамидежа вновь помочь мне добыть горный мед. Мне не хотелось обирать пчел, тяжело работавших каждый день, чтобы вырастить своих детей, но я надеялась, что пьянящая сладость хоть немного поможет мне отвлечься от тяжелых мыслей и чувств, камнем лежащих на сердце. Мои руки тряслись, и я с трудом удерживала кинжал, но все же ценой нескольких укусов и мелких порезов мне удалось добыть большой кусок меда. Я тут же съела часть, а остальное спрятала в переметную сумку с припасами.

Мы снова двинулись в путь. По опасному карнизу над пропастью и каменистому крутому склону – назад к священной роще, воспоминание о которой теперь вызывало у меня отвращение. От тряски, пьянящих свойств меда и усилившейся к вечеру от безветрия жары меня разморило, и я задремала в седле. Я проснулась, когда сумерки уже плотно укутали сиреневым платком окружающие нас деревья, становящиеся все ниже и ниже. Я поняла, что мы уже покидали священную рощу. Джамидеж шел размеренным шагом, чтобы я не выпала из седла и не зацепилась за низкую ветку. Я оглянулась и увидела среди редких крон низкорослых деревьев силуэт священного дуба, темный на фоне вечернего неба.

Я долго моргала, пытаясь избавиться от ощущения попавшего в глаза песка. Слезы не шли, хотя мне стоило бы разрыдаться, облегчить душу. Но мои глаза высохли, будто Псыгуащэ забрала из них всю воду, как из горных рек в период засухи. У меня остались лишь злость и решимость.

– Смотри, Сурет, – я вздрогнула, услышав голос Джамидежа, – горячий источник.

Я снова заморгала, все еще чувствуя сухость в глазах, и с трудом разглядела в сгущающихся сумерках несколько каменных ванн, расположившихся вдоль поднимающейся вверх скалы. В вечерней прохладе от воды поднимался пар. Я только сейчас поняла, что к аромату нагретых трав и деревьев прибавился запах железа.

Я осознала, как давно не купалась. Все произошедшее, эта череда падений, взлетов и еще более болезненных падений, настолько выбили почву у меня из-под ног, что я забыла о самых простых вещах. На пятый день в седле от меня, должно быть, несло как от вымазавшейся в нечистотах собаки. Хорошо, что за последние несколько дней я ни разу не столкнулась с людьми – что бы они подумали!

Я грузно спрыгнула на землю. Все кости почему-то ломило, а голова шла кругом. Едва шевеля руками, я стянула с Джамидежа седло и потник, сняла уздечку и сложила все это на большой плоский камень, так удачно оказавшийся прямо под боком. В небольшом углублении выходящей из земли каменной плиты я развела огонь и поставила воду в котелке греться.

Я попробовала рукой воду в самой большой естественной ванне. Она была приятно-теплой и вблизи еще сильнее пахла влажной ржавчиной. Я хотела было начать раздеваться, но поняла, что Джамидеж щиплет низкорослую траву всего в нескольких шагах от меня. Мне вдруг стало неловко. Могу ли я раздеться в присутствии альпа? С одной стороны, он не человек, а с другой, все же мужчина.

– Джамидеж? – я удивилась, как тихо и измождено прозвучал мой голос.

– Ммм? – во рту альп держал целый клок травы, который постепенно исчезал между его равномерно двигающимися губами.

– Ты можешь, эм, отойти?

Конь чуть наклонил голову. В слабом свете луны и моего небольшого костра я едва видела его. Он отреагировал не сразу, не то жуя, не то раздумывая над моими словами. Мне стало еще более неловко.

Наконец, Джамидеж ответил, и в его голосе я услышала пришедшее понимание.

– А. Не стоит стесняться меня, я же конь, – он издал звук, который мог бы сойти за смешок, но, видимо, что-то в моем выражении лица заставила его сменить тон на более серьезный. – Но, если тебе так будет спокойнее, я отойду и отвернусь.

– Спасибо, – я слегка кивнула коню.

