Владимир Лазовик
Здесь говорит тишина

Глава 1. Тяжесть рюкзака

Лёша сидел на полу своей комнаты, посреди разбросанных вещей, словно потерпевший кораблекрушение среди обломков своей прежней жизни. Перед ним, широко раскрыв голодную пасть, лежал старый, видавший виды туристический рюкзак – отцовский. Тот самый, с которым отец исходил не одну сотню километров, тот, что пах хвоей, дымом костра и чем-то неуловимо родным, теперь казавшимся почти насмешкой. Лёша провел рукой по выцветшей, потертой ткани. Холодная. Или это его пальцы были такими?

Девять дней. Столько, не торопясь, занимал путь по Сосновой тропе. Любимому маршруту отца. А теперь – последнему маршруту. Отпуск на работе дали легко, почти сочувственно-поспешно, стоило лишь упомянуть причину. «Конечно, Алексей, бери сколько нужно». Эти слова до сих пор отдавались в ушах неприятным эхом, напоминанием о том, что теперь есть «причина». Веская, неоспоримая, разделившая жизнь на «до» и «после».

Он поднял спальный мешок – пухлый, синий, тоже отцовский. Отец всегда говорил, что хороший спальник – это половина успеха в походе. Лёша с усилием запихнул его на дно рюкзака, утрамбовывая так, словно пытался вдавить поглубже и свою собственную, ноющую пустоту. Затем коврик-пенка, свернутый в тугой рулон. Палатка – легкая двушка, их общая, купленная пару лет назад для так и не состоявшегося совместного большого похода на Алтай. Каждый предмет ложился внутрь с глухим стуком, отдававшимся где-то в груди.

Механически, словно выполняя давно заученные, но потерявшие всякий смысл движения, Лёша перебирал снаряжение. Котелок, маленький газовый баллон, горелка. Кружка, ложка, нож – старый, с деревянной рукояткой, которую отец когда-то сам вырезал. Он повертел нож в руках. Сколько рыбы было им почищено, сколько веток для костра настрогано… Лёша судорожно сглотнул и быстро убрал нож в боковой карман рюкзака.

Пакеты с едой. Гречка, рис, макароны, сушеное мясо, орехи, сухофрукты. Отец всегда сам составлял раскладку, скрупулезно подсчитывая граммы и калории. Лёша просто взял всего понемногу, стараясь не думать, хватит ли, будет ли вкусно. Какая, в сущности, разница? Еда казалась просто топливом, необходимым, чтобы дотащить тело до конечной точки.

Теплые вещи, сменная одежда, дождевик. Каждая вещь – маленькое напоминание. Вот эта флиска – отец купил ее ему на день рождения. Вот эти треккинговые ботинки – они вместе выбирали, отец долго учил его правильно шнуровать, чтобы нога не гуляла. Лёша чувствовал, как к горлу подкатывает тугой комок. Ему не хотелось вспоминать. Воспоминания сейчас были острыми, как осколки стекла, они ранили, а не грели. Он был погружен в свою скорбь, как в вязкое болото, и любое движение лишь затягивало глубже.

Аптечка. Отец всегда говорил: «Лучше пусть не пригодится, но будет». Бинты, пластырь, антисептик, обезболивающее. Лёша проверил срок годности таблеток. Руки слегка дрожали. Он чувствовал себя потерянным, словно ребенок, оставленный на незнакомой тропе. И немного виноватым. Почему-то казалось, что он что-то не успел сказать отцу, что-то важное не сделал. Может, недостаточно часто говорил, как любит его? Или не поехал в тот последний короткий поход, сославшись на занятость? Теперь эти «может быть» жалили неотступно.

Карта маршрута, компас. Отец учил его ориентироваться по ним с детства. «Лес, Лёшка, он живой, он всё подскажет, если уметь слушать». Сейчас Лёше казалось, что лес молчит, оглушенный его собственным горем, или просто равнодушен к нему.

