Иван Крузенштерн
Человек без прошлого

Глава 1

"Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?"– Евангелие от Марка 8:36

«Это что, шутка?» – подумал Рольф Винтер, сидя на кресле в первом классе ракеты «Фалькенрайх» от Люфтганзы, которая готовилась к старту. Но его мысли были далеко от предстоящего перелёта. Перед глазами всё ещё стоял образ 90-летнего Хельмута Геббельса, дрожащими руками поднимающего Имперский скипетр на церемонии интронизации, которую Рольф смотрел в прямом эфире по своему мобильному устройству марки «Фольксфунк» последней модели. Такие были только у служащих СС и то, становились доступны после подтверждения арийского происхождения. «Этот дряхлый старик – теперь наш Фюрер?» – никак не выходило из его головы. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить глухой гул двигателей и назойливый голос бортового радио, вещавшего о «новой эре величия Тысячелетнего Рейха».

Рольф, погруженный в свои мрачные размышления, всё ещё не мог оправиться от неожиданного душевного потрясения. Он почувствовал, как привычные недовольство и усталость от давления политической машины Рейха накатывают на него, как ржавая волна, подбирающаяся к суше. «Шутка?» – этот вопрос назойливым гнусом крутился у него в голове, его было невозможно прогнать. Как можно назначать Фюрером человека, который, казалось, только что отдыхал на яхте в Остланде? Совсем недавно в ряд влиятельных фигур, которые могли бы претендовать на этот пост, входили такие, как Арнольд Химмлер, который проводил время в брауншвейгских лабораториях, исследуя тайны телепортации, и Катрин Гиммлер, ведущая бесконечные дискуссии вокруг новой программы «Генетического совершенствования». Эти молодые и энергичные все как один жаждали власти и влияния, они были полны решимости вывести Рейх на новые высоты, до небес! А вместо них, вместо достойной фигуры, Partei выбрала стареющего Геббельса, который в свои девяносто лет, возможно, и мог бы научить всех истории, как и его отец, но вряд ли справился бы с управлением целой Имперей, которую построил Гитлер.

Винтер вновь закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на чем-то, что могло бы хоть немного развеять его подавленность. Но так и но мысль о новом Фюрере была исключительно мрачной. На фоне надоедающего гудения двигателей ракеты его накрыли воспоминания недавних событий с Земли, где экономические затруднения перерастали в обострение противоречий между Японией и Рейхом, которые соперничали за влияние на всех планетах Солнечной Системы. Речь старого Геббельса на последнем съезде звучала как последний аккорд в симфонии, ставшей невыносимой и местами невыносимой. Он говорил о том, как важна стабильность, как будто не замечал, что его собственное здоровье уже давало трещину, и те великие идеалы, во имя которых он жил, уходили в небытие вместе с его интеллигентностью и способностью к управлению страной.

«Я устал», – мысль прошла сквозь его сознание, как горячая струя. Устал от бесконечных путешествий по другим планетам, где колонии Рейха и Японии готовы были уничтожить друг друга. Каждая миссия казалась ему просто повторением предыдущей. Ещё одна отдаленная планета, на которой создавали очередное уродливое отражение Рейха в космосе. Он только и слышал что о терраформировании, о новейших технологиях солнечной энергии. Как будто кто-то считает, что это изменит наше существование. Но Рольфа это не вдохновляло. Он чувствовал себя механическим винтиком этой зловещей машины, проводящим бесконечные часы в полёте над мрачными, незнакомыми планетами, напоминающими ему о том, как далеко они ушли от Земли, от привычных устоев жизни.

Рольф глубоко вздохнул и, поймав взгляд проходившей мимо стюардессы, слабо улыбнулся.

– Фройляйн, – начал он, стараясь перекричать гул двигателей, – меня обычно укачивает в ракетах. Не могли бы вы принести мне таблетки? Желательно от Astra Pharmawerke, их «Вельтштофф» обычно помогает.

Стюардесса, высокая блондинка с безупречной выправкой, кивнула с холодной вежливостью.

– Само собой, штурмбаннфюрер. Astra Pharmawerke – одобренный поставщик Имперского космического управления. Через минуту принесу.

Она удалилась, а Рольф снова откинулся в кресле Astra Pharmawerke – одна из тех компаний, что выросли на военных заказах, разрабатывая всё: от стимуляторов для пилотов до таблеток от космической тошноты. Их логотип – стилизованное созвездие Ориона, окаймлённое свастикой – красовался на половине медикаментов в Рейхе.

Но даже мысль о таблетках не принесла облегчения. Всё это – просто ещё один способ заглушить дискомфорт, а не решить проблему. Он посмотрел в иллюминатор, где уже виднелись первые языки пламени, лизавшие корпус ракеты при старте.

«Вельтштофф» – «мировое вещество». Ирония названия не ускользнула от него. Таблетка, которая должна помочь пережить полёт во вселенной, где сам Рейх стал чем-то чужеродным, неестественным.

– Ваши таблетки, герр штурмбаннфюрер, – вернулась стюардесса, протягивая маленький блистер с капсулами в бело-голубой оболочке. – И стакан воды.

– Благодарю, – пробормотал он, глотая одну из них.

Но знал, что никакая химия не избавит его от главного вопроса: «Что дальше?»

Рольф сжал в руке Фольксфунк. Пальцы нервно барабанили по экрану. Звонить ли Дитриху? С одной стороны, формально задание оставалось неизменным: прибыть в штаб-квартиру СС на Марсе, а оттуда направиться на территорию «Марсианской Сферы Процветания» – МСП – и внедриться в неё. Но с другой стороны, новый Фюрер обозначал и новые приоритеты. Геббельс-старший был символом средневекового консерватизма, сторонником «старой гвардии». Если он решит свернуть космическую экспансию в пользу укрепления земных границ с Японией, то вся миссия Рольфа превратится в бессмысленную рутину.

Рольф замер, уставившись на экран «Фольксфунка». Пальцы то сжимали устройство, то разжимались, будто не в силах принять решение. Звонок Дитриху означал не просто доклад – это был жест лояльности, признание того, что даже с новым Фюрером механизм Рейха продолжает работать как часы. Но что, если эти часы уже начали давать сбой? Дитрих, обергруппенфюрер СС и куратор марсианских операций, был человеком старой закалки, выкованным в эпоху, когда слово «Гитлер» звучало как молитва. Примет ли он перемены? Или уже сейчас, в своём кабинете где-то в Берлине, сжимает кулаки от бессилия, осознавая, что власть ускользает из рук тех, кто десятилетиями строил эту империю?

Мысль о том, чтобы стать свидетелем, или даже участником, этой тихой схватки за влияние, вызывала у Рольфа тошноту, сравнимую с космической болезнью. Он представлял, как Дитрих, с его ледяным голосом и привычкой методично постукивать по столу перстнем с мертвой головой, будет разбирать его доклад, словно расчленяя его на составные части. «Штурмбаннфюрер Винтер, ваши сомнения не имеют значения. Ваша задача – выполнять приказы». Но что, если приказы вот-вот изменятся? Что, если сам Дитрих окажется на обочине, а новые люди, те, кто десятилетиями ждал своего часа в тени Геббельсов и Гиммлеров, перепишут правила жизни?

Экран «Фольксфунка» погас от бездействия, отражая собственное искажённое лицо – бледное, с тенью щетины и глубокими морщинами у глаз. Он выглядел измотанным, и это было правдой. Сколько ещё таких перелётов, таких миссий, таких выборов между молчанием и риском? Дитрих мог либо защитить его, либо сделать разменной монетой в своей игре. А если звонок перехватят? Если новые люди у власти уже расставляют свои жучки в коммуникационных линиях, выискивая тех, кто недостаточно быстро присягнул на верность старому-новому Фюреру?

Но Винтер решил напрямую совершить, пускай и, наверное, лишний, но очень важный звонок обергруппенфюреру. Когда ракета уже покинула атмосферу Земли, Рольф заперся в тесном туалетном отсеке, где тусклый голубоватый свет санитарных ламп придавал его лицу неестественную бледность, словно он уже был не живым человеком, а призраком, затерявшимся между мирами. Его пальцы, холодные и чуть дрожащие, с усилием набрали зашифрованный номер на экране «Фольксфунка». Каждый гудок ожидания отдавался в висках пульсирующей болью, он почти физически ощущал, как где-то далеко, в столице Рейха, тяжёлая дверь кабинета обергруппенфюрера Дитриха оставалась закрытой для посторонних, а сам он, откинувшись в кресле с выгравированными на подголовнике рунами СС, медленно подносит к уху точно такой же аппарат. Лицо его остаётся непроницаемым, как гранитная плита с высеченными на ней эсэсовскими клятвами.

Наконец, связь установилась.

– Хайль Гитлер, герр обегруппенфюрер! – голос Рольфа прозвучал чётко, почти механически, будто не он сам, а кто-то другой произносил эти слова, заученные до автоматизма за годы службы.

– Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер Винтер, – ответил Дитрих, и даже через сотни километров от Земли Рольф почувствовал, как по спине пробежал холодок. Голос начальника был ровным, без эмоций, но в нём угадывалось напряжение, будто стальная пружина, сжатая до предела. – Partei сказала своё слово. Мы подчиняемся.

– Partei сказала своё слово, – повторил Рольф, и губы его сами собой сложились в подобие улыбки, лишённой всякой радости. – Начинается новая эра.

Наступила короткая пауза, наполненная лишь лёгким шипением линии. Рольф представил кабинет Дитриха, старый портрет Гитлера на стене, макет первого марсианского поселения на столе.

– Герр обергруппенфюрер, – нарушил молчание Рольф, – будут ли изменения в моём задании?

Ещё одна пауза. Где-то в глубине аппарата щёлкнуло реле.

– Nein, – ответил Дитрих, но в голосе появилась едва уловимая жёсткость. – Задание остаётся в силе. Но…

Рольф замер, почувствовав, как сердце на мгновение сжалось.

– Скажем так, оно пока не получило официального подтверждения. Ещё нет, – продолжил Дитрих.

Тишина снова повисла между ними, густая, как марсианская пыль. Рольф понял, что имеет в виду Дитрих. Их операция по внедрению в японскую зону влияния на планете была санкционирована при старом порядке. Теперь же, с приходом Геббельса, всё могло измениться…

– Я понимаю, – наконец сказал Рольф.

– Хорошо, – Дитрих сделал паузу, и его голос приобрёл твёрдость, от которой даже закалённые эсэсовцы выпрямлялись по струнке. – Тогда продолжайте. Ради будущего Рейха.

– Ради будущего Рейха, – повторил Рольф без колебаний.

– Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер, – сказал напоследок Дитрих.

– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер, – ответил тем же Винтер и сбросил звонок.

Связь прервалась. Рольф опустил устройство и какое-то время просто стоял, уставившись в зеркало. Его отражение смотрело пустыми глазами, глазами человека, получившего приказ идти вперёд, зная, что почва уходит из-под ног.

Он глубоко вдохнул, поправил воротник мундира и нажал на кнопку смыва, бессмысленный жест, просто чтобы сделать что-то обыденное. Задание продолжалось. Но теперь он понимал: это была уже не просто миссия. Это была проверка на выживание.

Рольф вернулся в своё кресло, ощущая тяжесть в веках. Механическим движением он достал из кармана Volkston-Kopfhörer, последнюю модель арийских аудиоустройств, выпущенную концерном «AEG-Reichsakustik» с характерным серебристым орлом на дужках. Провода скользнули между пальцами, холодные и упругие, как и всё в этом новом мире, безупречно функциональные, лишённые малейшего намёка на душевность.

Он выбрал в плейлисте старую запись, ту самую, что слушал ещё курсантом в Брауншвейгской академии. Голос певца, хриплый и надтреснутый, заполнил сознание:

«Es gibt ein Haus in Neu-Berlin…»

Мелодия «Haus Abendrot» лилась сквозь наушники, смешиваясь с гулом двигателей. Рольф закрыл глаза, и перед ним вставали образы того самого дома в Берлине, увешанного неоновыми свастиками борделя для уставших от войны офицеров, где он впервые напился в восемнадцать лет после сдачи выпускных экзаменов. Там, в дымном полумраке, среди дешёвого парфюма и коньяка, он впервые услышал эту песню от какого-то седого унтерштурмфюрера, который плакал в свой шнапс, вспоминая погибших на Луне товарищей, сражавшихся с «Сопротивлением» на спутнике Земли.

«Hätt ich meinem Anführer zugehört…»

Пальцы Рольфа непроизвольно сжались на подлокотниках. Сколько таких «если бы» накопилось за годы службы? Если бы он не согласился на это задание… Если бы не подписал те бумаги в кабинете Дитриха… Если бы в тот день в Берлине действительно напился до смерти, как собирался…

«Sagt meinem kleinem Schwesterlein…»

Голос певца дрогнул на высокой ноте, и Рольф почувствовал, как веки становятся тяжелее.

Двадцать часов полёта. Двадцать часов передышки перед тем, как снова надеть маску идеального офицера СС. Последний островок покоя в этом безумном марсианском аду. На экране перед ним мерцали цифры – 19:58:37 до прибытия. Достаточно времени, чтобы забыть всё это. Хотя бы ненадолго.

…

За толстыми кварцевыми стеклами купола, защищающего японский сектор от ядовитой атмосферы красной пустыни, царила неестественная тишина. Не та тишина, что бывает перед бурей, а та, что наступает, когда люди слишком долго живут в клетке. Ведь самый прочный барьер когда-нибудь начинает давить на психику.

Доктор Аяко Татибана стояла перед голографическим проектором, поправляя очки с тонкой оправой. Её пальцы слегка дрожали – не от страха, а от усталости. Три бессонных ночи, потраченных на расчёты, моделирование, бесконечные поправки. Всё ради одного: доказать, что Марс можно сделать чуть менее мёртвым.

– Если мы внедрим генетически модифицированные цианобактерии в приполярные регионы, то в течение пятидесяти лет сможем добиться образования примитивной биосферы, – её голос звучал ровно, но внутри всё сжималось.

Она знала, что её доклад – это не просто научная фантазия. Это был вызов. Вызов системе, которая предпочитала тратить ресурсы на новые типы боевых дронов, а не на то, чтобы сделать этот адский мир хоть немного пригодным для жизни. На экране за её спиной медленно вращалась трёхмерная модель Марса, покрывающегося сине-зелёными пятнами.

– Первые растения смогут выжить в искусственных оазисах уже через десять лет, – продолжала Аяко, переводя взгляд на генерала Кудо, начальника марсианского гарнизона.

Тот сидел, откинувшись в кресле, его пальцы были сложены домиком перед лицом. Его глаза, узкие и холодные, будто сканировали её на предмет слабости.

– И сколько это будет стоить Империи, доктор Татибана? – его голос напоминал скрип ржавого меча.

Она сделала многозначительную паузу.

– Дешевле, чем война, – ответила просто.

В зале повисло напряжённое молчание. Кто-то из младших офицеров резко кашлянул. Один из учёных нервно провёл рукой по лбу. Генерал Кудо не моргнул.

– Вы предлагаете тратить ресурсы на песок, когда нацисты усиливают патрули у Олимпа? – усмехнулся генерал.

Аяко почувствовала, как под воротником кимоно пробежала капля пота.

– Я предлагаю дать людям надежду, – сказала она тихо.

– Знаю такую фразу и живу по ней: «Надежда – это роскошь для слабых», – отрезал Кудо.

Его слова повисли в воздухе, как приговор. Но Аяко не опустила глаза.

– Тогда скажите, генерал, зачем мы здесь? Если не для того, чтобы однажды сделать этот мир своим домом, а не очередным театром военных действий? – спросила она.

Тишина стала ещё гуще. Кто-то замер с чашкой у губ, не решаясь сделать глоток. Кудо медленно поднялся с места.

– Мы здесь по воле Императора. И если его воля будет сказать нам жить в этих куполах тысячу лет – мы будем жить, – его голос не дрогнул. – Ваш проект… интересен. Но не сейчас.

Аяко почувствовала, как что-то внутри неё сжимается в комок. Не сейчас. Значит, никогда. Она поклонилась, ровно настолько, чтобы не нарушить этикет, и собрала голоплёнки. Когда она вышла из зала, её догнал лишь один человек – доктор Сато, старый биолог, который когда-то учил её в Токийском университете.

– Вы правы, – прошептал он, глядя в сторону купола, за которым клубилась марсианская пыль. – Но они никогда не признают этого.

Аяко не ответила. Она смотрела на далёкие огни пограничного пункта у Олимпа, где под тем же самым стеклом, что и здесь, стояли эсэсовцы.

«Если бы не эти эсэсовцы…» – мысль билась в голове, как птица о стекло купола. Сколько ресурсов уходило на патрули у Олимпа, на эти бесконечные герметичные танки с чёрными крестами, которые рыскали по красным пескам, будто обезумевшие механические скорпионы? Её бактерии требовали в тысячу раз меньше – горстку углерода, каплю генетически модифицированной культуры, несколько солнечных батарей для термостатов. Но нет, война была важнее. Всегда важнее. Она представила, как где-то там, за линией фронта, немецкие учёные в своих стерильных лабораториях, наверное, тоже что-то чертили на голоплёнках, тоже спорили с офицерами СС и тоже слышали в ответ: «Не сейчас». Возможно, даже прямо сейчас какой-нибудь идеальный ариец с холодными голубыми глазами сжимал кулаки от бессилия, глядя, как его проект терраформирования кладут под сукно, потому что «сначала надо готовиться к войне с японцами». Какая ирония: их ненависть друг к другу убивала не только людей, но и сам Марс, который изначально рассматривался как «второй дом» землянам.

Она остановилась у иллюминатора, упираясь пальцами в холодное стекло. Пейзаж за ним казался мёртвым, но это была ложь. Под слоем ржавой пыли таились минералы, вода, целые моря льда, всё, что нужно для жизни. «Мы могли бы уже сейчас запустить первый этап», – думала Аяко. Через десять лет – первые лишайники, через двадцать – траву, через пятьдесят – возможно, даже деревья, пусть и чахлые, пусть и под куполами. Но вместо этого они копали траншеи, строили бункеры, совершенствовали дроны-убийцы. Генерал Кудо говорил: «Надежда – для слабых». Но что, если это единственное, что остаётся, когда все остальные варианты украдены у тебя войной? Она представила, как её бактерии, крошечные и беззащитные, погибают в каком-нибудь складе боеприпасов, потому что их посчитали «низкоприоритетным грузом». Как её расчёты, годы работы, пылятся в архивах, пока какой-нибудь мальчишка-офицер, мечтающий о Железных крестах, даже не понимает, что подписывает приказ об их уничтожении.

В кармане её кимоно лежала голоплёнка с последними расчётами. Аяко сжала её так сильно, что края впились в ладонь. «Если бы не они… если бы не эти нацисты…». Сколько ещё таких, как она, по ту сторону фронта, в нацистских лабораториях, мечтали о чём-то большем, чем война? Может быть, где-то там был свой доктор Мюллер или Шмидт, который так же, как и она, смотрел на марсианский закат и думал: «Мы могли бы изменить этот мир, если бы не приказы». Но система не оставляла выбора. Либо ты служишь машине уничтожения, либо тебя стирают, будь ты японец или немец. Ей вдруг стало смешно: они ненавидели друг друга, но были абсолютно одинаковы в одном, а именно в готовности принести будущее в жертву своим идеалам убийства.

Она закрыла глаза, чувствуя, как холод марсианской ночи просачивается даже сквозь толщу купола. В голове всплывали последние письма из дома – тревожные, полные недосказанности. Отец, некогда восхищавшийся немецкими технологиями, теперь в каждом письме осторожно намекал на растущую напряженность. Мать беспокоилась о старшем брате Аяко, которого все чаще вызывали на какие-то «консультации» в военное министерство. «Если бы не эти нацисты…», но ведь открытого конфликта еще не было. Только тени на стене, только нарастающий гул пропаганды с обеих сторон, только эти бесконечные дипломатические ноты, которые с каждым месяцем становились все резче. Она представляла, как где-то в Берлине или Токио чиновники перечеркивают красными линиями совместные проекты, которые могли бы изменить Марс. Как архивы научного сотрудничества медленно покрываются пылью, а вместо них на столах ложатся карты с разметкой будущих фронтов. Самое страшное было в том, что война еще не началась – но она уже убивала. Убивала надежды, убивала будущее, убивала ее бактерии, которые могли бы сделать эту пустыню чуть менее безжизненной. И никто не видел, что настоящий враг – не люди по ту сторону куполов, а сама эта бессмысленная тень надвигающейся бойни, отравляющая все, к чему прикасается.

Наконец, после таких мыслей, она не выдержала и побежала по узким коридорам научного комплекса, её шаги гулко отражались от металлических стен, словно подчеркивая хаос в ее душе. Двери лаборатории доктора Сато распахнулись перед ней с тихим шипением пневматики, и, прежде чем она успела что-то сказать, горячие слезы уже текли по её лицу, оставляя солёные дорожки на щеках. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у нее внутри.

– Я – дура, Сако-сан, – выдохнула она, едва сдерживая рыдания. – Наивная, глупая дура, которая верила, что наука важнее политики!

Доктор Сато, седовласый и мудрый, как старый дуб, переживший не одну бурю, даже не поднял головы от микроскопа. Его спокойствие было почти невыносимым. Он медленно отложил инструменты, снял очки и жестом пригласил её сесть.

– Аяко-чан, – начал он мягко, но в его голосе звучала та самая непоколебимая уверенность, которая заставляла студентов замолкать и слушать. – Вы не дура. Вы идеалистка. И в этом нет ничего плохого.

– Идеализм – это роскошь, которую мы не можем себе позволить! – почти крикнула она, сжимая руки в бессильной ярости. – Пока я трачу годы на расчёты, Кудо и ему подобные готовятся к войне, которая сведет на нет все наши усилия!

Сато вздохнул и потянулся к чайнику, стоявшему на маленькой электроплитке. Пока вода закипала, он молчал, давая ей время перевести дух. Пар поднимался к потолку, растворяясь в прохладном воздухе лаборатории, и этот простой, почти домашний ритуал невольно успокаивал.

– Ты права, – наконец сказал он, наливая чай в две простые керамические чашки. – Но и генерал Кудо отчасти прав.

Аяко резко подняла на него глаза, не веря своим ушам.

– Как?! – её голос дрожал. – Вы же видели те же расчеты, что и я! Мы могли бы начать терраформирование уже сейчас, если бы не эти бесконечные военные ассигнования!

– Да, могли бы, – согласился Сато, отпивая маленький глоток. – Но представь, что произойдет, если нацисты решат, что мы слишком слабы, чтобы защитить наши территории на Марсе? Они уже строят новые ракетные базы у Фобоса. Их последний звёздный патруль прошел в тридцати километрах от наших куполов. Если они почувствуют, что мы отвлекаем ресурсы на «несерьезные» проекты, они не станут ждать.

Аяко сжала чашку так сильно, что пальцы побелели.

– Так что, мы должны просто смириться? Ждать, пока они решат, что настал подходящий момент для удара? – говорила она.

– Нет, – Сато покачал головой. – Но мы должны быть умнее. Кудо – солдат. Его работа – готовиться к худшему. Наша работа – готовить будущее. Но будущее не наступит, если нас не станет.

Он сделал паузу, его глаза, казалось, видели дальше стен лаборатории, дальше Марса, в те времена, когда войны останутся в прошлом.

– Твой проект – это не просто бактерии, Аяко. Это семя. Но семя не прорастет, если его бросить в землю, которую завтра перепашут танки.

Аяко опустила голову. Гнев все еще кипел в ней, но теперь к нему примешивалось холодное, рациональное понимание.

– Значит, мы просто… ждём? – спрашивала она.

– Мы работаем, – поправил её Сато. – Тихо, осторожно, но работаем. И когда придет время, а оно придет, у нас будет все, чтобы начать.

Он протянул ей голоплёнку, которую она в ярости бросила в мусорный бак после совещания.

– Так что перестань реветь, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала легкая улыбка. – У нас впереди ещё много работы.

Аяко взяла пленку, ощущая ее вес в руках. Это был не конец. Это было только начало долгой, тихой войны, войны за будущее, которое они не хотели позволить украсть.

Когда шаги Аяко затихли в коридоре, а автоматическая дверь с мягким шипением закрылась за ней, доктор Сато остался один в полумраке лаборатории, освещенной лишь голубоватым светом голографических проекторов. Он вздохнул, потер переносицу и потянулся к старому деревянному ящику, спрятанному в нижнем ящике его рабочего стола. Ящик был из темного дуба, с выгравированными по краям иероглифами – подарок его учителя, профессора Ишиды, много лет назад.

Он открыл его с почтительным трепетом. Внутри, на бархатной подушке, лежали тридцать шесть бамбуковых палочек сэнкё, испещренных древними символами кокудзи – не теми, что учат в школах, а теми, что передавались из уст в уста среди ученых-эзотериков ещё со времён Эдо. Рядом лежал небольшой мешочек из шёлка, в котором хранились девять ритуальных камней амэ-но-ивато, каждый с уникальным узором, напоминающим карту звёздного неба. Сато закрыл глаза, сделал три глубоких вдоха, чтобы очистить разум, и начал ритуал.

Он высыпал камни на специальную шёлковую салфетку с вышитой диаграммой Тэнку-но мандала – кругом, разделённым на девять секторов, каждый из которых соответствовал одному из скрытых аспектов судьбы. Камни рассыпались хаотично, но один – тёмный, с прожилками, напоминающими молнию, – упал точно в центр, в сектор «Сэйкай» .

– Интересно… – пробормотал Сато.

Он взял три палочки сэнкё и, держа их вертикально над диаграммой, начал медленно вращать по часовой стрелке, шепча старую формулу вопрошания:

– Хосими но аякари, вага макото о кикитан…

Палочки дрожали в его пальцах, будто живые, и через мгновение одна из них выпала, указывая на камень в центре.

Теперь нужно было интерпретировать узор. Сато аккуратно поднял камень и поднес его к свету. Прожилки на его поверхности, если приглядеться, складывались в фигуру, напоминающую Рю-но кагами – древний символ скрытого потенциала, который должен быть раскрыт в нужный момент. Но этого было мало.

Он взял оставшиеся две палочки и бросил их на диаграмму. Они легли крест-накрест, образуя знак «Тикара-цунаги» – указание на то, что судьба проекта связана с внешними обстоятельствами.

Сато сложил руки в молитвенном жесте и мысленно задал вопрос:

– Принесёт ли проект Аяко-чан пользу, несмотря на всё?

Тишина. И вдруг послышался едва уловимый звук, будто лёгкий звон колокольчика фурин, хотя в лаборатории не было ни одного. Камень в его руке на мгновение стал теплее. Ответ был ясен. Да.

Сато медленно убрал камни и палочки обратно в ящик. Он знал, что звёзды говорили не о немедленном успехе, а о чём-то большем. Возможно, проект Аяко станет семенем, которое прорастёт лишь после грозы. Или ключом, который откроет дверь, о существовании которой они даже не подозревали.

Он провёл традиционный японский ритуал с камнями амэ-но-ивато, как делал много лет, но сегодня для него этого оказалось недостаточно. Его пальцы сами потянулись к другой реликвии – потрёпанному экземпляру «И Цзин», который он привёз с Земли.

Достав три старинные монеты эпохи Сёва, он сосредоточился на вопросе: «Каково истинное будущее проекта Аяко-чан?» монеты, вращаясь, упали на шелковую салфетку. Выпала первая линия: две решки, один орёл – прерывистая линия Инь. Вторая: три орла – сплошная Ян. Третья: одна решка, два орла – Ян. Четвёртая: три решки – Инь. Пятая: два орла, одна решка – Ян. Шестая: три орла – Ян.

Линии сложились в гексаграмму №14 – «Да Ю» – «Обладание великим» .

Сато замер, проводя пальцем по соответствующему тексту: «Огонь в небесах. Великое обладание. Верховная удача».

Комментарий гласил: «Ты обладаешь великой силой, но должен оставаться скромным. Истинное богатство – в щедрости духа. Благоприятно иметь, куда двигаться».

Он взглянул на выпавшую ранее японскую гексаграмму «Рю-но кагами» – и теперь всё встало на свои места. Книга Перемен подтверждала, что проект Аяко действительно имел великий потенциал, но требовал мудрого подхода. Успех придёт, но не через силу, а через терпение и правильный момент.

Сато взглянул на дверь, за которой исчезла Аяко.

– Терпение, кохай… – прошептал он. – Твой день настанет.

Но сначала им предстояло пережить бурю.

Сложив книги и инструменты, доктор Сато подошёл к окну, за которым мерцали огни марсианской колонии. Где-то там ходила Аяко, не подозревая, что звёзды и древние тексты только что подтвердили правоту её мечты. Теперь он знал наверняка, что их работа не напрасна. Но путь к успеху будет подобен огню: яркому, но требующему правильного топлива и времени чтобы разгореться.

…

Резкий, металлический голос бортового компьютера прорезал дрему:

– Achtung, Passagiere. Wir beginnen den Landeanflug auf Neu-Berlin. Bitte bleiben Sie angeschnallt.

Рольф Винтер моргнул, пытаясь стереть остатки сна с глаз. За иллюминатором уже не было бездны космоса, а только кроваво-красная дымка марсианской атмосферы, сквозь которую проступали очертания куполов, башен и ангаров Нового Берлина под большим стеклянным куполом.

Он потянулся, почувствовав скованность в плечах после долгого полёта, и автоматически проверил ремень. В этот момент сзади раздался кашель – лёгкий, но настойчивый.

– Entschuldigung, Herr Sturmbannführer… Вы из Марсианского командования, да? – спросил голос.

Рольф обернулся. За ним сидел мужчина лет пятидесяти, в строгом, но не военном костюме, с очками в тонкой оправе. Лицо было бледным, с глубокими морщинами у рта, будто он слишком часто сжимал губы, не решаясь что-то сказать.

– Ja. Und Sie? – ответил Рольф, стараясь звучать вежливо, но без интереса.

– Доктор Эрих Мюллер. Физик. Из Брауншвейгского института экзоатмосферных исследований, – ответил мужчина.

– Ah, Wissenschaftler, – Винтер кивнул, уже представляя, куда заведёт этот разговор. Учёные в Рейхе делились на два типа: те, кто рвался на фронт науки ради «торжества арийского гения», и те, кто тихо ненавидел систему, но молчал.

Мюллер, кажется, был из вторых.

– Вы часто летаете на Марс? – спросил он, будто пытаясь заполнить паузу.

– Чаще, чем хотелось бы, – Рольф усмехнулся без радости.

– А я впервые, – Мюллер нервно поправил очки, – Меня назначили в проект «Polarlicht» – изучение марсианской ионосферы. Теоретически, если мы поймём её структуру, можно создать глобальную систему связи без ретрансляторов. Но…

Он вдруг замолчал, будто поймав себя на чём-то запретном.

– Но? – Рольф поднял бровь.

– Но все ресурсы уходят на «Wolfsrudel»… – закончил учёный.

Винтер напрягся. «Вольфсрудль» был проектом орбитальных ударных платформ, которые должны были «держать на прицеле» японские колонии в случае начала вооружённого конфликта между Рейхом и Империей.

– Вы считаете, что это неправильно? – спросил он, намеренно сделав голос нейтральным.

Мюллер замер, словно осознав, что зашёл слишком далеко.

– Я… просто думаю, что наука могла бы принести больше пользы, если бы её не рассматривали только как инструмент войны, – сказал он.

Рольф почувствовал знакомое раздражение. Сколько раз он слышал эти слова? От учёных, от инженеров, даже от некоторых офицеров, которые ещё помнили времена, когда Марс называли «новым домом», а не «форпостом».

– А вы уверены, что ваша ионосфера даст что-то, кроме теории? – спросил Рольф, намеренно цинично.

– А вы уверены, что очередная пушка на орбите – это прогресс? – неожиданно резко парировал Мюллер.

В разговора наступила неловкая тишина. Рольф изучающе посмотрел на него. Учёный съёжился, будто ожидая, что сейчас его арестуют за пораженческие настроения. Но Винтер лишь усмехнулся:

– Нет. Не уверен, герр Мюллер.

Мюллер удивлённо моргнул.

– Но я не учёный, доктор. Я солдат. А солдаты редко выбирают, во что верить, – продолжал Винтер.

– Всегда есть выбор, – сказал учёный.

– Между чем и чем? – Рольф наклонился ближе, понизив голос, – Между приказом и расстрелом? Между службой и предательством? Вы, интеллектуалы, любите рассуждать о «выборе», но ваши лаборатории всё ещё стоят. Потому что кто-то, вроде меня, держит на себе вашу безопасность.

Мюллер побледнел, но не отвел взгляд.

– А если эта «безопасность» – тупик? Если мы всю вечность будем воевать с японцами, с самими собой… Что тогда? – говорил он.

Рольф хотел ответить, но в этот момент ракета дрогнула, входя в плотные слои атмосферы Марса. Иллюминаторы на мгновение заполнились пламенем, и Винтер отвернулся, глядя, как огонь лижет стекло.

– Dann sterben wir eben in dieser Wüste.

Больше они не говорили. Когда ракета преодолела посадочный шлюз, а её шасси коснулись посадочной полосы, а стюардесса объявила о прибытии, Мюллер собрал свои бумаги, избегая взгляда Рольфа. Но перед тем как выйти, он всё же обернулся и сказал:

– Es tut mir leid.

Винтер не ответил. Он остался сидеть, глядя, как пассажиры спешат к выходу, в этот новый мир под куполом, где война и наука сплелись так плотно, что уже не разорвать. Где-то там его ждал Дитрих, приказы, миссия. А пока была тишина. И красный песок за стеклом.

Когда ракета окончательно примарсилась, Рольф Винтер медленно пошёл по узкому коридору ракеты, ощущая тяжесть гравитации Марса, чуть меньшую, чем земная, но достаточную, чтобы напомнить, что он снова уже не на Земле. Впереди толпились пассажиры, ожидающие досмотра у пограничного контроля. Его пальцы автоматически потянулись к внутреннему карману мундира, где лежали документы: черный кожаный партийный билет НСДАП с золотым тиснением орла и свастики, удостоверение офицера СС с его фотографией в фуражке и холодным штампом «Geheime Reichssache» , а ниже располагался пропуск в зону «Альфа» марсианской штаб-квартиры СС, подписанный лично обергруппенфюрером Дитрихом. Каждая бумага была безупречна, каждая печать – свидетельство его принадлежности к машине Рейха. И всё же, когда он взял в руки партийный билет, к горлу подкатил ком. Сколько раз он прикладывал эту книжицу к свастике на митингах, крича «Хайль Гитлер» вместе с тысячами таких же, как он? Сколько раз клялся в верности идеалам, которые теперь казались… чем? Пустыми? Ложными? Или просто чужими?

– Документы, – сухо бросил пограничник в серой форме СД, даже не глядя на него.

Рольф молча протянул папку. Офицер пролистал страницы, сверяя данные с голографическим экраном. На секунду его взгляд задержался на звании – штурмбаннфюрер. Лицо пограничника стало чуть менее каменным.

– Цель визита? – спрашивал он.

– Служебная командировка. Штаб-квартира СС, сектор «Альфа», – ответил Винтер, опуская взгляд на пергаментный пропуск с печатью в виде рун «Зиг» и «Хагал» .

Пограничник кивнул, ткнул пальцем в экран, и где-то в недрах системы раздался короткий сигнал.

– Проходите, герр штурмбаннфюрер. Добро пожаловать в Ной-Берлин, – сказал он.

Рольф взял документы и двинулся дальше, к шлюзу для пассажиров, ведущему под купол. За стеклом уже виднелись очертания города, точнее, его карикатура. Улицы, выстроенные в безупречном порядке, здания с острыми углами и гигантскими барельефами орлов, впивающихся когтями в земной шар. Над всем этим возвышалась статуя Гитлера, не старого, каким он был в последние годы, а молодого, яростного, с устремленным в небо взором. «Как будто мы принесли сюда не только его идеи, но и его призрак», – мелькнуло в голове у Рольфа.

– Штурмбаннфюрер Винтер? – раздался резкий голос.

Рольф обернулся. К нему шел молодой унтершарфюрер СС, щеголяющий идеально подогнанной формой и безупречным арийским профилем.

– Обергруппенфюрер Дитрих приказал встретить вас. Машина ждёт вас, – сказал он.

Винтер кивнул и последовал за ним, чувствуя, как тяжесть документов в кармане словно давит сильнее. Каждая печать, каждая подпись – это цепи. И чем дальше, тем больше они впиваются в кожу.

Чёрная машина скользила по идеально ровным улицам Ной-Берлина, мимо зданий из серого марсианского камня, отделанных сталью и стеклом. За окном мелькали строгие геометрические формы архитектуры Рейха – никаких излишеств, только функциональность и подавляющее величие. Но мысли Рольфа были далеко от этих холодных стен. Он смотрел, но не видел. Его сознание целиком поглотил вопрос: а что именно он должен будет делать на территории японского протектората? Внедриться? Убивать? Украсть технологии? Или, может, найти слабые места в их обороне, чтобы первая же атака Рейха оказалась сокрушительной? Он представлял себе японские купола, наверняка такие же бездушные, как и немецкие, но с иной эстетикой, иным духом. И там, среди чужих иероглифов и непривычных лиц, ему предстояло стать кем-то другим. Но кем?

Война. Она витала в воздухе, как электричество перед грозой. Ещё не грянуло, но уже слышался далёкий гул. Рейх и Японская Империя десятилетиями делили Солнечную систему, но с каждым годом границы становились всё теснее, а дипломатические ноты – всё резче. На Луне уже были стычки, пусть и локальные, на орбите Венеры немецкие и японские корабли следили друг за другом, как волки перед схваткой. А Марс… Марс был пороховой бочкой. Здесь их колонии стояли буквально в сотнях километров друг от друга, разделённые лишь красной пустыней и хрупкими перемириями, которые давно трещали по швам. Винтер знал, что многие в Берлине считали войну неизбежной – более того, необходимой. «Один решающий удар, и весь Марс станет нашим», – говорили генералы. Но он-то видел отчёты разведки. Японцы не были слабыми. Их технологии в некоторых областях даже превосходили немецкие. И если война начнётся, она будет долгой, кровавой и беспощадной.

А что, если его миссия – это искра, которая разожжёт пожар? Что, если именно его действия станут тем самым «казусом белли» , который нужен Рейху, чтобы оправдать полномасштабное наступление? Он представил, как марсианские пески покраснеют ещё сильнее, но уже не от оксидов железа, а от крови. Немецкие танки, прорывающие японские линии. Японские дроны-камикадзе, взрывающиеся в немецких ангарах. И где-то среди этого ада – он, Рольф Винтер, один из тех, кто сделал это возможным. Мысль была одновременно и леденящей, и странно будоражащей. Ведь если война неизбежна, разве не лучше, чтобы Рейх нанёс удар первым?

