Алексей Хромов
Комната с манекенами, или Синдром Унхаймлихе

Предисловие

Что происходит с охотником на монстров, когда охота окончена, а самый страшный монстр оказывается отражением в зеркале? Он пытается разбить зеркало. Он уходит в тишину.

Читатели, прошедшие вместе с Арионом Ветровым через ледяные лабиринты «Анатомии Тени», оставили его именно в такой тишине. Опустошенным, раздавленным, поклявшимся больше никогда не заглядывать в бездну чужого безумия. Год он старательно выстраивал вокруг себя хрупкое равновесие, заменяя протоколы допросов стихами Рильке, а криминальную антропологию – музыкой Эрика Сати. Он пытался жить на поверхности, не анализируя, не погружаясь. Просто быть.

Но есть тьма, которая не ждет, когда в нее заглянут. Она приходит сама, стучась в дверь телефонным звонком посреди ночи.

«Комната с манекенами или Синдром Унхаймлихе» – это не просто новое расследование. Это второй круг личного ада для Ариона Ветрова. На этот раз зло, с которым ему предстоит столкнуться, не прячется за маской банального психоза. Оно обладает собственной, чудовищной в своей безупречности, логикой. Оно не разрушает. Оно «чинит». Оно создает жуткие инсталляции из мертвых тел и старых манекенов, пытаясь исправить «поломки» в человеческих судьбах и вернуть миру идеальный, некротический порядок.

Эта книга – путешествие в сердце феномена, который Зигмунд Фрейд назвал «Das Unheimliche» – «Жуткое». Ощущение, когда самое привычное и родное вдруг оборачивается своей темной, незнакомой, зловещей стороной. Когда в лице детской куклы проступают черты мертвеца. Когда твой собственный дом перестает быть твоим.

Чтобы поймать убийцу, мыслящего как философ-реставратор, Ариону придется не только вернуться к тому, от чего он бежал, но и спуститься глубже – в подвалы собственного сознания, где хранятся его главные страхи и его главная вина. Ему предстоит понять, что убежище, которое он строил целый год, было всего лишь еще одной комнатой, полной безмолвных, смотрящих на него манекенов.

Итак, добро пожаловать обратно в мир Ариона Ветрова. Переверните страницу, если осмелитесь. Войдите в эту идеально убранную, тихую комнату. Только помните: иногда, вглядываясь в стеклянные, немигающие глаза куклы, можно увидеть отражение собственных, самых потаенных кошмаров.

Глава 1: Мелодия на лезвии

Прошел год. Или, может быть, целая жизнь. Арион Ветров больше не считал дни. Он просто позволял им проходить сквозь него, как вода сквозь решето, оставляя после себя лишь влажный след на дне памяти. Его квартира перестала быть крепостью. Теперь это было просто место, где он жил. Книги по психопатологии и криминальной антропологии сменились на стеллажах сборниками стихов Рильке и томиками Кавабаты. Они меньше объясняли, но давали больше воздуха.

Равновесие. Вот слово, которое он теперь повторял себе как мантру. Хрупкое, как крыло бабочки, равновесие. Он больше не сидел безвылазно дома. Дважды в неделю он ходил в «Полуночный экспресс», но садился теперь не в самом темном углу, а за столик у окна, ближе к выходу. Он пил тот же виски, но не для того, чтобы заглушить мысли, а чтобы почувствовать его торфяной, дымный вкус. Он не заводил знакомств, но отвечал на кивки бармена и иногда даже обменивался парой фраз с пожилым саксофонистом о погоде. Он пытался жить на поверхности. Не анализировать. Не погружаться. Просто быть.

Этим вечером поздняя, затянувшаяся осень наконец решила сдаться. За окном пошел первый снег. Не тот, рождественский, из сказок, а первый, городской – вялый, грязноватый, неохотный. Он таял, едва коснувшись тротуара, превращая мир в серую, размытую акварель. Арион стоял у окна, наблюдая за этим медленным угасанием. Он только что вернулся из книжного магазина. Новая книга стихов Чеслава Милоша лежала на столе. Он еще не прикасался к ней.

Он подошел к проигрывателю. Пальцы сами скользнули по полке, но нащупали не Колтрейна с его неистовым поиском бога, и не Майлза Дэвиса с его философской грустью. Он достал старую, потертую пластинку с музыкой Эрика Сати. «Gymnopédies». Он поставил иглу на дорожку. Комнату заполнили звуки. Простые, почти детские, прозрачные, как льдинки. Каждая нота была отдельной, ясной, одинокой. Это была музыка пустоты. Но не пугающей, а спокойной, созерцательной. Мелодия, балансирующая на лезвии тишины. Она идеально подходила его новому состоянию.

Он снова вернулся к окну, держа в руках чашку с остывшим чаем. Снег повалил чуть гуще, и уличный фонарь выхватывал из темноты хоровод медленно кружащихся снежинок. Обычная картина. Мирная. Спокойная. Но в какой-то момент что-то изменилось. Сдвинулось. Он смотрел на тот же фонарь, на те же снежинки, на тот же мокрый асфальт, но знакомый пейзаж вдруг стал… другим. Чужим. Он ощутил это физически, как прикосновение чего-то холодного к затылку.

Это было то самое чувство, которое он когда-то описывал в своих лекциях, то самое немецкое слово, для которого нет точного русского эквивалента. Унхаймлихе. Жуткое. Ощущение, когда самое привычное и родное вдруг оборачивается своей темной, незнакомой, зловещей стороной. Когда в лице любимой куклы вдруг проступают черты мертвеца. Когда твой собственный дом перестает быть твоим.

Он смотрел на уличный фонарь. Теперь ему казалось, что это не просто фонарь, а одинокий, слепой глаз, который смотрит прямо на него, в его окно, в его душу. А снежинки – не снежинки, а частицы пепла, который падает на умирающий город. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Это просто усталость. Это просто погода. Это просто тень прошлого, которое никак не отпустит его до конца.

Но чувство не проходило. Оно становилось гуще, плотнее, обретало запах озона перед грозой. Где-то там, за окном, в этом засыпающем под первым снегом городе, что-то произошло. Что-то неправильное. Что-то, что нарушило тонкую ткань реальности. Музыка Сати все так же лилась из динамиков, такая же простая и прозрачная. Но теперь она казалась другой. Теперь это была мелодия не покоя. А предчувствия. И в каждой ее ноте звенел холод хирургической стали.