Рюкзак тяжелел, наполняясь не только вещами, но и невысказанной болью. Лёша затягивал ремни, проверял крепления. Всё должно быть надежно, как учил отец. Но внутри него самого всё было так ненадежно, так зыбко.

И, наконец, он потянулся к небольшой, скромной на вид коробке, стоявшей на столе. Обычная деревянная шкатулка, ничем не примечательная, если не знать, что внутри. Урна. Тяжелая, несоразмерно своему объему. Прах. Всё, что осталось.

Лёша бережно взял урну в руки. Холодная, гладкая. Он несколько мгновений просто смотрел на нее, не решаясь. Это было самое трудное. Упаковать отца. Упаковать его последнюю волю. Спрятать в рюкзак, чтобы нести на себе, чувствуя эту тяжесть каждым шагом.

Он аккуратно завернул урну в запасную флисовую кофту – чтобы не гремела, чтобы было мягче, словно это могло что-то изменить. И поместил в самый центр рюкзака, обложив другими мягкими вещами. Словно защищая. Или пряча от самого себя.

Застегнув последний клапан, Лёша с трудом поднял рюкзак. Тот ощутимо потянул вниз, вдавливая лямки в плечи. Девять дней. Девять дней пути с этой ношей – и физической, и душевной. Он подошел к окну. За стеклом начинался серый, безразличный рассвет. Сосновая тропа ждала. Но Лёша не чувствовал ни капли того предвкушения, которое всегда охватывало отца перед походом. Только тупую, давящую обязанность и глухую тоску. Ему тяжело было сделать даже первый шаг из комнаты. Всё это казалось неправильным, жестоким фарсом. Но он должен был. Отец просил. И это единственное, что Лёша сейчас мог для него сделать. Последнее.

Рюкзак с глухим стуком опустился на заднее сиденье старенькой «Нивы». Лёша захлопнул дверцу, и звук этот показался ему финальным аккордом какой-то тягучей, печальной мелодии. Он сел за руль, повернул ключ в замке зажигания. Мотор натужно кашлянул, потом взревел, и машина, подрагивая всем кузовом, тронулась с места.

Город оставался позади, растворяясь в утренней дымке. Высотки сменялись панельными пятиэтажками, те – частным сектором с покосившимися заборами, а потом и вовсе потянулись поля, перелески, предвестники того большого, настоящего леса, куда лежал его путь. Лёша вел машину почти на автомате, взгляд был прикован к убегающей под колеса серой ленте асфальта, но мысли были далеко.

Девять дней. Теоретически, этого времени должно было хватить с лихвой. Два дня неспешного хода до подножия горы, где начинался уже более крутой подъем к той самой высшей точке над озером, которую отец так любил. Потом, по задумке, как минимум четыре дня спокойных ночевок там, наверху. «Чтобы было время подумать, Лёш, чтобы тишина вошла в тебя», – так говорил отец, когда описывал это место. И еще дня два-три на обратный путь, уже без тяжести в рюкзаке, но с другой, пока неведомой ему, тяжестью или легкостью в душе.

План был отцовский. Продуманный, выверенный годами его собственных походов. Лёша лишь следовал ему, как по единственно возможной, начертанной не им карте. Хотел ли он сам этого похода? Сейчас, вглядываясь в монотонно мелькающие за окном деревья, он не мог бы ответить утвердительно. Скорее, он чувствовал глухую, почти физическую необходимость его совершить. Как будто невыполнение этой последней воли придавило бы его еще сильнее, чем уже придавила утрата.

Он вспомнил, как отец, уже слабый, лежа на больничной койке, но с прежним огоньком в выцветших глазах, рассказывал ему об этом. «Знаешь, Лёшка, там, наверху, у озера… там особенная тишина. Не просто отсутствие звуков. Там сама вечность говорит с тобой. Хочу, чтобы частичка меня осталась там. Развей меня по ветру, ладно? Только не грусти сильно. Подумай обо мне хорошо, вспомни наши походы, наши костры… и живи дальше. Хорошо живи».