Но тут же в голове всплыл другой голос – тихий, но настойчивый. А если не неизбежна? Если где-то есть шанс избежать этого безумия? Он вспомнил слова доктора Мюллера в ракете: «Наука могла бы принести больше пользы, если бы её не рассматривали только как инструмент войны». Может, и люди могли бы принести больше пользы, если бы их не рассматривали как винтики в машине уничтожения? Но это была ересь. Чистейшая, опаснейшая ересь. Офицер СС не должен так думать. Офицер СС должен выполнять приказы командования и ни о чём не спрашивать.

Машина остановилась перед массивным зданием штаб-квартиры – чёрным, как сама идея Тысячелетнего Рейха, с колоннами, напоминающими вздыбленные клинки. Над входом висел флаг со свастикой, медленно колышущийся в искусственном ветре купола. Винтер глубоко вдохнул. Скоро он узнает, какая роль ему уготована в этой игре. И будет ли у него выбор.

Рольф Винтер стоял по стойке смирно в кабинете оберштурмбаннфюрера Краузе, начальника марсианского отдела внешней разведки СС. Помещение было выдержано в строгом стиле. Массивный дубовый стол с идеально расставленными канцелярскими принадлежностями, портрет Гитлера в полный рост на стене, флаг Рейха в углу. Из вентиляции едва слышно шумел очищенный воздух, смешанный с запахом кожи и металла.

– Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер Винтер, – произнёс Краузе, поднимаясь из-за стола, вскидывая правую руку вверх. Его мундир сидел как влитой, а на петлицах поблескивали серебряные дубовые листья.

– Хайль Гитлер, герр оберштурмбаннфюрер, – автоматически ответил Рольф, резко вскидывая правую руку. Его голос звучал четко, без тени сомнения, хотя внутри все сжималось от напряжения.

Краузе жестом предложил сесть, сам опустившись в кожаное кресло. Его холодные голубые глаза изучающе скользили по лицу Винтера, будто пытаясь прочитать то, что скрывалось за безупречной выправкой офицера СС.

– Ваши документы в порядке, – начал он, перекладывая папку с личным делом Винтера. – Партийная благонадежность подтверждена, медицинские показатели в норме. Но главное – ваш сертификат о знании японского языка. Предъявите его.

Рольф молча достал из внутреннего кармана мундира сложенный лист плотной бумаги с печатями Брауншвейгской академии иностранных языков СС. На документе красовалась отметка «Ausgezeichnet» – «Отлично». Краузе бегло просмотрел его и кивнул.

– Хорошо. Теперь к сути задания, – он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. – В японской административной верхушке на Марсе ищут европейского повара. Любого. Вы знаете, почему?

Рольф покачал головой, хотя догадывался.

– Высшие чины япошек помешаны на «экзотике», – продолжил Краузе, кривя губы в подобии улыбки. – Европейский повар в резиденции губернатора – это престижно. Как жираф в зоопарке.

Он открыл ящик стола и достал папку с грифом «Streng Geheim» .

– Вы будете этим поваром. Согласно нашим данным, вы проходили курс японской кухни в школе особого назначения в Дрездене, – продолжил Краузе.

– Так точно, герр оберштурмбаннфюрер. Двести часов практики, включая суши, темпуру и кайсэки, – автоматически ответил Рольф.

– Прекрасно, – Краузе открыл папку. – Ваша легенда: Рудольф Майер, этнический немец из Шанхая, бывший шеф-повар отеля «Вандерер». Отель был разрушен во время восстания в 67-м, вы чудом выжили и бежали на Марс как беженец.

Он протянул Рольфу несколько фотографий – снимки разрушенного здания в азиатском стиле, какие-то документы с печатями, даже меню с логотипом этого отеля.

– Все детали легенды отработаны. Вас будут проверять, но улик против не найдут, – произнёс Краузе.

Рольф кивнул, изучая материалы. Каждая мелочь была продумана – даже потертые уголки на фальшивом паспорте выглядели достоверно.

– Когда я приступаю? – спросил Винтер.

– Завтра. В 08:00 вас заберет наш агент и отвезет на собеседование, – Краузе достал из папки листок с номером. – Это наш контакт. Каждый день в 06:30, пока кухня пуста, вы будете передавать данные через этот зашифрованный канал по вашему «Фольксфунку».

Рольф взял листок. Простой на первый взгляд номер, но он знал, что за ним стояла сложная система ретрансляторов, чтобы обойти японские системы слежки.

– Какие именно данные мне искать? – спросил Рольф.

– Все, что увидите. Но приоритет – это, – Краузе показал фотографию японского офицера в форме. – Генерал Кудо. Он курирует оборону «Олимпуса Монса». Если узнаете что-то о планах укреплений или передвижениях войск…

Он не договорил, но Рольф понял. Война действительно была на пороге.

– Я понял, герр оберштурмбаннфюрер, – сказал Рольф.

Краузе встал, вскинув правую руку вверх и сигнализируя, что аудиенция окончена.

– Зиг Хайль, штурмбаннфюрер. Пусть удача будет с вами. На кону судьба нашего Рейха, – сказал он.

Рольф резко встал по стойке смирно и вскинул правую руку вверх, говоря:

– Хайль Гитлер!

Когда он вышел из кабинета, его руки были сухими и холодными. Завтра он станет другим человеком. А пока предстояла ещё одна ночь в своем собственном имени. Возможно, последняя.

Рольф свернул на узкую улочку, застроенную однотипными бетонными коробками с выцветшими вывесками. Неоновые буквы отеля «Zum roten Sand» мигали, будто на последнем издыхании, окрашивая тротуар в болезненно-розовый свет. Машина плавно остановилась у входа, шины слегка хрустнули по марсианской пыли, осевшей даже здесь, под куполом. Пока он шёл, в его мыслях было лишь одно: «Надо выспаться, завтра трудный и важный день».

Он выключил двигатель и на секунду замер, глядя на грязноватое стекло двери. Внутри виднелась пустая стойка ресепшена и потертый диван в углу. Ничего лишнего – только то, что нужно для ночи перед прыжком в бездну. Деньги в кармане шуршали непривычно. Рейхсмарки. Скоро их придётся обменять на иены, и это казалось каким-то предательством. Но правила игры изменились.

Дверь отеля скрипнула, когда он вошёл. За стойкой поднялась пожилая женщина с жёстким взглядом и седыми волосами, собранными в тугой узел.

– Einzelzimmer? – спросила она, даже не утруждая себя формальностями.

– Ja. Für eine Nacht, – спокойно ответил Рольф.

Она протянула руку, не глядя:

– С вас пятьдесят рейхсмарок. Оплата по карте или наличными?

– Наличными, – коротко ответил Винтер.

Он молча отсчитал купюры Рейхсбанка. Женщина швырнула на стойку ключ с потрёпанной биркой «12» и сказала:

– Zweite Etage. Душ работает только с холодной водой.

– Danke, – поблагодарил Винтер.

Лестница скрипела под ногами. Номер оказался таким же, как и всё здесь: узкая кровать, стол с потертым лаком, крошечное окно с видом на соседнюю стену. На стене висел портрет Гитлера – куда же без него?

Рольф бросил сумку на кровать и достал «Фольксфунк». На экране мигало уведомление: «Wechselstube in 500m. Letzter Umtausch bis 21:00» .

Он вздохнул. Времени действительно было мало.

Рольф стоял у узкого окна номера, сжимая в руке «Фольксфунк». За стеклом мерцали огни Ной-Берлина или Нового Берлина… а так ли важно? Они были холодными, упорядоченными, как клетки в бесконечной тюремной решётке. Его отражение в стекле казалось чужим: бледное лицо, тени под глазами, губы, сжатые в тонкую ниточку.

«Бежать». Мысль ударила, как ток. Не выполнять приказ. Не становиться поваром-шпионом. Не участвовать в этой игре, где он – всего лишь пешка. Японцы… Они ведь тоже люди. Пусть и враги. А если найти среди них тех, кто, как доктор Мюллер, устал от войны?

Он представил себе марсианские пустоши за пределами куполов. Красные пески, где нет ни флагов со свастикой, ни портретов Фюрера. Где-то там были японские поселения. Может, среди них есть те, кто прячет диссидентов?

Рольф резко отвернулся от окна, схватился за край стола.

– Бред, – пробормотал он.

Абвер не прощает предателей. Они найдут его даже на краю Солнечной системы. Его лицо было в каждой базе данных Рейха. Его ДНК находились в архивах СС. Они же бы раскрыли его секрет по щелчку пальцев. Они пришлют «охотников», и тогда смерть покажется милосердием по сравнению с тем, что сделают с ним в подвалах на Принц-Альбрехт-штрассе.

Но что, если попробовать? Он медленно поднял «Фольксфунк», набрал зашифрованный номер. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки рёбер. Гудки. Молчание. Потом послышался ровный, металлический голос:

– Verbindung wird hergestellt.

– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер, – голос Рольфа звучал механически, будто его губы двигались сами по себе.

– Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер, – ответил Дитрих. Его голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей. – Вы готовы к завтрашнему заданию?

Рольф закрыл глаза.

– Я… хотел уточнить детали, – сказал он, избегая прямого ответа.

– Какие именно, Рольф? – Дитрих не повышал голоса, но в его интонации сквозила лёгкая угроза.

– Я на месте. Завтра пойду обменивать валюту. У меня есть вопрос, обергруппенфюрер… Если я буду раскрыт… Каков будет план эвакуации? – спрашивал Рольф.

Послышалась тишина, а потом короткий, сухой смешок.

– Эвакуации? – Дитрих произнёс это слово так, будто оно было ему отвратительно. – Штурмбаннфюрер Винтер, вы ведь понимаете, что это задание с практически нулевой вероятностью возвращения?

Рольф почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Так точно, герр обергруппенфюрер. Но я думал… – начал он, но Дитрих его перебил:

– Не думай, Рольф, – голос Дитриха стал резким, как удар ножом. – Выполняй.

Рольф сглотнул.

– А если… – он сделал глубокий вдох, – если я откажусь?

Молчание. Потом прозвучал тихий ответ, почти шёпотом:

– Тогда, Рольф… ты уже мёртв.

Рольф замер. Впервые за годы службы Дитрих называл его по имени. Не по званию. Не «штурмбаннфюрер». Просто – Рольф. И в этом было что-то страшное.

– Я понял, – прошептал он.

– Хорошо, – Дитрих снова стал официальным, холодным. – Завтра в 08:00. Не опаздывайте.

– Хорошо, – тихо сказал Винтер.

– Хайль Гитлер! – воскликнул Дитрих, выпрямив спину.

– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер, – приободрился Рольф.

Связь прервалась. Рольф опустил «Фольксфунк» на стол. Его руки дрожали. «Ты уже мёртв». Он посмотрел на потрёпанный ковёр под ногами, на жёсткую армейскую кровать, на портрет Гитлера, который смотрел на него пустыми глазами. Выбора не было. Никогда не было. Он медленно достал из сумки пистолет «Вальтер P-99», положил его на тумбочку. Завтра он станет другим человеком. А сегодня… Сегодня он в последний раз ляжет спать Рольфом Винтером. И попытается не думать о том, что, возможно, настоящий Рольф Винтер уже давно мёртв. Просто ещё не знает об этом. А может его и не было никогда?

Рольф лёг на жёсткую койку, уставившись в потолок, где треснувшая штукатурка напоминала очертания карты России, той самой, которую он когда-то видел в школьном учебнике, до того как мир превратился в ад. Его пальцы непроизвольно потянулись к вискам, к тем местам, где под кожей скрывались титановые пластины, вживлённые немецкими хирургами, чтобы изменить форму черепа – славянскую широту скул спилили, заменив арийскими углами. Каждое утро, бреясь, он видел в зеркале чужое лицо: светлые волосы (естественный русый цвет давно был выжжен химией), голубые глаза (линзы поверх карих, как у матери), тонкие губы, которые никогда не улыбались по-настоящему. «Рольф Винтер» – это имя звучало как насмешка. Он помнил, как его, десятилетнего Ивана Воронова, втолкнули в кабинет гестаповского антрополога, где тот, щупая череп циркулем, орал: «Из этого унтерменша можно сделать passable arier, если спилить вот эти выступы!».

Перед глазами всплывали обрывки прошлого: родители, прижавшие его к себе в последний момент перед тем, как эсэсовцы вырвали их из толпы. Мать успела прошептать: «Молчи, Ваня, никогда не говори кто ты», а отец – толкнул ему в руку нож, тот самый, которым он потом перерезал горло охраннику и сбежал из лагеря в лес. Он помнил, как две недели прятался в выгребной яме, питаясь крысами, как нашёл партизан, которые продали его немцам за пачку сигарет. А потом был детский «Лебенсборн» , где из него выбивали всё русское: били по губам, если случайно вырывалось «спасибо» вместо «данке», травили собаками за молитву перед сном. Самое страшное было не боль, а то, как его собственный разум начал предавать себя: через год он уже мечтал о мундире гитлерюгенда, через два уже ненавидел своё отражение в зеркале за малейший намёк на «унтерменшескую» внешность.

Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он вспомнил тот день, когда впервые убил, не немца, нет, такого шанса ему не дали. Его первая жертва была русской, молодой партизанкой, которую он, семнадцатилетний эсэсовский курсант, расстрелял во время «учебной операции». Она плевала ему в лицо, крича «предатель!», а он… он тогда уже не понимал, кто предатель. Сейчас, спустя годы, её лицо слилось с лицом матери – обе смотрели на него с одинаковым выражением, но во сне он всегда стрелял первым в мать, а партизанка оставалась жить. Психиатры СС называли это «естественной адаптацией к новой идентичности» и прописывали таблетки, после которых не снились ни расстрелы, ни лагерный барак, где он спал на трупах, ни запах горелой плоти из крематория, где исчезли последние следы его настоящего имени.

Поворот на бок, скрип пружин. В голове был навязчивый счёт: «Сорок три операции. Сорок три раза они резали меня, как мясо на конвейере. Нос – ринопластика. Скулы – титановые импланты. Голосовые связки – инъекции, чтобы говорил баритоном. Даже отпечатки пальцев стёрли кислотой и нарастили новые». Он был идеальным продуктом системы: русский мальчик, превращённый в эсэсовца, преследующего таких же, как он сам. Ирония заключалась в том, что именно это спасло ему жизнь, когда в 60-х начались чистки «недостаточно чистых арийцев» при приходе Зейсса-Инкварта к власти, его досье было безупречным: «Родители – героически погибшие на Восточном фронте, ребёнок спасён из рук жидо-большевиков». Никто не знал, что «жидо-большевики» – это его же родной дядя, прикрывавший его от пуль.

Он закрыл глаза, чувствуя, как по щеке катится слеза – единственное, что ещё осталось настоящего в этом теле. Завтра он снова станет актёром, играющим роль в бесконечном спектакле ненависти. Но сегодня, в этой грязной гостиничной комнате, на краю чужой империи, он позволил себе на мгновение стать тем, кого больше не существовало: Ваней, сыном Ольги и Михаила, который любил собирать грибы в лесу и боялся грозы. Последняя мысль перед сном была простой и страшной: «Если я сейчас умру, то никто никогда не узнает, что где-то под Марсом похоронен не штурмбаннфюрер Винтер, а мальчик, который так и не успел вырасти».

Ему снился снег. Не белый, пушистый, каким он запомнился из детства, а серый, липкий, смешанный с пеплом из высоких труб крематория. Он маленький, семилетний, в рваном пальтишке, слишком большом для него, с чужого плеча. Его пальцы впивались в мамину юбку, но эсэсовцы с собаками уже растаскивали колонну, и чьи-то руки вырывали его из её хватки. Он кричит, но голос теряется в рёве овчарок, в щелчках затворов, в бесконечном лающем: «Шнель! Шнель!» Мать успевает сунутьему в руку кусочек хлеба – последний, – а отец, с окровавленной щекой, кричит что-то на русском, но Ваня не слышит, потому что надсмотрщик бьёт прикладом по его голове, и мир на секунду гаснет.

Самый страшный сон был про родителей. Он видит их за колючей проволокой, в женском и мужском лагерях. Мама больше не плачет, она стоит, обхватив себя за плечи, и смотрит в небо, как будто молится. Её волосы, которые она так берегла, обриты налысо, а на шее висит дощечка с номером. Отец ещё пытается бороться, однажды он перелезает через забор, добегает до женского лагеря, кричит имя жены, и эсэсовцы дают очередь из пулемёта. Тела падают, одно за другим, но Ваня не видит, куда упал отец, потому что надзиратель хватает его за шиворот и тащит в барак: «Это твоё будущее, русская свинья». Потом будет «отбор» – доктор в белом халате разглядывает его зубы, как лошади, щупает мышцы. «В Лебенсборн», – бросает он, и Ваню отводят в сторону от колонны, которая идёт в душевые с табличкой «Дезинфекция». Мама в той колонне. Она оборачивается, кричит: «Живи!» – а потом только её туфли останутся в куче у ворот, и больше ничего.

Последним фрагментом сна был побег. Он, двенадцатилетний, с ножом, украденным у повара-уголовника, перерезает горло охраннику. Кровь бьёт ему в лицо, тёплая, солёная. Он бежит через лес, падает в яму с трупами, прячется среди них, чувствуя, как чья-то мёртвая рука обнимает его за плечо, как будто защищая. Во сне он всегда понимает, что это рука отца. Потом партизаны, которые продают его за пару банок тушёнки. Потом был детский дом СС, где первое, что он должен сделать, – это плюнуть на фотографию Сталина и назвать себя «недочеловеком». Во сне, как и в жизни, он плюёт. И просыпается с криком, в холодном поту, за секунду до того, как бортовое радио ракеты протрезвонят: «Achtung! Landung in 20 Minuten!» . На щеке была мокрая полоса. Последняя слеза того Ивана. Теперь только Рольф.

Рольф проснулся от резкого звука сигнализации за окном, где-то в Новом Берлине очередной нарушитель комендантского часа получал пулю в лоб. Он потёр виски, пытаясь разогнать остатки сна, но образы из кошмара – снег, пепел, крик матери – всё ещё висели в сознании, как кровавый туман.

«Сегодня ты перестаёшь быть Рольфом Винтером», – напомнил он себе, глядя в потрёпанное зеркало над умывальником. Лицо в отражении казалось чужим: бледная кожа, голубые глаза (спасибо линзам), тонкие губы, сжатые в жёсткую ниточку. «Рудольф Майер. Повар. Беженец из Шанхая. Никаких тебе «штурмбаннфюрер», никаких «Хайль Гитлер»».

Он умылся ледяной водой, стараясь смыть с себя не только пот, но и прошлую жизнь. Вода стекала по шраму на шее – подарок партизанского ножа, который он получил в 15 лет, когда ещё пытался быть «Ванькой».

«Wechselstube Adler» – вывеска над обменником мигала жёлтым неоном, будто предупреждая: «Последний шанс передумать». Рольф вошёл, звякнув колокольчиком. За решёткой сидел старик с лицом, напоминающим смятый пергамент, и смотрел на него без интереса.

– Рейхсмарки на иены, – бросил Рольф, выкладывая пачку банкнот.

Старик медленно пересчитал деньги, щёлкая костяшками пальцев, потом достал из-под стола другой пачку с портретом японского императора.

– Курс хуже, чем вчера, – пробормотал он. – Война близко. Все бегут из колоний.

Рольф не ответил. Его пальцы сжали чужие деньги, и в голове пронеслось: «Вот и я – беженец. Только не от войны, а к ней». Старик вдруг прищурился:

– Вы случаем не… от обергруппенфюрера Дитриха?

Лёд пробежал по спине. Значит, здесь тоже их сеть.

– Нет. От голода, – сухо ответил Рольф, забирая иены.

Старик усмехнулся, будто понял намёк, и сунул ему в руку мелочь – несколько монет с отверстиями посередине.

– Удачи, герр Винтер, – сказал старик.

Вскоре, Рольф уже был у «Коридора». Так называли нейтральную полосу между немецкими и японскими куполами – пять километров марсианской пустыни, напичканные датчиками, минными полями и снайперскими гнёздами. Рольф шёл по узкому герметичному тоннелю, стены которого дрожали от работы вентиляторов. Через толстое стекло виднелся пейзаж апокалипсиса: красные дюны, покрытые ржавой пылью, скелеты разбитых дронов, торчащие, как кости доисторических животных. Где-то там, за горизонтом, был «Олимпус Монс» – японская зона, где его ждала новая жизнь.

«Сколько таких, как я, уже шли этим путём?» – подумал он, глядя на царапины на стенах. Может, кто-то из них сейчас гниёт в подвалах японской контрразведки. А может, наоборот – живёт в роскоши, предав Рейх.

Тоннель закончился шлюзом с двумя охранниками – немцем из СД и японцем из «Кэмпэйтай», местной жандармерии, стоявшими спиной друг к другу, как будто даже взгляд через плечо был оскорблением.

– Документы, – буркнул немец, даже не глядя.

Рольф протянул паспорт «Рудольфа Майера».

– Цель визита? – спросил офицер СД.

– Устроиться поваром. В павильон «Сакура», – спокойно ответил Рольф.

Немец скривился, словно от запаха тухлой рыбы, но штампик в паспорт поставил. Японец проверял дольше – сканировал сетчатку, водил детектором по шрамам (Рольф мысленно поблагодарил хирургов СС, которые стёрли все следы его прошлого).

– Вы знаете, что беженцев с немецкой стороны у нас проверяют… особо? – спросил он на ломаном немецком.

– Я знаю, что ваш генерал-губернатор любит европейскую кухню, – парировал Рольф.

Японец хмыкнул и махнул рукой:

– Проходите.

На той стороне горы Олимп он ожидал увидеть нечто величественное – сверкающие небоскрёбы, как в Токио, перенесённые на марсианскую почву, ультрасовременные технологии, перед которыми даже немецкие разработки покажутся архаикой. Вместо этого перед ним раскинулся управляемый упадок. Узкие улочки, стиснутые между низкими куполами, больше напоминали трущобы Шанхая, чем столицу межпланетной империи. Воздух был густым от испарений перегруженных фильтров, а под ногами хрустел песок, просочившийся сквозь трещины в плитке. «Так вот оно, их 'процветание'?» – мысленно усмехнулся Рольф. Немцы хотя бы не скрывали, что их колония – это военный лагерь. А эти… япошки… строили иллюзию жизни там, где её не могло быть.

Люди вокруг двигались быстро, но без чёткой немецкой выправки, скорее, как муравьи, застигнутые внезапным дождём. Никаких идеальных колонн марширующих солдат, никаких громких приказов. Вместо этого – тихий гул переговоров, смешанный со скрипом велосипедов и гулом дронов-доставщиков. «Они даже дисциплину свою сделали… незаметной», – подумал он с раздражением. На немецкой стороне всё было ясно: приказы, иерархия, железная логика подчинения. Здесь же царила какая-то удушающая гибкость, словно каждый знал своё место, но делал вид, что выбирает его сам. Хуже всего было то, что это… работало. Никто не орал, не подгонял – и всё равно купол жил, дышал, функционировал. Как будто японцы нашли способ подчинять людей без намордников.

Он прошёл мимо рынка, где продавали искусственно выращенные фрукты – бледные, безвкусные, но с идеальными формами, как на пропагандистских плакатах. «Фальшивка», – брезгливо подумал Рольф. На немецкой стороне хотя бы честно выдавали пайки: консервы, хлеб, синтетическое мясо – без притворства, что это что-то иное. А здесь… здесь люди платили втридорога за марсианский рис, который на Земле считался бы кормом для скота, и благодарили за «милость императора». «Они не просто обманывают себя, и они научились любить этот обман». В углу сидела старуха, продающая бумажные обереги от «злых духов марсианских пустошей». Рольф хотел рассмеяться, но вдруг осознал: немцы убивают тех, кто верит в глупости. Японцы – монетизируют это. Что хуже?

Дальше было хуже. Он свернул в жилой квартал и увидел детей. Не стройные ряды гитлерюгенда, заучивающего расовые теории, а обычных, грязных, смеющихся детей, игравших в какую-то сложную игру с камешками и верёвочками. Один мальчик, заметив его, улыбнулся и что-то крикнул по-японски. Рольф не расслышав слов, но инстинктивно напрягся – на немецкой стороне дети так не смеются. Там их учат бояться, уважать, ненавидеть. А здесь… здесь они просто жили. И это пугало больше всего. «Если они могут вырастить целое поколение, не сломленное страхом… что ещё они могут?».

Потом он увидел памятник. Не императору, не генералам, а группе учёных в потрёпанных комбинезонах, с лопатами и пробирками в руках. Табличка гласила: «Первым колонистам, превратившим песок в дом». Рольф замер. На немецкой стороне такие памятники ставили только солдатам. Учёные были инструментами, не героями. А здесь… здесь они были основателями. И это меняло всё. «Мы строили Рейх на Марсе. Они – просто дом».

Когда он, наконец, дошёл до здания администрации, где должен был представиться новым поваром, его охватило странное чувство. «Они проигрывают нам в технологиях, в дисциплине, в силе… но они всё равно выиграют». Потому что немцы принесли на Марс войну. А японцы – жизнь, хотя, поговаривали, что этот Кудо придерживается политики, схожей с Рейхом. То есть, на Марсе вообще жизни не предвидится. И даже если завтра Рейх стёр бы их купола с лица планеты, идея «жизни» уже не умрёт. Он убедился в этом после разговора с доктором Мюллером. Рольф глубоко вздохнул и вошёл внутрь. Теперь он знал, что его миссия сложнее, чем казалось. Убить врага было просто. Убить мечту было невозможно.

Глава 2

II

"Ибо что высоко у людей, то мерзость пред Богом"– Евангелие от Луки 16:15

Аяко стояла перед дверью лаборатории доктора Сато, сжимая в руках голоплёнку с расчётами. Её пальцы дрожали, но не от страха, а от ярости. Ярости, которая клокотала внутри, как марсианская буря за стенами купола.

– Они хотят войны. Они всегда хотят войны. Даже здесь, на этой мёртвой планете, они готовы убивать друг друга вместо того, чтобы попытаться выжить, – думала она, глядя на свою тень, искажённую матовым стеклом двери.

Она резко нажала на панель, и дверь в помещение со скрипом раздвинулась.

Лаборатория Сато была погружена в полумрак. Голубоватый свет голограмм мерцал в воздухе, проецируя схемы марсианской атмосферы. Сам доктор сидел за столом, склонившись над древней книгой с пожелтевшими страницами. Он не поднял головы, когда она вошла, лишь произнёс:

– Аяко-чан. Я знал, что вы вернётесь.

Голос его был спокоен, но в нём слышалось что-то… усталое.

– Вы знали? – она закусила губу, чтобы не закричать. – Значит, вы знали и то, что генерал Кудо отвергнет проект?

Сато медленно закрыл книгу и снял очки, протирая их краем кимоно.

– Я знал, что он сделает именно так, – сказал он.

– Почему?! – её голос дрогнул. – Это же не просто цифры на плёнке! Это шанс сделать Марс хоть немного пригодным для жизни! Через пятьдесят лет мы могли бы дышать без этих стеклянных куполов, выращивать растения в открытом грунте! А он…

– Он генерал-губернатор, Аяко-чан. Его работа – это готовиться к войне с нацистами, которая близка, как никогда раньше…

– Но это же безумие! – она швырнула голоплёнку на стол. – Мы тратим ресурсы на танки, которые ржавеют в песках, на дроны, которые взрываются в пустоте, вместо того, чтобы…

– Вместо того, чтобы строить будущее? – Сато усмехнулся. – Вы думаете, я не понимаю? Но Кудо не просто солдат. Он просто зеркало нашей системы. А система не терпит тех, кто ставит жизнь выше войны.

Аяко сжала кулаки.

– Значит, мы просто сдаёмся? – спросила она.

Сато вздохнул и поднялся, подойдя к окну. За толстым стеклом клубилась марсианская пыль, окрашенная закатом в кроваво-красный цвет.

– Вы когда-нибудь наблюдали за песком во время бури? – спросил он неожиданно.

– Что? – непонимающе переспросила Аяко.

– Песчинки. Они кажутся хаотичными, но если смотреть долго, можно заметить, что даже в хаосе есть закономерность. Одни кружатся у поверхности, другие поднимаются выше, третьи оседают в трещинах скал… Но рано или поздно буря заканчивается. И тогда песок ложится так, как должно быть, – ответил Сато.

Она молчала. Старик продолжил:

– Мы похожи на песчинки, Аяко-чан. Сейчас буря. Кудо, война, эти бесконечные патрули у Олимпа… но буря не вечна.

– А что, если мы не доживём? – прошептала она.

Сато повернулся к ней, и в его глазах вдруг вспыхнул огонь.

– Тогда кто-то другой поднимет ваши записи. Кто-то другой поймёт, что вы были правы. Разве этого мало? – сказал он.

Она закрыла глаза. Внутри всё ещё кипело, но теперь гнев смешивался с чем-то другим… с облегчением?

– Вы говорите, как будто знаете, что будет, – продолжила девушка.

– Я знаю только одно, что насилие – это тупик. А жизнь… жизнь всегда находит путь, – задумчиво сказал старик.

Он подошёл к столу, взял голоплёнку и аккуратно вложил её ей обратно в руки со словами:

– Спрячь это. Если не сейчас, то значит, потом. Но твой день настанет, Аяко-чан. Рано или поздно.

Она вышла из лаборатории, чувствуя, как груз на плечах стал чуть легче.

«Может быть, он прав. Может быть, всё, что я могу сделать сейчас – это ждать», – думала она, глядя на огни японского сектора. Она была очень благодарна доктору Сато. Он был очень мудр. Всегда утешал её, когда она плакала или злилась, применяя свои удивительные познания мира и психологии человека.

Где-то там, за линией соприкосновения колоний, в чёрных стеклянных куполах Ной-Берлина, наверное, сидел такой же учёный, как она. Может быть, он тоже сжимал кулаки от бессилия. Может быть, он тоже мечтал о чём-то большем, чем война.

«Но пока буря не кончилась… мы все просто песчинки», – подумала Аяко и медленно пошла домой.

Аяко шла по узким улочкам японского сектора, погружённая в свои мысли. Вечерние огни купола мерцали тускло, будто сама колония задыхалась под тяжестью надвигающейся войны. Воздух был густым от работы рециркуляторов, и каждый вдох напоминал ей: «Ты не на Земле. Ты в клетке из стекла и стали, и за этими стенами только смерть».

Но что бесило её больше всего – это немцы. Да, именно так, просто «немцы», без всяких «рейхсдойче» или «истинных арийцев». Они были здесь. В её колонии. В её мире. Она видела их вчера у административного здания – двое высоких, бледных мужчин в строгих чёрных костюмах, которые даже не пытались скрыть свою принадлежность к Рейху. Они стояли, курили какие-то химические сигареты (настоящий табак был роскошью даже для высших чинов) и спокойно разговаривали с офицером «Кэмпэйтай», как будто между их империями не было летящих к Марсу ракет с ядерными боеголовками в грузовых отсеках ракет Люфтганзы.

Ее мысли неожиданно переключились на того странного повара Рудольфа Майера. Европеец с безупречными манерами и слишком внимательным взглядом. «Как он вообще оказался здесь?». Аяко вспомнила их первую встречу в столовой лабораторного комплекса. Он стоял у плиты, ловко орудуя ножом, нарезая овощи идеально ровными ломтиками. Движения были точными, выверенными, как у хирурга, а не у повара.

«И откуда у беженца из Шанхая такие навыки?». Она тогда поинтересовалась, где он учился. Майер улыбнулся – слишком гладко, слишком правильно – и рассказал историю про шеф-повара в немецком квартале, который взял его в ученики.

«Но в его глазах… в его глазах было что-то другое». Не страх, не грусть, а холодная, расчетливая внимательность. Как будто он не просто готовил еду, а изучал их всех – ученых, военных, каждого, кто заходил в столовую. «Хотя… может, мне просто мерещится?».

Аяко вздохнула, снова погружаясь в свои мысли. «Война и вправду близко. И когда она начнется, все эти немцы – торговцы, повара, дипломаты – в мгновение ока превратятся во врагов. И мы будем убивать друг друга на этой богом забытой планете, в то время как наши правители, безопасно устроившись на Земле, будут отдавать приказы».

Она остановилась, глядя на искусственное небо купола. Где-то там, за толстыми слоями стекла и стали, лежали бескрайние марсианские пустоши. Красные, мёртвые, равнодушные к человеческим амбициям.

«И ради чего все это? Ради клочка песка, который никогда не станет настоящим домом?». Сжав кулаки, Аяко медленно пошла дальше. Война была неизбежна. Но пока она не началась, здесь, под куполом, ещё теплилась призрачная иллюзия нормальной жизни. И, возможно, этот странный повар тоже всего лишь еще один беженец, такой же заложник обстоятельств, как и она сама. «Хотя… кто его знает?».

Тяжёлая стальная дверь с мягким шипением отъехала в сторону, пропуская Аяко в её скромное жилище. Квартира находилась на самом краю жилого сектора, где стык купол образовывал слегка искривленную стену, искажая перспективу поверхности Марса за окном. Это было не самое престижное место, но зато тихое, здесь не было слышно постоянного гула центральных вентиляционных шахт.

Она сняла у входа легкие кожаные дзори, аккуратно поставив их рядом с тапочками для дома, и прошла в основное помещение. Комната была небольшая, но обустроенная с типично японской практичностью: низкий столик с подушками для сидения, ниша токонома с простой, но изящной икэбаной из искусственных цветов (настоящие были слишком дорогим удовольствием на Марсе), и небольшой домашний алтарь камидана с фотографиями родителей.

Сначала девушка принялась ужин. Аяко достала из холодильника приготовленный заранее бэнто: немного риса, маринованные овощи, кусочек искусственно выращенного лосося. Да, это была не земная еда, марсианские гидропонные фермы не могли дать того вкуса, но она научилась готовить так, чтобы хотя бы отдаленно напоминало дом на «родных островах» .

Она разогрела еду в микроволновке, даже здесь, на краю цивилизации, без технологий было не обойтись, и расставила все по традиции: рис слева, суп справа, рыба сверху. Перед едой Аяко сложила ладони и тихо произнесла:

– Итадакимас.

Еда была простой, но в этом жесте, в этом ритуале, хоть на мгновение, она чувствовала связь с Землей, с тем миром, который остался где-то далеко, за миллионы километров пустоты.

После ужина Аяко убрала посуду и подошла к небольшому циновке, расстеленной у стены. Здесь, в углу, стояла простая деревянная подставка с курильницей. Она зажгла благовоние – синтетическое, конечно, но с ароматом сакуры, который напоминал ей весну в Киото.

Она села в сэйдза, скрестив ноги под собой, и закрыла глаза. Дыхание. Вдох – через нос, медленно, ощущая, как воздух наполняет легкие. Выдох – через слегка сжатые губы, представляя, как весь стресс, вся усталость уходят вместе с ним. «Мумё…» – «неведение», то состояние, от которого она пыталась избавиться. «Гидзи…» – сомнения, терзавшие ее после разговора с генералом Кудо. «Син…» – гнев, который все еще тлел где-то глубоко внутри.

Один за другим, с каждым выдохом, эти мысли должны были уходить. Так учил её дед, когда она была еще ребенком. «Но сегодня… сегодня не получается».

За закрытыми веками все равно стояли образы: красные пески Марса, холодные лица немецких офицеров, насмешливый взгляд генерала Кудо. Она открыла глаза и взглянула на фотографию родителей в камидана.

– Простите, – прошептала она. – Я всё ещё не могу обрести покой.

Благовоние догорало, оставляя после себя едва уловимый аромат. За окном виднелись далекие огни японского сектора, островки жизни в безжизненной пустыне. Аяко оставалась сидеть еще некоторое время, слушая тихий гул систем жизнеобеспечения. Завтра будет новый день. Новые попытки. Новые сражения. Но сейчас, хоть ненадолго, она могла просто быть здесь. Одна. Под искусственным небом. На планете, которая так и не стала домом. Вскоре, она направилась в сторону своей постели, чтобы уснуть.

Аяко проснулась от того, что купол содрогнулся. В тот же миг завыли сирены – пронзительно, неумолимо, разрывая искусственную ночь на части. Она вскочила с постели, и тут же поняла, что это не просто тревога, а война. Началась война. За окном, там, где обычно мерцали спокойные огни колонии, теперь полыхали багровые сполохи. Взрывы. Огромные, сокрушительные, один за другим, где-то в районе административного центра. Стекло дрожало в рамах, а по стенам уже ползли трещины, тонкие, как паутина, но неумолимые.

Она бросилась к окну. Небо, то самое искусственное небо купола, которое она видела каждый день, теперь было черным от дыма, прорезанным кровавыми всполохами. Где-то в этой тьме, за пределами купола, рвались ракеты. Немецкие ракеты. «Wolfsrudel», – пронеслось в голове. Те самые орбитальные платформы, о которых говорил Кудо. Они стреляли. Стреляли по ним.

Аяко натянула на себя первый попавшийся комбинезон, схватила сумку с документами и выбежала в коридор. Там уже царил хаос. Люди метались, кричали, кто-то тащил детей, кто-то чемоданы. Кто-то уже лежал на полу, истекая кровью – осколки стекла, обрушившиеся с верхних уровней, превратили коридор в ловушку.

– Купол пробит! – кто-то орал. – Где герметичные отсеки?!

Она знала, где должны быть убежища. Но когда она попыталась двинуться к лестнице, пол под ногами содрогнулся с новой силой. Где-то совсем близко, возможно, в соседнем секторе, прогремел новый взрыв. Потолок обрушился, перекрыв проход.

– Нацисты бьют по системам жизнеобеспечения! – закричал кто-то.

И тогда она поняла, что это не просто атака. Это было уничтожение.

Воздух стал густым, едким. Где-то лопнула труба, и коридор заполнил ядовитый газ – смесь выброшенного хладагента и продуктов горения. Аяко закашлялась, глаза слезились, но она продолжала двигаться вперед, вслепую, на ощупь. Кто-то схватил ее за руку.

– Доктор Татибана! – послышался крик.

Она едва разглядела лицо – это был один из лаборантов. Его рот что-то кричал, но звук тонул в грохоте новых взрывов. И вдруг – резкая ослепительная вспышка. Белый свет и тишина.

Аяко вскрикнула и села на кровати. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Комната была цела. Купол был цел. Никаких взрывов. Никакой войны. Только холодный пот на спине и дрожь в руках. Она подошла к окну. За стеклом, как всегда, мерцали огни колонии. Спокойные. Нерушимые. Но теперь она знала. Этот сон был не просто кошмаром. Это было предупреждением.