Глава 2: Приглашение в ад

Телефонный звонок ворвался в хрупкую гармонию музыки Сати, как камень, брошенный в гладкую поверхность пруда. Арион вздрогнул. Звук был резким, требовательным, абсолютно чужеродным в этом тихом, созерцательном вечере. Он посмотрел на аппарат. Номер был ему знаком. Макаров. Сердце сделало неприятный, тяжелый скачок. Год. Целый год он не звонил. Арион дал ему слово, что больше не будет в этом участвовать, а Макаров дал слово его не беспокоить. Они оба нарушили свои обещания.

Он позволил телефону прозвонить еще несколько раз, словно давая себе шанс, что тот замолчит. Но звонки не прекращались. Он пересек комнату, и музыка за его спиной показалась ему саундтреком к неизбежному.

– Да, – сказал он в трубку.

– Арион, – голос Макарова был усталым и напряженным. В нем не было ни следа былой официальности. Только отчаяние. – Прости, что звоню. Знаю, мы договаривались…

– Мы договаривались, – ровно ответил Арион, глядя в темное окно, за которым кружился снег.

– Я знаю. Но тут такое… Такого я еще не видел за всю свою карьеру. Это… это не для моих ребят. У них квадратные головы, они ищут отпечатки, волосы, мотив. А здесь ничего этого нет. Это для тебя.

– Я больше не практикую, – отрезал Арион. – Ни в каком виде. Я не анализирую ни живых, ни мертвых. Найдите другого. В городе полно специалистов.

Он хотел повесить трубку, оборвать этот разговор, вернуться к своей музыке, к своему хрупкому равновесию. Но голос Макарова удержал его.

– Другие не поймут, – сказал он, и в его голосе послышалась почти мольба. – Они начнут говорить о психозе, о шизофрении. А здесь нечто другое. Это не безумие. Это… логика. Жуткая, чудовищная, но логика. Он не просто убил. Он создал картину. И только ты сможешь ее прочесть.

– Мне не интересно читать чужие кровавые каракули. Прощай, Макаров.

– Подожди! – крикнул следователь, когда Арион уже начал отводить трубку от уха. – Послушай меня. Просто послушай. Он оставил не улику. Он не оставил ничего, за что можно уцепиться. Он оставил… семью.

Арион замер.

– Что ты имеешь в виду?

Макаров замолчал на секунду, подбирая слова.

– Мертвая женщина. И ее новая, идеальная семья. Они сидят за столом, Арион. Ужинают. Только остальные… они не живые. Ты должен это увидеть. Пожалуйста. Один раз. Просто посмотри.

Арион молчал. Он смотрел в окно на первый снег, который ложился на город тонким белым саваном. На то, как знакомый мир стал жутким и чужим. И он понимал, что то необъяснимое чувство, которое он испытал полчаса назад, и этот звонок – это не совпадение. Это части одного целого. Какой-то невидимый механизм пришел в движение. Лабиринт, из которого он, как ему казалось, выбрался, снова начал выстраивать свои стены вокруг него. Его равновесие, такое хрупкое, такое вымученное, треснуло. И в эту трещину заглядывал холодный, нечеловеческий мрак.

– Адрес, – сказал он глухо, сам не веря, что произносит это слово.

Он знал, что это приглашение. Приглашение в новый ад. И он только что его принял.

Глава 3: Сквозь саван

Слово было произнесено. «Адрес». Одно слово, которое перечеркнуло год его хрупкого, выстраданного покоя. Он положил трубку и надолго замер в тишине своей квартиры, нарушаемой лишь тиканьем старых часов. Решение было принято. Теперь оставалось только ждать утра, как ждут приговора. Этой ночью он не спал. Сон был роскошью, доступной тем, у кого нет будущего. А его будущее, едва наметившееся, было только что отменено. Он не бродил по квартире, не мучился сомнениями. Он просто сидел в кресле, глядя в темноту за окном, и чувствовал, как его новый, тщательно выстроенный мир осыпается, как карточный домик.

Он выехал еще до того, как город по-настоящему проснулся. Его старая машина резала колесами свежий, нетронутый снег на тихих улицах. Город под этим белым саваном казался чистым, невинным, спящим. Но Арион знал, что это иллюзия. Под этой белизной, в одной из его теплых, освещенных квартир, зияла черная дыра, нарушающая все законы привычной реальности. И он ехал прямо в нее.

Поездка была как пересечение границы. Он проезжал мимо своего джаз-бара, мимо книжного магазина, мимо парка, где иногда гулял – мимо всех якорей своей новой, «нормальной» жизни. И с каждым километром они отдалялись, превращаясь в декорации прошлого. А впереди, в утренней серой мгле, его ждал другой мир. Мир, который он так хорошо знал и так отчаянно пытался забыть. Мир полицейских лент, запаха смерти, искаженных человеческих душ и неразрешимых загадок.

Он вспоминал свою клятву. Год назад, после дела Ордынцевых, он обещал себе, что больше никогда. Никогда не позволит чужому безумию стать своим. Он строил плотину, кирпичик за кирпичиком. И теперь сам же ее и разбирал. Что это было? Слабость? Профессиональное высокомерие, которое не могло смириться с загадкой, которую он не в силах разгадать? Или нечто более глубокое? Фатальное притяжение к бездне, которое было частью его натуры, и от которого нельзя было сбежать, как от собственной тени.

Он нашел нужный дом в одном из новых, безликих жилых комплексов. Место, где квартиры похожи друг на друга, как пчелиные соты. У подъезда уже стояли полицейские машины, их мигалки были почти не видны в сером свете рассвета, но их молчаливое присутствие нарушало утреннюю тишину. У входа его ждал Макаров. Он курил, и дым от его сигареты смешивался с морозным паром, идущим изо рта. Увидев Ариона, он бросил окурок в снег.

– Я знал, что ты приедешь, – сказал он вместо приветствия. В его голосе не было ни триумфа, ни удивления. Только констатация неизбежного.

Арион ничего не ответил. Он посмотрел на оцепление, на фигуры экспертов, входящих в подъезд, на заснеженные окна на седьмом этаже. И в этот момент он окончательно понял. Пути назад нет. Он переступил черту. Он снова стал аналитиком. И этот первый шаг в чужую, холодную квартиру был шагом обратно в лабиринт. На этот раз он входил в него с открытыми глазами. И это было еще страшнее.