Тогда, слушая эти слова, Лёша кивал, сглатывая слезы, и обещал все исполнить. Это казалось таким далеким, почти нереальным. Смерть отца была чем-то абстрактным, пугающим, но не до конца осознаваемым. Теперь же, когда холодная реальность кремации и урна с прахом на заднем сиденье стали его спутниками, каждое слово отца приобретало оглушительную, почти невыносимую конкретность.

Он свернул с шоссе на проселочную дорогу. Машину затрясло на ухабах. Пыль столбом поднималась из-под колес. Лёша приоткрыл окно, и в салон ворвался запах нагретой солнцем травы, сосновой смолы и влажной земли. Запах, который всегда ассоциировался у него с началом приключений, с отцом, с беззаботным ожиданием чего-то нового. Сейчас этот запах лишь усиливал тоску.

Внутренние противоречия раздирали его. Часть его души, та, что была воспитана отцом, что впитала любовь к природе и походам, шептала, что это правильно, что это нужно. Что этот путь – единственная возможность проститься по-настоящему, отпустить, найти какой-то смысл в случившемся. Но другая часть, израненная, оглушенная горем, сопротивлялась. Она кричала, что все это бессмысленно, что развеянный прах – это просто прах, что никакая тишина не вернет отца и не залечит рану в сердце. Эта часть хотела забиться в угол, спрятаться от всего мира и просто выть от боли и отчаяния.

Ему было тяжело. Тяжело дышать полной грудью, тяжело смотреть на яркое солнце, тяжело слышать пение птиц. Все вокруг продолжало жить своей жизнью, а его мир рухнул. И эта мысль – о собственном горе на фоне вселенского равнодушия природы – казалась ему особенно циничной. Он помнил, как отец радовался каждой мелочи в лесу: необычному цветку, следу зверя на тропе, причудливой форме облака. Сейчас Лёша боялся, что не сможет увидеть ничего, кроме отражения своей скорби в каждой капле росы, в каждом темном силуэте дерева.

Дорога становилась все хуже, превращаясь в лесную колею. Машина медленно ползла вперед, переваливаясь через корни и ямы. Скоро нужно будет оставить ее и дальше идти пешком. И эта перспектива – остаться один на один с лесом, с рюкзаком и с урной – вызывала у Лёши смешанное чувство страха и какого-то странного, обреченного смирения. Он не знал, что ждет его на этой тропе. Не знал, сможет ли он справиться с собой, со своими мыслями, со своим горем. Он просто ехал, потому что должен был. Потому что так просил отец. А отказать отцу он не мог. Даже сейчас.

Еще несколько километров, и вот она – небольшая поляна, где обычно оставляли машины те, кто уходил по Сосновой тропе. Здесь начинался пеший маршрут. Лёша заглушил мотор. Наступила тишина. Та самая, лесная, но пока еще не та, о которой говорил отец. Эта тишина была просто отсутствием привычных городских звуков, и она давила, подчеркивая его одиночество. Он несколько минут просто сидел в машине, собираясь с духом. Потом глубоко вздохнул, открыл дверцу и вышел. Впереди ждали девять дней пути. Девять дней тишины. Или крика души.

Тишину нарушал лишь шелест листьев где-то над головой да едва слышный писк какой-то мелкой птахи. Лёша огляделся. Поляна, обычно оживленная в это время года, сейчас была пуста. Ни одной машины, кроме его старенькой «Нивы», сиротливо приткнувшейся у кромки леса. Земля под ногами была влажной, чуть чавкала под ботинками – видимо, ночью прошел дождь. Небо хмурилось, затянутое серой, неоднородной пеленой, сквозь которую лишь изредка проглядывали бледные, размытые пятна солнца. Переменчивая погода, обычная для этих мест ранней осенью, похоже, отпугнула большинство любителей пеших прогулок.

«Тем спокойнее», – мелькнула мысль, лишенная, впрочем, какого-либо удовлетворения. Ему сейчас было все равно, один он или в толпе. Одиночество и так сидело внутри него плотным, холодным комком. Но отсутствие посторонних глаз, возможно, было даже к лучшему. Меньше поводов изображать то, чего нет, – спокойствие, интерес, обычное человеческое общение.