Аяко умылась ледяной водой, резко встряхнула голову, словно пытаясь сбросить остатки тревожного сна. В зеркале отразилось её бледное лицо с тёмными кругами под глазами. «Опять не выспалась», – подумала она, натягивая лабораторный халат. Завтрак был быстрым и безвкусным: рис с синтетическими водорослями и чашка зелёного чая, который уже пятый день пах металлом – фильтры в жилом секторе давно не меняли. Она допила чай, поставила чашку в раковину и, не убрав её, резко развернулась к двери. «Сегодня не до мелочей».

Дверь в лабораторию раздвинулась с тихим шипением, пропуская её внутрь. Помещение было уже заполнено людьми: лаборанты в белых халатах склонились над пробирками, инженеры что-то чертили на голоплёнках, а в углу двое техников спорили о калибровке нового реактора. Аяко остановилась у входа, сложила руки перед собой и слегка поклонилась:

– Охаё годзаимасу, мина-сан.

Головы повернулись в её сторону, несколько голосов ответили хором:

– Охаё годзаимасу, Татибана-сэнсэй!

Доктор Сато, сидевший за своим столом с древней книгой, лишь кивнул, не отрываясь от текста. Но когда она прошла мимо, он тихо сказал:

– Кохай… Вы выглядите так, будто не спали всю ночь.

– А разве сейчас есть время спать? – она поправила очки, стараясь звучать спокойно.

Сато вздохнул, закрыл книгу и отодвинул её в сторону.

– Генерал Кудо назначил экстренное совещание. Через час, – сказал он.

Аяко замерла и спросила:

– По какому поводу?

– Вы сами догадаетесь, – ответил Сато.

Он бросил взгляд на запертый шкаф в углу лаборатории, там хранились образцы новых соединений, которые могли стать основой для… чего-то, что Аяко не хотела называть своим именем.

По пути к своему рабочему месту она заглянула в столовую, нужно было взять термос с чаем. Запах жареного риса и соевого соуса витал в воздухе, но сегодня он не вызывал аппетита. У плиты стоял он – Рудольф Майер, высокий, слишком высокий для японской кухни, европеец с неестественно правильными чертами лица. Его руки, крупные, но удивительно ловкие, быстро нарезали овощи идеальными ломтиками.

– Охаё годзаимасу, Майер-сан, – сказала Аяко, стараясь не смотреть ему в глаза.

Он повернулся, улыбнулся, слишком вежливо, слишком гладко.

– Охаё годзаимасу, доктор Татибана. Вам чаю, как обычно? – спросил Майер.

– Да, спасибо, – ответила Аяко.

Он налил ей чашку, передал через стойку. Их пальцы случайно соприкоснулись, и Аяко едва не дёрнула руку назад, его кожа была холодной, как металл.

– Вы сегодня… напряжены, – заметил он, наблюдая за её лицом.

– У всех сейчас непростое время, – тихо сказала Аяко.

– Верно. Война ведь на пороге, не так ли? – улыбнулся Рудольф.

Его голос звучал нейтрально, но в глазах что-то промелькнуло. Он знал. Или догадывался.

– Надеюсь, до этого не дойдёт, – ответила она, беря чашку.

– Как любит говорить наш «генералишка» – «Надежда – роскошь для слабых», – процитировал он слова Кудо, и его улыбка стала чуть острее.

Аяко задержалась у стойки, чувствуя, как чай обжигает ей пальцы через тонкий фарфор. Вопрос, который крутился у нее в голове всю ночь, наконец сорвался с её маленьких губ:

– Майер-сан… вы ведь немец, да?

Его пальцы, только что ловко орудовавшие ножом, замерли на долю секунды. Затем он медленно положил лезвие на разделочную доску и поднял на неё глаза. Голубые. Слишком голубые для Шанхая.

– По рождению да, – ответил он спокойно. – Но Шанхай был моим домом дольше, чем Берлин.

– А теперь здесь, – сказала Аяко.

– А теперь здесь, – повторил он, и в его голосе вдруг прозвучала усталость, которую он, кажется, даже не пытался скрыть.

Она сделала глоток чая, чтобы дать себе время собраться с мыслями.

– Вы понимаете, что если завтра начнется война… мы с вами станем врагами? – спросила девушка.

Майер наклонил голову, будто рассматривая её под новым углом.

– Вы спрашиваете, готов ли я вас ненавидеть по приказу? – улыбнулся он.

– Я спрашиваю, что вы будете делать, если Рейх прикажет вам стрелять в людей, среди которых вы жили, – сохраняла серьёзность Татибана.

Он задумался, и впервые за все время его лицо потеряло ту маску безупречной вежливости. В уголках глаз обозначились морщинки, губы слегка сжались.

– Я… не уверен, что война изменит что-то между нами, доктор Татибана, – выдавил он.

– Между нами? – она чуть не поперхнулась чаем.

Майер вдруг улыбнулся не той гладкой улыбкой повара, а чем-то более живым, почти смущенным.

– Простите. Это неуместно. Но… да. Между нами, – его вежливость вернулась.

Она почувствовала, как тепло разливается по щекам, и поспешно опустила взгляд в чашку.

– Вы говорите так, будто между нами уже есть что-то, кроме случайных разговоров в столовой, – холодно сказала она.

– А разве нет? – он слегка наклонился вперед, и его голос стал тише. – Вы единственная здесь, кто смотрит на меня не как на чужого. Кто задает вопросы, а не ждёт, пока я совершу ошибку, как «генералишка».

Аяко сжала чашку крепче.

– Возможно, я просто тоже чувствую себя чужой, – сказала она.

– Почему? – спросил Рудольф.

– Потому что я верю, что Марс может быть чем-то большим, чем поле боя. А это, кажется, никому не нужно, – тихо продолжала Аяко.

Майер замер, и в его взгляде появилось что-то новое – интерес, почти жадный.

– Вы говорите о терраформировании, – сказал он.

Она резко подняла глаза.

– Откуда вы…? – удивилась она.

– Ваши коллеги иногда обсуждают это за обедом. Довольно громко, – он усмехнулся. – Но я слушал не из-за этого. Мне просто нравится, как вы говорите об этом.

– Как?… – спросила девушка.

– Как будто это возможно. Как будто будущее – это не просто еще одна война, – ответил Майер.

Они замолчали. Где-то на кухне зашипел пар из кастрюли, зазвенела посуда. Но здесь, у стойки, время будто замедлилось.

– Майер-сан… – начала Аяко.

– Рудольф, – перебил он. – Если завтра мы станем врагами… пусть сегодня я буду для вас просто Рудольфом.

Она не ответила. Не могла. Потому что вдруг осознала, что этот человек – немец, возможно, шпион, возможно, убийца – смотрит на нее так, как не смотрел никто, будто в ней есть что-то ценное. Не её исследования, не её полезность для Империи. Её.

– Мне пора, – прошептала она, отодвигая чашку.

Майер не стал удерживать. Он лишь кивнул, и в его глазах читалось понимание.

– До встречи, доктор Татибана, – попрощался он.

– До встречи, – она уже повернулась к выходу, но на пороге обернулась. – Рудольф.

Его лицо озарилось не улыбкой, а чем-то глубже. Она вышла, чувствуя, как сердце бьется чаще, чем должно. И впервые за долгое время Марс не показался ей тюрьмой.

Аяко вошла в зал совещаний с тяжёлым чувством в груди. Пространство было заполнено военными и учеными, рассаживающимися за длинным полированным столом из черного марсианского базальта. Генерал-губернатор Кудо уже стоял у экрана с голографической картой колоний, его тень, искаженная проекцией, растягивалась по стене, как предзнаменование.

Она заняла место рядом с доктором Сато, который лишь молча кивнул ей, его обычно спокойные глаза сегодня были жёсткими, как сталь.

– Коллеги, – начал Кудо, и его голос, низкий и резкий, заполнил зал без усилий. – Наши разведданные подтверждают, что Рейх готовит удар. И скоро.

На экране всплыли спутниковые снимки, на которых были немецкие ракетные шахты у подножия Олимпа, новые патрульные дроны с чёрными крестами на крыльях, колонны герметичных танков, выстроившихся у границы нейтральной зоны.

– Они не просто укрепляют позиции. Они готовятся к наступлению, – констатировал Кудо.

В зале пронёсся шёпот. Кудо ударил кулаком по столу, и звук, как выстрел, заставил всех замолчать.

– Наши текущие оборонительные мощности недостаточны. Мы отстаём в разработке химических и биологических оружий от нацистов. Наши лаборатории тратят ресурсы на… – он бросил взгляд на Аяко, – …на мечты о терраформировании, в то время как немцы уже испытывают новое поколение нейротоксинов.

Аяко сжала кулаки под столом. Её ногти впились в ладони, но боль не могла заглушить жгучую обиду.

– С сегодняшнего дня все приоритеты меняются, – продолжал Кудо. – Лаборатория доктора Сато переключается на проект «Белый туман» – создание аэрозольного оружия, поражающего нервную систему.

Сато медленно поднялся и поклонился перед речью, затем начал:

– Генерал, с вашего позволения… Наши исследования в области бактериального восстановления почвы могут дать колонии независимость от поставок с Земли. Если мы…

– Если мы не выживем до следующего года, никакая почва нам не понадобится! – перебил его Кудо. – Вы ученый, Сато-сан. Ваша задача – служить Империи, а не философствовать о будущем, которого может не быть!

Аяко не выдержала.

– А что, если вместо того, чтобы копить яды, мы попробуем договориться? – ее голос дрогнул, но не от страха, а от ярости. – Не все немцы звери. Среди них есть люди, которые тоже не хотят войны!

В зале воцарилась мёртвая тишина. Кудо повернулся к ней так медленно, будто его шея скрипела, как несмазанные шарниры.

– Доктор Татибана, – произнес он, и каждое слово было как удар хлыста. – Вы наивны, как ребёнок. Ваши «переговоры» закончатся тем, что вас выведут на расстрел первыми.

– Я… – начала она, но генерал её перебил:

– Сидите и слушайте. Или я найду вам место в лаборатории, где не требуются разговоры.

Сато тихо потянул её за рукав, заставляя опуститься на стул. Дальше Кудо говорил о новых квотах на производство, о перераспределении ресурсов, о том, что каждый ученый теперь будет подчиняться военному куратору. Аяко не слышала деталей. В ушах стучало: «Они превращают нас в таких же монстров, как они».

Когда совещание закончилось, она вышла одной из первых, не глядя ни на кого. Коридор казался слишком ярким, слишком пустым.

– Аяко-чан, – послышался голос сзади.

Сато догнал её, положил руку на плечо.

– Он не прав, – прошептала она, чувствуя, как эти предательские слезы подступают к глазам.

– Нет. Но он сильнее, – ответил Сато.

– Что нам делать? – спрашивала она.

Старик вздохнул, достал из кармана маленький бамбуковый свиток, тот самый, с которым всегда гадал.

– То, что должны. Ждать. И готовиться, – ответил он.

– К войне? – спросила девушка.

– К моменту, когда буря закончится, – задумчиво ответил старик.

Она ничего не ответила. Просто пошла прочь, чувствуя, как марсианский песок под ногами, тот самый, который она мечтала оживить, хрустел, как кости.

Аяко стояла перед дверью кухни, сжимая в руках пустую кружку. Её пальцы слегка дрожали – остаточное напряжение после совещания, после слов Кудо, после осознания того, что её исследования теперь пойдут не на жизнь, а на смерть. Она глубоко вдохнула и вошла.

Майер стоял у плиты, его спина была к ней, но он, кажется, почувствовал её присутствие, даже не обернувшись, сказал:

– Доктор Татибана. Кофе?

– Да, пожалуйста, – ответила она, и голос ее прозвучал хриплее, чем она ожидала.

Он повернулся, и его глаза сразу же сузились, он прочитал её состояние без слов.

– Что-то случилось, – сказал он.

Это было не вопросом, а утверждением.

– Совещание у генерала Кудо, – пробормотала она, опускаясь на табурет у стойки. – Теперь моя лаборатория будет разрабатывать нервно-паралитический газ.

Майер замер на секунду, затем резко развернулся, взял кофейник и налил ей чашку. Не ту слабую японскую смесь, которую обычно подавали в колонии, а что-то густое, горькое, с дымным ароматом.

– Пейте. Это не поможет, но хотя бы согреет вашу душу, – сказал он.

Она сделала глоток и скривилась. Было слишком крепко, слишком жгуче. Но через секунду тепло разлилось по груди, и напряжение чуть отпустило.

– Вы не выглядите удивленным, – заметила она.

Майер прислонился к стойке, скрестив руки.

– Война – это всегда химия, доктор Татибана. Сначала – порох, потом – газ, потом – что-то похуже, – сказал он.

– А вы… – она посмотрела на него пристально, – вы знаете о таком оружии?

Его лицо не дрогнуло, но в глазах что-то мелькнуло.

– Я повар, а не химик. Но в Шанхае… видел, что оно делает с людьми, – произнёс он.

Она опустила взгляд.

– Я не хочу этим заниматься, – тихо пробормотала Аяко.

– Тогда не занимайтесь, – улыбнулся Майер.

– Вы говорите так, будто у меня есть выбор, – продолжила девушка.

– Выбор есть всегда, – он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, – даже если это выбор между плохим и худшим.

Она задумалась, вертя кружку в руках.

– А если я скажу, что хочу продолжать свои исследования? Тайно? – спрашивала она.

Майер улыбнулся, не той вежливой улыбкой повара, а чем-то более острым, почти вызовом.

– Тогда вам понадобится очень тихое место. И кто-то, кто будет приносить вам чай, пока вы работаете, – улыбнулся Рудольф.

Она фыркнула, несмотря на весь стресс, и спросила:

– Вы предлагаете себя в помощники?

– Я предлагаю себя в сообщники, – продолжал улыбаться он.

Они замолчали. Где-то за стеной гудели вентиляторы, напоминая, что даже здесь, в этой крошечной кухне, за ними могут следить.

Аяко допила кофе и вдруг, почти не думая, сказала:

– А… приходите сегодня ко мне. Вечером.

Майер поднял бровь:

– Это… предложение?

– Это урок, – она улыбнулась слабо. – Если вы будете моим сообщником, вам стоит научиться японской медитации. Чтобы не выдать себя нервным поведением.

– Ах, вот как, – он кивнул с преувеличенной серьезностью. – То есть вы спасаете мне жизнь.

– Конечно. И… – она покраснела, но не отвела взгляд, – вы будете делать мне чай. Вы же повар.

Майер рассмеялся, тихо, но искренне.

– Договорились, доктор Татибана, – сказал он.

– Аяко, – поправила она.

– Рудольф, – ответил он, усмехнувшись.

Она встала, оставив пустую кружку на стойке, и уже уходя, обернулась:

– Приходите после восьмого часа. Я живу в жилом блоке «Сакура», комната 42.

– Не опоздаю, – сказал Майер.

И когда она вышла, то впервые за этот день почувствовала, что-то, хоть что-то, идет не так, как планировал генерал Кудо. А это уже было началом сопротивления.

…

Когда шаги Аяко затихли в коридоре, Рольф резко выпрямился, словно сбросив маску. Голова раскалывалась, знакомое, ненавистное давление за глазами, словно кто-то ввинчивал туда раскалённые шурупы.

Опять. Он шагнул в подсобку, где хранились специи, и достал из потайного кармана в подкладке куртки маленький блистер с таблетками. «NeuroCalm» – продукт фармацевтического гиганта «Aesculap Pharmazeutika», официального поставщика СС. Препарат разработан специально для агентов, работающих под прикрытием: снимал мигрени, тревожность, но не притуплял реакцию. Побочным эффектом была сухость во рту и временное онемение кончиков пальцев. Мелкая цена.

Он проглотил таблетку, не запивая, и закрыл глаза, ожидая, когда химия сделает своё дело.

Через десять минут боль отступила, оставив после себя лишь лёгкий металлический привкус. Винтер достал «Фольксфунк», не обычный коммуникатор, а модифицированную модель с шифровальным модулем «Geheimsprech 9».

Он набрал нужный номер. Два гудка. Третий.

– Хайль Гитлер, – раздался в трубке ровный, как лезвие, голос обергруппенфюрера Дитриха.

–Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер, – чётко ответил Винтер, инстинктивно вытянувшись по стойке «смирно», хотя знал, что Дитрих его не видит.

– Докладывайте, штурмбаннфюрер, – приказал Дитрих.

– Задание в процессе выполнения. Я получил доступ к административному архиву колонии. За последние сорок восемь часов мной скопированы схемы вентиляционных шахт, расположение гермоотсеков и чертежи энергосетей. Также подтверждаю: японцы активизировали разработку химического оружия. Проект под кодовым названием «Белый туман», – докладывал Рольф.

– Отлично, – голос Дитриха стал чуть теплее. – Ваши данные уже поступили в аналитический отдел. Ожидайте дальнейших инструкций.

В разговоре наступила неожиданная пауза. Винтер знал, что такой человек, как Дитрих её не выдержит.

– А как насчёт вашего… контакта? – спросил обергруппенфюрер.

Винтер почувствовал, как мышцы его спины напряглись.

– Доктор Аяко Татибана, один из ведущих биологов колонии. Доступ к закрытым проектам. Сегодня выразила несогласие с приоритетами командования, – ответил Рольф.

– Интересно, – Дитрих сделал едва слышный звук, похожий на усмешку. – И как вы планируете это использовать?

– Она пригласила меня сегодня вечером. Официально – для «обучения японской медитации», – продолжил Винтер.

– Ха. И вы сохранили своё прикрытие? – усмехнулся Дитрих, а потом серьёзно спросил.

– Разумеется, герр обергруппенфюрер. Я всего лишь повар-беженец, слегка увлечённый культурой своих… работодателей, – ответил Рольф.

– Хорошо. – Дитрих замолчал на мгновение, и Винтер представил, как тот постукивает перстнем с мёртвой головой по краю стола. – Разрешаю углубить контакт. Если эта девушка действительно нелояльна своему командованию, она может стать ценным активом. Влияйте на неё.

– Я понял, обергруппенфюрер – послушно сказал Винтер.

– И, Рольф… – внезапно фамильярность. Значит, что-то важное. – Не забывай, кто ты. Сентиментальность – роскошь, которую мы не можем себе позволить.

«Мы». Всегда «мы».

– Я никогда не забываю, герр обергруппенфюрер, – продолжил послушно говорить Рольф.

– Тогда… Зиг хайль, – партийно попрощался Дитрих.

– Зиг Хайль, – ответил тем же Рольф и сбросил звонок.

Связь прервалась. Винтер опустил «Фольксфунк» и провёл рукой по лицу. NeuroCalm оставил на языке привкус горечи.

Он вернулся к плите, где стоял забытый кофейник Аяко. Остатки её кофе уже остыли. Он налил себе чашку, выпил залпом, теперь горечь была двойная. «Влияйте на неё». Он посмотрел на часы. До вечера оставалось шесть часов. Достаточно, чтобы решить, как именно он выполнит этот приказ.

Глава 3

III

"Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы"– Евангелие от Луки 8:17

Обергруппенфюрер Дитрих положил «Фольксфунк» на резную дубовую тумбу, и экран устройства погас, оставив после себя лишь слабый отблеск в его холодных, как марсианский лёд, глазах. Разговор с Рольфом Винтером прошёл, как всегда, чётко и без лишних слов. Но что-то в голосе штурмбаннфюрера заставило его на мгновение задуматься. «Он колеблется», – промелькнуло в голове Дитриха. Но колебания – это слабость. А слабость в Рейхе недопустима.

Дитрих поднялся по мраморной лестнице, его сапоги с металлическими набойками отстукивали ритм, словно марширующий отряд. В доме царила идеальная чистота, не было ни пылинки, ни соринки. Каждый предмет лежал на своём месте, как солдат в строю батальона.

Он остановился перед первой дверью, комнатой старшей дочери, Гертруды. Тук-тук-тук. Три резких удара. Ни больше, ни меньше.

– Aufstehen! Fünf Minuten! – кричал Дитрих.

Из-за двери послышалось сонное бормотание, но Дитрих уже шёл дальше. Вторая дверь вела в комнату Хильдегард, средней дочери. Тук-тук-тук.

– Hilde! Bewegung! – воскликнул обергруппенфюрер.

Третья дверь вела в комнату Ирмгард, младшей. Тук-тук-тук.

– Irmgard, du schläfst nicht mehr! – вновь кричал Дитрих.

Никаких ласковых слов. Никаких «доброе утро». Только порядок. Дисциплина. Чёткость.

Ровно через семь минут все три девочки стояли в коридоре, одетые в форму Союза немецких девушек (BDM) – тёмно-синие юбки, белые блузки, аккуратные косы. На лицах не было эмоций. Взгляд смотрел прямо перед собой.

Дитрих осмотрел их, как инспектор на параде.

– Hände, – сказал он.

Девочки синхронно вытянули руки ладонями вверх.

– Nagel kontrolle, – продолжил Дитрих.

Никакого лака. Никакой грязи. Всё было безупречно.

– Gut, – закончил обергруппенфюрер.

Мужчина кивнул, и они строем направились в столовую.

Стол был накрыт как во дворце кайзера – фарфоровые тарелки с гербом Рейха, серебряные приборы, хрустальные бокалы. Жена Дитриха, Эрика, уже сидела во главе, её поза была прямой, словно у статуи.

– Guten Morgen, meine Familie, – произнёс отец.

– Guten Morgen, Vater, – хором ответили девочки.

Дитрих сел, и только тогда семья приступила к завтраку.

Правила за столом в семье Дитрихов были такие же, как и у всей сформировавшейся немецкой аристократии. Никаких локтей на столе. Нож и вилка должны быть только под правильным углом. Хлеб режется, а не откусывается. Разговоры должны вестись только на важные темы.

Гертруда случайно коснулась локтем скатерти.

– Gertrud! – крикнул Дитрих.

Девочка мгновенно выпрямилась, её лицо побелело.

– Entschuldigung, Vater, – тихо сказала она.

Дитрих холодно кивнул.

– Fünf Liegestütze nach der Schule, – добавил он.

– Jawohl, Vater, – послушно сказала девочка.

Столовая в доме обергруппенфюрера Дитриха была образцом арийской эстетики. Дубовый стол с резными свастиками по краям, фарфоровые тарелки с золотыми орлами, хрустальные бокалы, в которых отражался холодный берлинский рассвет.

Дитрих разрезал идеально прожаренную оленину, доставленную с охотничьих угодий семьи Герингов, на мелкие кусочки, следя за тем, чтобы нож не скрипел по тарелке. Тишина за столом была почти ритуальной.

Первой нарушила её Эрика, его жена.

– Мартин… – её голос звучал осторожно, будто она переступала невидимую черту. – Штурмбаннфюрер Винтер обещал прислать марсианские минералы для коллекции Гертруды. Он всё ещё на Марсе?

Дитрих медленно поднял глаза. Его взгляд скользнул по дочерям, все трое замерли, как мыши перед змеёй.

– Да. На задании. – он отпил кофе, не отрываясь от глаз жены.

– Он такой воспитанный молодой человек… – Эрика аккуратно намазала масло на чёрный солодовый хлеб, соблюдая миллиметровую точность. – Помнишь, как он играл с девочками в шахматы в прошлое воскресенье? Ирмгард до сих пор вспоминает его шутку про «космических пешек».

Двенадцатилетняя Хильдегард невольно улыбнулась, но тут же поймала взгляд отца и застыла.

– Шутки – это слабость. – Дитрих положил нож параллельно вилке под углом ровно 45 градусов. – А слабость в нашем Великом Рейхе недопустима.

– Но он же твой лучший оперативник! – Эрика рискнула на лёгкий мятеж. – Разве фюрер не говорил, что «настоящий ариец должен сочетать железную волю с благородством духа»?

Дитрих замедлил дыхание. «Она цитирует Геббельса. Умно. Но неуместно».

– Рольф Винтер выполняет задание государственной важности. – его пальцы сжали салфетку. – А не развлекает детей.

Шестнадцатилетняя Гертруда вдруг встряла:

– Отец, а правда, что на Марсе японцы хотят отравить наши колонии химическим оружием? В «Юнгфольке» говорили…

Дитрих ударил кулаком по столу. Фарфор звонко вздрогнул.

– За столом не обсуждаются военные тайны! – его голос рассек воздух, как плеть. – Ты что, хочешь, чтобы враги Германии нас подслушали?

Гертруда побледнела, но не опустила глаз, в ней было слишком много его крови.

– Я лишь хотела понять, почему такие люди, как штурмбаннфюрер Винтер, рискуют жизнью, – продолжила она.

Дитрих явно оценил её дерзость.

– Потому что долг превыше всего. – он повернулся к жене. – И если Рольф вдруг забудет об этом… он перестанет быть «приятным молодым человеком». Понятно?

Эрика медленно кивнула и сказала:

– Естественно, Мартин.

Девятилетняя Ирмгард, самая младшая, вдруг прошептала:

– А дядя Рольф… вернётся?

Дитрих замер. «Они все к нему привязались. Какая большая ошибка».

– Если выполнит приказ, то да. – он отодвинул тарелку. – Если нет, то его больше не будет нигде.

Эрика, чувствуя, что напряжение достигло предела, сменила тему:

– Фюрер объявил о новых образовательных реформах. Говорят, теперь в школах увеличат часы расовой теории и сократят музыку.

Дитрих хмыкнул:

– Музыка размягчает дух. Бетховена вполне достаточно.

– Но девочкам полезно играть на фортепиано… – начала Эрика.

– Им полезнее изучать генетику. – Дитрих резко отхлебнул кофе. – Чтобы знать, как отличить арийца от унтерменша.

Хильдегард не выдержала:

– А правда, что на Марсе нашли мумии древних марсиан? В газетах писали…

Дитрих взорвался:

– Газеты пишут то, что разрешает министерство пропаганды! – его глаза впились в дочь. – На Марсе нет и никогда не было «марсиан». Только мы и японцы. И если ты не перестанешь читать эту ересь, то я лично сожгу твои журналы!

Наступила тишина. Даже Эрика не решилась вмешаться. Наконец, Гертруда тихо сказала:

– Прости, отец. Мы просто… волнуемся за дядю Рольфа.

Дитрих встал, отбрасывая тень на всю семью. Он произнёс:

– Волноваться – значит сомневаться. А сомнение – это предательство.

Он вышел, оставив за столом трёх бледных девочек и жену, сжимающую салфетку так, будто это единственное, что она может сжать.

Дитрих шагал по длинному, слабо освещённому коридору подземного комплекса гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. Стук его сапог по бетонному полу отдавался эхом, сливаясь с приглушёнными стонами, доносящимися из-за дверей. Воздух был густым, пропитанным запахом пота, крови и хлорки, которой пытались замаскировать противный запах разложения.

Он остановился перед дверью с табличкой «Verhörraum 3 – Streng Geheim» , достал из кармана ключ с рунической гравировкой «SS-Sonderkommando» и резко повернул его в замке. Внутри было душно. Лампа под потолком мерцала, отбрасывая неровные тени на стены, испещрённые тёмными пятнами, то ли ржавчина, то ли старая кровь. Посреди комнаты, прикованный к металлическому стулу, сидел мужчина лет сорока. Его форма СС была изорвана, на лице красовались ссадины и синяки, но осанка всё ещё выдавала офицера из немецкой аристократии.

– Ah, Falkenberg… всё ещё молчишь? – Дитрих обошёл стул, руки в кожаных перчатках сжимали папку с документами.

Фалькенберг поднял окровавленную голову.

– Ich habe nichts zu verbergen, – произнёс он.

– Wirklich? – Дитрих резко швырнул папку на стол. – Ваше досье состоит из сплошных пробелов. Свидетельство о рождении? Пропало. Родители? Неизвестно. Как будто вы… не совсем наш.

Фалькенберг сжал зубы и сказал:

– Meine Eltern погибли в Дрездене. Документы сгорели.

Дитрих усмехнулся.

– Ох, Дрезден, как удобно, – Он выпрямился, достал из кармана перчатки, медленно натягивая их на пальцы. – Но у нас есть свидетели. Некий доктор Хаусманн из архива Лебенсборна. Он говорит…– он резко схватил Фалькенберга за подбородок, – …что вы привезли ребенка с востока в 90-ых годах. Славянского ребенка.

Фалькенберг не моргнул:

– Хаусманн лжет. Или он меня с кем-то путает.

– Nein, – Дитрих отпустил его лицо и сделал знак охраннику у двери. Он кивнул ему. Тот поднёс «Funksprüher». Устройство для электрошока, модифицированное Гестапо. Провода с зажимами болтались, как щупальца.

Фалькенберг напрягся, но не дрогнул. Он продолжил:

– Клянусь честью СС… Рольф Винтер чист.

– Честь? – Дитрих развернулся, коротко и ясно. – Честь умирает вместе с правдой, герр Фалькенберг.

Он кивнул охраннику. Тот щёлкнул переключателем. Комната наполнилась «жужжанием» и «криком».

Через двадцать минут Фалькенберг уже не сидел, а «висел» на наручниках, голова бессильно склонилась на грудь. Слюна и кровь капали на бетонный пол. Дитрих стоял рядом, вытирая перчаткой капли пота со лба.

– Noch eine Chance, Herr Falkenberg. Die letzte,– холодно сказал Дитрих.

Офицер слабо поднял взгляд и выдавил:

– Не в чем… признаваться…

Дитрих разочарованно вздохнул:

– Жаль. Я думал, что ты умнее.

Он повернулся к охраннику:

– Принеси сыворотку. «Phenobarbital» с «каплями правды».

Фалькенберг застонал:

– Nein… bitte… das ist… gegen die Vorschrift…

– Ох, правила… – Дитрих улыбнулся. – К предателям арийской расы применяются другие правила.

Охранник уже готовил шприц.

«Phenobarbital» – коктейль из барбитуратов и скополамина, «сыворотка правды» Великого Германского Рейха. Была разработана институтом «Ahnenerbe» для «особых случаев». Фалькенберг сопротивлялся, но его вены уже были перетянуты жгутом.

– Ты… ненавидишь… себя… – сказал он.

Дитрих наклонился и шёпотом сказал:

– Нет, герр Фалькенберг. Только вы.

Бывший офицер СС потерял сознание.

Фалькенберг очнулся от резкого удара холодной воды по лицу. Его веки слиплись от крови, но он всё равно попытался открыть глаза, чтобы увидеть, кто стоит перед ним. Дитрих всё ещё сидел на краю стола, медленно перелистывая страницы досье. Его перчатки были сняты, и теперь обнажились длинные, тонкие пальцы, которые казались слишком изящными для человека, занимающегося таким ремеслом.

– Вы знаете, что меня удивляет? – начал он, не глядя на Фалькенберга, —Как легко люди забывают, что у Рейха есть память. Длинная, как история, и точная, как штык.

Он отложил папку и подошёл ближе, продолжая:

– Вы думали, что если уничтожите документы, то прошлое исчезнет? Что если закроете рот свидетелям, то правда умрёт?

Фалькенберг попытался пошевелиться, но наручники впились в запястья.

– Я не знаю, о чём вы… – сказал он.

Дитрих рассмеялся:

– О, знаете. И знаете слишком много. Например, то, что в 1991 году вы привезли из Киева мальчика. Русского. И что через два года этот мальчик исчез из архива Лебенсборна, а вместо него появился Рольф Винтер, идеальный ариец, без прошлого, без родни, без сомнений. Вы уже нам это рассказали. «Phenobarbital» действует быстро и так, чтобы испытуемый не понял о том, что он уже рассказал всё.

Фалькенберг напрягся. Он правда не помнил, чтобы он всё-таки сломился под их давлением. Всё было, как во сне.

– Это ложь, – выдавил он.

Дитрих наклонился, так близко, что Фалькенберг почувствовал запах ментолового одеколона, смешанный с железным душком крови.

– Правда в том, что вам нечего скрывать. Вы уже проиграли. Но я дам вам выбор: либо вы рассказываете мне всё сначала, либо я начну копать глубже. И поверьте, когда я докопаюсь до Рольфа, он умрёт медленно. Очень медленно, – шептал обергруппенфюрер.

Фалькенберг закрыл глаза и сказал:

– Зачем вам это? Если вы уже всё знаете… если я всё уже рассказал?

Дитрих отступил на шаг, разводя руками.

– Потому что мне нужна уверенность. Потому что если Рольф действительно унтерменш, то кто-то покрывал его. Кто-то важный. И этот кто-то… это вы. Ваше признание в сознательном состоянии может облегчить ваш приговор, который также будет учитывать ваши военные заслуги, – сказал он.

Конечно же, Дитрих обманывал Фалькенберга, давая ложные надежды, но, разве «надежда» это не то, за что цепляется даже такой человек, как Фалькенберг в таких ситуациях?

Он молчал. Дитрих вздохнул и сделал знак охраннику:

– Продолжайте.

…

Дверь кабинета оберстгруппенфюрера Шнайдера была массивной, дубовой, украшенной резным орлом со свастикой в когтях и портретом Рейнхарда Гейдриха на стене – символами абсолютной власти СД. Дитрих выпрямился перед ней, поправил воротник мундира, убедился, что все ордена лежат идеально ровно, и трижды резко постучал.

– Herein! – раздался из-за двери хриплый голос.

Дитрих вошёл, щёлкнув каблуками, правая рука автоматически взметнулась в нацистском приветствии.

– Heil Hitler, Herr Oberstgruppenführer! – воскликнул он.

Шнайдер, сидевший за столом, заваленным папками с грифом «Geheime Reichssache», медленно поднял голову. Его лицо напоминало старую пергаментную карту, все морщины казались прочерченными не временем, а бесконечными заговорами, раскрытыми и нераскрытыми. Глаза, маленькие и острые, как лезвия, изучали Дитриха без тени теплоты.

– Heil Hitler, Martin. Садитесь, – произнёс оберстгруппенфюрер.

Дитрих опустился в кресло, спина идеально прямая, руки положены на колени.

– Danke, Herr Oberstgruppenführer, – сказал Дитрих.

Шнайдер откинулся в кресле, скрестив пальцы на животе.

– Ну? Докладывайте, – сказал он.

Дитрих разложил перед собой папку с материалами допроса Фалькенберга.

– Herr Oberstgruppenführer, подтвердилось. Фалькенберг действительно участвовал в подлоге. В 1991 году он вывез из Киева ребёнка мальчика, славянского происхождения. Через два года тот же ребёнок был зарегистрирован в «Lebensborn» как Рольф Винтер, наш оперативник на Марсе, «ариец чистой крови». Все документы уничтожены, свидетели либо мертвы, либо исчезли, – сказал Дитрих.

Шнайдер медленно кивнул, его пальцы постукивали по ручке кресла.

– Доказательства? – спросил оберстгруппенфюрер.

– Признание Фалькенберга под Phenobarbital, – ответил Мартин.

– Признание под сывороткой – это не доказательство для суда, – отрезал Шнайдер. – Нужны документы, подтверждающие сказанное об этом «оперативнике». Свидетели.

– Их нет, – холодно констатировал Дитрих. – Но факт остаётся фактом: Винтер – унтерменш.

Шнайдер усмехнулся, обнажив желтоватые зубы.

– Вы хотите сказать, что один из лучших наших оперативников, с огромным опытом операций на других планетах, кавалер Ritterkreuz des Eisernen Kreuzes, офицер, лично отобранный вами и другими высокопоставленными офицерами, – славянская свинья?

Дитрих не дрогнул:

– Jawohl, Herr Oberstgruppenführer.

Шнайдер задумался, его взгляд скользнул по портрету Гейдриха на стене, затем вернулся к Дитриху.

– Вы понимаете, что если это выйдет наружу, то будет огромный скандал? Вы, я, весь отдел внешней разведки окажемся под ударом. Нас обвинят в халатности и в нарушении Нюрнбергских расовых законов. Все наши головы полетят, и никто даже не посмотрит на вышивку СД, – сказал Шнайдер.

– Verstanden, Herr Oberstgruppenführer, – ответил на это Дитрих.

– Тогда зачем вы мне это докладываете? – голос Шнайдера стал тише, опаснее.

Дитрих не моргнув ответил:

– Потому что Рейх важнее наших карьер. Если этот оперативник – унтерменш, он должен быть уничтожен.

Шнайдер хмыкнул, достал из ящика сигару, обрезал кончик и закурил, выпуская густой дым.

– Вы идеалист, Мартин. Это ваша слабость, – произнёс он.

– Nein, Herr Oberstgruppenführer. Это моя преданность новому фюреру, – сказал Дитрих.

Шнайдер покачал головой:

– Хорошо. Допустим, вы правы. Но как вы докажете, что Винтер не ариец? Его внешность изменена, документы безупречны, ДНК-архивы под контролем СС. Даже если Фалькенберг сознался, без вещественных доказательств это ничего не значит.

Дитрих медленно улыбнулся:

– Винтер сейчас на Марсе. В самом сердце японской колонии. Один неверный шаг, и он покойник.

– Вы предлагаете ждать, пока он совершит ошибку? – спросил Шнайдер.

– Ja. Или… помочь ему ошибиться, – ответил Дитрих.

Шнайдер замер, сигара застыла в воздухе.

– Вы хотите его подставить? – наконец, спросил он.

– Я хочу дать ему возможность проявить свою истинную сущность. Если в нём есть хоть капля унтерменшеской крови, она себя покажет, – ответил Мартин.

Шнайдер затянулся, выпустил дым колечками.

– Опасная игра, герр Дитрих, – сказал он.

– Вся наша жизнь – это опасная игра, Herr Oberstgruppenführer, – парировал Дитрих.

Шнайдер задумался, затем резко кивнул:

– Хорошо. Действуйте. Но помните, что если это выйдет из-под контроля, я лично отдам вас в «Зондеркоманду».

Дитрих встал, щёлкнул каблуками и вскинул правую руку вверх со словами:

– Heil Hitler, Herr Oberstgruppenführer.

– Heil Hitler, – ответил тем же Шнайдер.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Дитрих в сопровождении своих адъютантов направился в сторону своего офиса по всё тому же Принц-Альбрехт-штрассе.

Кабинет обергруппенфюрера Дитриха в здании Главного управления имперской безопасности (РСХА) был образцом арийской дисциплины. Стены, окрашенные в холодный серый цвет, украшали портреты фюреров – от Адольфа Гитлера до Хельмута Геббельса, а на массивном дубовом столе, покрытом зеленым сукном, лежали исключительно необходимые предметы: чернильный прибор с орлом и свастикой, «Фольксфунк» последней модели с шифровальным модулем, папки с грифом «Geheime Reichssache». Ни пылинки, ни лишней бумажки. Всё как было сказано в уставе.

Дитрих снял фуражку с мертвой головой на тулье, повесил её на вешалку, затем расстегнул китель и опустился в кресло. Его пальцы автоматически потянулись к ящику стола, где лежала заветная папка с досье на штурмбаннфюрера Рольфа Винтера. Он открыл её, и холодные глаза скользнули по строчкам, хотя все данные уже давно засели в памяти.