Джамидеж тут же развернулся и отошел в сторону шагов на тридцать. С такого расстояния в темноте я едва видела силуэт его крупа и летающий туда-сюда хвост. Я понадеялась, что и альп не сможет рассмотреть меня купающуюся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сакля – общее русскоязычное историческое название домов на Кавказе. Изначально слово грузинского происхождения. Дома у адыгов имели каркасное строение: стены плели аналогично корзине и обмазывали глиной или саманом.

Вернуться

2

Уорк – дворянин, рыцарь. Общее название воинского сословия адыгских народов. Уорки служили князю и должны были вместе со своими людьми сопровождать его в военных походах. Они владели землей и крестьянами, из-за чего в русской историографии, как правило, называются дворянами. Но учитывая жесткий морально-этический кодекс уорков, слово «рыцарь» кажется многим более подходящим.

Вернуться

3

Сурет – имя многих героинь адыгских сказок, самая известная – «Сурет, которую не могли заставить заговорить».

Вернуться

4

Джэгуако – бард, трубадур. Певец и сочинитель народных песен, хранитель народной памяти и истории. Поскольку у адыгов не было своей письменности, истории, предания и т.д. передавались через песни, создаваемые и сохраняемые джэгуако.

Вернуться

5

Пши – князь. Самый высокий титул в адыгской социальной иерархии.

Вернуться

6

По традиции адыгов и других кавказских народов, дети знатных людей должны были воспитываться в чужой семье едва ли не с рождения. Эта практика называется аталычество. Приемный отец (аталык) должен был воспитать ребенка, сделать из него (нее) достойного мужа или девушку, и после вернуть в родительский дом.

Вернуться

7

Нагучидза (НэжъгъущIыдзэ) – злая старуха-ведьма, голая со свисающими грудями. Образ сродни Бабе Яге.

Вернуться

8

Имя Нурби можно условно перевести как «воин света», а еще так звали деда автора.

Вернуться

9

Для адыгов было характерно множество видов родства, которое считалось равноценным кровному. Например, названые брат и сестра не могли вступать в брак так же, как и родные.

Вернуться

10

Джэгу – праздник, игрище.

Вернуться

11

Унауты (унэIут) – лишенные прав домашние слуги, по сути рабы.

Вернуться

12

Гуащэ – княгиня, княжна.

Вернуться

13

Кунацкая – отдельный дом (комната) в хозяйстве адыгов, предназначенный для приема гостей. Законы гостеприимства предполагали, что гостю нельзя отказать в приеме, более того, ему нужно дать все самое лучшее и защищать его от посягательств. Поэтому дружба с большим числом людей в разных местах была самым верным способом безопасно путешествовать по Кавказу. Такой друг назывался кунаком, отсюда и название помещения.

Вернуться

14

Джины (жын) – духи, бывают добрые-белые и злые-черные.

Вернуться

15

Котурны (пхъэвакъэ) – деревянные туфли-платформы (ходунки) высотой 16-20 см, являвшиеся традиционной парадной обувью высокородных адыгских женщин.

Вернуться

16

Чувяки – мягкая кожаная обувь без каблука, главная обувь адыгов независимо от пола.

Вернуться

17

Пшынэ – гармонь.

Вернуться

18

Тхамада – распорядитель праздника, по одной из версий это слово заимствовано в русский из адыгских языков.

Вернуться

19

Зафак – адыгский танец, который использовался для знакомства молодежи.

Вернуться

20

Шичепшин – адыгский двухструнный смычковый инструмент.

Вернуться

21

Камыль – адыгская флейта.

Вернуться

22

Хатияко – распорядитель танцев на джэгу и один из ключевых участников любого адыгского праздника.

Вернуться

23

Аджагафа – ряженый в маске козла, в вывернутом наизнанку тулупе. Скоморох, развлекающий людей на джэгу.

Вернуться

24

Слово джигит имеет тюркское происхождение, но в русскоязычной традиции для обозначения хорошего наездника и в целом молодого мужчины в адыгском фольклоре используется именно оно.

Вернуться

25

Сано – вино.

Вернуться

26

Адыгская народная песня «Си Пакъ».