Он в последний раз обошел машину, машинально подергал ручки дверей – заперто. Потом вернулся к рюкзаку, прислоненному к заднему колесу. Привычка, вбитая отцом с самого детства, сработала сама собой. «Семь раз отмерь, Лёша, один раз отрежь. И в походе – семь раз проверь, прежде чем шагнуть». Он усмехнулся краешком губ – горькая усмешка. Отец всегда был педантом в вопросах подготовки, и эта черта, как и многие другие, незаметно передалась и ему.

Лёша присел на корточки рядом с рюкзаком, расстегнул верхний клапан, заглянул внутрь. Спальник, палатка, котелок… всё на месте. Потом принялся методично проверять боковые карманы. Нож – на месте. Фонарик – работает, запасные батарейки рядом. Спички в непромокаемом пакете, зажигалка. Компас, карта – в специальном отделении, защищенном от влаги. Каждый предмет он брал в руки, словно убеждаясь не только в его наличии, но и в его реальности, в том, что он не забыл что-то жизненно важное, хотя сейчас само понятие «жизненно важное» казалось ему размытым и условным.

Затем он похлопал себя по карманам куртки и брюк. Телефон – выключен, чтобы не отвлекал и экономил заряд на всякий случай. Ключи от машины – в нагрудном кармане на молнии, чтобы точно не потерялись. Небольшой блокнот и карандаш – отец всегда брал с собой, чтобы записывать что-то интересное или просто свои мысли. Лёша взял их скорее по инерции, не представляя, о чем он мог бы сейчас писать.

Эта дотошность, эта привычка всё перепроверять, сейчас ощущалась им особенно остро. Раньше это был просто ритуал, часть предвкушения похода, гарантия спокойствия на маршруте. Теперь же это было похоже на попытку ухватиться за что-то знакомое, за островок порядка в хаосе его чувств. Словно если все вещи будут на своих местах, то и в душе что-то встанет на свое место. Наивно, конечно, но руки сами делали то, к чему привыкли.

Он даже проверил шнуровку на ботинках, подтянул потуже, как учил отец – чтобы голеностоп был зафиксирован, но пальцы двигались свободно. Взгляд скользнул по рюкзаку еще раз. Где-то там, в самой его сердцевине, укутанная в мягкую флиску, лежала главная причина этого пути. Тяжесть этого невидимого груза ощущалась даже сейчас, когда рюкзак еще стоял на земле.

Лёша выпрямился, размял плечи. Сырой воздух холодил лицо. Лес впереди стоял молчаливой, темной стеной, скрывая за первыми деревьями начало Сосновой тропы. Он втянул носом влажный, пахнущий прелой листвой и хвоей воздух. В нем не было той свежести и бодрости, которую он помнил по прошлым походам. Сейчас он казался просто сырым и холодным.

Ну что ж. Пора.

Он подхватил рюкзак, одним привычным движением закинул его на спину. Лямки привычно легли на плечи, поясной ремень защелкнулся на талии. Вес ощущался. Знакомый, но сегодня какой-то особенно давящий. Лёша поправил рюкзак, чтобы сидел удобнее, и сделал первый шаг к тропе. Под ногами хрустнула ветка. Этот звук, такой обычный, лесной, показался ему оглушительно громким в окружающей тишине.

Он был один. И Сосновая тропа, любимая тропа отца, ждала его. Или, может быть, это он ждал от нее чего-то, сам не зная, чего именно.

Лёша шагнул под сень деревьев, и мир мгновенно изменился. Шум ветра, который еще чувствовался на открытой поляне, здесь, в низине, стих, сменившись глубокой, почти осязаемой тишиной. Воздух стал плотнее, насыщенный запахами влажной земли, прелой листвы и терпким, смолистым ароматом сосен. Солнечный свет, и без того скудный сегодня, сюда проникал лишь редкими, косыми лучами, рисуя на тропе причудливые, постоянно меняющиеся узоры света и тени.