Штурмбаннфюрер СС Рольф Винтер.

Дата рождения: 15.03.1987.

Место рождения: Киев (оккупированные территории).

Фальшивые данные, разумеется.

Настоящие были уничтожены штандартенфюрером Фалькенбергом и его сообщниками. Родители: Отто и Эльза Винтер, погибли при подавлении восстания в Кракове в 90-ом (ложь).

Физические данные: рост 184 см, вес 82 кг, глаза голубые, волосы светлые, зубы без аномалий.

Особые отметки: шрам на шее, замаскированный лазерной коррекцией, ДНК-профиль соответствует арийскому стандарту.

Дитрих провел рукой по лицу. Винтер был идеальным продуктом системы, пока система не начала давать сбой. «Как он мог обмануть нас всех?». Мысль грызла его, как крыса кость. Он лично рекомендовал Винтера в марсианскую операцию. Лично ручался за его благонадежность перед Шнайдером. Если правда всплывет… внезапно резкий звонок «Фольксфунка» разорвал тишину. На экране замигал код Краузе – начальника марсианского отдела внешней разведки при штаб-квартире СС.

Дитрих нажал кнопку, и голос Краузе, искаженный помехами межпланетной связи, заполнил кабинет:

– Heil Hitler, Herr Obergruppenführer!

– Heil Hitler, Obersturmbannführer. Melden Sie. – ответил Дитрих.

– У нас есть проблема… – Голос Краузе звучал напряженно. – Японцы слишком много узнали…

Дитрих замер и произнёс:

– Erklären Sie.

– Наши агенты в японской колонии «Олимпус Монс» сообщают, что кто-то перехватывает информацию о местоположении наших баз. Координаты ракетных шахт, маршруты снабжения, даже графики смен караула, – объяснял Краузе.

Дитрих почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Wer? – коротко спросил он.

– Пока неясно. Но информация абсолютно точная. Только тот, у кого высокий доступ к этому делу, мог ею обладать, – ответил Краузе.

Тишина повисла в воздухе, густая, как марсианская пыль.

– Подозреваемые? – наконец спросил Дитрих.

– Все те, кто ездил между секторами за последние два месяца. Но… – Краузе замолчал на секунду – …ходят слухи.

– Какие слухи? – спросил Дитрих.

– Что предатель – «европеец». Тот, кто работает поваром или техником в японской колонии, что-то в этом духе, – ответил Краузе.

Сердце Дитриха замерло. Рольф.

– Ты думаешь о Винтере? – спросил, стараясь сохранить ледяной тон.

– Он единственный немец там, кто мог иметь доступ к такой информации, – так же холодно ответил Краузе.

Дитрих сжал кулаки. Если Винтер действительно предатель…

– А доказательства? – спросил Дитрих.

– Пока нет. Но японцы переместили свои патрули за последние 48 часов. Прямо туда, где наши самые слабые места. Мы должны быть готовыми к худшему, обергруппенфюрер, – ответил Краузе.

Дитрих медленно выдохнул и продолжил:

– Понял. Присматривай за ним. Но не делай поспешных движений.

– Jawohl, Herr Obergruppenführer! – воскликнул Краузе.

– Heil Hitler, – тихо сказал Дитрих.

– Heil Hitler, – ответил Краузе.

Связь прервалась. Дитрих откинулся в кресле, его мозг лихорадочно работал. Если Винтер сливает данные… значит, он помнит. Помнит, кто он на самом деле. Или… или кто-то подставляет его. Но кто? Фалькенберг? Нет, тот уже сломлен. Шнайдер? Слишком рискованно. Япошки? Возможно. Или… или это провокация самого Рольфа.

Дитрих резко встал, подошел к окну. За стеклом простирался Берлин – город, который он защищал всю жизнь. Город, где каждый камень был пропитан кровью врагов Рейха. «Какой же ты дурак, Мартин». Он повернулся, схватил «Фольксфунк» и набрал другой номер.

– Verbindung mit Mars, Sektor «Alpha». Sofort! – кричал он в трубку.

Гудки. Ожидание. Наконец, послышался ответ:

– Докладывает гауптштурмфюрер Мюллер!

– Герр Мюллер, это обергруппенфюрер Дитрих. Кодовое слово: «Nachtigall» , – сказал Дитрих.

– Verstanden! – бодро ответил Мюллер.

– У тебя есть задание. Следи за агентом Винтером. За каждым движением, за каждым разговором, за каждым контактом через его ретранслятор. И… – Дитрих сделал паузу, – …если проявит подозрительную активность, то немедленно пристрели его.

– Так точно, герр обергруппенфюрер! – покорно воскликнул Мюллер.

– Heil Hitler, – сказал Дитрих.

– Heil Hitler! – последовал немедленный ответ от Мюллера.

Дитрих положил трубку. Теперь оставалось только ждать. И надеяться, что Винтер умрет до того, как правда выйдет наружу. А если нет… тогда умрет сам Дитрих. Вместе со всем Рейхом.

…

Рольф стоял перед зеркалом, поправляя воротник простой гражданской рубашки. В кармане лежал небольшой флакон духов – редкий земной аромат, добытый с трудом. Он взглянул на часы: до встречи с Аяко оставалось меньше часа. «Она не должна узнать. Никогда».

Его пальцы сжали края раковины, суставы побелели. В голове всплывали обрывки прошлого: лагерь, крики, кровь на снегу. Он резко встряхнул головой, словно отгоняя призраков. Внезапно в тишине раздался резкий звук сигнала его «Фольксфунка». На экране вспыхнул зашифрованный идентификатор: «Geheime Reichssache. Verbindung: Obergruppenführer Dietrich» .

Рольф замер. Сердце ударило так, будто пыталось вырваться из груди. Он провёл пальцем по экрану, приняв вызов, и по привычке мгновенно выпрямился, приняв безупречную стойку «смирно».

– Heil Hitler, Herr Obergruppenführer! – его голос прозвучал чётко, без тени колебаний.

На экране появилось лицо Дитриха – холодное, словно высеченное из марсианского базальта. Глаза, узкие и острые, будто снова сканировали Рольфа на предмет малейшей слабости.

– Heil Hitler, Sturmbannführer . – Дитрих слегка наклонил голову, его губы едва дрогнули в подобии улыбки. – Доложите обстановку.

– Миссия идет по плану, герр обергруппенфюрер, – Рольф отчеканил, глядя прямо перед собой. – Контакт с целевым человеком стабильный. Доверие построено. Готовятся дальнейшие шаги.

Дитрих медленно кивнул, его пальцы постукивали по какому-то документу за кадром.

– Gut. Но ситуация изменилась, – сказал Мартин.

Рольф почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

– Какие-то корректировки, обергруппенфюрер? – спросил он.

– Ja. – Дитрих наклонился ближе к экрану, его голос стал тише, но от этого только опаснее. – Наши станции прослушивания зафиксировали японские радиосообщения. Некий шпион среди нас, а может и не среди нас, передает данные врагу. Координаты. Планы обороны. Всё.

Рольф не дрогнул, но внутри всё сжалось.

– Кто? – коротко спросил он.

– Ваша задача – выяснить это, герр штурмбанфюрер, – Дитрих улыбнулся, но в этой улыбке точно не было ничего хорошего. – По нашим предположениям предатель находится около Нейтральной зоны. Может быть, даже в колонии, где вы находитесь.

– Verstanden, Herr Obergruppenführer. – Рольф автоматически ответил, но мысли уже метались.

– У тебя 24 часа, Рольф, – Дитрих сел в своё кресло. – Найди его. Или предположим, что проблема… несколько ближе.

Рольф понял намёк.

– Я не подведу, обергруппенфюрер, – сказал он.

– Я это знаю, – Дитрих вдруг сменил тон, став почти отеческим. – Ты всегда был одним из лучших, Рольф. Не забывай об этом.

– Не буду, обергруппенфюрер, – ответил на это Винтер.

– И, Рольф… поклянись, что это не ты. Хотя бы для меня, – тон Дитриха уменьшился до шёпота.

– Обергруппенфюрер, я клянусь, что это ни в коем случае не я. Я всегда был верен Рейху и ни разу не подводил его в миссиях на других планетах, – ответил Рольф.

Он действительно не делал этого и не понимал, почему же, вдруг, Дитрих решил, что это он. Или… может он догадался о его происхождении и хочет просто дать невыполнимую миссию, чтобы покончить с Рольфом под предлогом невыполненного задания. Просто иначе всё СД будет казнено. Но это было лишь предположением Винтера. Но кто же тогда ворует данные о базах Германии на Марсе? Вопрос оставался открытым даже для самого Рольфа.

– Heil Hitler, – сказал Дитрих тем же отеческим тоном.

– Heil Hitler! – ответил Рольф тем же.

Связь прервалась. Рольф опустил «Фольксфунк», его пальцы дрожали. Он резко провёл рукой по лицу, пытаясь стереть холодный пот. «Они знают. Или догадываются. Или просто проверяют». Он посмотрел на часы. До встречи с Аяко оставалось сорок минут.

Рольф медленно подошёл к окну.

За стеклом мерцали огни японской колонии – чужой мир, который за последние недели стал… чем? Убежищем? Ловушкой? Он глубоко вдохнул, поправил воротник, потушил свет и покинул помещение.

Рольф вышел на улицу, и холодный марсианский ветер впился в его лицо, словно тысячи невидимых игл. Он шел, но его мысли метались в панике, как загнанный зверь в клетке. Кто передает данные японцам? Это не мог быть он, он лишь выполнял приказ, внедрялся, наблюдал, но не крал военные секреты. Разве что… разве что случайно. Может, его перехватили, когда он связывался с Дитрихом? Может, японцы взломали шифр? Но тогда его бы уже схватили. Или… или это ловушка. Сам Дитрих проверяет его лояльность. «Он всегда знал. Он всегда знал, что я не…» – мысль оборвалась, как будто даже думать об этом было опасно.

Шаги его были механическими, а в голове крутился один вопрос: «Кому же это выгодно?». Этот генерал Кудо? Нет, тот фанатично предан Японии. Кто-то из ученых? Но зачем им рисковать? Аяко? Смешно. Она ненавидит войну больше, чем самих немцев. Тогда кто? Может, это провокация самих японцев, мол, ищут шпиона и специально сливают фальшивые данные, чтобы вычислить утечку? Или… или это кто-то третий. Кто-то, кто играет в свою игру.

Он остановился, будто впервые замечая окружающий мир. Купол колонии, обычно такой чистый и прозрачный, сейчас казался мутным, как будто его затянуло дымкой. Люди вокруг спешили по своим делам, не подозревая, что среди них, возможно, ходит предатель. Или несколько. Или целая сеть. «А что, если это я просто слепой? Что, если все вокруг уже знают правду, а я один все еще верю в свою легенду?».

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ему нужно было увидеть Аяко. Не для задания. Не для прикрытия. Просто… чтобы посмотреть ей в глаза и понять, есть ли там хоть капля правды. Может, она что-то знает. Может, она догадывается. А может… может, она уже в опасности.

Последняя мысль заставила его ускорить шаг. Он не знал, кто предатель. Но он знал одно, что если этот человек существует, то он уже близко. Очень близко. И Рольф, сам того не желая, мог стать его следующей жертвой.

Они встретились у низкой двери её дома, и Аяко, слегка склонив голову, жестом пригласила его войти. Пространство внутри было небольшим, но удивительно гармоничным, словно, каждый предмет здесь занимал именно то место, которое было для него предназначено самой природой. Лёгкий аромат сандалового дерева и свежего риса витал в воздухе. Рольф невольно застыл на пороге, ощущая себя грубым великаном в этом хрупком мире. Его плечи казались слишком широкими для этих стен, а движения были неуклюжими, как будто он вот-вот опрокинет одну из изящных ваз с икебаной, стоящих в нише.

– Проходите, Рудольф, позвольте накормить вас, – Аяко улыбнулась, указывая на низкий столик, вокруг которого лежали подушки для сидения. – Мы будем учиться ужинать по-японски.

Рольф кивнул, стараясь скрыть лёгкую растерянность. Он привык к строгим линиям немецких столов, к жёстким стульям, к чёткому порядку, где каждое движение регламентировано уставом. Здесь же всё было иначе – мягко, плавно, естественно. Он осторожно опустился на подушку, чувствуя, как непривычно скрещивать ноги в позе сэйдза. Его колени слегка заныли, но он не подал виду.

– Вам неудобно? – Аяко заметила его напряжение.

– Нет, всё в порядке, – он попытался расслабиться, но спина оставалась неестественно прямой, как будто он всё ещё находился на параде.

Она рассмеялась – лёгким, словно звон фарфора, смехом.

– Не нужно так напрягаться. Здесь нет офицеров СС, нет приказов. Только ужин, Майер-сан, – сказала она.

Она подала ему чашку зелёного чая, и он, следуя её примеру, попытался правильно взять её двумя руками. Но движения его были слишком резкими, и чай чуть не расплескался.

– Вот так, – Аяко мягко поправила его пальцы, и на мгновение их руки соприкоснулись. – Видите? Уже лучше.

Рольф почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он отвёл взгляд, стараясь сосредоточиться на еде. Перед ним стояли маленькие тарелочки с незнакомыми блюдами, что-то вроде рыбы, но с необычным запахом, овощи, которые он не мог опознать, и белоснежный рис, собранный в аккуратную пирамидку.

– Это… всё выглядит очень красиво, – пробормотал он, чувствуя себя «белым варваром», который вот-вот разрушит эту гармонию.

– А теперь попробуйте, – Аяко подняла палочки и ловко подхватила кусочек рыбы. – Вот так.

Рольф неуверенно взял палочки в руки, но они тут же выскользнули из его пальцев, с грохотом упав на стол.

– Чёрт, – вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.

Аяко снова рассмеялась, но в её глазах не было насмешки, а только женское искреннее веселье.

– Ничего страшного. Вот, возьмите вот так, – поправляла она.

Она снова взяла его руки в свои, поправляя положение пальцев. Её прикосновение было тёплым, почти невесомым, и Рольф вдруг осознал, что за последние годы никто не касался его так… по-доброму.

– Теперь попробуйте ещё раз, – прошептала девушка.

И он попробовал. И у него получилось. В этот момент, среди ароматов незнакомых блюд, под мягкий шепот марсианского ветра за окном, Рольф впервые за долгое время почувствовал что-то, что давно забыл – простую, тихую радость. И, возможно, именно поэтому он не заметил тень, мелькнувшую за окном. Тень, которая наблюдала. И ждала.

Аяко наклонилась вперед, её тёмные глаза отражали пламя свечи, как глубокие озёра, в которых тонул свет.

Внезапно, Аяко перешла на «ты».

– Рудольф… – она произнесла его имя мягко, почти нежно. – Почему ты ушёл?

Вопрос повис в воздухе. Рольф почувствовал, как под ложечкой заныло, он знал, что должен ответить. Легендой. Той самой, которую заучил до автоматизма.

– Война… – он сделал паузу, будто подбирая слова, но на самом деле давая себе время переключиться в роль. – Я видел, что они собираются делать. Не с врагами… со своими.

Он опустил взгляд на чашку сакэ, будто разглядывая в мутноватой жидкости что-то важное.

– Ты же знаешь, как это бывает. Один донос – и человека больше нет. Ни суда, ни вопросов. Просто… исчезновение, – продолжил Рольф.

Аяко кивнула, её пальцы слегка сжали край кимоно.

– Да… у нас тоже так, – пробормотала она.

– Я был поваром в офицерской столовой. Слышал разговоры. Видел, как люди, которые ещё вчера клялись в верности, сегодня становились предателями по чьему-то слову. – он сделал глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. – А потом… один мальчик. Сын моего друга. Его забрали за то, что он…

Он замолчал, будто не мог продолжать. Его актёрская игра была идеальна – полуправда всегда звучит убедительнее вымысла.

– …Он нарисовал что-то не то, – закончил он шёпотом.

Аяко закрыла глаза и сказала:

– Я понимаю.

Наступила неловка тишина. Только треск свечи и далёкий гул вентиляции. Потом она заговорила. И всё резко вылилось наружу.

– Мой брат… – её голос дрогнул. – Он был учёным. Как я. Работал над системой очистки воды. Но однажды… он сказал, что ресурсы нужно тратить на жизнь, а не на оружие.

Рольф почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

– Его арестовали? – спросил он.

– Нет. – Она покачала головой, и в её глазах появилось что-то пустое. – Он сам… Он предпочёл уйти. Оставил записку. «Прости, но я не могу больше смотреть, как они превращают науку в убийство».

Её руки дрожали. Рольф явно видел, что она никому не рассказывала этого. До него.

– Аяко… – тихо сказал он.

Он не думал. Просто протянул руку и обнял её. Она замерла, будто боялась, что это мираж. Потом её тело содрогнулось, и она прижалась к нему, спрятав лицо у его плеча.

– Они даже не дали нам похоронить его по нашим традициям, – её шёпот был горячим, как слеза. – Сказали… что самоубийцы недостойны.

Рольф молча гладил её по спине, чувствуя, как что-то внутри него рвётся на части. Он должен был её использовать. Должен был докладывать обергруппенфюреру Дитриху. Но сейчас…

– Ты не одна, – он сказал это прежде, чем успел остановить себя.

Аяко подняла на него глаза.

– Правда? – спросила она.

– Правда, – коротко ответил Рольф.

И в этот момент он понял, что перешёл черту.

Он уложил её в кровать, поправив одеяло с неловкой бережностью солдата, не привыкшего к такой нежности. Аяко уже закрыла глаза, но её пальцы вдруг слабо сжали его рукав, когда он сделал шаг назад.

– Останься… – её голос был тихим, почти детским. – Иначе я… иначе я снова проснусь в слезах.

Рольф замер. Это было против всех правил. Протоколов. Приказов. Но её лицо в полумраке казалось таким хрупким, таким беззащитным…

– Хорошо, – он сказал просто.

Осторожно, будто боясь раздавить хрупкий мир вокруг них, он прилёг рядом на край узкой постели, стараясь не касаться её. Поза была неудобной, он словно огромный медведь, загнанный в клетку, но он не шевелился. Аяко повернулась к нему, не открывая глаз.

– Спасибо… – тихонько произнесла она.

Её дыхание стало ровным, пальцы разжали его рубашку. Рольф лежал, глядя в потолок, слушая, как марсианский ветер стучит в стекло. Он не должен был этого делать. Дитрих бы пристрелил его за такое. Краузе доложил бы в Partei о «потере бдительности». Абвер внес бы в чёрный список. Но когда Аяко во сне прижалась к нему, ища тепла, он не отстранился. Впервые за долгие годы он чувствовал себя не инструментом. Не оружием. Не винтиком. А просто… человеком. И это было страшнее любой опасности. За окном тень наконец отошла, слившись с ночью. Но Рольф уже не думал о слежке. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время… уснул без кошмаров.

Рольф проснулся еще до рассвета, когда марсианское небо за стеклом лишь слегка светлело, окрашиваясь в грязно-розовые тона. Его тело, привыкшее к армейской дисциплине Вермахта, само открыло глаза в нужный момент, даже без будильника. Первым, что он почувствовал, было тепло Аяко, прижавшейся к нему во сне. Её дыхание было ровным, спокойным, а рука, случайно брошенная на его грудь, казалась такой беззащитной.

«Я не должен был оставаться». Мысль пронеслась, как удар хлыста. Он осторожно приподнялся, стараясь не потревожить её сон. Вчерашняя ночь казалась каким-то странным сном – слишком тёплым, слишком мягким, слишком… человеческим. Но сейчас он снова был штурмбаннфюрером СС на специальном задании. Он встал, босые ноги коснулись холодного пола. Одежда лежала там же, где он её бросил. Аккуратно сложенная, но всё же мятая. Он не стал искать свежую, не стал даже включать свет, чтобы не разбудить Аяко. Просто натянул вчерашнюю рубашку, ловя в темноте запах её духов, который всё ещё остался на ткани.

«Это ошибка. Это слабость». Но когда он повернулся и увидел её спящее лицо, что-то внутри сжалось. Он не мог просто уйти. На столе лежали бумага и карандаш. Он быстро нацарапал несколько слов: «Ушёл на работу. Спи спокойно».

Ни подписи, ни имени. Просто строчки, которые можно было бы написать любому. Но для него, человека, чья жизнь состояла из шифров и кодов, даже это было нарушением. Он оставил записку на подушке рядом с ней и вышел.

Утро на Марсе было холодным, даже под куполом. Рольф шёл быстрым шагом, автоматически отмечая детали вокруг: патрули, камеры, график смен. Его мозг уже переключился в режим задания. «Офис Кудо. Документы по обороне. Фотографии. Передать герру Краузе». Чёткий план. Простая задача. Но что-то мешало. Он не думал о том, что делает. Он думал о том, как Аяко рассказывала про брата. Как её голос дрожал. Как она сжала его руку, когда он обнял её. «Она доверяет тебе. А ты…». Он резко остановился, будто споткнувшись о собственную мысль. Что он делал? Предавал Рейх? Или предавал её? Или… Или он просто наконец проснулся. Он сжал кулаки и заставил себя идти дальше. «Сначала задание. Потом… потом разберусь». Но впервые за долгие годы эти слова звучали пусто. Потому что он уже знал правду. Он не хотел возвращаться к Дитриху. Не хотел снова стать винтиком. Но и бросить всё он тоже не мог. И поэтому он просто шёл вперёд – к офису генерала Кудо, к камере в кармане, к своей миссии. Шёл, как солдат, который уже понял, что воюет не за ту сторону.

…

Доктор Сато сидел в своей лаборатории, приглушённый свет голубых проекторов окутывал его лицо мерцающими тенями. Перед ним на шёлковой ткани лежали девять камней амэ-но-ивато, каждый с загадочными узорами, напоминавшими звёздные карты. Рядом лежала старая книга И Цзин, её страницы пожелтели от времени, но строки, написанные столетия назад, всё ещё хранили мудрость предков.

Он закрыл глаза, сделал три глубоких вдоха, чтобы очистить разум. Вопрос, который он задавал, был тяжелее свинца: «Будет ли война между Рейхом и Японией?».

Его пальцы коснулись камней, перебирая их, словно ища ответ в шероховатой поверхности. Затем он бросил их на ткань с диаграммой Тэнку-но мандала. Камни рассыпались хаотично, но один – тёмный, с трещиной, похожей на молнию, – упал точно в центр сектора «Сэйкай» – «Мир».

Сато нахмурился. Это был неоднозначный знак. Он взял три бамбуковые палочки сэнкё и начал медленно вращать их над диаграммой, шепча древнюю формулу:

– Хосими но аякари, вага макото о кикитан…

Одна из палочек выпала, указывая на камень в центре. «Рю-но кагами» – «Зеркало дракона». Символ скрытого потенциала, судьбы, которая ещё не определена. Сато вздохнул. Это был не ответ, а намёк. Он взял монеты эпохи Сёва и бросил их шесть раз, строя гексаграмму. Линии сложились в №51 – «Чжэнь» («Гром»).

Книга И Цзин дала пояснение: «Гром гремит, но буря ещё не началась. Всё зависит от выбора людей. Один неверный шаг – и небо разверзнется. Одно верное решение – и тучи рассеются» .

Сато откинулся на спинку стула, его старые кости скрипели от усталости. «Война не предопределена. Она зависит от людей». Этот ответ был одновременно и облегчением, и проклятием.

Лаборатория доктора погрузилась в полумрак. Голубоватый свет проекторов мерцал, словно далёкие звёзды, а воздух был густым от запаха старых книг и травяных благовоний. Сато сидел за столом, его пальцы нервно перебирали бамбуковые палочки сэнкё, но мысли были далеко, он вдруг думал о странном поваре, о том, как тот слишком внимательно смотрел на Аяко, как его движения были точными, выверенными, как у солдата, а не у беженца.

«Что-то в нём не так…». Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и снова разложил перед собой шёлковую ткань с диаграммой Тэнку-но мандала. На этот раз вопрос был прямым, почти опасным: «Кто такой Рудольф Майер?».

Он бросил камни амэ-но-ивато на ткань. Они рассыпались, подпрыгивая, словно пытаясь убежать от ответа. Один – чёрный, с трещиной, похожей на шрам, – остановился в секторе «Хэйан» – «Тайна». Сато почувствовал холодок у основания позвоночника.

Он взял три монеты эпохи Сёва, зажал их в ладонях, мысленно повторяя вопрос, и бросил. Раз. Два. Три… Шесть раз. Линии сложились в гексаграмму №23 – «Бо» («Разорение»).

Он медленно перевёл дыхание и открыл И Цзин. Текст гласил:

«То, что скрыто под маской, скоро будет сорвано. Ложные стены рухнут, и правда выйдет наружу, как вода, прорывающая плотину. Этот человек – не тот, за кого себя выдаёт. Его прошлое – это тьма, его настоящее – обман, но его будущее… зависит от выбора» .

Сато замер. Он бросил монеты ещё раз, уточняя: «Опасен ли он для Аяко?». Выпала гексаграмма №37 – «Цзя Жэнь» («Семья»), но с изменённой нижней линией. Комментарий гласил:

«Он пришёл с мечом, но в сердце его была пустота, которую может заполнить только искренность. Если он найдёт в себе силы отвернуться от тьмы, он станет защитником. Если нет, то принесёт гибель» .

Сато откинулся на спинку стула. Его руки дрожали. Он сжал кулаки. Старик не мог просто предупредить Аяко, если Майер действительно шпион, это может её погубить. Но и молчать он тоже не мог. Он посмотрел на голоплёнку с её исследованиями, на камни, на монеты… И вдруг осознал: «Оракул не просто показал правду. Он дал подсказку».

Если этот Майер ключ к войне или миру, то его выбор определит всё. Но как повлиять на этого человека? Как заставить его усомниться в своих приказах? Сато медленно поднялся, подошёл к шкафу и достал маленький деревянный ящик. В нём лежало то, что он приберёг на крайний случай – старый немецкий медальон, оставленный когда-то пленным офицером. На обратной стороне была выгравирована фраза: «Wahrheit macht frei» .

Он положил медальон рядом с книгой И Цзин и откинулся назад, глядя в потолок. «Если он ищет правду… пусть найдёт её сам».

Глава 4

IV

"А всякий, кто слушает слова Мои сии и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое"– Евангелие от Матфея 7:24.

Кухня была наполнена ароматами васаби, свежего риса и унаги, обжаренного на углях. Рольф Винтер, или, как его знали здесь, Рудольф Майер, механически нарезал рыбу для суши, его руки двигались с выверенной точностью, но мысли были далеко. В ухе, под искусственной кожей, почти незаметно мерцал микрочип – передатчик, записывающий каждое слово, произнесенное за столиками в зале.

Сегодня здесь завтракали высокопоставленные чиновники японской администрации. Обычно они говорили о скучном – квотах на поставки, ремонте куполов, новых партиях синтетического риса. Но сегодня… сегодня в их голосах слышалось особое напряжение.

– …посольство Рейха закрывается. Весь персонал отзывают на Землю к концу недели, – звучал тревожный голос генерала Микитани.

Нож в руке Рольфа на секунду замер.

– Это уже не дипломатия, а подготовка к войне. Они даже не скрывают, – продолжал генерал.

– Говорят, что немецкие послы уже уничтожили все документы. Даже пепел растворили в кислоте, – ответил на это генерал Кагава, будучи собеседником Микитани.

Рольф медленно выдохнул, продолжая резать рыбу. Его мозг лихорадочно анализировал информацию. Дипломаты. Те самые, кто имел доступ к секретным данным. Те, кто свободно перемещался между секторами. Он вспомнил, как Краузе говорил о «европейце» среди шпионов.

«Что, если это не?…». Мысль была опасной. Если шпион это кто-то из дипломатической миссии, то его собственная миссия превращалась в ловушку. Дитрих уже сомневался в нем. Если он не найдет предателя в срок… Он посмотрел на часы. До разговора с обергруппенфюрером оставалось 9 часов 32 минуты. До доклада оставалось меньше десяти часов.

Рольф стоял у плиты, механически помешивая суп, но его мысли метались, как загнанный зверь. «Если дипломаты уничтожают документы – значит, война уже решена. Но кто тогда передаёт данные японцам? Кому выгодно подставлять меня?». Он вспомнил слова старого русского священника из детства, услышанные в полуразрушенной киевской церкви: «Человек остался человеком, даже когда Бога стерли с небес, а на его трон посадили свастику – люди не перестали грешить. Они просто стали называть это «патриотизмом»».

Он резко сжал половник, чувствуя, как металл впивается в ладонь. Всё сходилось: Дитрих проверял его лояльность, потому что кто-то из своих же сливал секреты. Возможно, тот же человек подал сигнал о его «славянском происхождении». Но зачем? Чтобы убрать неудобного свидетеля? Или… или это часть чего-то большего.

Мысли путались, как провода под напряжением. Аяко верила, что он беженец. Дитрих считал его предателем. А он сам? Кем он был на самом деле? Винтиком в машине Рейха? Орудием мести? Или тем мальчишкой из Киева, который до сих пор кричал во сне?

Он посмотрел на свои руки – руки повара, которые так ловко резали рыбу и так же ловко могли перерезать горло. Всю жизнь он играл роли: сначала – послушного арийца, потом – беженца, теперь… Теперь он не знал. Только одно стало ясно, что система, в которую он верил, гнила изнутри. И если даже дипломаты Рейха предают свои идеалы, то, что тогда остаётся ему?

Внезапно в кухню вошла Аяко. Её глаза были красными от невыплаканных слёз, но она держалась прямо, как всегда.

– Ты слышал новости? – спросила она тихо.

Рольф покачал головой, хотя прекрасно знал, о чём речь.

– Лабораторию переводят на военное положение. Весь мой проект – бактерии, расчёты – всё передают военным. Для… – она сглотнула, – для разработки биологического оружия.

Он видел, как её пальцы сжимают край стола, будто это единственная опора в рушащемся мире. И вдруг осознал, что вот она – это его последняя черта. Не Дитрих с его угрозами. Не Рейх с его лозунгами. Эта хрупкая девушка, которая верила в жизнь там, где другие сеяли смерть.

– Что будем делать? – неожиданно для себя спросил он.

Аяко подняла на него глаза, и в них вспыхнул тот самый огонь, который он видел, когда она говорила о терраформировании.

– Ждать… куда же тут бежать? – задала риторический вопрос она.

– Тоже верно, Аяко. Давай просто будем рядом в этот сложный период. По крайней мере, война то ещё не началась, – улыбнулся Рольф.

На лице Аяко не появилась ответная улыбка. Их разговор закончился кивком головой девушки, которая допивала свой напиток, а потом в порыве эмоций ринулась в свою лабораторию.

Аяко пошла по коридорам лабораторного комплекса, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. В голове крутились одни и те же мысли: «Всё кончено. Они превратят мои бактерии в оружие. Они отравят этим Марс. И я ничего не могу сделать».

Дверь лаборатории доктора Сато была приоткрыта. Она толкнула её плечом, не в силах даже постучать, и остановилась на пороге. Старик сидел за столом, склонившись над микроскопом, но, услышав её шаги, тут же поднял голову.

– Аяко-чан… – его голос был мягким, но в глазах читалось понимание.

Она не ответила. Просто стояла, дрожа, как струна перед разрывом. Потом её ноги подкосились, и она рухнула на колени, прижав ладони к лицу.

– Я не могу… – её голос сорвался на хрип. – Я не могу просто ждать и смотреть, как они всё уничтожают!

Сато медленно поднялся, подошёл к ней и опустился рядом, обняв её за плечи.

– Вы уже сделали всё, что могли, – сказал он тихо.

– Нет! – она резко выпрямилась, глаза горели. – Я могла бороться! Могла уничтожить записи, могла…

– И что? – Сато покачал головой. – Вы думаете, что один человек может остановить машину войны?

Аяко сжала зубы и спросила:

– Тогда зачем вообще что-то делать?

Сато вздохнул, его пальцы сжали её плечо чуть крепче.

– Потому что даже в бурю кто-то должен держать свет. Даже если его почти не видно, – произнёс старик.

Она закрыла глаза.

– Но это ничего не изменит, – пробормотала девушка.

– Изменения начинаются с малого, Аяко-чан. – Он потянулся к столу, взял голоплёнку с её расчётами и протянул ей. – Ты сохранила это. Значит, ещё не всё потеряно.

Она взяла плёнку, ощущая её холод в ладонях.

– А если война начнётся? Если они просто сожгут всё? – спросила Аяко.

– Тогда кто-то другой найдёт эти записи. Через год. Через десять. Через сто. – Сато улыбнулся, и в его глазах вспыхнула странная уверенность. – Правда не умирает, кохай. Она просто ждёт своего часа.

Аяко опустила голову. Гнев ещё кипел внутри, но теперь к нему примешивалось что-то другое – не покой, но решимость.

– Я ненавижу это чувство… – прошептала она.

– Какое? – спросил доктор Сато.

– Бессилия, – ответила девушка.

Сато рассмеялся – тихо, почти беззвучно и сказал:

– А я ненавижу дождь. Но он всё равно идёт, когда ему вздумается.

Она фыркнула, несмотря на себя.

– Вы ужасно утешаете, – съязвила она.

– Зато честно, – Сато продолжал улыбаться.

Они сидели в тишине, слушая гул вентиляции и далёкие шаги за дверью.

– Что теперь? – наконец спросила Аяко.

– Теперь… – Сато поднялся, протянул ей руку. – Мы работаем. Тихо. Медленно. Но работаем.

Она взяла его ладонь и встала.

– А если нас поймают? – спросила она.

– Тогда, Аяко-чан, – он улыбнулся, – мы хотя бы попробовали.

И впервые за этот день она почувствовала, что дышать стало чуть легче.

Аяко сидела в своем кабине, уставившись в потолок, где голубоватый свет марсианского утра пробивался сквозь полупрозрачные панели. Её пальцы нервно барабанили по столу, а мысли кружились, как песчаные вихри за пределами купола. «Почему они не видят? Почему никто не понимает, что мы буквально в шаге от того, чтобы сделать эту пустыню живой?». Она закрыла глаза, представляя себе Марс не таким, каким он был сейчас – холодным, безжизненным, пронизанным лишь военными базами и лабораториями, а таким, каким он мог бы стать: с голубыми озерами в кратерах, с первыми чахлыми деревьями, тянущимися к искусственному солнцу, с людьми, которые смогут выйти за пределы куполов без скафандров. Эта картина была настолько ясной в ее сознании, что вызывала физическую боль где-то под ребрами – боль от осознания, что все это может никогда не стать реальностью.

Ее рука потянулась к голопленке с расчетами, и она снова начала прокручивать цифры, хотя знала их уже наизусть. «Всё сходится. Всё работает в теории. Даже если первые бактерии погибнут, даже если первые посадки замерзнут – процесс уже запустится. Мы сможем создать хотя бы локальные зоны с приемлемыми условиями». Аяко представила, как первые микроорганизмы начнут медленно, поколение за поколением, менять состав атмосферы, как ледяные шапки начнут таять, высвобождая драгоценную воду, как постепенно, в течение десятилетий, климат станет мягче.»Мы могли бы увидеть это своими глазами. Наши дети могли бы дышать марсианским воздухом». Но эти мысли разбивались о железную логику генерала Кудо, который видел в Марсе лишь плацдарм для новой войны.

Она резко встала и начала ходить по кабинету, ее шаги были нервными, резкими. «Что я делаю не так? Почему они не понимают?» В голове всплывали лица членов научного совета, их скептические ухмылки, когда она в последний раз представляла свой проект. «Слишком долго», «Слишком дорого», «Неактуально в текущей ситуации». Аяко сжала кулаки. «Они готовы тратить миллиарды на новые типы оружия, которое устареет через пять лет, но не могут инвестировать в будущее колонии». Её взгляд упал на фотографию Земли, висящую на стене – голубой шар, который она видела в последнее время только на изображениях. «Мы бежим от одной мертвой планеты, чтобы превратить в мёртвую другую. В чем тогда смысл?».

Внезапно ее осенило. «А что, если…». Она замерла на середине шага, мысль была настолько простой и очевидной, что она не понимала, почему не пришла к ней раньше. «Им не нужен живой Марс. Но им нужно оружие». Аяко медленно вернулась к столу, ее пальцы замерли над клавиатурой. «Что, если представить проект по-другому? Не как способ сделать планету пригодной для жизни, а как… биологическое оружие?». Мысли начали крутиться с бешеной скоростью. «Генно-модифицированные организмы, способные выживать в экстремальных условиях… Технологии изменения атмосферы… Это же идеальное оружие для терраформирования… нет, для заражения вражеских баз!». Её собственные мысли вызывали отвращение, но вместе с тем она чувствовала странное, почти предательское возбуждение. «Они купятся на это. Они дадут финансирование».

Аяко опустилась в кресло, внезапно ощутив всю тяжесть этого решения. «Я стану такой же, как они. Буду использовать науку не для жизни, а для смерти». Она закрыла лицо руками, но через несколько секунд ее пальцы медленно опустились, обнажив твердый, решительный взгляд. «Но если это единственный способ… Если это позволит мне сохранить исследования… Если хоть часть этих разработок можно будет направить в мирное русло…». Она глубоко вдохнула и потянулась к экрану. «Я сделаю это. Я представлю проект как оружие. А потом… потом посмотрим». В глубине души она уже знала, что пересекла какую-то черту, но сейчас это казалось необходимой жертвой. «Когда-нибудь они поймут. Когда-нибудь они увидят, что я пыталась сделать». И с этими мыслями она начала набирать новый вариант доклада – тот, который, как она надеялась, наконец, получит одобрение.

…

Рольф закрыл за собой дверь съемной квартиры, и тяжесть дня буквально придавила его к стене. Он стоял в темноте, не включая свет, чувствуя, как марсианская пыль, въевшаяся в одежду, наполняет комнату едва уловимым запахом железа. Его пальцы машинально расстегнули воротник рубашки, но облегчения это не принесло – ком в горле оставался, твердый и неумолимый. «Сколько еще?» – мысль пронеслась, как снаряд. Сколько еще он сможет играть эту роль? Каждый день – маска, каждый жест – расчет, каждое слово – проверка на детекторе лжи собственной совести. Сегодня он видел, как японские техники разгружали новые партии дронов-камикадзе, видел, как немецкие патрули у границы секторов проверяли оружие. И все это время в голове звучал один вопрос: «Кто из нас больший предатель? Я, который должен их уничтожить, или они, которые готовы умереть за идеи стариков, сидящих на Земле?».