Глава 4: Идеальная семья, Комната 1

Лифт, тихий и стерильный, поднял их на седьмой этаж. Дверь в квартиру была распахнута. За ней был не просто коридор – портал в зону молчания. Весь обычный шум места преступления – щелчки фотоаппаратов, тихие переговоры экспертов – казался здесь приглушенным, неуместным. Воздух был холодным и неподвижным. Квартира была из тех, что печатают в журналах по дизайну. Белые стены, минимум мебели, дорогая, но безликая абстракция на стене. Идеальное пространство, лишенное всяких признаков жизни. И теперь это было правдой в самом буквальном смысле.

– Спальня там, – кивнул Макаров. – Но это не главное. Главное – в гостиной.

Но Арион сначала пошел в спальню. Он должен был увидеть все по порядку. Комната была такой же белой и пустой. На огромной кровати, под аккуратно расправленным одеялом, лежала женщина. Молодая, лет тридцати, с красивым, но теперь безмятежно-пустым лицом. На ее теле не было ни следов насилия, ни крови. Она была похожа на спящую красавицу из сказки, которую забыли разбудить. Эксперт, стоявший в углу, тихо сказал Макарову: «Предварительно – передозировка снотворного в бокале с вином. Все чисто».

Арион вышел из спальни. Он был готов. Он думал, что готов. Но то, что он увидел в гостиной, заставило замереть даже его, видевшего изнанку человеческой души.

Гостиная, совмещенная с кухней, была залита холодным утренним светом, который пробивался сквозь панорамное окно. За окном все так же валил снег, создавая ощущение нереальности, будто они находятся внутри стеклянного шара. В центре комнаты стоял обеденный стол из светлого дерева. Он был накрыт на троих. Белоснежная скатерть, дорогие тарелки, хрустальные бокалы, приборы, разложенные с маниакальной точностью.

За столом сидели три фигуры.

В одном из кресел сидела та самая убитая женщина. Ее тело перенесли сюда из спальни и аккуратно усадили. Руки были сложены на коленях, голова чуть наклонена, словно она слушает собеседника.

Напротив нее, в двух других креслах, сидели они. Семья. Мужчина и ребенок. Только они были не из плоти и крови. Это были старые, видавшие виды манекены. Из тех, что когда-то стояли в витринах универмагов. Мужской манекен был одет в старомодный, потертый твидовый пиджак. Его пластиковое лицо с облупившейся краской было зафиксировано в вежливой, пустой улыбке. Детский манекен, ростом с пятилетнего мальчика, был в матросском костюмчике. Его улыбка была еще более жуткой – широкой, нарисованной, абсолютно неживой.

Они сидели в позе идеальной семьи за идеальным ужином. Неподвижные. Вечные. Жуткие в своей безупречности. Все эксперты, работавшие в комнате, старались не смотреть в их сторону, словно боялись встретиться взглядом с этими пластиковыми, мертвыми глазами.

Арион медленно обошел стол. Он был заворожен этой инсталляцией. Этим чудовищным произведением искусства. Он смотрел на детали, пытаясь понять язык автора. На тарелках не было еды. В бокалах – вина. Это была имитация. Идеальная, но безжизненная. Он подошел ближе к детскому манекену. И тут он увидел то, что пропустили все остальные.

Одна рука манекена, та, что лежала на столе, была сломана у запястья. Но трещина была аккуратно, почти любовно, склеена. На месте слома виднелись следы свежего, еще не потемневшего клея. Кто-то не просто принес сюда сломанную куклу. Он ее починил. Неумело. Старательно.

И в этот момент Арион понял все. Убийца не разрушал. Он созидал. Он не наказывал эту женщину за то, что ее семья распалась. Он не мстил ей. Он возвращал ей то, что она, по его мнению, потеряла. Он восстанавливал нарушенный порядок. Он «чинил» ее сломанную жизнь, склеивал ее, как этот старый манекен. Он дарил ей вечную, идеальную, мертвую семью. И в этой жуткой, извращенной заботе было больше безумия, чем в самой лютой ненависти.

Глава 5: Рождение «Декоратора»

Они вышли из квартиры на лестничную площадку, чтобы глотнуть воздуха. Даже там, в казенном пространстве подъезда, Арион все еще чувствовал на себе стеклянные взгляды манекенов. Макаров достал сигарету, но его руки дрожали так, что он не смог зажечь ее с первого раза.

– Ну и?.. – выдохнул он, наконец прикурив. – Что это за чертовщина, Арион? Я видел всякое. Расчлененка, ритуальные убийства сектантов, кровавую кашу. Но такого… такого не видел никогда. Это какой-то новый сорт безумия.

Арион прислонился к холодной стене, глядя на узоры инея на окне.

– Это не безумие, Макаров. Безумие – это хаос. А здесь – идеальный, абсолютный порядок. Он не просто убил ее. Он выстроил инсталляцию. Со своим сюжетом, со своей идеей.

– И какая же у него идея? Что он хотел сказать? «Я псих, бойтесь меня»?

– Нет. Гораздо хуже. Он не наказывал ее за развод. Он исправлял ее ошибку.

Макаров непонимающе уставился на него.

– Что ты несешь? Он убил ее. Какое, к черту, исправление?

– Посмотри на это его глазами, – сказал Арион, и его голос стал тихим, почти гипнотическим. – Жила-была женщина. У нее была семья: муж, ребенок. Это – порядок. Гармония. Потом семья распалась. Муж и ребенок ушли. В ее мире, в ее жизни образовалась пустота. Хаос. Это неправильно. Это нужно исправить. И он приходит. Он убирает ее – живую, страдающую, несовершенную. А на ее место ставит идеальную, вечную картину. Он возвращает ей семью, которую она потеряла. Только эта семья – мертвая, идеальная, застывшая во времени. Он дарит ей вечный покой в окружении вечной семьи. Он не убийца в своем понимании. Он – реставратор. Он «чинит» сломанные жизни. Помнишь склеенную руку манекена? Это его главный жест.

Следователь молча докурил сигарету, превратив ее в короткий, обугленный бычок.

– Реставратор… – прохрипел он. – То есть, ты хочешь сказать, он будет продолжать? Он будет искать другие «сломанные жизни»?