Сосновая тропа, поначалу широкая и утоптанная, сразу взяла немного влево, огибая неровности рельефа. Под ногами мягко пружинил толстый слой опавшей хвои, перемешанной с прошлогодними листьями. Шаги Лёши были почти бесшумны, лишь изредка сухая ветка хрустела под подошвой ботинка, и этот звук казался неуместным вторжением в сонное спокойствие леса.

По правую руку от тропы раскинулась низина, постепенно переходящая в небольшое, но топкое на вид болото. Оно дышало сыростью и особым, немного сладковатым, гнилостным запахом. Вода, темная, почти черная, стояла между кочек, покрытых ярко-зеленым, сочным мхом, похожим на бархатные подушки. Из этой воды, словно скрюченные пальцы, торчали сухие, серые стволы каких-то низкорослых, чахлых деревьев и кустарников, их голые ветви переплетались в унылый, безжизненный узор. Местами виднелись пучки высокой, бурой травы, похожей на осоку, и редкие, блеклые цветы болотного багульника, уже отцветающего, но все еще источающего свой дурманящий, тяжеловатый аромат. Над самой водой, почти касаясь ее поверхности, висели клочья тумана, не успевшие рассеяться после ночного дождя. Тишина здесь была особенная – не мертвая, а скорее затаившаяся. Иногда с болота доносился тихий всплеск – то ли рыба плеснула, то ли какая-то мелкая живность нарушила покой темной воды. Лёша старался не смотреть туда подолгу. Было в этом месте что-то первобытное, немного жутковатое, словно застывшее время.

Совсем иным был лес по левую сторону от тропы. Здесь, на небольшом возвышении, плотной, почти непроходимой стеной стояли сосны. Высокие, стройные, они устремлялись в небо, их стволы, покрытые внизу грубой, потрескавшейся корой темно-коричневого цвета, выше становились светлее, приобретая рыжевато-медный оттенок там, куда чаще попадало солнце. Они росли так близко друг к другу, что их кроны сплетались наверху в единый, темно-зеленый шатер, почти не пропускающий дневной свет. Земля под ними была густо устлана толстым ковром из рыжей хвои, сухой и колкой. Ни травинки, ни кустика – сосновый бор не терпит соседей. Лишь изредка попадались корявые, покрытые лишайниками корни, выступающие из земли, словно вены древнего великана. Воздух здесь был суше, чем у болота, и до предела насыщен смолистым ароматом, который приятно щекотал ноздри, но сейчас почему-то не вызывал у Лёши прежней радости. В гуще этих сосен царил полумрак, таинственный и немного давящий. Казалось, что между стволами, в тенях, кто-то прячется, наблюдает. Но это была лишь игра воображения, усиленная его подавленным состоянием.

Сама тропа вилась между этими двумя такими разными мирами – миром застойной, сырой низины и миром сурового, сумрачного соснового бора. Она была как граница, как тонкая нить, ведущая Лёшу сквозь эту молчаливую, погруженную в себя природу. Он шел, не поднимая головы, взгляд его был устремлен на несколько метров вперед, на петляющую среди корней и камней тропинку. Он видел каждый изгиб, каждую неровность, но не замечал общей картины. Лес пока был для него лишь фоном, декорацией к его внутренним переживаниям, безразличным свидетелем его пути. И эта безразличность, это величественное спокойствие природы сейчас казались ему почти оскорбительными. Он нес свою боль, а мир вокруг оставался таким же, каким был всегда – тихим, древним, невозмутимым.

Тропа, до этого момента почти ровная, начала плавно забирать вверх. Поначалу это был едва заметный уклон, но с каждым десятком шагов он становился все ощутимее. Корни сосен, прежде скрытые под слоем хвои, теперь чаще выступали наружу, образуя естественные ступени. Местами приходилось чуть наклонять корпус вперед, чтобы сохранять равновесие, а дыхание становилось глубже, ритмичнее.