Он плюхнулся на жесткий матрас, не снимая сапог, и уставился в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры, то ли карту боевых действий, то ли детские каракули. Рука автоматически потянулась к «Фольксфунку», лежащему на тумбочке, но он резко одернул себя, посмотрев на часы. «Не сейчас. Еще минута. Еще одна минута себя». В голове всплыло лицо Аяко – её упрямый взгляд, когда она спорила с Кудо, дрожь в голосе, когда она рассказывала о брате. Она верила в него. В Рудольфа Майера, в того человека, которым он никогда не был. «А кто ты на самом деле, Рольф Винтер? – язвительно спросил он себя. – Идеальный ариец? Русский мальчик из Киева? Или просто пустое место между этими двумя масками?». Он провел ладонью по лицу, чувствуя шершавость щетины. Даже его кожа казалась чужой – слишком бледной, слишком гладкой, измененной до неузнаваемости хирургами СС.

Внезапная ярость поднялась из глубины, горячая и неконтролируемая. Он вскочил и с размаху ударил кулаком по стене, чувствуя, как штукатурка крошится под ударом. Боль пронзила костяшки, но он почти не обратил на нее внимания. «Почему я должен выбирать? Почему нельзя просто…». Мысль оборвалась, не находя завершения. Бежать? Куда? На Земле его ждала бы только петля или пуля в затылок. Остаться здесь? Стать никем, человеком без прошлого и будущего? Его дыхание участилось, в висках застучало. В ушах звенело, то ли от напряжения, то ли от начинающейся панической атаки. Он схватился за тумбочку, чтобы не упасть, и его пальцы снова наткнулись на «Фольксфунк».

Телефон был холодным, как труп. Рольф включил его и уставился на экран, где уже мигал значок зашифрованного соединения с Дитрихом. «Всего один звонок. Всего несколько слов. И ты снова штурмбаннфюрер СС Рольф Винтер, идеальный солдат, безупречный инструмент». Его палец замер над экраном. А что, если не звонить? Что, если исчезнуть прямо сейчас, оставить все это позади? Но тут же в голове всплыло лицо Фалькенберга, того самого офицера, который когда-то вытащил его из ада. «Они убьют его, если я сбегу. Или того хуже – заставят страдать». Рольф зажмурился. Он ненавидел эту слабость в себе, эту неспособность быть достаточно жестоким, чтобы стать настоящим немцем, и достаточно сильным, чтобы перестать им притворяться.

Он глубоко вдохнул и нажал на экран. Сигнал пошел – чистый, без помех, прямой канал на Землю. Пока раздавались гудки, Рольф заметил, что его руки абсолютно спокойны. «Вот и все. Маска снова на месте».

На экране появилось лицо обергруппенфюрера Дитриха – холодное, высеченное из гранита, с глазами, которые видели слишком много, чтобы во что-то верить. Голограмма Дитриха материализовалась в темноте комнаты, его ледяной взгляд пронзил Рольфа насквозь. Винтер стоял по стойке смирно, но в уголках губ читалось напряжение.

– Хайль Гитлер, герр штурмбаннфюрер. Докладывайте, – сказал Дитрих. Его голос был ровным, но в каждом слове чувствовалась стальная пружина, готовая разжаться.

– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер. Согласно вашему приказу, я провёл анализ возможных утечек информации. Обстановка… неоднозначная, – Рольф сделал паузу, тщательно подбирая слова.

– Неоднозначная? – непонимающе переспросил Дитрих. Его бровь едва заметно поднялась. В этом жесте читалось и раздражение, и любопытство.

– Так точно. Мои источники в администрации японцев подтверждают – данные о наших объектах действительно утекают. Но… – Рольф замолчал, будто колеблясь.

– Но? – Голос Дитриха стал тише и опаснее.

– Но это не похоже на работу одиночки. Слишком системно. Слишком… professionell¹. Как будто у них есть доступ к нашим внутренним каналам связи и ретрансляторам, – Винтер намеренно не смотрел Дитриху в глаза, делая вид, что изучает данные на своём «Фольксфунке».

– Вы хотите сказать, что предатель среди наших офицеров? – В голосе обергруппенфюрера впервые прозвучало что-то, кроме холодной уверенности – лёгкое, едва уловимое напряжение.

– Я не могу утверждать этого наверняка. Но… – Рольф глубоко вдохнул, – …но паттерны утечек совпадают с маршрутами дипломатических миссий. Особенно тех, кто имел доступ к секретным протоколам штаба.

Тишина повисла густым, тяжёлым покрывалом. Дитрих замер, его пальцы начали медленно поправлять красную повязку со свастикой на левой руке, что было верным признаком напряжённого размышления.

– Ты проверял их, Рольф? – спросил Дитрих, неожиданно перейдя на «ты». Поэтому, вопрос прозвучал не как приказ, а почти как… предложение.

– Я не имел доступа к их досье. Но если бы у меня были befugnisse²… – Рольф нарочно оставил фразу незаконченной.

Дитрих вдруг резко встал, его тень на мгновение перекрыла голограмму.

– Штурмбаннфюрер… если это правда… – Он замолчал, словно впервые за долгие годы подбирая слова, – …значит, мы оба были неправы. В своих подозрениях.

Рольф почувствовал, как по спине пробежал холодок. Дитрих знал. Всё это время.

– Я лишь выполняю свой долг, герр обергруппенфюрер, – Его голос звучал ровно, но внутри всё сжалось в комок.

– Долг… Да, – Он медленно сел обратно, и вдруг его лицо выглядело усталым – не физически, а чем-то глубже, – Продолжайте наблюдение. Но теперь… сконцентрируйтесь на дипломатическом корпусе. Особенно на тех, кто часто бывал на Марсе.

– Так точно. А если… – Он осмелел на градус, – …если мои подозрения подтвердятся?

Дитрих посмотрел на него так, будто впервые видел.

– Тогда, Рольф, мы с тобой раскроем не просто предательство. А заговор, который тянется прямиком в самое сердце Рейха, – Дитрих вдруг усмехнулся, коротко, беззвучно, как человек, понявший горькую шутку.

– У вас есть 48 часов. И, Рольф… – Пауза. Непривычно тёплый тон, – …не подведи меня.

Рольф лишь кивнул.

– Хайль Гитлер! – воскликнул Дитрих.

– Хайль Гитлер! – ответил тем же Рольф.

Связь прервалась. Рольф остался стоять в темноте, с «Фольксфунком» в дрожащих пальцах. Впервые за долгие годы он почувствовал не страх, а нечто более опасное – надежду. Такое непривычное чувство для штурмбаннфюрера СС.

Рольф медленно опустился на край кровати, «Фольксфунк» выскользнул из его ослабевших пальцев и глухо шлёпнулся на одеяло. Комната внезапно показалась ему чужой – эти голые стены, стандартная мебель, выданная колониальной администрацией, даже запах стерильного воздуха, очищенного от малейших примесей марсианской пыли. «Как я вообще здесь оказался?» – мысль пронеслась с горькой иронией. Он провёл ладонью по лицу, ощущая под пальцами шрамы, которых никто не видел, те, что остались после операций на Венере, Луне, после «превращения» из Вани в Рольфа.

Мысли о дипломатах вертелись в голове, как назойливые мухи. «Если утечка идёт через них, то как? Каналы связи? Персональные устройства? Или…». Он вдруг вспомнил, как несколько недель назад видел немецкого атташе, спокойно пьющего чай с японским офицером из разведки. Тогда это показалось ему обычной дипломатической формальностью. Теперь же детали всплывали с пугающей чёткостью: лёгкий жест руки атташе, его слишком непринуждённая поза, как будто он чувствовал себя здесь своим. «Они не просто передают данные. Они работают на них. Возможно, годами». Рольф сжал кулаки. «И Дитрих знает. Или догадывается. Почему иначе он так легко принял мою версию?».

План начал вырисовываться в голове: нужно получить доступ к их коммуникаторам, проверить маршруты перемещений, возможно, даже устроить провокацию. «Если подбросить ложные данные о перемещении грузов, а потом посмотреть, отреагируют ли японцы…». Но тут же его охватило странное отвращение. «И что тогда? Я передам их Дитриху, и они исчезнут в подвалах Гестапо? А потом придут за следующими? И за следующими?». Он вдруг ясно представил себе лицо того атташе – обычного человека, возможно, такого же, как он сам, застрявшего между молотом и наковальней.

Усталость накатила внезапно, как марсианская буря. Всё тело вдруг стало тяжёлым, будто гравитация увеличилась втрое. Рольф закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Аяко – её тёмные глаза, лёгкая улыбка, когда она учила его есть палочками, её руки, тёплые и живые, в отличие от всего, что окружало его здесь. «Она хотя бы… настоящая». Мысль пришла сама собой, безо всякой логики.

Он поднялся с кровати, движения были медленными, будто сквозь воду. Разведчик в нём кричал, что это ошибка – приходить к ней сейчас, когда всё так хрупко, когда Дитрих уже настороже. Но что-то другое, глубинное и тёплое, тянуло его к ней, как к единственному источнику света в этом ледяном мире. «Хотя бы на час. Хотя бы просто посидеть рядом, услышать её голос, почувствовать, что я ещё… человек».

Рольф вышел в коридор, даже не проверив, следят ли за ним. Пусть следят. Пусть докладывают. Сегодня ему было всё равно. Он шёл по пустынным улицам купола, и только одна мысль стучала в висках в такт шагам: «Просто согреться. Хотя бы ненадолго».

Прошло, казалось, несколько мгновений, и вот Рольф уже стоял на пороге её квартиры, пальцы сжатые в кулаки, будто пытаясь удержать остатки самообладания. Дверь открылась, и перед ним возникла Аяко – в просторном домашнем кимоно, с распущенными волосами, пахнущими чем-то цветочным и теплым. Её глаза расширились от удивления, губы приоткрылись, чтобы что-то сказать, но он не дал ей шанса.

– Ты… что случилось? – её голос был тихим, обеспокоенным, но в нём не было страха. Только вопрос.

Рольф не ответил. Слова казались сейчас ненужными, лишними, всё, что он хотел сказать, застряло где-то в груди, тяжелым, горячим комом. Он шагнул вперед, и она инстинктивно отступила, пропуская его внутрь. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком, и в этот момент он почувствовал, как последние остатки контроля рассыпаются в прах.

Они стояли в центре комнаты, лицом к лицу, дыхание спутанное, пространство между ними наполненное чем-то невысказанным, но жгуче-осязаемым. Аяко смотрела на него, и в её взгляде читалось непонимание, но не сопротивление. Она ждала. Ждала, что он объяснит, скажет хоть слово, но Рольф молчал.

Пауза затянулась, став невыносимой. И тогда он не выдержал. Его руки сами потянулись к ней, пальцы вцепились в ткань кимоно, притягивая её ближе. Он не думал, не анализировал, просто наклонился и прижал свои губы к её, резко, почти грубо, как будто боялся, что если сделает это мягче, она исчезнет.

Аяко замерла на мгновение, но не отстранилась, не оттолкнула, но и не ответила сразу. Ее губы были мягкими, теплыми, слегка приоткрытыми от неожиданности. А потом… потом что-то щелкнуло. Ее пальцы впились в его плечи, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть еще ближе. Она ответила на поцелуй, сначала неуверенно, потом с той же жадностью, с какой он начал.

Рольф не помнил, как они оказались в спальне. Только обрывки ощущений: ее спина, прижатая к стене, его руки, скользящие по шелку кимоно, ее дыхание, прерывистое и горячее у самого уха. Потом – узкая кровать, простыни, запах её кожи, смешанный с ароматом марсианской пыли, что все равно оставалась на его одежде.

Он не спрашивал разрешения. Она не просила остановиться. Было только это – две одинокие души, две чужие планеты, на мгновение забывшие, что между ними пропасть.

Они лежали рядом, дыхание постепенно выравнивалось, реальность медленно возвращалась, с ее вопросами, с ее холодом. Рольф смотрел в потолок, чувствуя, как Аяко поворачивается к нему, и как её пальцы осторожно касаются его руки.

– Теперь расскажи, – прошептала она.

…

Обергруппенфюрер Дитрих бросил трубку «Фольксфунка» на дубовый стол, и эхо от удара разнеслось по кабинету. Он откинулся в кресло, пальцы сжали переносицу, пытаясь выдавить из головы напряжение последнего разговора с Винтером. «Если дипломаты действительно предают Рейх…». Мысль была как нож в спину. Но ещё хуже было другое – «А если Винтер врёт? Если он сам часть этого марсианского заговора?».

Три резких стука в дверь вырвали его из раздумий.

– Herein! ³– буркнул он, даже не поднимая головы.

Дверь приоткрылась, и в проёме выстроились три фигуры в безупречной форме Bund Deutscher Mädel⁴– его дочери.

– Guten Abend, Vater! ⁵– хором произнесли они, щёлкнув каблуками.

Дитрих вздохнул, отложив папку с грифом «Streng Geheim» ⁶в сторону.

– Добрый вечер, мои дочки, – его голос смягчился, но лишь слегка, – Что такое? Если это про щенка, то я уже сказал – мой ответ: «Нет».

Старшая, Гертруда, шестнадцати лет, с гордо поднятым подбородком, шагнула вперёд:

– Нет, отец, мы готовимся к экзамену по «Арийской истории». Но… – она запнулась, что было для неё редкостью.

– Но? – Дитрих приподнял бровь.

– Мы не понимаем… как именно страны Оси выиграли войну, – призналась средняя, Хильдегард, четырнадцати лет, нервно перебирая край юбки. – Учитель говорит, что это произошло из-за превосходства нашей расы. Но…

– Но? – повторил Дитрих, уже с лёгким раздражением.

– Но в учебнике ничего не сказано ни о технологии, ни о стратегии! – выпалила младшая, Ирмгард, двенадцатилетняя, голубые глаза пылали любопытством.

Дитрих замер. Вопрос был невинным, но ответ… Ответ мог быть опасным. «Сколько правды можно рассказать детям?».

– Setzt euch⁷. – он махнул рукой к дивану у стены.

Девочки послушно уселись в ряд, выпрямив спины, руки на коленях. Дитрих встал, подошёл к книжному шкафу и достал старый том – «Der Sieg der Achse: Wahrheit und Mythos» ⁸.

– Ваш учитель прав. Победа была неизбежна, потому что наш народ биологически и интеллектуально превосходил противника, – Начал он, открывая книгу на полке. – Но…

Он сделал паузу, глядя на дочерей.

– Но одно лишь превосходство не выигрывает войны, понимаете? – продолжил обергруппенфюрер.

Девочки переглянулись.

– Ja, Vater…⁹– неуверенно ответила Гертруда.

– Хорошо. Тогда слушайте, – начал Дитрих.

Он сел напротив них, положив книгу на колени.

– 1941 год. Операция «Барбаросса». – Его голос приобрёл лекторские нотки.– Советы превосходили численностью. Но у нас был козырь – тактика блицкриг. Быстрые танки, авиация, радиосвязь. И… – на паузе, – …паранойя Сталина.

– Паранойя? – переспросила Ирмгард.

– Да. Сталин приказал убить своих лучших генералов. Красная Армия была безголовой. Когда мы напали, их коммунистическая система рухнула. Без командования, без координации, – отвечал Дитрих.

– Но… тогда почему мы не сразу взяли Москву? – спросила Хильдегард.

Дитрих стиснул зубы. «Проклятый вопрос».

– Зима. И… ошибки, – на поперечном сечении участка. – Но в 1942 году наступил переломный момент. Город Сталинград планировался как отвлекающий маневр. Настоящей целью было…

– Нефтяные месторождения на Кавказе! – выпалила Гертруда.

– Правильно. – Дитрих кивнул. – Без нефти, без танков, без самолетов. Советы были бы парализованы. Но…

Он замолчал, вспоминая старые карты, доклады, которые читал в архивах СС.

– Но храбрый фюрер Адольф Гитлер приказал взять Сталинград любой ценой. Казалось бы, ошибка. Но… – его голос стал тише, – в 1943 году все изменилось.

– Почему? – Ирмгард наклонилась вперёд.

– Die Atombombe¹⁰, – ответил Дитрих.

Наступила резкая тишина в разговоре.

– Что… это? – прошептала Хильдегард.

Дитрих усмехнулся.

– Американцы над этим работали. Японцы тоже. Но мы… мы это сделали первыми, – гордо рассказывал Мартин.

– Но в классе говорят… – почти хором начали девочки, но Дитрих их перебил:

– Многим вещам не учат на уроках. – резко оборвал он. – Первая бомба упала на Ленинград в 1943 году. Затем на Москву. Советы капитулировали.

Девочки замерли.

– И… семиты? – тихо спросила Гертруда.

Дитрих застыл.

– Это ещё один целый урок, – его голос стал ледяным. – Не спрашивай об этом снова.

– После Востока… пришел Запад. – Он перелистнул страницу. – Черчилль был упрям. Но без Советов… у Англии не было шансов.

– Die Invasion? ¹¹– спросила Гертруда.

– Nein¹². – Дитрих покачал головой. – Подводные лодки. Мы отрезали им снабжение. Ни еды, ни топлива, ни оружия. В 1944 году… Лондон голодал.

– И Америка? – спросила Ирмгард.

– Америка? – он усмехнулся. – Рузвельт был убит в 1944 году. Его преемник… вёл переговоры.

– И они договорились? С нами? – спросила Хильдегард.

– С фюрером. – резко поправил Мартин. – Янки не хотели войны с Европой. Поэтому… мы разделили мир тогда. Между Америкой, Японией и Рейхом. Такое деление продолжалось вплоть до 60-го года, пока фюрер Зейсс-Инкварт не разработал план по уничтожению Янки.

– А потом? – Ирмгард не могла сдержать своего природного любопытства.

– Потом наступил «Новый порядок» ¹³. – его голос стал монотонным, как будто он цитировал учебник, – Европа и «Новый свет» под руководством Рейха. Славяне как рабочие. Семиты…

Он замолчал.

– …ausradiert¹⁴, – закончил Дитрих.

– А сейчас? – прошептала Хильдегард.

– Сейчас? – Дитрих закрыл книгу. – Теперь мы правим всей Солнечной системой. А вы… вы должны защищать это царство, как верные гражданки Рейха.

Он посмотрел на каждую из дочерей по очереди.

– Verstanden? ¹⁵– спросил он.

– Ja, Vater! ¹⁶– хором ответили они.

– Хорошо. Идите. У меня дела, – сказал Дитрих.

– Подожди, отец! – воскликнула Ирмгард так, будто бы что-то вспомнила.

– Да? – спокойно переспросил Дитрих.

– Вот! – она ткнула пальцем в страницу. – «Происхождение арийской расы и её роль в формировании Великого Рейха». Мы прочитали учебник, но там всё так… сложно. А нас это тоже спросят…

Дитрих почти незаметно усмехнулся:

– Потому что вы ищете сложности там, где их нет.

Он поднялся, прошёлся к книжному шкафу и достал старый фолиант в кожаном переплёте – «Мифология и генетика нордической расы».

– Арийцы – не просто народ. Они – создатели. Те, кто принёс порядок в хаос дикого мира. – Его голос приобрёл лекторские нотки. – Они пришли с Севера, с земель, где выживают только сильнейшие. Их кровь – чистая, их дух – несгибаемый. Именно поэтому фюрер избрал их наследие как основу Новой Германии.

Ирмгард, самая младшая, подняла руку, как на уроке.

– А… а как они выглядели? – спросила она.

Дитрих посмотрел на неё, и в его взгляде впервые мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее тепло.

– Как мы. Светлые волосы. Голубые глаза. Сильные тела, созданные для борьбы. – Он провёл рукой по обложке книги. – Именно поэтому мы должны беречь свою кровь. Любое смешение крови – это предательство наших предков.

Дитрих медленно вернулся к столу, его пальцы сомкнулись на спинке кресла. Его дочери терпеливо ждали продолжения монолога.

– И запомните, девочки, мы победили, потому что были правы. – Его голос стал тише, но от этого только опаснее. – Потому что фюрер Гитлер видел будущее, которое другие боялись принять. Потому что наши учёные создали то, о чём враги не смели мечтать. Потому что каждый солдат знал – он сражается не просто за землю. Он сражается за судьбу человечества.

Он вновь посмотрел на каждую из дочерей по очереди и сказал:

– А ещё… потому что мы не боялись делать то, что другие считали невозможным.

В его глазах опять вспыхнуло что-то тёмное, что заставило девочек невольно замереть.

– Теперь идите. И запомните – история пишется победителями. А мы – победители, – закончил обергруппенфюрер.

Дочери кивнули и поспешно вышли, оставив его одного в кабинете, где портрет Гитлера на стене смотрел в пустоту холодными, мёртвыми глазами. Дитрих сел, его пальцы сжали перо так сильно, что костяшки побелели. «Если бы они знали, какой ценой…». Но нет. Они не должны были знать. Никогда.

Он снова открыл книгу, на последней странице красовалась фотография: Гитлер и Муссолини на руинах Кремля, 1944 год. «Wie viel davon ist wahr?» ¹⁷– подумал он. И впервые за долгие годы… усомнился.

…

Утро прокрадывалось в комнату Аяко медленно, как марсианский рассвет – без ярких лучей, без криков птиц, лишь тусклый свет, пробивающийся сквозь полупрозрачные панели купола. Рольф проснулся первым. Его тело, привыкшее к армейскому режиму, напряглось ещё до того, как сознание полностью вернулось. Глаза открылись, и первое, что он увидел – это потолок, испещрённый тонкими трещинами, словно карта неизведанных земель.

Потом он почувствовал тепло. Аяко спала рядом, её спина прижата к его боку, тёмные волосы рассыпались по подушке, одна рука лежала на его груди, как будто даже во сне она боялась, что он исчезнет. Рольф замер, боясь пошевелиться. Всё вчерашнее – её губы, её руки, её шёпот – казалось теперь сном. Но её дыхание, ровное и спокойное, напоминало ему, что это было наяву.

Он осторожно провёл пальцами по её плечу, ощущая шёлк кожи под подушечками. Она вздохнула во сне, чуть прижалась к нему сильнее. И в этот момент что-то внутри него сжалось.

«Ты предатель», – прошептал внутренний голос, тот самый, что годами твердил ему о долге, о Рейхе, о фюрере. «Ты спал с врагом. Ты забыл, кто ты».

Но другой голос, тихий и новый, ответил: «А кто ты на самом деле?».

– Ты уже проснулся? – шёпот Аяко вырвал его из раздумий.

Она смотрела на него, глаза ещё мутные от сна, но в них уже светилось то самое любопытство, которое он так любил.

– Да, – он попытался улыбнуться, но губы не слушались.

Аяко потянулась, как кошка, потом перевернулась на спину, уставившись в потолок.

– Странно, – прошептала она.

– Что? – спросил Рольф.

– Я не видела кошмаров. Впервые за… – она замолчала, словно считая. – За годы.

Рольф не ответил. Его собственные сны всегда были полны теней – снег, крики, кровь. Но прошлой ночью… прошлой ночью он просто спал. Тишина повисла между ними, густая, но не неловкая.

– Рудольф… – Аяко вдруг повернулась к нему, её пальцы коснулись его щеки. – А что, если бы всё было иначе?

– Иначе? – не понял Винтер.

– Если бы страны Оси проиграли войну, – пояснила девушка.

Рольф замер.

– Зачем об этом думать? – его голос прозвучал резче, чем он планировал.

– Просто… – она села, обхватив колени руками. – Иногда мне кажется, что мы застряли в чужой истории. Что кто-то где-то принял решение за всех нас, и теперь мы просто… исполняем роли.

Рольф медленно поднялся, сел рядом с ней, спина прямая, как будто он всё ещё на параде.

– Но история не знает «если бы», – сказал он. – Что случилось, то случилось.

– Но представь, – её голос стал ещё тише, почти шёпотом, как будто она боялась, что их подслушают даже здесь. – Если бы союзники победили… может, Марс был бы другим. Не военной базой, а… нашим вторым домом.

Рольф почувствовал, как в груди закипает что-то тёмное.

– Ты говоришь так, будто они были лучше, – прошипел он.

– Я не знаю, были ли они лучше. Но они не строили лагерей. Не делили людей на «чистых» и «нечистых», – продолжила Аяко.

– Они бомбили города, – резко парировал Рольф. – Дрезден. Гамбург. Ты знаешь, сколько немецких детей сгорело заживо?

– А ты знаешь, сколько детей умерло в «Лебезине»? – её глаза вспыхнули.

Рольф сжал кулаки.

– Это пропаганда, – выдавил он.

– Это правда, – парировала она.

– Чья правда? – он наклонился ближе, его голос стал опасным. – Той же Англии, которая держала половину мира в цепях? Америки, где чёрных вешали на деревьях просто за цвет кожи?

Аяко не отводила взгляда.

– Может, они и были лицемерами. Но они не строили фабрики смерти, – сказала она.

– Нет? – Рольф усмехнулся. – А Хиросима? Нагасаки? Это что, не фабрики смерти?

Она вздрогнула, но не сдалась.

– Это было ужасно. Но это была война. А лагеря… это было что-то другое, – противилась девушка.

– Война – это всегда ад, – прошипел Рольф. – Просто у каждого свой способ убивать.

Они замолчали. Воздух между ними стал густым, как марсианская пыль.

– Ты прав, – наконец сказала Аяко. – Но разве это не доказывает мою точку зрения? Если бы война закончилась иначе… может, мы бы не повторяли те же ошибки здесь, на Марсе.

Рольф резко встал, подошёл к окну. За стеклом медленно просыпалась колония – люди шли на свои смены, дроны доставляли грузы, всё как всегда. Всё как должно быть.

– Ты думаешь, если бы победили они, здесь был бы рай? – он повернулся к ней. – Они бы точно так же делили Марс между собой. Англичане строили бы свои колонии, американцы – свои базы. И знаешь, что было бы с нами?

– С нами? – переспросила Аяко.

– С тобой – японкой. Со мной – русским по происхождению. – Он произнёс это слово впервые за годы, и оно обожгло ему язык. – Нас бы стёрли в порошок. Потому что для них мы всегда были бы чужими.

Аяко поднялась с кровати, подошла к нему. Как будто бы её не удивило то, что этот Рудольф Майер – не совсем немец по крови. Хотя, лицо его было «отшлифовано» на славу. И ведь не спутаешь с немцем. Весь такой амбициозный, страстный, расчётливый… но что-то в нём чувствовалось такое… славянское что ли.

– А сейчас мы не чужие? – она коснулась его руки. – Ты действительно веришь, что твой Рейх считает тебя своим?

Рольф отпрянул, как от удара.

– Я… – он замолчал.

– Я вижу, как ты смотришь на них. Как напрягаешься, когда они рядом. Ты не один из них, Рудольф. И никогда не будешь, – продолжила она.

Он отвернулся, сжав зубы.

– Ты ничего не понимаешь, – выдавил Рольф.

– Тогда объясни мне, – улыбнулась Аяко.

– Нет! – он резко повернулся, его глаза горели. – Ты хочешь услышать, что я предатель? Что я ненавижу Рейх? Хорошо. Да. Иногда я ненавижу его. Иногда мне хочется сжечь всё к чёрту. Но это не меняет того, кто я есть!

– А кто ты? – спросила девушка.

– Солдат! – он ударил себя в грудь. – Тот, кто выжил. Тот, кто прошёл через ад, чтобы стоять здесь. И если бы не Рейх, меня бы не было.

– И что? – её голос дрогнул. – Ты благодарен им за то, что они сделали из тебя оружие?

– Они дали мне цель! Смысл жизни! – кричал он.

– Они сделали тебя рабом! – воскликнула она.

Тишина. Рольф дышал тяжело, как после боя. Аяко стояла перед ним, маленькая, хрупкая, но не сломленная.

– Может, ты и прав, – наконец прошептала она. – Может, мир не стал бы лучше. Но разве это значит, что мы должны принимать этот?

Он не ответил.

– Я не прошу тебя предать их, – она осторожно взяла его руку в свою. – Я прошу тебя задуматься. О том, каким мог бы быть Марс. Каким мог бы быть ты.

Рольф посмотрел на их переплетённые пальцы. Её рука была такой тёплой.

– А если я не смогу? – его голос звучал сломанным.

– Тогда хотя бы знай, что у тебя был выбор, – ответила Аяко.

Он закрыл глаза. Где-то далеко, за стенами купола, марсианский ветер нёс красную пыль через пустыню. А в комнате стало тихо.

…

Дом обергруппенфюрера Дитриха, расположенный в довольно престижном районе Берлина, представлял собой образец арийской эстетики: строгие геометрические формы, минималистичная мебель из темного дуба, портреты фюреров в идеально выверенном порядке. На стене в гостиной висел старинный кабинетный меч – подарок отцу Дитриха от самого Гиммлера за успешную операцию по подавлению восстания в Белграде.

Сегодня вечером здесь должно было состояться скромное семейное ужин в честь визита оберстгруппенфюрера Шнайдера. Дитрих лично проверил сервировку стола: столовое серебро с гербом СС, фарфоровые тарелки с золотой каймой, хрустальные бокалы, в которых отражался мягкий свет люстры. Его жена, Эрика, в строгом тёмно-синем платье, шепотом давала последние указания служанке, в то время как три дочери – Гертруда, Хильдегард и Ирмгард – сидели в гостиной, выпрямив спины, их руки были сложены на коленях, как и полагается юным представительницам Bund Deutscher Mädel¹⁸.

Ровно в восемь часов вечера раздался звонок у двери.

– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер, – произнес Шнайдер, переступая порог и вскидывая правую руку вверх. Его голос, как всегда, звучал сухо, без эмоций, но в глазах читалась привычная проницательность.

– Хайль Гитлер, герр оберстгруппенфюрер, – ответил Дитрих, щелкнув каблуками и вскинув правую руку вверх в ответ. – Проходите, пожалуйста.

Шнайдер снял фуражку, передал её своему адъютанту и окинул взглядом дом. Его взгляд скользнул по портретам, по мечу, по безупречно начищенному паркету.

– У вас всегда безупречный порядок, Мартин, – заметил он.

– Порядок – основа всего, герр Шнайдер, – отозвался Дитрих.

Они прошли в столовую при доме, где уже ждали остальные.

Сначала подали суп – прозрачный бульон с кнедликами, легкий, но насыщенный. Шнайдер ел медленно, аккуратно поднося ложку ко рту, будто даже в этом простом действии скрывался некий ритуал.

– Как продвигается проект на Урале? – спросил Дитрих, отламывая кусочек хлеба.

– По графику, – ответил Шнайдер. – Хотя местное население продолжает сопротивляться. Пришлось увеличить квоты на расстрелы.

– Неизбежные издержки, – кивнул Дитрих.

Разговор тек плавно, перетекая от производственных отчетов к политическим интригам в верхушке партии. Дочерям было разрешено слушать, но не вступать в беседу, лишь изредка Шнайдер бросал им одобрительные взгляды, словно оценивая, насколько хорошо они усвоили принципы расовой теории.

Основным блюдом на столе была оленина с брусничным соусом и картофельным пюре, которую подавали под тихий звон ножей и вилок.

– Говорят, что фюрер планирует новый этап колонизации Венеры, – заметил Шнайдер.

– Да, но сначала нужно разобраться с Марсом, – отозвался Дитрих. – Японцы становятся все наглее.

– Их время истекает, – холодно произнес Шнайдер.

Эрика ловила каждое слово, но не вмешивалась. Она знала свое место. Когда подали десерт – яблочный штрудель с ванильным соусом, – Шнайдер наконец перевел взгляд на Дитриха и едва заметно кивнул.

– Может, обсудим кое-что наедине? – спросил оберстгруппенфюрер.

Дитрих почти немедленно проводил Шнайдера в свой кабинет и попросил свою семью подождать в столовой.

Кабинет Дитриха был небольшим, но предельно функциональным. Массивный дубовый стол, кресло с высокой спинкой, сейф с грифом «Geheime Reichssache» ¹⁹. Шнайдер опустился в кресло напротив, скрестив пальцы на животе.

– Итак, – начал он, – Винтер.

Дитрих налил два бокала коньяку, один протянул Шнайдеру, другой оставил себе.

– Да, – утвердил Дитрих.

– Вы всё ещё уверены, что он предатель? – спросил Шнайдер.

Дитрих задумался, вращая бокал в руках.

– Не знаю. Но факты есть, – ответил Мартин.

– Какие именно? – спросил оберстгруппенфюрер.

– Утечки информации. Его странное поведение. И… – Дитрих замолчал.

– И что? – переспросил Шнайдер.

– И то, что он слишком хорош, чтобы это было правдой, – ответил Дитрих.

Шнайдер усмехнулся:

– Вы всегда были параноиком, Мартин.

– А вы всегда были слишком доверчивы, – парировал Дитрих.

Тишина повисла между ними, густая, как дым сигары, которую Шнайдер теперь медленно раскуривал.

– Если он предатель, – наконец сказал Шнайдер, – то он опасен. Если нет, то он всё ещё один из лучших наших оперативников.

– Именно поэтому я предлагаю пока не трогать его, – сказал Дитрих.

– Почему же? – спросил Шнайдер.

– Потому что если он и вправду работает на японцев, то рано или поздно сделает ошибку. А если нет… – Дитрих сделал глоток коньяка, – …то нам нужны такие люди, как он.

Шнайдер затянулся и выпустил дым колечками.

– Вы хотите использовать его как приманку? – спросил он.

– Я хочу убедиться, – ответил Дитрих.

– А если он сбежит? – спросил Шнайдер.

– Он не сбежит, – Дитрих поставил бокал на стол. – У него нет выбора. Никогда не было.

Шнайдер задумался, затем медленно кивнул и продолжил:

– Хорошо. Но если он сделает хотя бы один неверный шаг…

– Тогда я лично застрелю его, – уверенно перебил Дитрих.

Они замолчали. За окном медленно садилось солнце, окрашивая Берлин в кровавые тона.

– За Тысячелетний Рейх, – поднял бокал Шнайдер.

– За Тысячелетний Рейх, – ответил тем же Дитрих.

Они выпили. Решение было принято. Рольфу дали еще немного времени. Но часы уже тикали.

Шнайдер. Этот старый лис с холодными, как марсианский лёд, глазами и вечной полуулыбкой, прячущей за собой расчётливую жестокость. Каждый его визит – как тонко замаскированная проверка, каждый вопрос – ловушка, каждый комплимент – удар кинжалом в спину. Дитрих ненавидел эти ужины, где приходилось следить за каждым словом, каждым жестом, словно он всё ещё молодой унтерштурмфюрер на допросе, а не обергруппенфюрер с двадцатью годами безупречной службы. Шнайдер сидел напротив, медленно пережёвывая оленину, и его взгляд скользил по дочерям, по жене, по портретам на стене – выискивая слабости, ища трещины в безупречном фасаде. Как же он раздражал.

Он знал, что Шнайдер не доверял ему. Никому не доверял, впрочем – это и сделало его главой РСХА²⁰. Но с Дитрихом было иначе. Слишком много лет они шли параллельными курсами: Белград, операция «Восток», чистки после смерти Гейдриха. Шнайдер всегда оставался в тени, всегда избегал прямых приказов, всегда находил того, кто возьмёт ответственность на себя. И теперь, когда Дитрих рисковал всем, впервые усомнившись в одном из своих людей, Шнайдер явился лично – не как начальник, а как палач, готовый подписать приговор. «Ты всегда был параноиком, Мартин». Чёрт возьми, да он сам породил этот паранойю, годами внушая, что предатель может быть любым, даже тем, кому ты спас жизнь.

Коньяк горел в горле, но не мог заглушить горечь. Шнайдер говорил о Рейхе, о долге, о будущем, но за каждым словом читалось: «Я тебя проверяю». Даже сейчас, когда они остались одни, этот человек не снимал маски. Его пальцы постукивали по ручке кресла в том самом ритме, которым когда-то отбивали шаг расстрельные команды. Дитрих видел, как Шнайдер смотрел на меч Гиммлера – оценивающе, почти насмешливо. Как будто знал, что тот никогда не будет использован по назначению. «Если он предатель…» – «А если нет?». Чёрт побери, он ненавидел эти игры. На фронте враг был очевиден – вот окопы, вот пулемёты, вот приказ. Здесь же война велась намёками, паузами, недоговорённостями. И Шнайдер был в этом мастером.

Он вспомнил их первую встречу – 1993 год, подвал гестапо в Праге. Тогда Шнайдер был всего лишь штурмбаннфюрером СС, но уже тогда его методы допроса заставляли даже бывалых палачей морщиться. «Правда не в криках, Мартин, – говорил он, вытирая окровавленные руки. – Правда в тишине между криками». Сейчас, спустя десятилетия, он применял тот же принцип. Молчание после вопроса. Взгляд, скользящий по документам, будто ища пятнышко крови на безупречном отчёте. Дитрих сжал кулаки под столом. Он мог бы сейчас встать и застрелиться – и Шнайдер нашёл бы в этом подтверждение своей правоты. «Он боится». Нет, чёрт возьми. Он служил Рейху, когда Шнайдер ещё ползал по казармам с фанерной винтовкой.

Но именно поэтому он сдержался. Потому что Рейх был важнее его амбиций, важнее этой глухой ярости, сжимавшей грудь. Шнайдер мог быть подлецом, интриганом, последней сволочью на земле, но он был эффективен. Как цианид, убивающий ровно тех, кого нужно. И если сейчас требовалось проглотить гордость, сделать вид, что принимаешь его «совет» о Винтере, – Дитрих проглотит. Потому что альтернатива – хаос. А хаос был единственным, чего он боялся больше, чем Шнайдера. «За Рейх», – поднял бокал этот старый гиена. И Дитрих ответил. Потому что за этим тостом стояло не доверие, не дружба, а холодный расчёт, а пока они держатся вместе, система работает. А когда система работает, у таких, как Винтер, нет шансов. Даже если где-то в глубине души Дитрих почти надеялся, что мальчишка всё-таки окажется умнее их всех.

Коньяк в бокалах Шнайдера и Дитриха уже подрагивал янтарными бликами в свете настольной лампы, когда разговор плавно перетек от судьбы Винтера к более насущной проблеме.

– Эти дипломаты… – Шнайдер медленно провёл пальцем по краю бокала, заставляя стекло звенеть тонким, почти невыносимым звуком. – Вы действительно верите, что среди них может быть предатель?

Дитрих откинулся в кресле, его пальцы сомкнулись в замок на груди. Тень от люстры падала на его лицо, делая глазницы глубже, а скулы резче.

– Я верю только фактам. А факты говорят, что утечки начались именно после их последнего ротационного цикла на Марсе, – ответил Дитрих.

Шнайдер усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья – только холодный аналитический блеск.

– Вы хотите сказать, что какой-то старый бюрократ из министерства иностранных дел вдруг решил продать секреты япошкам? – возмутился Шнайдер.

– Нет. – Дитрих резко выпрямился, его голос стал тише, но от этого только опаснее. – Я говорю, что среди них может быть тот, кого завербовали. Или тот, кто давно работает на них.

Тишина повисла между ними, густая, как дым от сигары Шнайдера.