– Именно. Его цель – не женщины. Его цель – пустота, которую они, с его точки зрения, создают. Незаполненное место мужа, нерожденный ребенок… Все, что нарушает его извращенное представление об идеальном семейном порядке. Это не влечение к жизни, не Эрос. Это его противоположность. Это тяга к неорганическому. К абсолютному, мертвому покою. Он хочет остановить время, превратить живую, хаотичную реальность в застывшую, как в янтаре, сцену.

Макаров бросил окурок в старую консервную банку, стоявшую на подоконнике.

– Господи… У меня от твоих лекций мороз по коже. Значит, нам нужно искать… кого? Брошенных мужей? Обиженных детей?

– Нет, – сказал Арион. – Нам нужно искать того, для кого семья – это священный, незыблемый культ. Того, кто сам, возможно, вырос в неполной или деформированной семье. Того, кто одержим идеей порядка доведенного до абсурда. Мы ищем не маньяка. Мы ищем жреца этого страшного культа.

Он еще не знал, насколько был прав. И не знал, что через пару дней у этого жреца появится имя. Не то, настоящее. А то, которое ему даст город, когда в прессу просочатся первые, самые жуткие детали. Когда какой-то бойкий репортер, смакуя подробности о манекенах и накрытом столе, напишет: «Похоже, в городе появился новый серийный убийца. Художник смерти. Декоратор». И это броское, страшное имя прилипнет к нему, как погребальная маска.

Глава 6: Идеальная семья, Комната 2

Прошла неделя. Неделя затишья, напряженного, как тишина перед бурей. Снег то шел, то переставал, укрывая город грязноватым покрывалом. Газеты и телеканалы уже вовсю трубили о «Декораторе», смакуя немногочисленные детали, просочившиеся из полиции. Город замер в ожидании. И он дождался.

Звонок Макарова застал Ариона поздно вечером.

– Он снова это сделал, – голос следователя был ровным, лишенным эмоций. Как у солдата, который идет в очередную безнадежную атаку.

Новый адрес был полной противоположностью предыдущего. Не безликая квартира в спальном районе, а роскошный двухуровневый пентхаус на последнем этаже стеклянной башни в самом центре города. Здесь жила Маргарита Власова, сорокалетняя владелица крупной IT-компании. Женщина, сделавшая себя сама. Жесткая, успешная, публично заявлявшая о своей позиции «чайлдфри». Она была символом современной, независимой женщины. Для «Декоратора» – идеальная мишень.

Все было исполнено с той же ледяной, ритуальной точностью. Саму Власову нашли в ее огромной, похожей на сцену, спальне. Она лежала на кровати, убитая тем же способом – снотворное в бокале дорогого шампанского. Но главная инсталляция ждала их в другой комнате. В той, которую Власова, по словам ее помощницы, использовала как личный спортзал.

Дверь была приоткрыта. Когда Арион и Макаров вошли, они увидели, что комната была полностью преображена. Никаких беговых дорожек и тренажеров. Их вынесли и аккуратно поставили в коридоре. Вместо этого комната была превращена в идеальную детскую. Стены были выкрашены в нежно-голубой цвет, на полу лежал мягкий белый ковер, повсюду были расставлены дорогие игрушки – плюшевые медведи, конструкторы, пирамидки. А в центре, под дизайнерским светильником, похожим на облако, стояла белоснежная колыбель из резного дерева.

Арион медленно подошел к ней. Сердце стучало глухо, как в вакууме. В колыбели, на шелковых подушках, лежал манекен младенца. Совсем маленький, почти новорожденный. С пухлыми пластиковыми щечками и наивно распахнутыми стеклянными глазами. Он был укрыт кружевным одеяльцем. Вокруг него, в идеальном порядке, были разложены погремушки. Убийца не просто «подарил» ей ребенка, которого она так демонстративно не хотела. Он создал для него идеальный, стерильный мир. Мир, в котором ничто никогда не изменится. Младенец никогда не заплачет. Игрушки никогда не будут разбросаны. Мать никогда не проснется.

– Господи, – прошептал Макаров за его спиной. – Он становится все безумнее.

– Нет, – так же тихо ответил Арион, не отрывая взгляда от жуткой сцены. – Он становится все последовательнее.

Он опустился на колени у колыбели, словно молясь у этого чудовищного алтаря. Его взгляд скользил по полу, по игрушкам, ища ту самую деталь, которая должна была здесь быть. И он ее нашел. Под самой колыбелью, почти невидимый на белом ковре, лежал крошечный оловянный солдатик. Старый, еще советского производства. У него была отломана ручка, державшая ружье. И эта ручка была так же аккуратно, так же неумело приклеена на место, как и рука манекена-ребенка в прошлый раз.

Арион осторожно, пинцетом, поднял улику. Это была подпись. Визитная карточка. Я чиню. Я исправляю. Я возвращаю вещам их целостность. Его гипотеза больше не была гипотезой. Она стала страшной, доказанной теоремой. И Арион вдруг понял, что убийца не просто оставляет эти детали. Он оставляет их для него. Он знает, что только он, Арион, обратит на них внимание. Увидит в них не мусор, а ключ. Это был не просто спектакль для города. Это был их личный диалог. Диалог двух реставраторов. Только один чинил сломанные куклы. А другой – сломанные души. И было совершенно неясно, кто из них безумнее.

Глава 7: Взгляд на убийцу

Квартира Ариона снова превратилась в его рабочий кабинет. На полу, на столе, на подоконнике – везде лежали фотографии с мест преступлений, схемы, выписки. Воздух снова стал плотным от напряжения и запаха холодного кофе. Он не мог остановиться. Диалог, который убийца начал с ним, требовал ответа. Он должен был понять его язык, его грамматику, чтобы предугадать следующее слово.

Он стоял у большой пробковой доски, которую достал из кладовки. На ней висели фотографии. Улыбающееся лицо Анны Кравцовой. Уверенный взгляд Маргариты Власовой. А рядом – фотографии их мертвых инсталляций. Семейный ужин. Колыбель с младенцем. И увеличенные снимки двух маленьких, сломанных и починенных вещей: руки манекена и оловянного солдатика.

Арион смотрел на все это, и из хаоса деталей постепенно вырисовывался портрет. Не лица. Сути.

Он взял маркер и начал писать на листках бумаги, прикрепляя их к доске.

НЕ ПСИХОПАТ. Психопат импульсивен, он получает удовольствие от страха жертвы, от самого процесса насилия. Здесь же насилие – лишь инструмент, предварительный этап. Аккуратный, безличный, как анестезия перед операцией. Смертельная доза снотворного. Это не про ярость. Это про контроль.