Лёша помнил этот участок. В детстве, когда отец впервые взял его сюда, этот подъем казался ему настоящей горой, почти отвесной стеной. Каждый шаг давался с трудом, ноги наливались свинцом, а легкие, казалось, вот-вот лопнут. Он тогда часто останавливался, хватал ртом воздух, и отец, терпеливо улыбаясь, ждал его, подбадривая или рассказывая какую-нибудь лесную байку, чтобы отвлечь от усталости. «Давай, орёл, еще немного! За этим подъемом будет самая вкусная вода из родника!» – говорил он, и Лёша, стиснув зубы, снова карабкался вверх, мечтая о привале и прохладной воде. Вообще, любые подъемы на маршруте, даже самые незначительные, в детском восприятии превращались в серьезные испытания, в самые тяжелые отрезки пути, требовавшие максимальной концентрации и усилий.

Сейчас же, спустя годы, этот подъем ощущался совсем иначе. Лёша, вытянувшийся, окрепший, давно переросший отца, шел ровным, размеренным шагом, почти не замечая уклона. Мышцы ног, привыкшие к нагрузкам, работали слаженно, дыхание оставалось ровным. Этот лесной склон теперь ничем не отличался от многочисленных пригорков и улочек их родного городка, уютно расположившегося в предгорьях. Он даже поймал себя на мысли, что физически ему совсем не тяжело. Давила только лямка рюкзака, давила не столько весом снаряжения, сколько тем, что было скрыто внутри, в самой его сердцевине.

Он и не подозревал тогда, в тот момент, когда делал первые шаги по этой тропе, уносящей его все дальше от привычного мира, насколько важным, насколько судьбоносным окажется этот одиночный поход. Он шел, повинуясь последней воле отца, погруженный в свои мрачные мысли, в свою свежую, острую боль. Ментальное здоровье – это словосочетание тогда показалось бы ему чем-то отвлеченным, книжным, не имеющим к нему никакого отношения. Он просто хотел выполнить долг, хотел, чтобы это все поскорее закончилось. Чтобы можно было вернуться и попытаться как-то жить дальше, хотя он и не представлял, как именно.

Ему и в голову не могло прийти, что эти девять дней, проведенные наедине с собой, с природой и с незримым присутствием отца, станут для него своего рода терапией, медленным, почти незаметным процессом исцеления. Что молчаливый лес, тихие чудеса, которые ему еще предстояло встретить, и даже сама физическая нагрузка, монотонность пути – все это постепенно, шаг за шагом, будет вытягивать его из пучины отчаяния, помогая переосмыслить потерю, принять ее и найти в себе силы жить дальше.

Но пока Лёша просто шел. Шел, не чувствуя особой усталости от подъема, но ощущая всей кожей холодное дыхание осени и тяжесть своего горя. Он еще не знал, что каждый шаг по этой тропе, каждый вздох этого смолистого воздуха, каждая ночь под звездами – это шаги к самому себе, к своему внутреннему покою. Он просто шел, потому что не мог не идти. И лес молчаливо принимал его, храня свои тайны и свое целительное волшебство до поры до времени.

Глава 2. Голос из прошлого

Подъем закончился так же незаметно, как и начался. Тропа снова выровнялась, извиваясь теперь по гребню невысокого холма, поросшего все теми же вековыми соснами. Лес здесь был чуть светлее, солнечные лучи чаще пробивались сквозь разреженную хвою, создавая на земле причудливую мозаику из света и тени. Лёша шел, погруженный в свои мысли, которые, как назойливые осенние мухи, кружили в голове, не давая покоя. Он старался не думать ни о чем конкретном, просто механически переставлял ноги, сосредоточившись на ритме шагов и дыхания.