– Их будет семнадцать человек, – продолжил Дитрих, доставая из ящика стола папку с грифом «Streng Geheim» ²¹. – Все прошли проверку перед назначением, но…

– Но проверки – это лишь бумажки, – закончил за него Шнайдер. – А бумажки можно подделать.

Дитрих кивнул.

– Герр Винтер должен предоставить окончательный отчёт через сорок с лишним часов. Как только мы получим подтверждение, что утечка идёт через дипкорпус… – начал он.

– …мы берём их всех, – Шнайдер закончил, отхлебнув коньяк, его глаза сузились. – Но не сразу.

– Разумеется, – улыбнулся Дитрих.

Они переглянулись. Между ними не нужны были слова, ведь они оба знали правила этой ужасной игры.

– Первыми – те, кто имел доступ к военным протоколам, – сказал Шнайдер. – Их отделяем от остальных. И проводим допрос с пристрастием.

– Вторым этапом опросим тех, кто контактировал с японцами. – Дитрих открыл папку, где лежали фотографии: улыбающиеся лица на приёмах, рукопожатия, тосты. – Особенно те, кто делал это слишком часто.

– А потом? – спросил Шнайдер.

– Потом… – Дитрих медленно перевернул страницу. На ней был список: имена, должности, семейное положение. – Мы смотрим, у кого есть слабости.

Шнайдер заинтересованно наклонился.

– Семья? Долги? – спрашивал он.

– Или что-то более личное. – Дитрих ткнул пальцем в одну из строчек. – Вот, например, фон Рихтер. Два года назад его сын погиб на Венере – официально в результате несчастного случая. Но ходят слухи…

– …что это была карательная акция за его неудачное расследование о коррупции в колониях, – закончил Шнайдер. – Вы думаете, что он мог затаить злобу?

– Я думаю, что горе делает людей глупыми. А глупые люди опасны для любого общества, – сказал Дитрих.

Шнайдер задумчиво выпустил дым.

– А если он не один? – спросил, наконец, он.

– Тогда мы получим целую сеть предателей Рейха, герр Шнайдер! – радостно произнёс Дитрих.

– Применяем к ним Phenobarbital? – спросил Шнайдер.

– Для начала – нет. – Дитрих закрыл папку. – Сначала стандартный допрос. Потом – изоляция. Голод. Бессонница.

– А потом? – уточнил Шнайдер.

– Потом… – Дитрих улыбнулся. – Потом мы дадим им надежду.

Шнайдер поднял бровь.

– Надежду? – вновь спросил он.

– Конечно. Скажем, что один из них уже дал показания. Что всё раскрыто. Что теперь всё зависит от них, – отвечал обергруппенфюрер.

– И? – продолжал уточнять Шнайдер.

– И они начнут топить друг друга. – Дитрих отпил коньяк. – Как крысы в бочке.

Шнайдер рассмеялся – очень коротко, сухо и беззвучно.

– Вы становитесь сентиментальным, Мартин. Раньше вы сразу переходили к электрошоку! – сказал он.

– Я становлюсь эффективным, – поправил его Дитрих. – Зачем тратить лишние силы, если они сами сделают за нас работу?

– А если этот… Рольф Винтер ошибётся? – внезапно спросил Шнайдер. – Если он назовёт не те имена?

Дитрих замер.

– Тогда… – он медленно поставил бокал на стол, – …тогда мы начнём всё сначала.

– С него? – спросил Шнайдер.

– Если придётся, – спокойно ответил Дитрих.

Шнайдер кивнул, его глаза блеснули в полумраке.

– Вы всё продумали, – с поощрением улыбнулся он.

– Я всегда продумываю всё до конца, – улыбнулся Дитрих в ответ.

Они замолчали. За окном пролетел ночной дозорный дирижабль, его прожектор на мгновение осветил комнату, скользнув по портретам фюреров на стене.

– За Тысячелетний Рейх, – снова поднял бокал Шнайдер.

– За Тысячелетний Рейх, – ответил тем же Дитрих.

Они допили коньяк. Внизу, в гостиной, тихо смеялись дочери. А на Марсе, за миллионы километров от этого уютного кабинета, Рольф Винтер даже не подозревал, что его отчёт уже решил чью-то судьбу.

…

Рольф проснулся от резкого стука в дверь. Глаза слипались, будто веки налились свинцом. Он провёл ладонью по лицу, ощущая шершавость небритой щетины, и попытался сообразить, который час. Судя по тусклому свету, пробивающемуся сквозь щели ставней, – утро, но какое именно, он не мог сказать. Часы на тумбочке показывали 05:47, но Рольф не был уверен, спал ли он хоть сколько-то. Бессонница мучила его снова.

Он провёл ночь в метаниях: то ворочался, пытаясь найти хоть какое-то удобное положение на жёстком матрасе, то вставал, чтобы налить себе воды, но даже холодная марсианская влага не могла смыть этот привкус – смесь пыли, металла и тревоги. Последние дни казались ему каким-то наваждением. Аяко. Дитрих. Дипломаты. Мысли путались, как провода под напряжением, и даже во сне он не находил покоя – только обрывки образов: красные пески, крики, лицо Аяко, которое вдруг искажалось, превращаясь в маску гестаповского следователя.

Стук во входную дверь повторился, на этот раз громче, настойчивее.

– Штурмбаннфюрер Винтер? – голос за дверью был знакомым, но Рольф не мог сразу понять, чьим. Низким, слегка хрипловатым, как у человека, который слишком много курит или говорит на повышенных тонах.

Он резко сел на кровати, и в висках тут же застучало. Кто-то назвал его настоящим именем. Не «Майер», не «Рудольф», а именно Винтер. Значит, это не колонист, не японец, не случайный визитёр. Свой.

– Одну минуту! – буркнул он, натягивая на себя чёрную рубашку, валявшуюся на полу. Пальцы дрожали, когда он застёгивал пуговицы. Что, если это Краузе? Или, хуже того, кто-то из СД? Может, Дитрих решил не ждать отчёта и прислал за ним «уборщиков»?

Он резко дёрнул дверь на себя. В проёме стоял Эрих Мюллер. Тот самый физик из Брауншвейгского института экзоатмосферных исследований, с которым он летел на Марс в одной ракете. Высокий, сутуловатый, с острым лицом, на котором застыло выражение лёгкой иронии и чего-то ещё – настороженности? Его светлые волосы, обычно аккуратно зачёсанные назад, сейчас были всклокочены, будто он тоже не спал. В руках был потрёпанный кожаный портфель, набитый бумагами.

– Прошу заметить, вы выглядите, как зомби из тех американских фильмов, что показывают в подпольных кинотеатрах, – сказал Мюллер, не дожидаясь приглашения.

Рольф молча пропустил его внутрь, машинально оглядывая коридор. Пусто. Никаких теней, никаких подозрительных фигур. Пока что.

– Как вы меня нашли? – спросил он, закрывая дверь.

Мюллер усмехнулся, ставя портфель на стол.

– Вы шутите? Весь город знает, где живёт «повар Майер». Ваши отменные суши – единственная причина, по которой некоторые офицеры ещё не повесились от скуки, – оживлённо рассказывал Эрих.

Рольф не ответил. Он подошёл к крошечной кухонной нише, налил себе чёрного кофе – холодного, вчерашнего – и сделал глоток. Горечь разлилась по языку, но хотя бы вернула ощущение реальности.

– Чего вам, герр Мюллер? – спросил он наконец, поворачиваясь к гостю.

Физик вздохнул, доставая из портфеля папку с пометкой «Проект «Polarlicht»».

– Я хотел продолжить наш разговор. Тот, что был в ракете. О терраформировании, – сказал он.

Рольф замер. Вот именно сейчас? Когда у него 48 часов на очередной доклад обергруппенфюреру Дитриху, когда каждый шаг может стоить ему жизни, когда Аяко…

– У меня нет времени, – резко сказал он. – Мне на работу пора.

Мюллер не сдавался.

– Вы тогда имели ввиду, что это бессмысленно. Что Марс никогда не станет Землёй. Но вы не выслушали мои аргументы до конца… – говорил он.

– Потому что это фантазии! – Рольф не сдержался. – Мы тратим ресурсы на войну, а ты говоришь о каких-то бактериях, которые якобы сделают тут воздух?

– Нет, не «якобы». – Мюллер открыл папку. Внутри лежали графики, формулы, фотографии марсианского грунта с красными пометками. – У меня есть доказательства. И кое-что ещё.

Он вытащил голоплёнку, на вид точно такую же, какую Рольф видел у Аяко.

– Это данные японских исследований. Они уже ближе к цели, чем мы, при том, что им запрещают продвигать эти исследования на фоне резкого ухудшения отношений с Рейхом, – рассказывал Эрих.

Рольф почувствовал, как что-то сжимается у него внутри.

– Откуда у вас это? – спросил он.

Мюллер улыбнулся слишком спокойно для человека, который только что признался в обладании вражескими секретами.

– Учёные – странные люди, герр Винтер. Мы можем ненавидеть друг друга как граждане, но как исследователи… мы всегда находим общий язык, – загадочно ответил доктор.

Странная тишина повисла между ними.

– Лучше в выходные, – наконец сказал Рольф. – Сейчас мне действительно нужно идти.

Мюллер кивнул, словно ожидал этого.

– Хорошо. Но подумайте вот о чём… – Он сделал паузу. – Если Марс можно сделать пригодным для жизни, то зачем нам воевать за него?

Он вышел, оставив Рольфа с голоплёнкой на столе, с кофе, который уже не мог прогнать дрожь в руках, и с одной мыслью, которая теперь гвоздём сидела в голове: Что, если Мюллер знает, кто он на самом деле?

После выхода на улицу, голова всё так же гудела, будто кто-то вколотил в виски два ржавых гвоздя и теперь методично постукивал по ним молотком. Рольф зажмурился, но это не помогало – красные пятна под веками пульсировали в такт невидимому метроному. Опять не спал. Впрочем, «опять» – это слишком мягкое слово. Скорее уж «снова», «опять», «в который раз», «как всегда» – вариантов много, но суть одна: ночь прошла в этом странном промежуточном состоянии, когда тело ватное и разбитое, а сознание, напротив, обострено до болезненной четкости. Он ворочался, менял подушки, считал трещины на потолке (тридцать семь, если верить вчерашнему подсчету), даже пробовал тупое, идиотское упражнение с дыханием, которому его учили на курсах подготовки агентов – вдох на четыре счета, задержка на семь, выдох на восемь. Бесполезно. Каждый раз, когда веки наконец начинали тяжелеть, в голове всплывало ее лицо – Аяко, с той странной смесью упрямства и уязвимости, с которой она говорила о своем брате. Или являлся Дитрих – не голограмма, не воспоминание, а будто бы реальный, материальный, вот он сидит на краю кровати, и его ледяные пальцы уже сжимают горло…

Он сел на ближайшую скамейку, судорожно глотая воздух. Ладони были мокрыми, простыня под ним – тоже. Пот. Страх. Стыд. Какой-то древний, животный ужас, который не имел ничего общего с рациональными опасениями. В темноте комната казалась чужой – эти тени в углах, эта искаженная перспектива, будто стены сдвигаются ближе. Марсианская архитектура, черт бы её побрал. На Земле, в казарме СС, по крайней мере окна были нормальными, квадратными, человеческими, а не этими кривыми иллюминаторами, через которые вползал уродливый рассвет. Он потянулся к тумбочке, нащупал таблетки – NeuroCalm, последняя пачка, нужно будет раздобыть еще. Проглотил, не запивая. Горький привкус растворился на языке, но облегчения не принес. Врачи в Берлине предупреждали: «После третьей таблетки за ночь они перестают действовать, штурмбаннфюрер». А сколько он уже принял? Четыре? Пять?

В голове крутились обрывки вчерашнего разговора с Аяко. «Ты не один из них, Рудольф. И никогда не будешь». Как она посмела? Как она догадалась? Он годами оттачивал эту маску – идеальную имитацию арийского офицера, без единой трещины, без малейшего намека на то, что под ней скрывается мальчишка из Киева, который до сих пор иногда просыпается с криком на непонятном языке. И вот является эта японская ученая и с первого взгляда… Нет, не с первого. Стоило ему на секунду ослабить контроль, позволить себе быть не Рольфом, а просто человеком, и всё – маска сползла. И теперь этот момент, эта слабость, этот позор будут преследовать его каждую ночь. Он схватил подушку, с силой швырнул ее в стену. Тупой звук. Никакого облегчения.

Часы показывали 07:00. До автобуса через всю колонию был ещё час. До начала смены на кухне – два. До доклада Дитриху – сорок один час. Цифры пульсировали перед глазами, как будто насмехаясь. Сорок один час, чтобы найти несуществующего предателя среди дипломатов. Сорок один час, чтобы решить – предать Аяко или предать Рейх. Сорок один час до того, как Дитрих, этот ледяной, бездушный механизм в человеческой оболочке, примет решение о его дальнейшей судьбе. Если бы он мог просто уснуть, вычеркнуть хотя бы несколько часов из этого кошмара… Но нет. Бессонница стала его верной спутницей – сначала редкие эпизоды, потом все чаще, а теперь, кажется, совсем перестала отпускать. Как будто его собственный мозг решил, что он не заслуживает отдыха.

Он вспомнил, как он встал, босиком прошелся по холодному полу. В зеркале над умывальником отразилось незнакомое лицо – осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с резкими складками у рта. Это он? Тот самый Рольф Винтер, которого боялись даже оберштурмфюреры? Который мог часами вести допрос, не моргнув глазом? Который никогда не сомневался? Зеркало молчало. А может, просто не узнавало того, кто в него смотрел. Он открыл кран, плеснул ледяной воды в лицо. Капли стекали по щекам, как слезы, которых он не мог позволить себе даже в полном одиночестве. Слабость – смерть. Это вбили в него с первых дней в академии СС. А что тогда такое бессонница, как не слабость? Что эти кошмары, как не предательство собственной психики?

Вспомнил, как он вернулся к кровати, но садиться не стал – просто стоял, глядя на смятые простыни, на отпечаток собственного тела, на таблетки, рассыпанные по тумбочке. «Ты похож на наркомана из притона», – прошептал он сам себе. И вдруг засмеялся – тихо, истерически, пока смех не перешел в кашель. Вот оно, идеальное завершение ночи: агент СС, дрожащий от нервного истощения, с пустыми глазами и полной пустотой внутри. Где-то там, за стенами этой конуры, марсианское солнце поднималось над куполами, люди шли на работу, война готовилась к новому дню, а он стоял посреди комнаты, разрываясь между двумя предательствами, и единственное, чего по-настоящему хотел – это просто уснуть. Хотя бы на час. Хотя бы на минуту. Но даже эта малость казалась теперь недостижимой роскошью.

Из размышлений его выбил гудок автомобиля, проезжавшего рядом.

– Всего сорок один час, – ещё раз напомнил он себе и потянулся за очередной таблеткой.

…

Аяко проснулась от ужаса. Тьма в комнате была густой, почти осязаемой, как будто кто-то вылил в воздух чёрные чернила, заполнившие каждый сантиметр пространства. Она не могла пошевелиться. Сонный паралич. Это случалось с ней и раньше, но никогда – с такой ясностью, с таким леденящим душу ощущением реальности.

Аяко проснулась от ужаса.Сначала она почувствовала холод – не обычный ночной озноб, а что-то иное, проникающее под кожу, в кости, в самое нутро. Потом – запах. Кожаные ремни, металл, порох, что-то едкое, химическое, как дезинфектант в больничных коридорах. И тогда она увидела его.

В углу комнаты, там, где обычно стоял шкаф с её одеждой, теперь сидел человек в форме СС. Не монстр, не призрак, не плод больного воображения, а идеальный, чёткий, как фотография из кошмара, офицер. Его лицо было скрыто в тени, но она различала острые черты, бледную кожу, слишком правильную линию подбородка. Он сидел на её стуле, слегка откинувшись назад, одна нога закинута на другую, руки сложены на коленях. Безупречная поза. Безупречная форма. Чёрный мундир с серебряными пуговицами, красная повязка со свастикой на левой руке, мерцающая в темноте, как свежая кровь.

Она пыталась закричать, но голос не слушался. Горло сжалось, будто перехваченное невидимой рукой. Офицер не двигался. Только смотрел. И в этом взгляде – пустом, безжизненном, как у рыбы на льду – было что-то нечеловеческое.

– Ты знаешь, что он не немец? – спросил он, наконец.

Голос был тихим, почти ласковым, но от этого только страшнее.

– Он славянин. Грязь. Предатель. Низшая раса, – продолжал он.

Аяко чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы бессильно дёргаются, пытаясь сжать простыню.

– Ты думала, он тебя любит? – офицер наклонился вперёд, и теперь свет от марсианских фонарей за окном упал на его лицо.

У него не было глаз. Там, где должны быть глазницы, а только гладкая, блестящая кожа, как у куклы.

– Он тебя предаст. Как предал нас всех, – продолжал мужской голос.

Она, наконец, сорвала с себя оцепенение и резко села, задыхаясь, вся в холодном поту. Комната была пуста. Но запах кожи и металла ещё висел в воздухе. И где-то в темноте, будто эхо, звучали его последние слова:

– Ты следующая.

Аяко откинула одеяло, когда будильник только начал вибрировать на тумбочке. Одна минута до подъёма, её тело, привыкшее к строгому распорядку, уже проснулось раньше сигнала. Как будто бежало от того, что увидело во тьме.

Пальцы дрожали, когда она гасила будильник. «Это был просто сон. Просто паралич. Мозг играет с нами такие шутки, когда мы на грани», – твердила она себе, но кожу всё ещё щипало от мурашек. Она провела ладонью по лицу, будто стирая невидимые следы тех гладких, кукольных пальцев, что чуть не коснулись её в темноте.

Вода в умывальнике была ледяной, почти болезненной. Она плеснула её на лицо снова и снова, смывая пот, смывая страх, смывая этот запах – кожу, металл, порох. Но когда она подняла глаза к зеркалу, то на секунду увидела за своим отражением чёрный силуэт. Никого. Пустота за спиной была ещё страшнее. Завтрак прошёл на автомате – рис, рыба, зелёный чай. Она даже не почувствовала вкуса. Пальцы сами раскладывали еду, сами мыли чашку, сами застёгивали лабораторный халат. Тело работало, а мысли вихрем кружились в черепе.

– «Он тебя предаст. Как предал нас всех».

Эти слова впились в мозг, как заноза. Она вышла на улицу. Утро на Марсе было фальшивым – светильники в куполе имитировали рассвет, но в них не было тепла. Люди вокруг шли на смену, кто-то смеялся, кто-то спорил, никто не знал, что у неё в голове.

А в голове был хаос. Она думала о Рольфе. О его руках, которые вчера были такими тёплыми. О его глазах, в которых она почему-то увидела боль. О том, как он сказал: «Я не могу просто забыть, кто я».

– А кто ты? – прошептала она сейчас, уже идя по пустынному коридору лабораторного комплекса.

Славянин? Немец? Предатель? Или просто человек, который тоже боится? Дверь в лабораторию открылась с лёгким шипением.

– Вы бледная, Аяко-чан, – раздался голос доктора Сато. Он сидел за столом, разбирая образцы, но его глаза сразу увидели всё.

– Не спала, – соврала она.

Сато молча кивнул, будто понимая, что за бессонницей стоит нечто большее. Потом протянул ей чашку горячего, почти обжигающего чая.

– Пейте. Сегодня будет тяжёлый день, – ласково сказал старик.

Она взяла чашку, чувствуя, как дрожь в пальцах постепенно утихает. Но внутри что-то сжималось. Как будто часы уже тикали. Как будто тот, безглазый, не ошибся. Как будто всё действительно шло к концу.

Аяко опустилась на стул рядом с доктором Сато, её пальцы сжали чашку так крепко, что суставы побелели. Горячий пар поднимался, оседая на её ресницах, как утренний туман. Она не пила, а просто смотрела в темную поверхность чая, где отражалось её искаженное лицо.

– Сато-сенсей… – её голос дрогнул, словно тонкая нить, натянутая до предела. – Я не знаю, что делать.

Доктор Сато отложил пробирку, медленно снял очки и протер их краем халата. Его движения были такими же неторопливыми, как всегда, будто время для него текло иначе.

– А что нужно делать? – спросил он, не глядя на неё.

– Я… – Девушка закусила губу. – Я боюсь.

– Хорошо, – неожиданно сказал Сато.

– Хорошо? – она удивлённо подняла на него глаза.

– Да. Бояться – это правильно и нормально. Это значит, что ты ещё живая, – уточнил Сато.

Аяко сжала чашку сильнее и продолжила:

– Но я не хочу бояться. Я хочу… перестать чувствовать, что всё рушится.

Сато вздохнул, поставил очки на место и, наконец, посмотрел на неё. Его взгляд был мягким, но в глубине он был твёрд, как скала.

– Аяко-чан, вы когда-нибудь видели, как растёт бамбук? – спросил он.

Она нахмурилась и ответила:

– Нет… при чём здесь бамбук?

– Бамбук, – продолжил он, – первые четыре года почти не растёт. Никаких видимых изменений. Только корни. Глубоко под землёй, в темноте, где никто не видит. А потом, за пять недель, он вырастает на двадцать метров.

Она молчала.

– Вы сейчас как бамбук, – сказал он. – Вы думаете, что ничего не меняется. Что вы застряли. Но это не так. Вы растёте. Просто пока лишь внутри.

– А если я сломаюсь до этого? – её голос стал тише.

– Вы не сломаетесь, – уверенно сказал Сато.

– Откуда вы знаете? – спросила девушка.

– Потому что сломленные люди не спрашивают, сломятся ли они, – ответил старик.

Тишина. Где-то за стенами гудели вентиляторы, мерцали лампы, жизнь шла своим чередом.

– Мне снились… – она замолчала, словно боялась, что звук этих слов сделает кошмар реальным. – Мне снился человек. Без глаз. Он сказал…

– Сны – это тени, Аяко-чан. Они пугают, но не могут укусить, – перебил доктор.

– Но он говорил о нашем поваре Рудольфе. Сказал, что он… – начала Аяко, но доктор Сато вновь её перебил:

– А что вы сами думаете о нём?

Она закрыла глаза и ответила:

– Я не знаю. Иногда мне кажется, что я его понимаю. А иногда… будто он совсем чужой для меня.

– Люди – как звёзды, – сказал Сато. – Мы видим их свет, но не знаем, горят ли они ещё на самом деле.

– Это… красиво звучит. Но не помогает, – тихо сказала Аяко.

Сато усмехнулся и спросил:

– А что поможет?

– Если бы я знала… – шептала девушка.

– Знаете, – он налил себе чаю, – когда я был молод, я верил, что правда где-то там. Что если я найду её, всё станет проще. Но потом я понял, что правда – это не ответ. Это вопрос, который вы решаете каждый день заново.

– Какой вопрос? – удивилась Аяко.

– Кому вы верите. И ради чего, – загадочно ответил Сато.

Она опустила голову и вновь задала вопрос:

– А если я ошибаюсь?

– Тогда вы узнаете, что были неправы, и пойдёте дальше, – улыбнулся доктор.

– А если будет уже поздно? – обеспокоенно спросила Аяко.

– Поздно для чего? Для жизни? – Старик покачал головой. – Жизнь не заканчивается от ошибок, Аяко-чан. Она заканчивается, когда вы перестаёте пытаться.

Она глубоко вдохнула, и вдруг слёзы, которые она сдерживала, хлынули разом.

– Я просто… я не хочу, чтобы всё было зря, – сказала она.

Сато не стал её обнимать. Не стал утешать пустыми словами. Он просто сидел рядом, давая ей выплакаться, как отец, который знал, что иногда боль нужно прожить, а не затолкать поглубже в себя.

– Ничто не бывает зря, – сказал он, наконец. – Даже страх. Даже слёзы. Даже самые тёмные ночи. Всё это – часть нашего жизненного пути.

– А что в конце? – она вытерла лицо рукавом.

– Конец? – Сато улыбнулся. – Какой конец? Дорога идёт всегда. Просто иногда меняется пейзаж.

Она посмотрела на него, и в её глазах появилось что-то новое – не покой, нет, а решимость.

– Значит… надо просто идти? – спросила девушка.

– Идти. Падать. Вставать. Снова идти. – Старик поднял чашку. – Как чай. Сначала горький. Потом – сладкий. А в конце – пустота, которую вы сами решаете, чем заполнить.

Она кивнула. Потянулась за своей чашкой и сделала первый глоток. Чай был всё ещё горячим. И на вкус он был уже не таким горьким.

К обеду Аяко уже стояла у дверей кухни, сжимая подол халата в кулаках. Внутри пахло жареным рисом и имбирём, звучали голоса поваров, звон посуды – обычный шум столовой в разгар рабочего дня. Но для неё всё это было как сквозь толстое стекло: далёкое, размытое, ненастоящее.

Она увидела его у плиты – высокого, сосредоточенного, с привычной лёгкой улыбкой, которой он встречал всех. Но когда их взгляды встретились, улыбка дрогнула. Он что-то понял.

– Аяко? – он отложил нож, сделал шаг навстречу.

Она не ответила. Просто стояла, дрожа, как лист на ветру. Потом её ноги сами понесли её вперёд – и она врезалась в него, вцепившись в его рубашку, пряча лицо в груди.

– Скажи мне, что ты не шпион… – её голос был сдавленным, словно рваным. – Скажи мне, что ты не один из них…

Рольф замер. Его руки медленно обняли её, но в них не было уверенности, а только осторожность, будто он боялся раздавить что-то хрупкое.

– Я… – начал он, но девушка его перебила:

– Обещай! – она встряхнула его, откинулась назад, чтобы посмотреть в глаза. Её пальцы впились в его плечи. – Обещай, что не предашь меня. Что не уйдёшь. Что ты… настоящий.

Вокруг замерли. Кто-то из поваров отвернулся, делая вид, что не слышит. Другие перешёптывались. Но для них двоих в этот момент не существовало никого. Рольф провёл рукой по её мокрому от слёз лицу, медленно, будто запоминая каждую черту.

– Я обещаю, – прошептал он заветные слова.

– Правда? – переспросила Аяко.

– Правда, – ласково ответил Рольф, поглаживая голову девушки.

Она закрыла глаза, прижалась к его ладони.

– Тогда скажи, кто ты… на самом деле, – произнесла Аяко.

Наступила неловкая тишина. Он наклонился к её уху, и его шёпот был таким тихим, что даже она едва расслышала:

– Я тот, кто выбрал тебя. Вне всяких войн. Вне всяких приказов.

И тогда она поняла – это и был единственный ответ, который ей нужен. Она обняла его снова. Крепко. Будто боялась, что если отпустит, то он исчезнет, как мираж в марсианской пустыне. А он держал её, и впервые за долгие годы чувствовал, что где-то внутри, под слоями лжи, всё ещё есть что-то настоящее. Что-то, за что стоит сражаться, не жалея себя.

Глава 5

V

"Иуда же, предающий Его, сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал."– Евангелие от Матфея 26:25

Чёрный «Хорьх-830» с затемнёнными стёклами медленно подкатил к зданию Главного управления имперской безопасности. Над входом, как всегда, реял красный флаг со свастикой в центре белого круга, а по бокам стояли два эсэсовца в парадной форме, лица – каменные маски, глаза – пустые, как у мёртвых. Дверь машины открылась, и первым вышел оберштурмбаннфюрер Краузе – начальник марсианского отдела внешней разведки. Его лицо, обычно бесстрастное, сегодня было напряжённым. Он поправил перчатки, провёл рукой по гладко выбритой голове и окинул взглядом прибывших дипломатов.

– Heil Hitler, meine Herren! – воскликнул Краузе, вскинув правую руку вверх под привычным углом.

Трое мужчин в тёмных костюмах ответили на приветствие, но в их глазах читалось напряжение. Они знали, зачем их вызвали.

– Оберштурмбаннфюрер, мы получили ваш срочный запрос. В чём дело? —спросил Ганс фон Рихтер, старший атташе марсианской миссии. Его голос звучал спокойно, но пальцы слегка дрожали, когда он доставал папку с документами.

Краузе улыбнулся. Слишком широко. Слишком неестественно.

– Вопросы возникли, герр фон Рихтер. Вопросы… довольно-таки деликатного характера, – сказал он.

Он сделал жест, и эсэсовцы у входа разом вытянулись, пропуская группу внутрь. Коридоры штаб-квартиры СД были стерильными, как операционная. Белые стены, чёрные таблички с номерами кабинетов, холодный свет ламп, отбрасывающий резкие тени. Краузе шёл впереди, его сапоги отчётливо стучали по кафелю.

– Вы знаете, герр фон Рихтер, что информация о расположении наших ракетных шахт на Марсе попала в руки японцев? – резко спросил он.

Фон Рихтер замедлил шаг.

– Это… невозможно. Доступ к этим данным имели только высшие чины, – сказал он.

– Именно, – почти сразу сказал Краузе.

Краузе остановился перед дверью с табличкой «Sonderabteilung Mars» и повернулся к дипломатам.

– Поэтому вас и вызвали. Для… уточнения деталей, – улыбка с лица оберштурмбаннфюрера пропала.

Он открыл дверь. Внутри был небольшой зал с голографическим проектором в центре. На стенах были карты марсианских секторов, схемы обороны, фотографии японских объектов.

– Садитесь, господа. У нас мало времени, – пригласил Краузе.

Дипломаты непонимающе переглянулись, но подчинились приказу.

Краузе включил проектор. В воздухе всплыла трёхмерная карта Марса – красная пустыня, усеянная чёрными точками немецких баз и голубыми японскими куполами.

– Вот здесь, в Долине Маринера, находилась наша секретная ракетная шахта. Её координаты были строго засекречены. Но три дня назад японцы провели внеплановые учения именно в этом районе, – начал Краузе.

Фон Рихтер побледнел.

– Вы подозреваете, что кто-то из нас… – начал он.

– Я ничего не подозреваю, герр фон Рихтер. Я пока только констатирую факты, – перебил Краузе.

Краузе прошёлся по комнате, остановившись у окна. За стеклом мерцали огни Нового Берлина – город, который никогда не спал.

– Вы все летали между секторами. У вас был доступ к документам. У вас были встречи с японскими коллегами, – продолжил оберштурмбаннфюрер.

– Это часть нашей работы! – вскричал младший дипломат, Эрих Брандт.

Краузе повернулся. Его глаза сузились.

– Работа? Или прикрытие? – язвительно спросил он.

Повисла напряжённая тишина.

– Мы верны Рейху! – выкрикнул третий дипломат, Юрген Шольц, но его голос дрогнул.

Краузе усмехнулся.

– Конечно. Сомнений нет. Но… проверка всё же необходима, – сказал он.

Он нажал кнопку на столе. Дверь открылась, и вошли двое эсэсовцев с металлическими чемоданчиками.

– Вы знаете, что такое «Gehirnscan» ? – спросил оберштурмбаннфюрер.

Фон Рихтер резко встал и воскликнул:

– Это… незаконно!

– Для предателей нет законов, – холодно ответил Краузе.

Через час дипломатов вывели через подземный туннель к стартовой площадке. Там, под раздвигающейся крышей, стояла «Люфтганза-9» – новая модель межпланетного шаттла, предназначенная для «особо важных пассажиров», которая должна была направляться на Землю.

Краузе шёл рядом с фон Рихтером, его голос был тихим, почти дружеским.

– Вы понимаете, герр фон Рихтер, что если вы невиновны, вам нечего бояться? – спросил он.

– Это унижение! – прошипел дипломат.

– Это необходимость, – ответил на это Краузе.

Они поднялись по трапу. Внутри ракеты было тесно – узкие кресла, мигающие панели управления, запах озона и металла. Перед самым закрытием люка Краузе наклонился к фон Рихтеру и прошептал:

– Передайте генералу Кудо, что операция «Зимний ветер» идёт по плану.

Фон Рихтер замер.

– Что?… – не успел спросить он.

Дверь уже захлопнулась.

Через несколько минут ракета взмыла в небо, оставляя за собой огненный шлейф. Краузе стоял на смотровой площадке, наблюдая, как она превращается в крошечную точку.

…

Нож в руке Рольфа двигался автоматически, рассекая рыбу на идеально ровные ломтики, будто его пальцы жили отдельной от сознания жизнью. Каждый разрез был точным, выверенным, безупречным, как и всё, что он делал последние десять лет. «Так нас учили: если ты не можешь контролировать мысли, то контролируй движения». Но что толку, если лезвие, скользящее по мякоти лосося, вдруг начинало напоминать ему тот самый штык, которым он… Нет. Он резко встряхнул головой, смахнул со лба пот и продолжил работу, хотя в глазах уже стояла та ночь в Киеве, когда снег на улицах был не белым, а розовым, и крики… Господи, эти крики. Они до сих пор жили в нём, впившись в подкорку, как ржавые гвозди, которые невозможно выдернуть. Он сжал рукоять так сильно, что костяшки побелели. «Ты немец. Ты всегда был немцем». Но почему тогда во сне он говорил на том языке, которого не должен был знать?

Пар от кипящих кастрюль застилал глаза, превращая кухню в мутное марево, где силуэты поваров казались призраками. Рольф зажмурился – на секунду, всего на секунду – и вдруг почувствовал, что падает, проваливается куда-то в прошлое, в тот подвал в Берлине, где люди в чёрных мундирах учили его «правильно» держать нож. Не для рыбы. Для… Он резко открыл глаза, схватился за стол. «Нет. Ты здесь. Ты на Марсе. Ты повар». Но разве от этого легче? Каждый день он играл роль, которую сам уже ненавидел, каждый день он ловил на себе взгляды японских офицеров – недоверчивые, изучающие – и знал, что один неверный шаг, одна дрожь в руке, и они всё поймут. А что тогда? Расстрел? Или хуже – отправка обратно в Рейх, где его ждёт не смерть, а «допрос с пристрастием»? Он потянулся за солью, но пальцы вдруг отказались слушаться, и банка грохнулась на пол, рассыпая белые кристаллы, похожие на марсианский песок за окном. «Песок. Красный. Как кровь».

Где-то за спиной смеялись помощники, обсуждая девчонок из сервисного отдела, но их голоса доносились до Рольфа как сквозь толщу воды – глухо, бессмысленно. Он стоял у раковины, счищая чешую с рыбы, и думал о том, что завтра – снова доклад Дитриху. Сорок секунд голограммы, сорок секунд ледяного взгляда, сорок секунд, чтобы не дрогнуть, не моргнуть, не выдать себя. «Что ты скажешь ему на этот раз? Что дипломаты чисты? Что кто-то другой – предатель? Или…» Или промолчишь, как всегда, потому что если признаешься, что знаешь правду, то станешь угрозой. А угрозы в Рейхе ликвидируют. Даже своих. Особенно своих. Он взглянул на свои руки – покрытые шрамами от ожогов и порезов, сильные, жилистые, руки солдата, а не повара. Сколько людей они… Нет. Он резко отвернулся, включил воду погромче, чтобы заглушить мысли. Но они всё равно лезли в голову, как черви, вылезающие из земли после дождя.

Рис на плите начал пригорать – Рольф пропустил момент, когда нужно было убавить огонь. «Опять». Всё, за что он брался в последнее время, превращалось в прах: еда, миссия, собственная личность. Он помешивал крупу, глядя, как зёрна развариваются в кашу, и вдруг представил, что это не рис, а… «Стоп. Хватит». Но мозг уже рисовал картины: Берлин, 2007-й год, они с Фалькенбергом идут по руинам бывшего советского квартала, и под ногами хрустит не битый кирпич, а… Он резко отшвырнул ложку. Она звякнула о металлическую стойку, заставив одного из поваров обернуться. «Всё нормально», – буркнул Рольф, но внутри всё сжалось в комок. Нет, не нормально. Ничего не было нормально с того дня, когда его, семилетнего Ваню, вытащили из-под обломков дома и сказали: «Теперь ты Рольф. Забудь всё». Но как забыть то, что вросли в тебя глубже костей? Как забыть язык, на котором мама пела колыбельные? Он закрыл глаза, чувствуя, как по щеке скатывается капля пота. Или это слеза? Неважно. Главное, что никто не увидел.

Он нарезал овощи – морковь, лук, дайкон – тончайшими полосками, как учили в академии. «Идеальный солдат должен уметь всё: убивать, сливаться с толпой, готовить». Даже сейчас, спустя годы, его руки помнили каждый навык, вбитый в них до автоматизма. Но что осталось в голове? Только осколки. Обрывки. Тени людей, которых он когда-то знал. Иногда по ночам ему снились лица – женщина с добрыми глазами (мама?), мужчина в военной форме (отец?), – но когда он просыпался, они расплывались, как чернила в воде. «Может, это и к лучшему». Потому что если бы он помнил, то давно бы сошёл с ума. Лук щипал глаза, и Рольф воспользовался этим предлогом, чтобы вытереть лицо. Где-то внутри зияла дыра, чёрная, как космос за куполом, и он затыкал её работой, дисциплиной, ложью, но… Она всё равно росла. С каждым днём. С каждым приказом. С каждой встречей с Аяко, которая смотрела на него так, будто видела. Видела то, чего не должен был видеть никто.

На плите закипел бульон, пузыри поднимались к поверхности, лопались, исчезали – точь-в-точь как его надежды. «О чём ты мечтал, Рольф?». Когда-то, в первые месяцы на Марсе, он ловил себя на мысли, что здесь, под этим искусственным небом, можно начать всё заново. Стать другим. Но теперь он понимал: не бывает другой жизни для таких, как он. Ты либо винтик в машине Рейха, либо труп. Третьего не дано. Он помешивал бульон, наблюдая, как жир собирается на поверхности мерзкими радужными разводами. «Как кровь в луже». Снова эти мысли. Снова эти образы. Он хотел закричать. Хотел разбить кастрюлю, перевернуть стол, сбежать куда глаза глядят, но вместо этого просто добавил лавровый лист и продолжил помешивать. Потому что даже если бы он убежал, куда? На Земле его ждала виселица. На Марсе – пустыня. А внутри… Внутри уже была пустыня.

В холодильнике кончились сливки. Мелочь, но почему-то именно это вывело его из равновесия. Он стоял, сжимая пустую банку, и чувствовал, как ярость – глухая, беспричинная – поднимается из самого нутра. «Чёрт!» Он швырнул банку в мусорку, но она отскочила, грохнулась на пол, покатилась под стол. Все обернулись. Рольф заставил себя улыбнуться. «Неловко». Но внутри всё кричало. Кричало годами. Кричало с тех пор, как он впервые понял, что его «новая жизнь» – это жизнь в аду, где ты каждое утро просыпаешься с мыслью: «Кого ты убьёшь сегодня?». Он поднял банку, выпрямился, глубоко вдохнул. «Соберись». Но собрать было нечего. Он давно рассыпался на куски, и даже дисциплина СС не могла склеить их обратно.