ПЕДАНТ. ПЕРФЕКЦИОНИСТ. Идеально накрытый стол. Идеально убранная детская. Все на своих местах. Каждая деталь продумана. Он не просто убивает, он творит, создает свой идеальный, стерильный мир. Этот мир должен быть безупречен. Любая ошибка, любой сбой для него невыносимы.

ОДЕРЖИМОСТЬ ПОРЯДКОМ. Его главный враг – хаос. Хаос живой жизни. Разводы, ссоры, отсутствие детей, карьера вместо семьи – все это для него поломки, трещины в мироздании. Он видит себя не убийцей, а санитаром. Хирургом. Тем, кто исправляет эти поломки. Он ампутирует живое, чтобы заменить его мертвым, но зато предсказуемым и вечным протезом.

МИССИЯ. Он не сомневается в своей правоте. Он действует с уверенностью пророка или мессии. Он не просто убивает «неправильных» женщин. Он дарит им то, чего, по его мнению, им не хватает. Он «спасает» их от их несовершенной жизни, помещая в свою идеальную, застывшую вечность. Это его дар. Его благодеяние.

Арион отошел от доски. Портрет был готов. И он был страшнее любого образа маньяка в маске. Это был портрет тихого, методичного, абсолютно уверенного в своей правоте безумца. Человека, который, возможно, живет по соседству, вежливо здоровается, аккуратно одет и никогда не повышает голоса.

И последнее. Ключевое. Арион написал это большими буквами на отдельном листке и приколол в самый центр.

ТЯГА К МЕРТВОМУ (ТАНАТОС). Это было ядро его личности. Он не любил живое. Живое – это беспорядок, боль, страдания, перемены. Он любил мертвое. Застывшее. Неизменное. Манекены, куклы, старые игрушки. Их можно расставить, как тебе хочется. Они не предадут, не уйдут, не заплачут. Его мир – это мир тотального Унхаймлихе. Мир, где жизнь – это болезнь, а смерть – это выздоровление. Это высшая форма порядка. Гармония кладбища.

Он смотрел на доску. Он видел его. Он почти чувствовал холод его дыхания. Но он не знал его имени, не видел его лица. И он понимал, что этот человек не остановится. Он будет продолжать свою жуткую реставрацию мира. Пока весь город не превратится в один большой, идеально убранный дом с мертвыми куклами за праздничным столом.

Глава 8: Гостья из далекого прошлого

Дверной звонок прозвучал как раз в тот момент, когда Арион стоял перед своей доской, загипнотизированный созданным им же портретом монстра. Звук был тихим, почти вежливым, но в напряженной тишине квартиры он прозвучал как выстрел. Арион замер. Он никого не ждал. К нему никто не приходил уже много месяцев. Его адрес был почти тайной. Сердце сделало глухой, тяжелый удар. На мгновение мелькнула дикая мысль – это он. Он пришел. Нашел его.

Он медленно пошел к двери, на ходу набрасывая на доску с фотографиями старый плед, чтобы скрыть свою работу. Он посмотрел в глазок. На лестничной площадке стояла женщина. Она была одна. Он не узнал ее сразу. Он видел только измученное, заплаканное лицо, мокрые от снега волосы и руки, которые теребили ремешок сумки. Она не выглядела опасной. Она выглядела сломленной.

Он сглотнул вставший в горле ком и повернул ключ в замке.

Когда он открыл дверь, она подняла на него глаза, полные такой отчаянной надежды, что ему стало не по себе. Это был взгляд человека, который дошел до самого края.

– Арион? – ее голос дрожал. – Арион Ветров? Я… я не помешала?

Он молча смотрел на нее, пытаясь зацепиться за знакомые черты в этом незнакомом, истерзанном лице. И что-то всплыло из глубин памяти. Что-то очень далекое. Университет. Шумные коридоры филфака. Какая-то тихая, застенчивая девушка с толстой косой, которая всегда сидела на задней парте.

– Ирина? – неуверенно произнес он. – Ирина Ковалева?

Ее лицо на миг просветлело.

– Ты помнишь, – выдохнула она, и из ее глаз снова хлынули слезы. Она попыталась их смахнуть, но они все текли и текли. – Прости. Я не должна была. Я… я нашла твой адрес через Катю Смирнову. Она сказала, что ты… ты больше не работаешь, но…

Она запнулась, не в силах продолжать. Он видел, что она на грани истерики.

– Проходи, – сказал он, отступая в сторону. Это было против всех его правил, но он не мог оставить ее плакать на пороге.

Она вошла, оглядываясь по сторонам, на книги, на полумрак. Он закрыл дверь. Она стояла посреди его прихожей, маленькая, потерянная, и плакала, беззвучно сотрясаясь всем телом. Он не знал, что делать. Он разучился утешать людей. Он провел ее в гостиную, усадил в кресло. Принес ей стакан воды.

Она сделала несколько судорожных глотков. Постепенно ее плач стих, оставив после себя только прерывистое, всхлипывающее дыхание.

– Прости, – повторила она. – Я не знала, к кому еще идти. Священники, психологи, врачи… они не понимают. Они говорят – «трудный возраст», «подростковый бунт». А я вижу… я вижу, что это не то. Это что-то другое. Что-то страшное.

Она подняла на него свои красные, опухшие от слез глаза. В них плескался первобытный материнский ужас.

– Арион, ты моя последняя надежда, – прошептала она, и эти слова повисли в комнате, тяжелые, как приговор. – С моим сыном творится что-то страшное.

Глава 9: Портрет Иннокентия

Арион молча сел напротив нее. Он не задавал вопросов, давая ей возможность самой выстроить свой рассказ. Он снова, против своей воли, надел маску аналитика. Спокойную, бесстрастную, слушающую маску.

– Его зовут Иннокентий, – начала Ирина, ее голос все еще дрожал. – Кеша. Ему шестнадцать. Он всегда был… не таким, как все. Тихим. Задумчивым. Он никогда не любил шумные компании, футбол… Он любил читать, собирать сложные модели. Он жил в своем мире. Я думала, это нормально. Что он просто интроверт.

Она теребила в руках платок, скручивая его в тугой жгут.

– Но где-то год назад все изменилось. Резко. Он как будто… захлопнулся. Перестал разговаривать не только со мной, но и со своими немногочисленными друзьями. Забросил учебу, хотя всегда был отличником. Его как будто подменили. Словно внутри него что-то погасло. Или, наоборот, зажглось что-то… темное.