Вернуться

27

Удж – адыгский танец, танцующийся в кругу. Изначально был ритуальным.

Вернуться

28

Пастэ – адыгское блюдо из пресной пшенной крупы, уваренной до почти твердого состояния. Используется в адыгской кухне вместо хлеба.

Вернуться

29

Гедлибжэ – курица, тушеная в сметане. В зависимости от региона курица или готовится отдельно от соуса (либжэ) или тушится в нем.

Вернуться

30

Халюж – чебурек с начинкой из адыгейского сыра.

Вернуться

31

Кумган – кувшин для омовения.

Вернуться

32

Анэ (lэнэ) – трехногий круглый столик-поднос, на котором подавали еду.

Вернуться

33

Тхашхогухаж (Тхьэшхуэгухьэж) – праздник сбора урожая.

Вернуться

34

Считалось, что троекратный удар по железу отпугивает злых духов, поэтому у входа в дом больного вешали лемех или другой металлический предмет.

Вернуться

35

Чапщ – лечебный обряд, призванный отпугнуть от больного злых духов и привести к выздоровлению. Сопровождался танцами, играми, песнями и частушками.

Вернуться

36

Щыблэ – бог грозы, один из главных богов адыгов.

Вернуться

37

Кош (кошара) – организованный на выпасе загон для скота и домик для пастуха.

Вернуться

38

Абра-камень – волшебный камень, настолько тяжелый, что сдвинуть его с места может только богатырь.

Вернуться

39

Тхашхо – верховный бог. По одной из теорий является переосмыслением христианского бога, которое сформировалось во времена, когда адыги находились под влиянием христианства.

Вернуться

40

Емиш – бог-покровитель овец.

Вернуться

41

Нарты – мифический народ из адыгского эпоса.

Вернуться

42

Удды – ведьмы.

Вернуться

43

Шауей – один из героев-богатырей нартского эпоса. Нарыбгея – его мать-великанша. «Шауей, единственный сын Нарыбгеи» (Шэуей, Нарыбгейм и къуэ закуъэ) – классическое наименование нарта в эпосе. У Шауея был конь каурой (или гнедой) масти Джамидеж, который скрывал свою волшебную сущность под личиной хромоногой вислоухой клячи.

Вернуться

44

Молния – символ бога грозы Щыблэ, считается священной. Дерево, в которое попала молния, или могила убитого молнией человека, становились святыми местами.

Вернуться

45

Псыгуащэ (также Псыхогуащэ) – дословно «речная княгиня», волшебное существо сродни русалке или ундине. Также может заманивать мужчин в омут своей красотой. В более древние времена Псыгуащэ была богиней рек.

Вернуться

46

Ханцегуащэ – буквально «княгиня-лопата», сделанное из лопаты чучело девушки, которое топили в реке, чтобы вызвать дождь.

Вернуться

47

Шхьэц дахэр бзылъхугъэм и накъуэщ. Адыгская поговорка.

Вернуться

48

Лягур – сушеное (или вяленое) мясо, исторически в основном баранина или козлятина.

Вернуться

49

Гъомыль – собирательное название для походной пищи.

Вернуться

50

Каменный мед пчелы делают из цветов рододендрона и азалии, из-за чего он может быть пьянящим.

Вернуться

51

Жэш унафэр унафэ хъунукъым. Адыгская поговорка, дословно «решение (или намерение), принятое вечером, не очень хорошее».

Вернуться

52

Мэзгуащэ (букв. лесная княгиня) – дева леса или богиня леса, покровительница лесов и диких зверей. В более поздние периоды ее сменило мужское божество – Мэзитха (бог леса).

Вернуться

53

Къыр-къыр – походная фляжка.

Вернуться

54

Ан-Ак – гигантский орел из нартского эпоса, служивший злому богу (или богоподобному существу) Пако.

Вернуться

55

Даханаго – одна из нескольких женщин-воительниц в нартском эпосе, отличавшаяся как невероятной красотой, так и доблестью.

Вернуться

56

У адыгов было предание, что верховный бог Тха (в других вариантах, другие боги) запретил людям подниматься на Эльбрус.

Вернуться