Внезапно что-то привлекло его внимание. У самого края тропы, на влажном, покрытом мхом камне, сидела лягушка. Небольшая, буро-зеленая, с гладкой, блестящей кожей, она застыла в неподвижности, лишь крошечные золотистые глазки-бусинки внимательно следили за приближающимся человеком. Лёша остановился. Он не испытывал к лягушкам ни особой симпатии, ни антипатии, но эта почему-то приковала его взгляд. Может быть, своей абсолютной неподвижностью, своей сосредоточенностью, словно она была не просто лягушкой, а маленьким хранителем этого лесного уголка.

И тут, словно щелкнул невидимый переключатель, память услужливо подбросила картинку из далекого прошлого. Ему лет семь, не больше. Они с отцом тоже идут по лесной тропе, только другой, где-то недалеко от дачи. Солнечный летний день, вокруг жужжат пчелы, пахнет травами. И вот он, маленький Лёша, замечает на тропинке такую же лягушку. И первое детское, немного жестокое желание – пнуть ее ногой, посмотреть, как она смешно запрыгает, испугается. Он уже заносит ногу, обутую в резиновый сапожок…

«Лёша, стой!» – Голос отца, не громкий, но твердый, останавливает его на полпути. Он тогда испугался, подумал, что сделал что-то очень плохое, сейчас будут ругать. Но отец не ругался. Он присел рядом с ним на корточки, так, чтобы их глаза были на одном уровне, и указал на лягушку, которая, почувствовав опасность, замерла, сливаясь с землей.

«Смотри, какая она, – тихо сказал отец. – Живая. Она тоже хочет жить, как и мы с тобой. У нее своя жизнь, свои дела. Может, она спешит к своим деткам, или ищет, чем пообедать. А ты хотел ее пнуть. Просто так, ради забавы. Разве это хорошо?»

Лёша тогда покраснел, ему стало стыдно. Он что-то пробормотал про то, что она некрасивая, скользкая.

Отец мягко улыбнулся. «А разве важно, красивая она или нет? Важно, что она живая. Каждая жизнь, Лёшенька, даже самая маленькая, самая, на первый взгляд, невзрачная, имеет свою ценность. Представь, что ты – эта лягушка. А кто-то большой и сильный хочет тебя обидеть. Тебе было бы страшно? Больно?»

Он тогда кивнул, представив себя на месте маленького, беззащитного существа.

«Вот видишь, – продолжал отец, его голос был спокойным и очень убедительным. – Природа – это наш большой дом. А в доме нужно ко всем относиться с уважением. К дереву, к цветку, к муравью, к лягушке. Они все – часть этого мира, так же, как и мы. И если мы будем их обижать, то и наш дом станет хуже, беднее. А если будем беречь – то и нам будет хорошо и спокойно. Понимаешь?»

Лёша тогда не все понял до конца, конечно. Но отцовские слова, его серьезный, добрый взгляд, задели какую-то важную струнку в его детской душе. Он запомнил тот урок на всю жизнь. И больше никогда не пытался обидеть лягушку или другое живое существо без причины.

Отец очень любил природу. Не той показной, восторженной любовью, о которой кричат на каждом углу, а тихой, глубокой, почти сыновней. Он знал названия почти всех деревьев и трав, различал птиц по голосам, мог часами наблюдать за муравьями, строящими свой муравейник, или за пауком, плетущим свою искусную сеть. Он учил Лёшу видеть красоту в самом простом: в капле росы на паутинке, в узоре лишайника на камне, в полете бабочки. «Природа, Лёша, – говорил он, – это самый мудрый учитель. Она никогда не обманет, никогда не предаст. Только нужно уметь ее слушать и понимать».

Лёша стоял, глядя на лягушку, а в ушах звучал голос отца. Такой живой, такой знакомый. Воспоминание было таким ярким, что на мгновение показалось, будто отец стоит рядом, положив ему руку на плечо. Легкая дрожь пробежала по телу. Он не плакал, но в горле снова появился тот самый комок.

Лягушка, словно почувствовав, что опасность миновала, или просто устав от неподвижности, сделала несколько неуклюжих прыжков и скрылась в густой траве у обочины. А Лёша остался стоять, оглушенный этим внезапным погружением в прошлое. Это было первое воспоминание об отце за все это время, которое не причинило острой боли, а принесло с собой какую-то тихую, светлую грусть и тепло. Как будто отец снова был рядом, незримо направляя его, напоминая о чем-то важном.