Арион слушал, и тревога, которую он ощущал после визита на место преступления, снова начала шевелиться внутри него.

– Что именно тебя беспокоит в его поведении? – спросил он ровно.

– Все! – она почти вскрикнула. – Он уходит из дома и пропадает на целый день. Я ставила ему геолокацию на телефон… я знаю, это ужасно, но я была в отчаянии. Он бродит по заброшенным местам. Старые заводы, покинутые больницы, недостроенные дома. Он фотографирует там. Разруху. Гниль. Пустоту. Говорит, что в этих местах есть «настоящая тишина».

Ее рассказ становился все более сбивчивым, лихорадочным.

– А потом… он начал рисовать. Я случайно нашла его альбом. Лучше бы я его не видела, Арион. Лучше бы я ослепла.

Она замолчала, словно перед глазами у нее встали эти рисунки.

– Что он рисует?

Ирина сглотнула.

– Кукол. Сломанных кукол. С оторванными конечностями, с выколотыми глазами. Старые манекены из витрин, покрытые трещинами и пылью. Брошенные детские игрушки, лежащие в грязи. Он рисует их с такой… такой детальностью. С такой холодной, жуткой точностью, будто это не рисунки, а анатомические вскрытия. В них нет жизни, нет эмоций. Только смерть. Застывшая, никому не нужная смерть вещей.

Сердце Ариона ухнуло. Манекены. Сломанные игрушки. Это не могло быть совпадением. Это было невозможно. Но это происходило здесь и сейчас, в его собственной квартире. Мир кошмаров, который он анализировал на своей доске, только что постучался к нему в дверь в лице этой плачущей женщины.

– Он не спит по ночам, – продолжала шепотом Ирина. – Я слышу, как он ходит по своей комнате. Иногда он разговаривает сам с собой. Очень тихо. Я не могу разобрать слова. Я боюсь, Арион. Я боюсь за него. И… – она посмотрела на него со страхом, который боялась облечь в слова. – И за других. После того, как в новостях начали говорить об этом… об этом Декораторе… Я не могу избавиться от мысли… А что, если?..

Она не договорила. Она не смела. Но ее невысказанный вопрос повис в воздухе, ядовитый и страшный. Что, если ее тихий, замкнутый мальчик, одержимый мертвыми куклами и разрухой, и есть тот самый монстр, которого ищет весь город? Арион смотрел на нее и понимал, что просто так отмахнуться от этого вопроса уже не получится. Он был втянут в эту историю. Сразу с двух сторон.

Глава 10: Рисунки в темноте

– У вас они с собой? – голос Ариона был ровным, но внутри все сжалось в ледяной комок.

Ирина молча кивнула. Она полезла в свою большую сумку и после недолгих поисков извлекла оттуда толстый альбом для рисования в черной обложке. Она протянула его Ариону так, словно передавала нечто радиоактивное, опасное для жизни. Ее руки дрожали.

– Он не знает, что я его взяла, – прошептала она. – Он бы меня убил. Не в прямом смысле, конечно… но он… он бы перестал со мной разговаривать навсегда.

Арион взял альбом. Он был тяжелым. Он открыл первую страницу.

Это было похоже на падение в холодную, темную воду. На него смотрели не просто рисунки. Это были окна в чужую, больную, но пугающе упорядоченную вселенную. Все работы были выполнены простым карандашом, но с такой виртуозной штриховкой, с такой фотографической точностью, что казались черно-белыми снимками из мира кошмаров.Первая страница: кукла с фарфоровым лицом, лежащая на куче битого кирпича. На ее лице одна-единственная трещина, проходящая через глаз. Трещина была прорисована с невероятной, почти любовной дотошностью.

Вторая страница: голова манекена, наполовину засыпанная осенними листьями. Пустые глазницы, облупившаяся краска на губах, застывшая в вечной улыбке.

Третья, четвертая, пятая… Десятки вариаций на одну и ту же тему. Мертвые, брошенные имитации человека. У каждой – свой изъян, своя рана. Оторванная нога у плюшевого медведя. Вмятина на голове у пластмассового пупса. Он рисовал не сами предметы. Он рисовал их увечья. Их сломанность. И в этой холодной, отстраненной фиксации разрушения было что-то глубоко нездоровое, что-то, от чего по коже бежали мурашки.

Арион перелистывал страницы, его дыхание становилось все более прерывистым. Он чувствовал себя так, будто читает личный дневник «Декоратора». Это был его мир. Его эстетика.

И тут он увидел это.

На одном из листов был изображен фрагмент. Рука. Детская пластиковая рука, лежащая на грубо сколоченном деревянном столе. И у нее было сломано запястье. Та самая трещина, та самая неумелая, но старательная склейка, которую он видел на месте первого преступления. Деталь в деталь. Это была не просто похожая сцена. Это была точная, документальная зарисовка.

Его кровь превратилась в лед. Совпадение? Невозможно. Шанс на такое совпадение был один на миллиард. Значит… значит, Кеша был там. Он видел это. До приезда полиции? После? Или… он сам был автором этой жуткой картины?

Он медленно закрыл альбом. Взглянул на Ирину. Она смотрела на него, кусая губы, ее лицо было белым как снег за окном. Она ждала его вердикта, его диагноза. Но что он мог ей сказать? Что ее тихий, одаренный мальчик, возможно, хладнокровный и методичный серийный убийца, который держит в страхе весь город?

– Когда он это нарисовал? – спросил он, и его голос прозвучал глухо и отчужденно.

Ирина задумалась, вытирая глаза.

– Я не знаю точно. Я нашла альбом дней пять назад. Значит, рисунок был сделан раньше. Может, неделю назад… или около того.

Неделю назад. Примерно в то же время, когда было совершено первое убийство.

Арион положил альбом на стол. Он был ловушкой. Уликой. Приглашением. Кем бы ни был Иннокентий – убийцей или просто зловещим свидетелем – он был ключом. Единственным ключом ко всей этой истории. И Арион понимал, что он больше не может стоять в стороне. Он должен был поговорить с этим мальчиком. Он должен был заглянуть в его темный, упорядоченный ад. Даже если этот ад мог поглотить и его самого.

Глава 11: Неохотное согласие

Ирина смотрела на него, и в ее взгляде смешались страх и последняя, отчаянная надежда. Она увидела что-то на его лице, когда он рассматривал альбом, и теперь ждала приговора.