Смена заканчивалась. Кухня опустела, только где-то звенела вода, капая из недокрученного крана. Рольф сидел на ящике с овощами, курил немецкую сигарету («Juno» – дешёвые, с привкусом картона) и смотрел в узкое окно, за которым мерцали огни колонии. Где-то там была Аяко. Где-то – Дитрих, ждущий доклада. А он… Он был здесь. В ловушке. Между прошлым, которого не помнил, и будущим, которого не хотел. Он затянулся, выпустил дым колечками, наблюдал, как они расплываются в воздухе. «Как моя жизнь». Одно движение, и нет ничего. Ни колец. Ни Рольфа. Ни Вани. Только пепел. Он раздавил окурок о подошву сапога и пошёл готовить ужин. Потому что что ещё ему оставалось?

Когда ужин закончился, а посуда была домыта, Рольф вновь вышел на улицу закурить. Он затянулся сигаретой, чувствуя, как едкий дым заполняет лёгкие, словно пытаясь выжечь изнутри ту пустоту, что поселилась в груди. Марсианский ветерок, проникавший сквозь щели между куполами, шевелил его светлые, чуть слишком идеальные волосы – подарок генетиков из «Лебенсборна». Он прислонился к стене кухонного блока, закрыв глаза, и вдруг услышал шаги – чёткие, отмеренные, с той самой характерной постановкой стопы, которой обучали в академиях СС.

Он резко открыл глаза. Перед ним стоял человек в форме офицера СС, но без привычных нашивок – только скромный значок «SD» на отвороте кителя. Его лицо было бледным, почти прозрачным под марсианским светом, а глаза – холодными, как ледяные озёра Тюрингии.

– Штурмбаннфюрер Винтер, – произнёс незнакомец, не как вопрос, а как констатацию факта.

Рольф не дрогнул, но пальцы сами сжали сигарету так, что та почти погасла.

– Вы меня, наверное, путаете с кем-то. Я Рудольф Майер, местный повар, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

Офицер усмехнулся, достал пачку сигарет «Atikah» – дорогих, с золотым фильтром, какие могли себе позволить только высшие чины.

– Бросьте, – сказал он, протягивая одну Рольфу. – Я из штаб-квартиры СС. Гауптштурмфюрер Ланц. Мы все знаем, кто вы.

Рольф медленно взял сигарету, позволил Ланцу прикурить её от своей. Огонёк замерцал в темноте, освещая на секунду его лицо – жёсткое, с резкими скулами, но без той жестокости, что была у большинства эсэсовцев.

– Зачем вы здесь? – спросил Рольф, выпуская дым.

– Документы, – ответил Ланц. – После эвакуации дипломатов нужно было забрать архивные материалы из штаба япошек. Обычная процедура.

– Обычная, – повторил Рольф, но что-то в тоне Ланца заставило его насторожиться.

Они курили молча, слушая, как где-то вдали гудит вентиляция купола.

– Краузе уже отправил их обратно на Землю, – вдруг сказал Ланц, глядя в сторону.

Рольф замер.

– Кого? – настороженно спросил он.

– Дипломатов. Фон Рихтера, Брандта, Шольца. Всю группу. – Ланц пожал плечами. – Я думал, вы в курсе.

В голове у Рольфа что-то щёлкнуло.

– Когда? – вновь спросил он.

– Вчера. «Люфтганза-9». Спецрейс для дипломатических лиц, – ответил Ланц.

Рольф медленно опустил сигарету и сказал:

– Но… Краузе мне сказал, что они ещё проходят проверку.

Ланц нахмурился:

– Какая проверка? Их уже нет на Марсе.

Повисла тишина. Где-то в подсознании Рольфа начал вырисовываться узор – слишком чёткий, слишком страшный, чтобы быть правдой.

– Вы уверены? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Я сам видел, как их загружали в шаттл. – Ланц затянулся, выпустил дым колечком. – Странно, правда? Всё это дело с утечками, а их просто… отправили домой. И ещё я краем уха услышал о какой-то нашей операции, о которой Герр Краузе сказал фон Рихтеру… «Зимний ветер» что ли…

Рольф не ответил. Мысли неслись с бешеной скоростью. Краузе. Все нити сходились к нему. Это он докладывал Дитриху о «европейце» среди шпионов. Это он настаивал на том, что утечки идут из нейтральной зоны. Это он первым заподозрил самого Рольфа. И теперь… дипломаты, главные подозреваемые, просто исчезли. Без допросов. Без «Phenobarbital». Без обычной для СД жестокой тщательности. Как будто кто-то специально убирал свидетелей.

– Ланц… – начал Рольф, но тут же замолчал.

Офицер посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то – понимание? Предупреждение?

– Что? – переспросил он.

Рольф покачал головой и быстро ответил:

– Ничего.

Но внутри всё кричало. Если Краузе замешан в этом, то почему? Деньги? Идеология? Или что-то ещё? И главное – кто за ним стоит? Ланц бросил окурок, раздавил его своим каблуком.

– Ладно, мне пора. Документы ждут. – Он повернулся, но на секунду задержался. – Будьте осторожны, штурмбаннфюрер. На Марсе сейчас… совсем нездорово.

Рольф смотрел, как его фигура растворяется в полумраке. Остаток сигареты догорал у него в пальцах, но он уже не чувствовал ни вкуса, ни жара. Только одно осознание того, что он только что наткнулся на что-то огромное. Что-то, что могло разрушить всё. И если он прав… Если Краузе действительно предатель… То обергруппенфюрер Дитрих уже в смертельной опасности. А вместе с ним – и весь Рейх.

Рольф резко взглянул на часы. Цифры светились в полумраке кухонного выхода: 18:47. Сорок пять минут просрочки. Сердце ударило так, будто пыталось вырваться из груди. Дитрих не терпел опозданий. Никогда. Он швырнул окурок на землю, рванул к своей каморке за кухней, где оставил «Фольксфунк» на подзарядке. Рука схватила устройство, но экран оставался чёрным.

– Scheiße! – шёпотом воскликнул он.

Он ткнул кнопку включения. Ничего. Разрядился в самый нужный момент. Взгляд метнулся по комнате. Где-то здесь должен быть Stromspender – портативный аккумулятор, который японские техники называли «повербанком», а немцы дословно – «энергодателем».

Ящик. Полка. Ничего. Рольф рванул к общему складу, смахнув со лба пот. Фартук повара мешал, болтаясь на шее, но снимать его было некогда.

Там.

На полке с инструментами лежал стандартный армейский Stromspender Modell-9 – серый, угловатый, с гербом Рейха на корпусе.

Одним движением он воткнул кабель в разъём «Фольксфунка». Красный индикатор замигал, сигнализируя о начале зарядки. Слишком медленно.

Рольф закусил губу, наблюдая, как на экране наконец появляется логотип – орёл со свастикой. 1%… 3%…

– Быстрее, verdammt noch mal! – кричал он на устройство.

7%… Этого должно хватить.

Пальцы дрожали, набирая зашифрованный канал Дитриха. Экран погас на секунду, а затем замигал значок соединения. «Verbindung wird hergestellt…» . Рольф замер. На этом всё. Теперь оставалось только ждать. Ждать и молиться, чтобы Дитрих не успел выслушать доклад Краузе.

…

Обергруппенфюрер Мартин Дитрих стоял у окна своего кабинета, наблюдая, как последние лучи заходящего солнца окрашивают шпили Рейхсканцелярии в кроваво-красный цвет. В руке он сжимал бокал шнапса – не пил, просто ощущал холод стекла на своей ладони.

Где доклад Винтера? Он бросил взгляд на часы. Уже 30 минут задержки. Непохоже на Рольфа. Внезапно раздался резкий звонок домашнего провода – старого, аналогового, проведённого ещё при Гиммлере специально для таких разговоров, которые не должны были проходить через ретрансляторы.

Дитрих нахмурился. Звонил только оберстгруппенфюрер Шнайдер. И звонил только когда дело было грязным. Он медленно поднял трубку.

– Дитрих, – сказал он.

– Хайль Гитлер, Мартин. – Голос Шнайдера звучал неестественно ровно, почти механически. – Краузе только что доложил. Дипломатов на Марсе больше нет.

Дитрих замер.

– Объясните, – сказал он.

– Он отправил их на Землю. Вчера. Без согласования. Без допросов, – коротко, но чётко объяснил Шнайдер.

Наступила тишина. Дитрих почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Он что, с ума сошёл? – спросил он.

– Нет. – Шнайдер сделал паузу. – Он их прикрывает.

Дитрих резко сжал трубку и спросил:

– Есть ли на это какие-то доказательства?

– Пока нет. Но… – Шнайдер взял паузу.

В этот момент где-то в системе связи раздался слабый щелчок. Прослушка? Шнайдер тут же сменил тему:

– Как там ваши дочери? Готовятся к экзаменам?

Дитрих понял намёк и переключился:

– Да. Гертруда волнуется.

– Передайте ей, что иногда… самые тихие ученики знают больше всех, – сказал Шнайдер.

Намёк был прозрачен. Краузе уже действует. И он не один. Дитрих бросил взгляд на экран «Фольксфунка» – он лежал на столе, мёртвый, без признаков входящих вызовов. Где чёрт возьми Винтер?!

– Я понял, – сухо сказал он. – До завтра. Хайль Гитлер!

Трубка легла на рычаг с глухим стуком. В этот момент экран «Фольксфунка» наконец загорелся. «Eingehender Anruf: Sturmbannführer Winter» . Дитрих медленно потянулся к устройству. Теперь всё зависело от того, что скажет Рольф. И успеет ли он сказать это до того, как Краузе замкнёт петлю.

Дитрих резко схватил «Фольксфунк», его пальцы сжали устройство так, что корпус затрещал. Голограмма Рольфа вспыхнула в воздухе – бледная, размытая из-за слабого сигнала, но в глазах штурмбаннфюрера читалась та самая холодная ясность, которую Дитрих узнал бы среди тысяч.

– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер! – голос Винтера был резким, сдавленным, будто он говорил сквозь зубы.

– Хайль Гитлер, Рольф. Ты опоздал. На тридцать семь минут, – Дитрих произнёс это ровно, но в каждом слове чувствовалась сталь.

– Прошу прощения, обергруппенфюрер. Связь… технические неполадки. Но это не главное. Я должен доложить о ситуации. Срочно, – вопил в трубку Рольф.

Дитрих медленно опустился в кресло, его глаза сузились.

– Говори, – сказал он.

Рольф сделал резкий вдох, его голос стал чётким, как доклад на плацу:

– Господин обергруппенфюрер, оберштурмбаннфюрер Краузе – предатель. Он организовал утечку данных японцам, использовал дипломатический корпус как прикрытие, а теперь устраняет свидетелей.

Дитрих не дрогнул, но его пальцы начали медленно барабанить по ручке кресла.

– Каковы доказательства? – спросил он.

– Дипломаты. Фон Рихтер, Брандт, Шольц, все, кто имел доступ к военным протоколам. Краузе заявил, что они проходят проверку, но он уже отправил их на Землю. Спецрейсом. Без допросов. Без санкций СД, – быстро отвечал Рольф.

– Откуда тебе это известно? – спросил Дитрих.

– Гауптштурмфюрер Ланц. Из штаб-квартиры СС на Марсе. Он видел, как их грузили в шаттл, – отвечал Винтер.

Дитрих усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья.

– Удобно. Ты хочешь сказать, что мой лучший оперативник на Марсе вдруг узнаёт, что начальник марсианского отдела СД – предатель, от какого-то гауптштурмфюрера? – усмехнулся Дитрих.

Рольф не сдавался и продолжал:

– Он не «какой-то». Ланц работал в аналитическом отделе. Он видел документы. Краузе специально подставил меня, чтобы отвлечь внимание. Он знал, что вы заподозрите меня – беженца, славянина по происхождению.

Дитрих замер.

– Кто ещё знает о твоём происхождении? – спросил он.

– Только вы. Герр Фалькенберг. И, возможно, Шнайдер. Но Краузе должен был догадаться. Он видел моё досье, – отвечал Рольф.

Дитрих резко встал, его тень перекрыла голограмму.

– Ты предлагаешь мне поверить, что Краузе, кавалер Рыцарского креста, офицер с двадцатилетним стажем, вдруг решил продать Рейх японцам? – возмущённо спросил он.

– Не «вдруг». – Голос Рольфа стал тише, но от этого только опаснее. – Он действовал системно. Сначала утечки данных. Потом – намёки на «европейца» среди шпионов. Затем – подозрения в мой адрес. Всё, чтобы вы смотрели не туда.

Дитрих медленно прошелся по кабинету, его сапоги глухо стучали по дубовому полу.

– А зачем? Что он получает? Деньги? Власть? – спрашивал обергруппенфюрер.

– Выживание. – Рольф сделал паузу. – Он знает, что война неизбежна. И он думает, что Рейх её проиграет.

Тишина. Даже через помехи связи было слышно, как Дитрих резко сжал кулаки.

– Ты осознаёшь, что только что назвал офицера СС пораженцем? И что наш разговор записывает СД? – спрашивал Дитрих.

– Я осознаю, что говорю правду. – Рольф не отводил взгляда. – Проверьте его контакты. Финансы. Особенно – связь с японскими дипломатами.

Дитрих резко развернулся к столу, схватил папку с грифом «Geheime Reichssache» и швырнул её перед голограммой.

– Я то уже проверил. Всё чисто, – сказал он.

– Значит, он умнее, чем мы думали. – Рольф никак не сдавался. – Но есть один момент.

– Какой? – спросил обергруппенфюрер.

– Операция «Зимний ветер», – ответил Рольф.

Дитрих замер.

– Откуда ты знаешь это название, Рольф? – изумлённо спросил он.

– Ланц слышал, как Краузе сказал это фон Рихтеру перед отправкой, – ответил Винтер.

Дитрих резко схватил «Фольксфунк», его голос стал опасным шёпотом:

– «Зимний ветер» – кодовое название плана по ликвидации высшего командования СД в случае мятежа.

Рольф побледнел даже через голограмму.

– То есть… – начал он.

– То есть Краузе не просто предатель. – Дитрих медленно выпрямился. – Он готовит государственный переворот.

Наступила тяжёлая пауза.

– Что прикажете делать, герр обергруппенфюрер? – спросил Рольф.

Дитрих резко наклонился к экрану:

– Во-первых, молчать. Ни слова Шнайдеру. Никому. Во-вторых, продолжай играть роль. Если Краузе заподозрит, что ты знаешь…

– То я мёртв, – закончил Рольф.

– Хуже. Он использует тебя, чтобы добраться до меня. – Дитрих провёл рукой по лицу. – В-третьих…

Он замолчал, его взгляд упал на портрет Гитлера на стене.

– В-третьих, готовься к худшему. Если Краузе уже запустил операцию «Зимний ветер», то скоро начнётся охота. На всех нас, – продолжил Дитрих.

Рольф кивнул и сказал:

– Я понял.

– И, Рольф… – Дитрих внезапно смягчился. – Если это конец…

– Это не конец, господин обергруппенфюрер, – Рольф резко прервал его. – Это война. И не между Рейхом и япошками.

Дитрих усмехнулся:

– Вы всё ещё идеальный солдат, штурмбаннфюрер.

– Нет. – Рольф посмотрел ему прямо в глаза. – Я просто не забыл, кому служу.

Дитрих медленно поднял правую руку в нацистском приветствии и воскликнул:

– Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер, – ответил тем же с улыбкой Дитрих.

Связь прервалась. Дитрих остался стоять в темноте кабинета, его тень растянулась по стене, как предвестник бури. Где-то в Берлине уже звонил телефон. Где-то на Марсе Краузе отдавал приказы. А война, о которой они так долго говорили, наконец начиналась. Но не та, которую они ждали.

…

Рольф ворвался в квартиру Аяко, как ураган – дверь захлопнулась за ним с грохотом, его дыхание было прерывистым, а глаза дико блестели в полумраке прихожей. Он даже не успел снять сапоги, просто рухнул перед ней на колени, обхватив её тонкую талию так крепко, будто боялся, что её унесёт ветром.

– Я не могу… – его голос сорвался на хрип, слова застревали в горле, как осколки. – Я больше не могу, Аяко…

Она не испугалась. Не оттолкнула. Просто опустилась рядом с ним на пол, обняла его голову руками, прижала к своей груди, где стучало ровное, тёплое сердце.

– Ты можешь, – прошептала она, целуя его в макушку. – Потому что я с тобой.

И тогда он сломался. Слёзы хлынули горячими, солёными потоками, смывая всю ту ложь, всю боль, все годы, когда он не имел права плакать. Он дрожал, как загнанный зверь, а её пальцы медленно гладили его волосы, спутанные от марсианского ветра.

– Всё хорошо… – её голос был тихим, как шелест листьев. – Я здесь. Я никуда не уйду.

Он поднял на неё залитые слезами глаза – и впервые за долгие годы не стыдился своей слабости.

– Почему ты… почему ты вообще со мной? – прошептал он, сжимая её руки. – Я же… я же ничего не стою.

Аяко рассмеялась – лёгким, звонким смехом, который звучал, как колокольчик в пустыне.

– Глупый, – она прикоснулась к его щеке. – Ты стоишь больше, чем все звёзды на небе.

Он закрыл глаза, чувствуя, как её пальцы стирают следы слёз.

– Я не знаю, как это… – он запнулся. – Каково это – быть любимым…

– Никто не знает, пока не попробует, – улыбнулась она и потянула его за собой на диван.

Он лёг головой ей на колени, как уставший ребёнок, а её пальцы медленно водили по его вискам, снимая напряжение, которое копилось годами.

– Знаешь, я однажды гадала на камнях, – вдруг сказала она, глядя в потолок.

– Как доктор Сато? – слабо улыбнулся он.

– Да. Я спрашивала… в чём смысл моей жизни, – ответила девушка.

– И? – спросил Рольф.

– Камни дали мне только один ответ, – отвечала Аяко.

Она наклонилась к его уху и прошептала:

– «Любовь».

Рольф замер и вновь спросил:

– И что это значит?

– Абсолютно всё. – Она улыбнулась. – После этого я поняла: если в мире есть хоть что-то настоящее – это она. Любовь. К людям. К звёздам. К жизни.

Он перевернулся, чтобы видеть её лицо, и вдруг осознал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее.

– Ты… ты готова любить весь мир? – спросил он.

– Нет. – Она покачала головой. – Только тебя.

И тогда он рассмеялся – по-настоящему, без фальши, без боли.

– Мне так повезло… – он прижал её ладонь к своим губам. – Так безумно повезло, что ты есть.

– Ну вот, уже лучше, – она щёлкнула его по носу.

– Я серьёзно! – он сел, всё ещё держа её руки. – Ты… ты как солнце. Как воздух. Как то, без чего нельзя жить.

– Ого, какой ты поэт, Рудольф, – засмеялась она, но глаза её светились.

– Я не шучу. – Его голос стал тише, но твёрже. – Ты спасла меня. Даже не зная этого.

– Значит, мы квиты. – Она прижала его ладонь к своей щеке. – Потому что ты тоже спас меня.

– Когда?! – непонимающе спросил Винтер.

– Каждый день, – улыбнулась девушка.

Он не нашёл слов. Просто притянул её к себе, обнял так крепко, как только мог, и закрыл глаза, вдыхая её запах, как марсианский рассвет, как надежду, как дом.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

– Я знаю, – улыбнулась Аяко.

– Я никогда не говорил этого раньше… никому… – сказал Рольф.

– Теперь говори чаще, – усмехнулась девушка.

Он рассмеялся снова – и в этот момент понял, что счастье – это не что-то далёкое и недостижимое. Оно здесь. В её руках. В этом «люблю». И даже если завтра мир рухнет, даже если война уже на пороге – ничто не отнимет у него этот момент. Никогда. Она целовала его в лоб, в щёки, в губы, шепча что-то нежное и тёплое, а он верил каждому слову, как молитве. Потому что если камни сказали ей, что смысл – в любви… то он готов был поверить в это всей душой.

Утро на Марсе было не таким, как на Земле. Здесь не было птиц, чьи трели будили бы их в лучах восходящего солнца, не было шума листвы за окном, не было даже настоящего рассвета – только плавное загорание купольных светильников, имитирующих земной день. Но для них это было их утро – особенное, согретое теплом друг друга.

Рольф первым открыл глаза. Его взгляд сразу же нашёл Аяко – она спала, прижавшись к его плечу, её чёрные волосы растрепались по подушке, а губы слегка шевелились, будто она что-то бормотала во сне. Он улыбнулся, не в силах сдержать это глупое, радостное чувство, которое переполняло его с самого вчерашнего вечера.

– Проснись, – он коснулся её носа кончиком пальца. – Солнце уже встало.

– Лжец, – она зажмурилась, не открывая глаз, но губы её дрогнули в улыбке. – Здесь нет солнца.

– Есть, – он приподнялся на локте, наклонился и поцеловал её в уголок рта. – Ты же знаешь, что я всегда говорю правду.

– Ещё один миф о тебе, – она раскрыла глаза – тёмные, тёплые, чуть насмешливые. – Ты же профессиональный лгун у меня.

– Бывший, – он провёл рукой по её щеке. – Теперь я просто повар. И твой…

– Мой что? – улыбнулась девушка.

Он замялся, вдруг осознав, что не знает, как назвать то, что между ними.

– Мой неловкий немец, – она выручила его, смеясь, и потянулась, чтобы обнять его за шею.

Они лежали так ещё несколько минут, не говоря ни слова, просто чувствуя дыхание друг друга, тепло кожи, лёгкость, которая, казалось, разлилась по всему телу.

– Нам пора на работу, – вздохнула Аяко, но не двигалась.

– Ещё пять минут, – попросил он, прижимая её к себе.

– Ты же всегда такой пунктуальный, герр Майер, – с сарказмом пробормотала Аяко.

– А ты меня развращаешь, – ответил таким же голосом Рольф.

Она рассмеялась, и этот звук заполнил комнату, как самая красивая мелодия.

Они вышли на улицу, держась за руки. Марсианское «утро» было прохладным, даже под куполом, и Аяко прижалась к нему, пряча нос в складках его тёплого свитера.

– Ты пахнешь корицей, – сказала она.

– Это потому, что я вчера пёк штрудель нашему любимому «генералишке», – ответил Рольф.

– А ещё ты пахнешь… она принюхалась, кривя нос, – рыбой, – усмехнулась Аяко.

– Спасибо, дорогая, – он скривился, но улыбка выдавала его. – Ты умеешь делать комплименты.

– Я стараюсь, – засмеялась девушка.

Они шли медленно, не торопясь, хотя оба знали, что уже на грани опоздания. Но сегодня им было плевать. Сегодня весь мир мог подождать.

– Слушай, а если бы у нас была своя ферма… – начал Рольф совершенно неожиданно.

– Ферма? – она подняла брови. – Ты хочешь разводить коров здесь, на Марсе?

– Нет, я… он замялся, нелепо жестикулируя. – Ну, там… теплицы. С овощами. Или… я не знаю, может, грибы.

– Грибы? – она фыркнула. – Ты представляешь, как это звучит? «Рудольф Майер, бывший нацист, теперь выращивает шампиньоны»?

– А что? Грибы – это серьёзно! – воскликнул Рольф.

– О боже, – она закатила глаза, но смеялась. – Ладно, пусть будет ферма. Но только если ты будешь доить марсианских коз.

– Каких коз?! – смутился он, не скрывая улыбки.

– Ну, мы же их генетически модифицируем! Пусть будут с шестью ногами и светящимися глазами, – ответила Аяко.

– Ты сошла с ума, – усмехнулся Рольф.

– Это ты начал! – воскликнула девушка.

Они остановились посреди улицы, смеясь, как два дурачка, и прохожие оглядывались на них, но им было всё равно.

– Ладно, ферма – это в будущем, – сказала Аяко, снова беря его за руку. – А пока…

– А пока нам надо идти на работу, – закончил Рольф.

– Угу. Ты – резать лук, а я – спасать мир, – подколола девушка и засмеялась.

– Справедливо, – усмехнулся в ответ Рольф. Он совершенно не обижался.

Они расстались у дверей лаборатории, но не сразу.

– Ты вечером свободна? – спросил он, не отпуская её руку.

– А у тебя есть планы на меня? – засмеялась Аяко.

– Ну… я подумал, может, сходим куда-нибудь… – ответил Рольф, покраснев.

– Куда? – она склонила голову набок.

– Не знаю. Может… в тот сад, у восточного купола? – махнул рукой повар.

– Там же только кактусы, – сказала Аяко.

– Ну да. Но… они красивые, – растерялся Винтер.

Она посмотрела на него так, что у него защемило в груди.

– Знаешь что? Давай просто останемся у меня дома. Я приготовлю нам ужин, – улыбнулась девушка.

– Ты? – он притворно ужаснулся.

– Ну да! Я умею! – усмехнулась она.

– Аяко, в прошлый раз ты подожгла тофу! – гоготал Рольф.

– Это был творческий эксперимент! – смеялась в ответ Аяко.

Он засмеялся, потрясённый её уверенностью, и, наконец, сказал:

– Ладно. Но только если я буду контролировать процесс.

– Значит, договорились, – она встала на цыпочки, поцеловала его в щёку и исчезла за дверью лаборатории, оставив его стоять с глупой улыбкой на лице.

Они оба знали, что мир вокруг не идеален. Что война где-то там, за куполами. Что их жизни висят на волоске. Но в этот момент, пока они шли на работу, смеялись над глупостями и строили планы на вечер… они были счастливы. И этого им было достаточно.

Рольф стоял у разделочной доски, механически нарезая овощи, но его мысли были далеко. Он чувствовал себя странно, будто бы, проснулся после долгого сна. Вчерашняя ночь с Аяко, их разговоры, её объятия – всё это казалось каким-то чистым, почти священным откровением. Он вдруг осознал, что впервые за долгие годы не проснулся с ощущением тяжести в груди. Не было привычного страха, нетерпеливого ожидания, когда же закончится этот бесконечный день. Он просто… был.

Нож в его руках на мгновение замер. Как так? Всю свою сознательную жизнь он существовал в двух состояниях – либо в режиме боевой готовности, когда каждая мышца была напряжена, либо в полной апатии, когда единственным желанием было исчезнуть. Но сейчас… Сейчас он ловил себя на том, что слушает – действительно слушает – как по кухне разливается смех поваров, как шипит масло на сковороде, как за окном гудит вентиляция. Он слышал жизнь. И она больше не казалась ему фоновым шумом.

Он взглянул на свои руки – те самые руки, которые столько лет знали только оружие, боль, смерть. Теперь они резали овощи для супа. И это было нормально. Более того – это было хорошо. Он вдруг вспомнил, как Аяко вчера взяла его ладонь в свои и просто держала, без слов, без требований. Как будто он был достоин этого прикосновения. Как будто он… заслужил это.

Где-то внутри, в той самой глубине, где годами копилась пустота, что-то дрогнуло. Он не мог назвать это счастьем – слово казалось слишком громким, слишком чужим. Но это было тепло. Тихое, едва уловимое, как первый солнечный луч после долгой зимы. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это чувство.

Повар рядом с ним что-то сказал, и Рольф автоматически кивнул, даже не вникая в смысл. Он думал о том, что, возможно, жизнь – это не то, что с тобой происходит, а то, что ты чувствуешь. И если это так… то вчерашняя ночь стала его первым настоящим днём. Без выстрелов. Без лжи. Без масок. Просто он и она. И этого было достаточно, чтобы наконец-то проснуться.

Рабочий день для Винтера впервые пролетел так быстро. Вот уже последние посетители уже покинули кухню, когда дверь снова распахнулась. Рольф, протиравший стол влажной тряпкой, даже не успел поднять голову – удар в солнечное сплетение сбил дыхание, заставив согнуться пополам. Он рухнул на колени, хватая ртом воздух, который словно превратился в раскаленное железо.

– Оберштурмбаннфюрер Краузе разочарован, штурмбаннфюрер, – произнёс мужчина.

Голос звучал сверху – спокойный, почти вежливый, с легким саксонским акцентом. Через пелену боли Рольф различил полированные сапоги и край серого плаща. Когда он поднял голову, перед ним стоял высокий мужчина с лицом, словно высеченным из гранита – ни морщин, ни эмоций, только холодные голубые глаза, изучающие его, как хищник добычу.

– Каждый… ваш… вдох… записан… – мужчина медленно достал из кармана миниатюрное устройство, знакомое Рольфу до боли – модифицированный «Фольксфунк» с расширенным модулем прослушки. – Вы контактировали с врагом. С японской учёной. Обсуждали… – он сделал паузу, губы искривились в подобии улыбки, – фермы и не только.

Рольф попытался встать, но сапог прижал его плечо к полу.

– Не торопитесь. Мы не арестовываем. Пока, – сказал мужчина.

Кровь стучала в висках, смешиваясь с мыслями, которые теперь неслись в панике: как? когда? сколько они знают? Он всегда проверял устройство, всегда…

– Встроено в процессор на заводе, – будто читая его мысли, незнакомец бросил «Фольксфунк» на пол, где тот разлетелся на куски. – Слышали всё. Каждое слово. Каждую… измену.

Рольф сглотнул. В горле стоял ком – не от страха, а от ярости. Они слышали. Слышали, как Аяко говорила ему «люблю».

– Клянись, – мужчина внезапно наклонился, вцепившись пальцами в его челюсть. – Клянись перед фюрером, что это больше не повторится. Что ты никогда больше не увидишься со своей японской шлюхой. Иначе…

Он достал пистолет, медленно провел холодным стволом по виску Рольфа.

– Завтра утром твоя голова будет висеть на воротах колонии. А твоя японка отправится в лаборатории «Аненербе», – угрожал мужчина.

Сердце Рольфа остановилось. Они узнали про Аяко.

– Я… клянусь, – слова вырывались хрипло, сквозь стиснутые зубы. – Клянусь кровью фюрера.

Его голос звучал чужим – плоским, механическим, как будто кто-то другой говорил его ртом. Но внутри все горело. Они посмели прикоснуться к ней мыслью. К ней.

Мужчина изучающе посмотрел на него, затем неожиданно отпустил.

– Хороший мальчик, – он поправил перчатку. – Оберштурмбаннфюрер Краузе будет доволен.

– Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер Винтер, – сказал напоследок мужчина.

– Хайль Гитлер, – коротко и с отдышкой ответил Рольф.

Он развернулся и вышел так же бесшумно, как появился, оставив Рольфа на полу среди осколков «Фольксфунка».

Рольф сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Клятва ничего не стоила. Они оба это знали.

Рольф стоял у окна своей каморки, сжимая в руках осколки разбитого «Фольксфунка», и чувствовал, как реальность медленно распадается на части. Они знали. Каждое слово, каждый вздох, каждый смех Аяко – всё это годы записывалось, анализировалось, подавалось в отчётах холодным офицерам СД. Его жизнь, его редкие моменты счастья – всего лишь строки в досье. Он закрыл глаза, представляя, как Краузе, сидя в своём кабинете, слушает их разговоры, их шутки, её признания в любви… Как он смеялся? Над тем, что идеальный агент, «чистокровный ариец», растворился в глазах японки? Или злился, что оружие Рейха дало трещину?

Что делать? Варианты мелькали, как кадры дешёвого фильма: бежать… но куда? Марсианская пустыня смертельна, а японцы выдадут его за вознаграждение. Убить Краузе – но это лишь ускорит расправу. Подчиниться – жить дальше, зная, что каждое его слово подслушивают, каждое движение контролируют? Нет. Это не жизнь. Это медленная смерть. Он посмотрел на свои руки – они дрожали. Не от страха. От ярости. Ярости загнанного зверя, у которого отняли последнее – право на тишину, на доверие, на её.

Аяко. Она даже не подозревает. Сейчас она, наверное, сидит в лаборатории, увлечённая своими бактериями, мечтает о терраформировании, о будущем… О их будущем. Которого не будет. Потому что если Краузе решит, что Рольф больше не полезен – её ждёт не смерть. Хуже. Лаборатории «Аненербе», где из таких, как она, выжимают все знания, а потом выбрасывают, как пустую оболочку. Он представил её глаза – тёплые, живые – стекленеющие под пытками, и что-то внутри него сломалось окончательно.

Рассказать ей. Это единственный выход. Риск чудовищный – вдруг она отвернётся? Вдруг увидит в нём не человека, а монстра, который месяцами лгал, который привёл опасность прямо к её порогу? Но… если не сказать – значит, оставить её беззащитной. Она должна знать. Должна решить сама – бежать, прятаться, бороться. Даже если после этого она возненавидит его. Лучше её ненависть, чем её смерть. Он резко распрямился, сгрёб со стола ключи. Да, он клялся агенту Краузе. Но та клятва была ложью с первого слова.

Дорога до лаборатории заняла десять минут. Десять минут, за которые он передумал всё. А если она не поверит? Сочтёт это бредом? Или… что страшнее – поверит, но испугается? Отстранится? Он видел, как она смотрела на немецких офицеров – с подавленной дрожью, с памятью о брате. А он – худший из них. Шпион. Убийца. Лжец. Он остановился у двери, вдруг осознав, что боится не Краузе, не пыток, а именно этого момента – когда её взгляд изменится. Навсегда.

Рольф стоял у двери, и его пальцы, сжатые в кулаки, дрожали. Он стучал уже третий раз – сначала осторожно, потом громче, теперь почти отчаянно. Но ответа не было. Только тихие, прерывистые всхлипы за дверью, которые резали слух острее, чем крик.

– Аяко… – его голос сорвался на шёпот. Он прижал ладонь к холодной поверхности двери, будто через металл мог передать ей то, что не решался сказать вслух. – Пожалуйста…

Тишина. Потом – шаги. Быстрые, нервные. Дверь распахнулась так резко, что он едва успел отпрянуть.

Аяко стояла перед ним – бледная, с красными от слёз глазами, её губы были сжаты в тонкую белую линию. Её руки дрожали, но не от страха. От ярости.

– Ты… – Это было не слово, а плевок.

– Аяко, что слу… – начал он, но она резко вскинула руку, словно отталкивая его даже на расстоянии.

– Случилось?! – её голос был хриплым, сдавленным, как будто она кричала уже давно, и теперь её связки отказали. – Что именно? То, что ты нацист? То, что ты шпион? То, что ты… ты даже имени своего настоящего не сказал?! Я слышала разговор на кухне между тобой и каким-то придурком. Хайль Гитлер, да? Да, штурмбаннфюрер Винтер?

Каждое слово било, как нож. Он чувствовал, как подкашиваются ноги, но не мог отвести взгляд.

– Я не мог… – попытался он, но Аяко засмеялась – горько и истерично.

– Не мог? – она тряхнула головой, и чёрные волосы рассыпались по плечам, как тень. – Ты обещал. Ты клялся, что не предашь меня. А знаешь, что самое смешное? Я поверила. Я действительно думала, что ты…

Она замолчала, сжала кулаки, и в её глазах вспыхнуло что-то страшное.

– Кто ты вообще? – прошептала она. – Рудольф? Рольф? Иван? Как тебя называла твоя мать, прежде чем её убили твои же люди?

Он вздрогнул, словно её слова были раскалённым железом.

– Ты не понимаешь… – начал он снова, но Аяко уже не слушала.

– Нет, это ты не понимаешь! – она закричала так, что эхо разнеслось по пустому коридору. – Ты пришёл ко мне с ложью. Ты спал со мной, целовал меня, говорил, что любишь… и всё это время ты был одним из них!

– Я не один из них! – рявкнул он в ответ, и тут же пожалел.

Аяко отшатнулась, её глаза расширились – не от страха, а от осознания.

– О, значит, ты просто притворялся? – её голос стал ледяным. – Это лучше? Ты думаешь, мне легче от того, что ты не верил в их бред, но всё равно носил их форму? Всё равно выполнял их приказы? Всё равно…

Она замолчала, резко вытерла ладонью щёку, где снова выступили слёзы.

– Уходи… – прошептала она.

– Аяко… – начал было Рольф, но девушка перебила криком:

– УБИРАЙСЯ! – её крик был таким отчаянным, что он инстинктивно отпрянул.

Дверь захлопнулась перед его носом. Он стоял, глупо разинув рот, слушая, как за дверью она снова плачет – уже тихо, уже беззвучно, как будто даже слёз больше не осталось. Он хотел стучать снова. Хотел ломать дверь, кричать, валяться в ногах, клясться, что всё может быть иначе… Но что это изменит? Она права. Он лгал. Он носил их форму. Он был частью машины, которая сломала её жизнь. Рольф медленно развернулся и пошёл прочь.

Его комната была такой же, как всегда – узкой, безликой, с жёсткой койкой и единственным окном, за которым мерцали огни колонии. Но сейчас она казалась тюрьмой. Он упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и впервые за долгие годы позволил себе просто… развалиться. Мысли путались, накладывались друг на друга. Аяко. Её глаза, полные ненависти. Её голос, дрожащий от боли. Её слова, которые он заслужил.

«Ты был одним из них». Он сжал подушку так, что швы затрещали. Нет. Не он. Краузе. Это он сделал так, что Аяко узнала. Это он подслушивал. Это он превратил их редкие моменты счастья в улики. Рольф резко поднялся, схватил со стола нож для чистки овощей – тупой, кривой, но всё ещё острый на конце.

Он смотрел на лезвие, и в голове складывался план. Краузе всё равно скоро арестуют. Дитрих уже знает. Значит, убить его – не предательство. Это справедливость. Но как? Краузе не дурак. Он окружён охраной. Его кабинет в штабе СД – крепость. Рольф задумался, перебирая варианты. Яд? Нет, слишком сложно. Снайпер? Нет, у него нет доступа к оружию дальнего боя. Взрывчатка? Нереально. Остаётся только одно – близкий контакт. И тут его осенило.

Кухня штабного комплекса СД. Рольф знал, что Краузе любил поесть. Особенно – земные деликатесы, которые на Марсе были редкостью. А завтра – официальный приём в честь «успешного завершения операции по выявлению предателей». И кто будет готовить? Он улыбнулся в темноте.

Звонок разорвал тишину, резкий, пронзительный, как сигнал тревоги. Рольф вздрогнул, отбросив нож на стол. Он замер, прислушиваясь – звук доносился из-под койки, из старого, пыльного ящика, где лежал запасной «Фольксфунк», тот самый, что он хранил для экстренных переговоров с Дитрихом. Тот, о котором не знал даже Краузе.

Сердце колотилось где-то в горле, пульсируя в висках. Он опустился на колени, вытащил ящик, откинул крышку. Под слоем походного обмундирования, обрывков карт и пары патронов лежало устройство – старое, потрёпанное, с потускневшим экраном. Оно вибрировало, настойчиво, как будто звонящий знал, что Рольф здесь. Что он должен быть здесь.

Он схватил трубку, поднёс к уху. Голос Дитриха прозвучал чётко, без помех, будто обергруппенфюрер стоял рядом, в этой самой комнате.

– Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер, – сказал он.

– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер, – автоматически ответил Рольф, даже не задумываясь о словах. Его тело реагировало само, годы муштры взяли верх.

Тишина на другом конце провода была густой, тяжёлой. Потом Дитрих заговорил, и каждое его слово падало, как приговор:

– Оберштурмбаннфюрер Краузе готовит мятеж в нашей колонии.

Рольф опять почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Я знаю, – сказал он.

– Нет, – голос Дитриха стал резче, – ты не знаешь всего, Рольф. Он уже отдал приказ о ликвидации всех лояльных мне офицеров на Марсе. Через шесть часов начнётся чистка. А через двенадцать – он объявит Марс «независимой территорией» под протекторатом Японии.

Рольф замер. Это было хуже, чем он предполагал. Краузе не просто предатель – он революционер. Вероятнее всего даже из «Сопротивления».

– Что прикажете делать? – спросил он, сжимая трубку так, что пальцы побелели.

– У вас есть доступ на завтрашний приём в штабе СД? – спросил Дитрих.

Рольф усмехнулся в темноте.

– Да. Я повар, – сказал он.

– Хорошо. Тогда слушайте внимательно, – начал Дитрих.

Голос Дитриха понизился, стал почти шёпотом, но каждое слово врезалось в сознание, как пуля:

– Краузе должен умереть. До начала мятежа. Вы приготовите для него особое блюдо.

Рольф не ответил. Он смотрел на нож, лежащий на столе. Лезвие тускло блестело в свете марсианских фонарей за окном.

– Вы поняли меня, господин штурмбаннфюрер? – спросил обергруппенфюрер.

– Так точно, герр обергруппенфюрер, – ответил Рольф.

– Используй «Шёне Адель». Одной капли хватит, – закончил Дитрих.

Рольф кивнул, хотя знал, что Дитрих не видит его. «Шёне Адель» – кодовое название яда, который использовали агенты СД для тихих ликвидаций. Без вкуса, без запаха, без шансов на спасение. Смерть наступала через два часа – ровно столько, чтобы жертва успела уйти с глазами посторонних.

– Он умрёт на глазах у всех своих сообщников, – продолжал Дитрих, – и они даже не поймут, что это было убийство.

– А если заподозрят? – спросил Рольф.

– Они заподозрят япошек. И это сыграет нам на руку, – ответил Дитрих.

Рольф закрыл глаза. В голове уже складывался план. Завтрашний приём. Близость к еде. Возможность лично подать блюдо Краузе. Всё слишком хорошо совпадало.

– Я сделаю это, – сказал он.

– Я знаю, – уверенно произнёс обергруппенфюрер.

Наступила неловкая пауза. Дитрих, казалось, колебался, прежде чем добавить:

– После этого тебе нужно будет скрыться. Краузе – далеко не одиночка. У него есть сторонники. Они точно начнут охоту.

– Я готов, – ответил Рольф.

– Нет, не готов, Рольф. – Дитрих вздохнул. – Ты слишком ценен, чтобы погибнуть из-за таких, как он.

Рольф не ответил. Он думал об Аяко. О её глазах, полных ненависти. О том, что теперь она знала. И если Краузе умрёт, а он исчезнет, то она будет в безопасности.

– Есть ещё одна вещь, – вдруг сказал Дитрих.

– Да? – переспросил Рольф.

– Ты был прав насчёт него. И насчёт дипломатов. Они уже дали показания. Под «Пенобарбиталом», – ответил обергруппенфюрер.

Рольф почувствовал, как в груди что-то сжимается.

– Что они сказали? – спросил он.

– Что Краузе работал на японцев годами. Что он планировал передать им не только данные о ракетных шахтах, но и доступ к нашим шифрам. Что он…

Дитрих замолчал.

– Что? – спросил Рольф.

– Что он лично отдал приказ о ликвидации твоего близкого друга. Герра Фалькенберга, – ответил Мартин.

Рольф замер. Мир вокруг словно перевернулся. Фалькенберг. Единственный человек, который знал правду о нём с самого начала. Который спас его из-под обломков киевского дома. Который верил в него.

– Когда? – его голос был чужим, хриплым.

– Три дня назад. Перед тем как отправить дипломатов на Землю. Краузе знал, что Фалькенберг что-то подозревает… прости меня, я тоже в этом замешан, Рольф, – отвечал Дитрих.

Рольф сжал кулаки. Теперь это было не просто задание. Это была месть.

– Он умрёт… я знаю, что вы лишь выполняли приказы, герр обергруппенфюрер, – прошептал он.

– Да. И ты сделаешь это не как солдат Рейха, Рольф. Ты сделаешь это как человек, у которого он отнял всё, – продолжил Дитрих.

Рольф не ответил. Он смотрел в темноту, представляя лицо Краузе. Его холодную улыбку. Его уверенность в собственной безнаказанности.

– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер, – наконец сказал он.

– Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер. И… удачи, – сказал обергруппенфюрер.

Связь прервалась. Рольф медленно опустил трубку, положил её обратно в ящик. Он сидел на полу, в темноте, и чувствовал, как ярость – холодная, безжалостная – наполняет его. Он поднял нож со стола, провёл пальцем по лезвию.

– Какое же совпадение… – прошептал он.

И улыбнулся.

Глава 6

VI

"Ибо возмездие за грех – смерть."– Послание к Римлянам 6:23

Граница между японским и немецким секторами Марса всегда напоминала Рольфу фронтовую линию – колючая проволока, вышки с пулеметами, патрули в бронежилетах, сканирующие каждого прохожего холодными линзами шлемов. Но сегодня всё было иначе.

Чрезвычайное положение. Стены были выше, барьеры плотнее, проверки дольше. Даже воздух здесь казался гуще, пропитанным статикой тревоги. Рольф стоял в очереди перед КПП, сжимая в потных пальцах документы Рудольфа Майера – беженца, повара, никому не интересного человека. Его сердце билось так громко, что, казалось, эсэсовцы за километр услышат этот предательский стук.

– Следующий! – послышался крик.

Голос часового прозвучал, как выстрел. Рольф сделал шаг вперед, стараясь не смотреть на камеры, вделанные в стены. Его лицо было точной копией документа, волосы, выкрашенные в темный оттенок, легкая сутулость, которую он вырабатывал месяцами, чтобы казаться меньше, незаметнее.

– Документы, – потребовал мужчина.

Офицер СД, молодой, с острым, как лезвие, подбородком, протянул руку, даже не глядя на него. Рольф подал папку, чувствуя, как под ложечкой заныло.

– Рудольф Майер… повар в японском секторе? – эсэсовец наконец поднял глаза, изучая его.

– Так точно, герр унтершарфюрер, – ответил Рольф, нарочно коверкая слова, как делал это Майер по досье – выходец из сельской Баварии.

Офицер медленно листал документы, потом резко захлопнул папку.

– Цель визита? – спросил он.

– Работа. Меня наняли в офицерскую столовую на неделю. Вот подтверждение, – Рольф протянул еще одну бумагу – идеальную подделку, сделанную обергруппенфюрером Дитрихом.

Эсэсовец пробежался глазами по тексту, потом кивнул в сторону сканера.

– Пропустить, – холодно сказал он.

Рольф заставил себя дышать ровно, шагнул в кабину. Лазеры скользнули по его телу, анализируя кости, мышцы, импланты. Он знал, что сканер ищет оружие, но не знал, ищет ли он его – штурмбаннфюрера Винтера, чьи данные, возможно, уже загружены в базу как предателя.

Зеленый свет.

– Проходите, – также холодно произнёс пограничный офицер.

Он вышел, подхватил документы и двинулся вперед, не ускоряя шаг. Ещё один КПП. Ещё одна проверка.

– Открыть сумку, – приказал другой офицер.

Рольф поставил на стол холщовый мешок с поварскими ножами. Охранник копошился внутри, вытащил скальпель-резчик для мяса, покрутил в руках.

– Острое, – произнёс он.

– Я же повар, – усмехнулся Рольф.

Охранник фыркнул, сунул нож обратно и махнул рукой.

– Проходите, – сказал он.

И вот он внутри. Немецкий сектор. Улицы здесь были шире, чище, но пустыннее. Над входом в каждый квартал висели динамики, из которых лилась бодрая маршевая музыка, перемежаемая объявлениями:

«Achtung! Reichsbürger! Ausgangssperre beachten! Verdächtige Personen sofort der Gestapo melden!» .

Рольф шёл, опустив голову, но глаза его сканировали округу. Камеры висели на каждом углу. Патрули шагали почти каждые двести метров. И везде – плакаты с лицом оберштурмбаннфюрера Краузе, который за пару дней успел объявить себя «Vorübergehender Kommandant des Mars, bis sich die Lage stabilisiert» .

«Stabilisiert» … Рольф сжал кулаки. Он знал, что это значит. Чистки. Аресты. Расстрелы. Краузе убирал всех, кто мог быть лоялен Дитриху. И скоро очередь дойдет до…

– Эй, ты! – послышались крики сзади.

Рольф вздрогнул. К нему шагал патруль из двоих эсэсовцев с карабинами на груди.

– Документы, – потребовали они.

Рольф медленно достал папку, чувствуя, как сердце готово вырваться из груди.

– Опять ты, – усмехнулся один, просматривая бумаги, – «Майер».

– Да, герр обершарфюрер, – кивнул Рольф.

– Ты же вчера был в японском секторе, – начал возмущаться первый офицер.

– Так точно. За продуктами. Сегодня вернулся – работа в столовой у оберштурмбаннфюрера Краузе, – Рольф показал пропуск.

Эсэсовец что-то пробормотал, но документы вернул.

– Шевелись. Комендантский час через сорок пять минут, – сказал он.

Рольф кивнул и зашагал прочь, чувствуя, как взгляд патруля жжет ему спину. Он свернул в переулок, потом еще в один, вышел к невзрачному зданию столовой для младших офицеров. Здесь его ждали.

– Майер? – на пороге стоял унтер-офицер с густым шрамом на щеке.

– Я, – ответил Рольф.

– Заходи. Кухня внизу. Работаешь до закрытия, – приказал мужчина.

Рольф прошел внутрь, спустился по узкой лестнице в подвал. Кухня была крошечной, задымленной, но… пустой.

– Где остальные? – спросил он.

– Арестованы, – буркнул унтер, – «Подозреваются в связях с япошками».

Рольф замер и спросил:

– Все?

– Все. Ты теперь один. Готовишь ужин для двадцати человек. Меню на столе, – холодно ответил офицер.

Унтер развернулся и ушел, хлопнув дверью. Рольф остался один. Он подошел к столу, развернул листок. Меню: суп-пюре из картофеля, жаркое с красной капустой, пирог с вишней.

И внизу, мелким почерком было написано: «Sonderbestellung für Kommandant Obersturmbannführer Krause – Apfelstrudel. Persönlich servieren, pünktlich um 20:00 Uhr» .

Рольф медленно улыбнулся. Дитрих все продумал. Он открыл холщовый мешок, вытащил ножи. И среди них был один, с особым лезвием. Тем, что хранило каплю «Шёне Адель». Теперь оставалось только дождаться вечера.

…

Аяко ворвалась в лабораторию доктора Сато, едва сдерживая рыдания. Дверь захлопнулась за ней с резким звуком, но она уже не обращала внимания. Её пальцы вцепились в подол халата, ноги подкашивались, а в горле стоял ком, мешающий дышать.

– Сато-сенсей… – её голос сорвался на хрип, – Он… он…

Доктор Сато, склонившийся над микроскопом, медленно поднял голову. Его глаза, обычно полные спокойной мудрости, сузились, заметив её состояние.

– Аяко-чан? – он отложил инструменты, снял очки и поднялся навстречу. – Что случилось?

Она не ответила. Просто рухнула на ближайший стул, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Слёзы текли по её лицу, горячие и беззвучные.

– Он лгал… – прошептала она. – Всё это время… он был одним из них.

Сато не удивился. Не возмутился. Он лишь вздохнул, как будто давно ожидал этого момента, и подошёл к шкафу с чайными принадлежностями.

– Пейте, – коротко сказал он, наливая ей чашку зелёного чая. Аромат жасмина заполнил комнату, смешиваясь с запахом химикатов.

– Как я могу?! – она резко подняла голову, глаза горели. – Он… он шпион! Нацист! Он притворялся, смеялся, целовал меня… а сам…

– А сам что? – спокойно перебил Сато. – Он убивал? Предавал? Или просто носил форму, как миллионы других?

Аяко замерла.

– Это не оправдание! – выкрикнула она.

– Нет, – согласился Сато, – но это объяснение.

Он сел напротив, его старческие пальцы сложились перед лицом.

– Вы знаете, почему бамбук гнётся под ветром, но не ломается? – неожиданно спросил он.

– Не сейчас, Сато-сенсей! – она сжала кулаки.

– Потому что он пустой внутри, – продолжил Сато, будто не слыша её. – А пустота – это не слабость, а гибкость. Это возможность выстоять.

– Что это значит?! – в голосе Аяко прозвучало отчаяние.

– Это значит, что люди – не их форма. Не их прошлое. Не их приказы. – Сато налил себе чаю. – Они – это их выбор. Здесь и сейчас.

– А если их выбор, на самом деле, ложный? – прошептала она.

– Тогда спросите себя: кому он лгал? Вам? Или тем, кто заставил его надеть эту форму? – ответил Сато.

Аяко опустила глаза.

– Я не знаю… – прошептала девушка.

– Значит, вы не знаете его. А судите, – усмехнулся старик.

Она вздрогнула.

– Но он… он мог просто сказать! – воскликнула Аяко.

– И что бы вы сделали? – Сато поднял бровь. – Побежали бы доносить?

– Нет! – она возмущённо вскочила. – Но я… я бы…

– Вы бы испугались, – закончил за неё старик. – И герр Майер знал это.

Наступила тишина. Аяко медленно опустилась обратно, её плечи дрожали.

– Что мне теперь делать? – спросила она, и в голосе её была детская потерянность.

Сато улыбнулся.

– То же, что и всегда. Дышать. Ждать. Смотреть, – сказал он.

– На что? – спросила девушка.

– На то, какой выбор он сделает теперь, – ответил старик.

Она закрыла глаза.

– А если он… если он снова обманет? – вновь прослезилась она.

– Тогда вы будете знать, – улыбнулся Сато.

Она не ответила. Просто сидела, слушая тиканье часов на стене, пока чай в её руках постепенно остывал.

– Спасибо, Сато-сенсей, – наконец прошептала она.

– Не за что, кохай, – сказал в ответ доктор.

Аяко поднялась, вытерла лицо и направилась к двери. Перед тем как выйти, она обернулась и произнесла:

– Вы всегда знаете, что сказать мне… Спасибо…

Сато лишь кивнул, но его глаза были странно пустыми.

– Это потому что я уже видел слишком много драм, Аяко-чан. И слишком много лжи, – сказал он.

Она ушла. Дверь закрылась. И тогда доктор Сато, оставшись один, медленно подошёл к шкафу, открыл потайной ящик и достал оттуда маленький радиопередатчик.

– Она знает, – прошептал он в устройство. – Но пока не понимает.

Пауза. Голос в ответ был едва слышен, но Сато кивнул, будто получил приказ.

– Да. Я прослежу, – ответил старик.

Он выключил передатчик, спрятал его обратно и подошёл к окну.

– Бедная девочка… – пробормотал он. – Если бы она знала, сколько людей носят маски.

За стеклом марсианское небо окрашивалось в багровые тона. Как кровь. Как предательство. Как война, которая уже началась. И доктор Сато, старый, мудрый, добрый Сато, вдруг улыбнулся.

– Но ведь маски-то всегда снимаются. Рано или поздно. Не так ли, герр Краузе? – произнёс он.

…

Гертруда Дитрих шла по улице медленно, намеренно растягивая шаги, будто каждое движение приближало её к неминуемой расправе. В руках она сжимала свёрнутый в трубку лист бумаги – школьный тест по арийской истории, испещрённый красными пометками и злополучной «5» в углу.

Он же всё ей объяснял. Лично. Сидел с ней ночами, показывал карты, документы, даже те, что были под грифом «Geheime Reichssache». «Ты должна знать правду, Гертруда. Настоящую правду», – говорил он. А она… она провалила тест.

«Как?» Ответ был прост: она засыпала над учебником. Всю ночь читала запрещённые стихи Гёте, которые ей тайком передала подруга из Bund Deutscher Mädel. Те самые, что были изъяты из программы за «несоответствие духу времени». А дела до торговой войны между Рейхом и США в середине XX века девушке совсем не было.

Гертруда вздохнула, подняла глаза. Улицы Берлина были почти пустынны – комендантский час приближался, и лишь патрули СС размеренно шагали по тротуарам, их сапоги отбивали чёткий ритм: раз-два, раз-два. Она ускорила шаг.

Мужская тень отделилась от стены.

– Фройляйн Дитрих? – спросил он.

Голос был тихим, почти шёпотом, но она вздрогнула, как от удара. Перед шестнадцатилетней девушкой стоял мужчина – высокий, в потрёпанном плаще, лицо скрыто под низко надвинутым кепи.

– Вы… вы перепутали, – она сделала шаг назад, сердце застучало где-то в горле. Внезапно она заметила, что пошла домой через неблагополучный район Берлина Кройцберг.

– Нет. Это вы. Я знаю, – Он не приближался, но его присутствие казалось тяжёлым, как туча перед грозой. Гертруда всё никак не могла разглядеть его лицо. То ли от страха, то ли ещё от чего-то страшного, что излучал этот человек, – Я хочу поговорить.

– С какой стати? – её голос дрогнул.

– Потому что ты не веришь в то, что учишь, – ответил мужчина.

Гертруда замерла. Откуда он знает?

– Ты ошиблась в вопросе про «окончательное решение». Написала, что это был «необходимый акт очищения». Но твой отец… – мужчина усмехнулся, – он же рассказывал тебе правду?

Её кровь застыла.

– Кто вы? – спросила она.

– Тот, кто знает, что обергруппенфюрер Дитрих – не фанатик. А ты – не глупая девочка, повторяющая чужие слова, – ответил мужчина.

Он сделал шаг вперёд, и теперь она разглядела его глаза – серые, холодные, но без ненависти. Это был не мужчина, а довольно симпатичный парень, просто с брутальным голосом.

– Приходи завтра. Угольный склад на Штауффенбергштрассе. Восемнадцать часов, – сказал парень.

– Я не приду, – выдохнула Гертруда.

– Придёшь. – Он повернулся, но на секунду остановился. – Потому что ты хочешь знать, почему твой отец на самом деле служит Рейху.

И исчез в переулке.

Гертруда продолжила идти по пустынным улицам Берлина, но в голове у неё бушевал настоящий ураган мыслей. Её пальцы нервно перебирали край униформы Bund Deutscher Mädel, а в ушах всё ещё звучал тот странный, низкий голос незнакомца. «Ты не веришь в то, что учишь» – как он мог знать? Как он вообще осмелился подойти к дочери обергруппенфюрера СС? Она должна была немедленно сообщить об этом в Гестапо, но… что-то остановило её. Может быть, его глаза – такие холодные, но без привычной для эсэсовцев жестокости? Или то, как он говорил об её отце, словно знал какую-то тайну?

А ещё он был… симпатичным. Не в том грубом, выхолощенном стиле, как юнцы из Гитлерюгенд, с их начищенными сапогами и пустыми взглядами. Нет, этот парень выглядел живым. Его волосы были чуть длиннее положенного, а в уголках губ пряталась тень улыбки, будто он знал что-то, чего не знала она. И этот взгляд… проницательный, изучающий, но без ненависти. «Он смотрел на меня, как на человека, а не на дочь офицера СС», – подумала она, и от этой мысли по спине пробежали мурашки.

Но больше всего её тревожило то, что он не напрямую упомянул Сопротивление. Она слышала об этом лишь вскользь – шепотки в школе, обрывки разговоров отца с коллегами, которые тут же обрывались, стоило ей войти в комнату. «Предатели Рейха», «отбросы», «недочеловеки» – так о них говорили. Но если они действительно знали правду об отце… Какую правду? Ведь он был образцовым офицером, верным фюреру!.. Или нет? Она вспомнила, как однажды застала его поздно ночью за чтением старой книги – не учебника по расовой теории, а чего-то другого, с вырванными страницами. Он быстро захлопнул её, но выражение его лица… оно было виноватым.

Гертруда замедлила шаг, пропуская мимо патруль СС. Солдаты щелкнули каблуками, и она автоматически подняла руку в приветствии, но мысли её были далеко. «А что, если отец…?». Нет, она не могла даже допустить такой мысли. Но тогда почему этот незнакомец был так уверен? И почему он сказал «Придёшь», а не «Приходи»? Как будто знал, что её любопытство сильнее страха. И ведь он был прав – уже сейчас, вопреки всему, она представляла, как завтра пробирается к угольному складу. «Я просто послушаю. Просто узнаю, что они хотят. А потом уйду», – убеждала она себя. Но другая часть её сознания шептала: «А если он попросит тебя о чём-то большем?».

И самое ужасное – она не была уверена, что откажет. Потому что в глубине души она ненавидела эти бесконечные лекции о превосходстве арийской расы, эти скучные парады, эти пустые глаза учителей, повторяющих заученные фразы. Она хотела… чего-то настоящего. Как те стихи Гёте, которые она прятала под матрасом. Как взгляд того парня – прямой, открытый, опасный.

«Отец убил бы меня, если бы узнал», – пронеслось в голове, и от этой мысли её бросило в жар. Но разве это не делало всё ещё более… заманчивым? Она представляла, как крадётся по тёмным переулкам, как стучит в потайную дверь, как он встречает её – тот самый загадочный незнакомец, который знает больше, чем положено. «А вдруг он предложит мне присоединиться?» – и этот вопрос уже не пугал, а заставлял сердце биться чаще.

К тому времени, как она дошла до дома, решение было принято. Она пойдёт. Не только из-за любопытства к Сопротивлению. И даже не только из-за него – этого дерзкого, красивого, запретного парня. А потому что впервые в жизни у неё появился шанс узнать правду. Даже если эта правда разрушит всё, во что её заставляли верить. Даже если за это придётся заплатить самой высокой ценой.

Гертруда остановилась у порога, глядя на фамильный герб Дитрихов, высеченный над дверью. «Завтра всё изменится», – подумала она. И впервые за долгое время почувствовала себя живой.

Через пару минут она уже стояла перед тяжелыми дубовыми дровами кабинета отца, сжимая в дрожащих пальцах злополучный тест. Красная «5» будто горела на бумаге, словно клеймо позора. Она глубоко вдохнула, ощущая, как сердце бешено колотится в груди, и постучала.

– Herein! – раздался из-за двери знакомый резкий голос.

Кабинет обергруппенфюрера Дитриха был, как всегда, безупречен – массивный дубовый стол, портреты фюреров на стенах, аккуратные стопки документов с грифом «Geheime Reichssache». Сам Мартин Дитрих сидел, склонившись над картами марсианских колоний, но поднял голову, увидев дочь.

– Гертруда? Что случилось? – его голос звучал устало, но не сердито.

Девушка молча протянула тест. Отец взял бумагу, и его брови медленно поползли вверх по мере чтения. В кабинете повисла гнетущая тишина.

– Fünf? – наконец произнес он, и в этом одном слове звучала целая буря эмоций, – По арийской истории? По предмету, который я лично с тобой разбирал?

Гертруда опустила глаза.

– Я… я не выспалась, Vater. Читала допоздна… – виновато говорила она.

– Что ты читала? – его голос стал опасным и тихим, – Неужели что-то важнее подготовки к экзаменам?

Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не могла признаться, что читала запрещённого Гёте.

– Повторяла материал… но уснула над учебником, – солгала она.

Дитрих откинулся в кресле, изучая дочь. Вдруг его лицо странно изменилось – гнев уступил место чему-то другому, почти ностальгическому.

– Знаешь, в твоём возрасте я тоже получал плохие оценки, – неожиданно сказал он.

Гертруда подняла глаза, не веря своим ушам.

– Вы? Но… как? – спрашивала она.

Отец усмехнулся.

– Да, я был ужасным учеником. В 14 лет едва не вылетел из Наполы из-за проваленного экзамена по расовой теории, – Он встал и подошёл к окну, глядя на пейзаж за стеклом, – Мой отец – твой дедушка – тогда сказал мне: «Знания важны, Мартин, но важнее то, как ты их применяешь».

Гертруда молчала, поражённая. Она никогда не слышала, чтобы отец говорил о своих неудачах.

– Ты думаешь, эти оценки определяют твоё будущее? – продолжал Дитрих, поворачиваясь к ней, – Посмотри на меня. Бывший плохой ученик, а теперь – обергруппенфюрер СС, глава инопланетных миссий Рейха, – В его голосе звучала странная смесь гордости и горечи.

– Но… но вы всегда говорили, что дисциплина – это всё, – осторожно заметила Гертруда.

– Дисциплина – да. Но не слепое повторение чужих мыслей, – Он подошёл ближе и положил руку ей на плечо. – Ты должна понимать, почему мы делаем то, что делаем. Не просто заучивать даты и сухие факты.

Гертруда вдруг почувствовала странное облегчение.

– Значит… вы не сердитесь? – спросила девушка.

– О, я сердит, – отец снова стал строгим, – Но не из-за оценки. А потому что ты не воспользовалась знаниями, которые я тебе дал, – Он вернулся к столу и открыл ящик, – Возьми и обязательно читай.

Он протянул ей старую, потрёпанную тетрадь. Гертруда открыла её и увидела конспекты, сделанные молодым Мартином Дитрихом – неровные, с помарками, но удивительно глубокие.

– Это… ваши записи? – спросила она.

– Да. И обрати внимание, что там полно ошибок в правописании. Но в них есть мысль, – Он посмотрел ей прямо в глаза, – Я не хочу, чтобы ты была идеальной ученицей, Гертруда. Я хочу, чтобы ты думала.

Девушка почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. В этот момент она вдруг вспомнила незнакомца и его слова: «Твой отец рассказывал тебе правду?».

– Vater… – она колебалась, – а что если… что если правда не такая, как в учебниках?

Кабинет погрузился в тишину. Дитрих замер, его лицо стало непроницаемым.

– Правда всегда одна, Гертруда. Просто… иногда её нужно уметь видеть за строками. – Он медленно подошёл к портрету Гитлера на стене. – Запомни: оценки – это не главное. Главное – это понимать, зачем ты учишься.

Гертруда кивнула, сжимая тетрадь в руках. В голове у неё крутились десятки вопросов, но она знала, что сейчас не время их задавать.

– Спасибо, Vater. Я… я постараюсь исправиться, – тихо произнесла девушка.

Отец снова стал строгим обергруппенфюрером.

– Хорошо. А завтра иди и перепиши этот тест. И чтобы в следующий раз я видел только единицу или двойку, – сказал он.

Когда дверь кабинета закрылась за ней, Гертруда стояла в коридоре, прижимая к груди отцовскую тетрадь. Вопросов стало только больше. Кто был прав – отец или учебники? Что скрывается за его словами? И… пойти ли завтра на встречу с тем странным человеком? Одно она знала точно – мир больше не казался таким чёрно-белым, как в школьных учебниках. И это было одновременно страшно и… невероятно интересно.

…

Лаборатория была погружена в тишину. За окном марсианской ночи мерцали огни колонии, но Аяко уже третий день не покидала рабочее место. Её пальцы летали над голографическими схемами, формулы терраформирования сменяли одна другую, а на столе стояла пятая за сегодня чашка остывшего чая. Она не спала. Не ела. Не думала ни о чём, кроме работы.

Потому что если остановится, то обязательно вспомнит его. Рольфа. Рудольфа. Штурмбаннфюрера Винтера. Лжеца. Она с силой тряхнула головой, сбрасывая навязчивые мысли, и вновь углубилась в расчёты. «Неважно, кто он. Важно то, что я могу сделать».

И вдруг… Оно случилось. Формула, над которой она билась неделями, наконец сложилась в идеальную последовательность. Числа, графики, химические реакции – всё встало на свои места.

– Получилось… – её голос прозвучал хрипло от усталости.

Она откинулась на спинку кресла, не веря своим глазам. Она решила проблему ядерного катализатора. Теперь её бактерии смогут перерабатывать марсианский грунт в десятки раз быстрее, не требуя колоссальных энергозатрат. Это был прорыв. Настоящий. И первым, кому она захотела рассказать об этом… был он. Губы её дрогнули, но она резко сжала кулаки. Нет. Больше никаких слабостей.

– Сато-сенсей должен знать, – прошептала она себе и, не теряя ни секунды, схватила голоплёнку с расчётами и выбежала из лаборатории.

Доктор Сато же сидел в своём кабинете, склонившись над древней книгой, когда дверь распахнулась без стука.

– Сато-сенсей! – Аяко ворвалась внутрь, её глаза горели. – У меня получилось!

Старик медленно поднял голову, поправил очки и устало улыбнулся:

– Аяко-чан, вы выглядите так, будто три дня не спали.

– Потому что правда не спала! – она захлопнула дверь, заперла её на ключ и подбежала к столу. – Смотрите!

Она бросила голоплёнку на проектор, и в воздухе всплыли трёхмерные схемы.

– Я нашла способ ускорить процесс в 47 раз! Бактерии теперь могут синтезировать пригодную почву без дополнительного нагрева! Это значит, что первые зоны терраформирования можно создать уже через год, а не через десятилетия! – оживлённо рассказывала девушка.

Сато внимательно изучил данные. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло что-то… странное.

– Это… впечатляюще, Аяко-чан, – сказал он.

– Это революция! – она едва не прыгала от возбуждения. – Мы можем начать испытания уже завтра! Только… – её голос понизился, – это должно оставаться в тайне. Если генерал Кудо узнает, он меня казнит.

Сато кивнул, сложив пальцы домиком.

– Мудрое решение. Но вы уверены, что бактерии стабильны? – спросил он.

– Абсолютно! – она улыбнулась впервые за долгие дни.

Старик задумчиво постучал пальцами по столу.

– Вы совершили великое открытие, Аяко-чан. Возможно, именно это спасёт Марс, – сказал он.

Она глубоко вздохнула, чувствуя, как грудь распирает от гордости.

– Спасибо, Сато-сенсей. Я… я не знаю, что бы делала без вашей поддержки, – произнесла Аяко.

Он улыбнулся, но его глаза оставались холодными.

– Идите, лучше, отдохните. Завтра начнём подготовку, – сказал он.

Девушка почти сразу побежала домой. Очень уж она устала. Настолько, что даже не сказала ничего на прощание старику, кроме кивка головой.

Как только дверь закрылась за Аяко, улыбка Сато исчезла. Он медленно поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда небольшой коммуникатор и набрал знакомый номер.

– «Кэмпэйтай», – ответил на той стороне хриплый голос.

…

Штаб-квартира СС на Марсе напоминала растревоженный улей. Офицеры в чёрных мундирах метались по коридорам, голоса сливались в тревожный гул, а из динамиков раздавались резкие команды: «Achtung! Verdacht auf Vergiftung! Alle medizinischen Teams in den Speisesaal!» .

Рольф стоял у стены в дальнем углу столовой, наблюдая за хаосом, который сам же и создал. Его лицо было бесстрастным, руки сложены за спиной – идеальный образ послушного повара, напуганного происходящим. Но внутри всё горело. Перед ним, за длинным дубовым столом, сидел оберштурмбаннфюрер Краузе. Его обычно безупречно бледное лицо теперь покрылось красными пятнами, губы посинели, а пальцы судорожно сжимали край стола, будто пытаясь удержаться в реальности.

– Шта… врача… – хрипло выдохнул Краузе, но его голос потерялся в общем гуле.

Рядом с ним рухнул на пол гауптштурмфюрер Ланц – тот самый, что передал Рольфу информацию о дипломатах. Изо рта у него шла пена, глаза закатились, а тело билось в конвульсиях.

«Шёне Адель» сработала безупречно. Рольф медленно отошёл в тень, наблюдая, как медики врываются в зал, как офицеры хватаются за животы, как один за другим они падают, словно подкошенные.

Но Краузе ещё держался. Он поднял голову, его мутный взгляд скользнул по комнате и… остановился на Рольфе. В тот момент Рольф понял, что Краузе знает.

Через десять минут зал опустел. Медики унесли пострадавших, охрана разошлась по постам, а штурмбаннфюрер Винтер остался один с умирающим Краузе. Он подошёл к столу, наклонился и тихо прошептал:

– Ну привет, предатель.

Краузе попытался что-то сказать, но вместо слов из его рта хлынула тёмная кровь. Рольф вытащил из-за пояса нож – тот самый, что лежал у него в кухонном мешке. Лезвие блеснуло в искусственном свете.

– Ты знаешь, что это? – спросил он, проводя холодным металлом по шее Краузе.

Тот замер.

– Это не просто нож. Это тот самый, которым ты приказал убить герра Фалькенберга, – закончил Рольф.

Краузе попытался отстраниться, но тело уже не слушалось.

– Я… не… – прохрипел он.

– Не врал? Не предавал? Не убивал? – Рольф наклонился ещё ближе. – Тогда скажи мне, кто на самом деле передавал данные японцам, если не ты, и не твои дружки из дипломатического корпуса?

Краузе закашлялся, кровь забрызгала скатерть.

– Ты… ошибся… – выдавил он.

– Ошибаюсь? – Рольф прижал лезвие к его паху. – Тогда объясни. Или я начну с того, что отрежу тебе то, чем ты больше никогда не воспользуешься.

Глаза Краузе расширились.

– Сато… – прошептал он. – Доктор… Сато… Он… их агент… мой агент…

Рольф замер.

– Что? – спросил он.

Краузе с трудом поднял руку и схватил Рольфа за фартук.

– Я… проверял… тебя… Ты был… прикрытием… Настоящий шпион… он… – говорил он.

– Сато? – Рольф не верил своим ушам. – Старик из лаборатории? Ты врёшь!

Краузе закашлялся, кровь пошла носом.

– Он… передавал… данные… через бактерии… Генные коды… шифры… Всё… в её… исследованиях… – шипел он.

«Её». Аяко. Рольф почувствовал, как мир вокруг него рушится.

Он резко выпрямился, достал из кармана запасной «Фольксфунк».

– Герр обергруппенфюрер, – сказал он, включая запись.

Голос Дитриха раздался чётко и холодно:

– Оберштурмбаннфюрер Краузе, вы арестованы за измену Рейху. На основании показаний дипломатического корпуса и доказательств, представленных штурмбаннфюрером Винтером, вы подлежите немедленной депортации на Землю для проведения следствия.

Краузе застонал:

– Нет… Это… ловушка…

Рольф выключил запись.

– Нет, герр оберштурмбаннфюрер. Это справедливость, – сказал Винтер.

Он повернулся к дверям, где уже стояли двое эсэсовцев из личной охраны Дитриха.

– Возьмите его. И убедитесь, что он долетит до Земли живым. Дайте ему противоядие от «Шёне Адель». Убивать его я не возьмусь, – спешно приказал он.

Краузе попытался что-то сказать, но один из охранников резко вставил ему кляп. Рольф смотрел, как его уносят, и думал только об одном. Сато. Аяко. Данные. Он развернулся и побежал к выходу. Ему нужно было найти её. Пока не стало слишком поздно.

Глава 7

VII

«И взяв меч, погибнут мечом.» – Евангелие от Матфея 26:52

Аяко проснулась от резкого стука в дверь. Ещё до того, как она успела стряхнуть сон, стволы винтовок упёрлись в её лицо.

– Аяко Татибана, вы арестованы за государственную измену и разработку запрещённых технологий терраформирования, – произнёс офицер Кэмпэйтай, его голос был холодным, как марсианская пустыня за куполом.

Она не сопротивлялась. Даже не успела испугаться. Руки схватили её за плечи, двое солдат в чёрной форме уже закручивали ей запястья за спину, когда дверь взорвалась.

Первая пуля вошла в затылок ближайшего охранника. Вторая – в горло тому, что держал Аяко. Третий офицер только успел развернуться, но очередь из MP-40 разорвала его грудь.

В дыму и хаосе стоял Рольф. Не Рудольф Майер – повар, не штурмбаннфюрер Винтер – агент СС. Просто Рольф. Его глаза горели. В руке дымился пистолет, на плече болталась сумка с патронами, а на губах – ни намёка на сожаление.

– Бежим! – воскликнул он.

Она не спросила, куда. Не спросила, как он нашёл её. Просто схватила его руку, и они рванули в коридор, оставляя за собой трупы и крики поднятой тревоги.

Бар назывался «Красный Пояс» – убогое заведение на стыке нейтральной зоны, где немцы и японцы десятилетиями делили столы, ножи и пули. Здесь не задавали вопросов. Здесь исчезали все участники местного криминального мира. Рольф втолкнул Аяко в дальнюю кабинку, заваленную пустыми бутылками саке и шнапса, и прикрыл её собой, когда за дверью промелькнули тени патруля.

– Ты… ты убил их, – прошептала она, наконец осознав.

– Да, – ответил Рольф.

– Зачем? – спросила девушка.

Он повернулся к ней. Его лицо

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Профессионально (перевод с нем.)

Вернуться

2

Полномочия (перевод с нем.)

Вернуться

3

Войдите! (перевод с нем.)

Вернуться

4

Союз немецких девушек (перевод с нем.)

Вернуться

5

Добрый вечер, отец (перевод с нем.)

Вернуться

6

«Совершенно секретно» (перевод с нем.)

Вернуться

7

Садитесь (перевод с нем.)

Вернуться

8

«Победа Оси: Правда и Мифы» (перевод с нем.)

Вернуться

9

Да, отец… (перевод с нем.)

Вернуться

10

Атомная бомба (перевод с нем.)

Вернуться

11

Вторжение? (перевод с нем.)

Вернуться

12

Нет (перевод с нем.)

Вернуться

13

«Новый порядок» – политический строй, который режим нацистской Германии хотел установить на оккупированных им территориях. По сути, его создание было начато задолго до Второй мировой войны, однако публично, так называемый, «нойорднунг» был представлен лишь в 1941 году Адольфом Гитлером на выступлении в Берлинском дворце спорта.

Вернуться

14

Стёрты (перевод с нем.)

Вернуться

15

Поняли? (перевод с нем.)

Вернуться

16

Да, отец! (перевод с нем.)

Вернуться

17

«Насколько это правда?» (перевод с нем.)

Вернуться

18

Лига немецких девушек (перевод с нем.)

Вернуться

19

«Секретное дело Рейха» (перевод с нем.)

Вернуться

20

Главное управление имперской безопасности (нем. Reichssicherheitshauptamt, сокр. RSHA, РСХА) – руководящий орган политической разведки и полиции безопасности нацистской Германии, входил в состав СС.

Вернуться

21

«Совершенно секретно» (перевод с нем.)

Вернуться