– Арион, скажи что-нибудь, – прошептала она. – Пожалуйста. Я с ума сойду. Что это значит?

Он медленно отодвинул от себя альбом, словно пытаясь разорвать физический контакт с этим источником холода. Что он мог ей сказать? Что рисунок ее сына – это почти точная копия улики с места жестокого убийства? Что он сам только что повесил на свою доску увеличенное фото этого же самого предмета?

– Это значит, что твой сын очень… наблюдателен, – сказал он, подбирая слова с осторожностью сапера. – И у него очень специфический взгляд на мир.

– Но это ведь ненормально! – ее голос снова сорвался. – Рисовать такое… так… Это…

Она не смогла закончить, задыхаясь от ужаса, который не смела назвать.

– Норма – это очень условное понятие, Ирина.

– Не говори со мной как с пациенткой! – она вскинулась, и в ее глазах на миг блеснул гнев. – Я пришла к тебе не за этим! Я пришла за помощью! Поговори с ним. Пожалуйста. Ты единственный, кто может.

– Я больше не работаю. Я не…

– Я не прошу тебя его лечить! – перебила она. – Я не прошу ставить ему диагноз и выписывать таблетки. Я прошу тебя просто поговорить с ним. Как… как человек с человеком. Ты ведь всегда был таким… умным. Ты умел слушать. Может, он тебе расскажет то, чего не рассказывает мне. Может, ты поймешь, что с ним происходит. Может, это просто… просто мрачные фантазии. А может… – она снова сникла. – А может, и нет. Я должна знать, Арион. Я должна.

Он смотрел на эту сломленную, испуганную женщину. На это воплощение материнского страха. И он видел в ней эхо своей собственной истории. Эхо Евы. Он вспомнил ее последние слова о его холодности, о его отстраненности. Он вспомнил, как подвел ее, проглядел за своими теориями живую, страдающую душу. И он понял, что не может снова совершить ту же ошибку. Не может просто отмахнуться, спрятаться за своим обетом молчания, оставить эту женщину одну с ее кошмаром. Это было бы предательством. Не ее. Себя самого.

Но и согласиться было страшно. Это было слишком близко. Слишком похоже на то, от чего он бежал. Разговаривать с мальчиком, который рисует сцены убийств, которые он же и расследует. Это была прямая дорога в безумие. Шаг в тот самый лабиринт, из которого он только начал выбираться.

Он встал и подошел к окну. Снег за стеклом стал гуще, мир превратился в белое, непроницаемое марево. Он оказался перед выбором, которого так боялся. Спрятаться и сохранить свой хрупкий, иллюзорный покой. Или шагнуть в эту метель, рискуя заблудиться в ней навсегда, но пытаясь, может быть, впервые в жизни, не проанализировать, а помочь.

– Хорошо, – сказал он, не оборачиваясь, его голос прозвучал глухо. – Я поговорю с ним.

Ирина шумно выдохнула, словно до этого не дышала совсем.

– Но при одном условии, – продолжил он, поворачиваясь к ней. – Это будет неформально. Никаких сеансов, никакой терапии. Одна, может быть, две встречи. Я просто… познакомлюсь с ним. Попытаюсь понять. И это все. Я ничего не обещаю, Ирина.

Она кивала, ее глаза снова наполнились слезами, но на этот раз – слезами благодарности.

– Спасибо. Спасибо, Арион. Этого… этого более чем достаточно.

Он провожал ее до двери. Когда она ушла, он еще долго стоял в прихожей, прислушиваясь к тишине. Он только что добровольно надел на себя петлю. Он согласился войти в самую темную комнату этого дома, не зная, кто ждет его внутри – испуганный ребенок или хладнокровный монстр. И впервые за долгое время он почувствовал не страх, а что-то другое. Странное, почти забытое чувство ответственности.

Глава 12: Первая беседа. Шахматы.

Квартира Ирины и Иннокентия находилась в том же типе домов, что и квартира первой жертвы. Новые, безликие корпуса, похожие на гигантские соты. Но внутри не было дизайнерского минимализма. Была обычная, немного усталая жизнь. Запах домашней еды, стопка журналов на столике, фотографии в рамках. И тишина. Напряженная, звенящая.

Ирина провела его в комнату сына и оставила их одних, закрыв за собой дверь так, словно хоронила заживо. Комната Кеши была похожа на монашескую келью. Узкая кровать, застеленная серым покрывалом. Письменный стол, на котором царил идеальный порядок. Никаких плакатов, никаких гаджетов, никаких признаков подростковой жизни. Только стены. Они были пусты, за исключением нескольких листов, прикрепленных кнопками. Это были его рисунки. Те самые. Голова манекена, сломанная кукла, оловянный солдатик. Вживую, на стене его комнаты, они выглядели еще более тревожно. Как окна в другой, безвоздушный мир.

Сам Иннокентий сидел за столом и смотрел в окно на падающий снег. Он не обернулся, когда Арион вошел.

– Мама сказала, что вы придете, – произнес он, не поворачиваясь. Его голос был ровным, лишенным интонаций. Голос старика в теле подростка.

Он был высоким и худым, почти прозрачным. Темные волосы падали на лоб. Когда он наконец повернул голову, Арион встретился с его взглядом. Умные, холодные, почти черные глаза. Взгляд человека, который видит мир как набор схем и формул. В нем не было ни страха, ни враждебности. Только отстраненное, анализирующее любопытство. Он рассматривал Ариона так же, как Арион рассматривал его.

– Меня зовут Арион. Мы старые знакомые с твоей мамой.

– Я знаю, – сказал Кеша. – Она рассказала. Вы… психолог.

– Был им. Сейчас нет.

– Людей не бывает бывших, – возразил мальчик с легкой, почти незаметной усмешкой. – Меняются только вывески на дверях.

Арион сел на единственный стул. Тишина была вязкой. Он понимал, что обычные вопросы – «Как дела в школе?», «Чем увлекаешься?» – здесь не сработают. Они будут восприняты как грубое, примитивное вторжение.

– Ты хорошо рисуешь, – сказал Арион, кивнув на стены. – Очень точно.

– Точность – это единственное, что имеет значение, – ответил Кеша, снова отворачиваясь к окну. – Все остальное – эмоции. Шум.

Он не хотел говорить. Он выстроил вокруг себя идеальную защиту. Стену из холодной логики и молчания. Арион уже думал, что эта встреча – полный провал. Но тут мальчик снова повернулся.

– Хотите сыграть?

Он кивнул на старую шахматную доску, стоявшую на низком столике у кровати. Фигуры были расставлены.

– В шахматы? – удивился Арион.

– Это лучший способ поговорить. Меньше слов, больше смысла.

Арион принял вызов. Он сел за доску. Кеша играл белыми. Его первый ход был стандартным, книжным. Но уже через несколько ходов Арион понял, что играет не с подростком. Мальчик играл агрессивно, непредсказуемо, жертвуя фигуры ради стратегического преимущества. Он не просто играл. Он думал. Он просчитывал варианты на много ходов вперед. Его тонкие, длинные пальцы двигали фигуры с такой же холодной, отстраненной точностью, с какой его карандаш вырисовывал трещины на фарфоровых лицах кукол.

Они не произнесли ни слова за всю партию. Только щелчки передвигаемых фигур и шум снега за окном. Это был поединок двух интеллектов, двух мировоззрений. Арион пытался прочесть его по его игре, по его тактике. Он видел в ней любовь к сложным, нелинейным решениям. Презрение к материальным потерям ради главной цели. И невероятную, почти жуткую концентрацию.

Партия длилась почти час. Арион проиграл. Не разгромно, но безоговорочно. Кеша загнал его в цугцванг – ситуацию, когда любой ход только ухудшает позицию.

Он поставил мат его королю.

– Шах и мат, – произнес он своим ровным голосом. – Спасибо за игру.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. Их первая беседа завершилась. Беседа, в которой не было ни одного вопроса и ни одного ответа. Но Арион узнал больше, чем если бы говорил с ним час. Он увидел его ум. Блестящий. Холодный. Безжалостный. Ум, который не отвлекается на эмоции. Который видит мир как большую шахматную доску. А людей… людей, скорее всего, как пешки, которые можно и нужно жертвовать ради победы в какой-то своей, никому не понятной, большой игре.

Глава 13: Осколки мира

Через несколько дней Арион пришел снова. Ирина встретила его на пороге с немым вопросом в глазах, но он лишь молча прошел к комнате Иннокентия. На этот раз он принес с собой небольшую картонную коробку.

Кеша сидел в той же позе, за тем же столом, глядя на улицу. Шахматная доска была убрана. Комната снова казалась неприступной кельей. Арион вошел и, не говоря ни слова, поставил коробку на стол перед мальчиком. Потом сел на свой стул и стал ждать.

Кеша медленно, с видимой неохотой, повернул голову. Его взгляд скользнул по коробке, потом по лицу Ариона. В его глазах не было любопытства. Только настороженность. Прошла минута. Две. Тишина была такой густой, что в ней, казалось, можно было утонуть. Наконец, мальчик протянул руку и аккуратно поднял крышку.

Внутри, на подложке из ваты, лежали обломки. Детали старой, когда-то красивой модели парусника. Сломанная пополам мачта, разорванные нитяные ванты, треснувший корпус, несколько крошечных спасательных шлюпок. Это был кораблик, который Арион нашел в антикварной лавке. Он сам сломал его перед приходом. Осторожно, но необратимо.

Кеша долго смотрел на эти руины. Его лицо оставалось непроницаемым. Арион ждал. Это был его ход в их безмолвной партии. Он не задавал вопросов. Он предложил ему диалог на его языке. На языке сломанных вещей.

Наконец Кеша начал действовать. Он не посмотрел на Ариона. Он просто вынул из ящика стола небольшой пенал с инструментами – крошечные пинцеты, тюбик с клеем, увеличительное стекло, моделистский нож. И начал работать.

Его пальцы двигались с той же уверенной, отстраненной точностью, с какой они двигали шахматные фигуры. Он брал пинцетом обломок мачты. Изучал его под лупой. Наносил микроскопическую каплю клея. Соединял две части. И замирал, ожидая, пока клей схватится.

И в процессе этой кропотливой, почти хирургической работы он заговорил.

– Неправильно, – сказал он, его голос был тихим, почти шепотом. Он говорил не с Арионом. Он говорил с корабликом. С самим собой. – Слом. Здесь. Нарушена структура.

Он взял одну из нитей-вант.

– Порвано. Узел должен быть морским. Неправильный узел – это хаос. Все запутается.

Он говорил отрывисто, фразами, похожими на команды. Арион молча слушал. Он не вмешивался, боясь спугнуть этот хрупкий момент контакта.

– Все должно быть на своем месте, – продолжал бормотать Кеша, приклеивая крошечную шлюпку на ее крепление. – Каждая деталь. У всего есть свое место. Свой порядок. Когда порядок нарушается… это больно. Вещи кричат. Когда они сломаны.

Арион смотрел на его сосредоточенное лицо, на то, с какой нежностью и в то же время с какой холодной методичностью он возвращал обломкам целостность. И он понял.

Это был его мир. Мир, где сломанные вещи кричат от боли. Мир, где главная добродетель – это восстановление утраченного порядка. Это была та же самая философия, которую исповедовал «Декоратор». Только у Кеши она была направлена на неодушевленные предметы. На осколки мира. А у убийцы – на живых людей.

– Нужно, чтобы сломанное снова стало целым, – прошептал Кеша, заканчивая свою работу. Он приладил последнюю деталь. Теперь кораблик был почти как новый. Только тонкие, едва заметные линии шрамов на корпусе и мачте выдавали его трагическое прошлое. – Вот. Теперь правильно. Теперь тишина.

Он поднял глаза на Ариона. Впервые в его взгляде не было настороженности. Там было что-то другое. Понимание. Он нашел человека, который говорит с ним на одном языке. На языке трещин и клея. На языке порядка, рожденного из хаоса.

– Спасибо, – сказал Иннокентий. И это простое слово прозвучало в тишине комнаты как признание. Признание того, что Арион принят в его странный, пугающий, но по-своему логичный мир.

Глава 14: Пересечение

Ночь снова застала Ариона в его кабинете, который теперь окончательно превратился в штаб войны с призраками. Он не пытался уснуть. После разговора с Иннокентием сон казался бессмысленной тратой времени. Он был на пороге чего-то, чувствовал это кожей. В комнате царил полумрак, освещенный только настольной лампой, бросавшей резкий круг света на пол. В этом круге стояли две пробковые доски, как два каменных идола, которым он приносил в жертву свой покой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.