Он глубоко вздохнул, вбирая в себя прохладный лесной воздух, и медленно пошел дальше. Шаги его стали чуть увереннее, а взгляд – внимательнее. Может быть, лес и правда начал с ним говорить? Голосом его собственного сердца, голосом его памяти.

Солнце уже клонилось к закату, когда Лёша, наконец, вышел на знакомую поляну. Она располагалась в небольшой лощине, защищенной от ветра стеной густого ельника с одной стороны и пологим, поросшим можжевельником склоном с другой. Здесь, под раскидистой старой сосной с причудливо изогнутыми ветвями, они с отцом всегда разбивали свой первый лагерь на этом маршруте. Место было уютное, обжитое, хоть и без явных следов постоянного присутствия человека – лишь едва заметное кострище, сложенное из почерневших камней, да несколько ровных площадок, будто специально предназначенных для палаток.

Усталость приятно гудела в ногах, но это была не та изматывающая усталость, которая выбивает из сил, а скорее удовлетворение от пройденного пути, от хорошо выполненной работы. Лёша скинул рюкзак на землю, и тот с глухим стуком приземлился на мягкую хвою. Он потянулся, разминая затекшие плечи и спину, и огляделся.

Все было таким же, как и много лет назад. Та же старая сосна, те же камни у кострища. Даже запах здесь был особенный – смесь хвои, влажной земли и чего-то неуловимо знакомого, домашнего. На мгновение ему показалось, что вот-вот из-за ельника выйдет отец, улыбнется своей обычной добродушной улыбкой и скажет: «Ну что, сынок, добрались? Давай располагаться, а то скоро стемнеет».

Лёша тряхнул головой, отгоняя наваждение. Отца нет. Но есть это место, есть его память, есть задача, которую нужно выполнить. И сейчас, как ни странно, эта мысль уже не вызывала прежней острой боли. Скорее, какое-то спокойное, почти деловое принятие.

Он принялся за обустройство лагеря. Движения его были неторопливыми, размеренными, почти медитативными. Сначала он выбрал место для палатки – чуть в стороне от сосны, на ровном, сухом пятачке, покрытом мягким мхом. Расстелил на земле футпринт – специальную подстилку, чтобы защитить дно палатки от влаги и острых веток. Потом достал саму палатку. Легкая, компактная, она привычно легла ему в руки. Он расправил ткань, соединил дуги, продел их в специальные петли. Каждое движение было отточено годами, доведено до автоматизма. Он не думал о том, что делает, руки сами вспоминали последовательность действий. Щелк-щелк – защелкнулись фиксаторы дуг. Палатка, словно живое существо, расправила свои бока, обретая форму. Потом тент, колышки, оттяжки. Он натягивал стропы, вбивал колышки в податливую лесную почву, следя, чтобы тент был натянут равномерно, без складок – так учил отец, «чтобы и от дождя защищала, и ветер не трепал».

Когда палатка была установлена – аккуратный зеленый домик, надежно укрывающий от непогоды, – Лёша почувствовал легкое удовлетворение. Это было первое законченное дело за сегодня, первое маленькое достижение. Он забросил внутрь спальник и коврик, чтобы они расправились.

Следующим этапом была подготовка к ужину. Он достал из рюкзака котелок, газовую горелку, баллон. Собрал эту нехитрую конструкцию, проверил, плотно ли прикручен баллон. Потом сходил к ручью, протекавшему неподалеку, за ельником – его журчание было едва слышно отсюда. Набрал в котелок чистой, холодной воды. Вода была такой прозрачной, что на дне виднелся каждый камушек.

Вернувшись, он поставил котелок на горелку, чиркнул зажигалкой. Веселое синее пламя заплясало под дном котелка. Пока вода закипала, Лёша достал пакет с гречкой, небольшой кусок сушеного мяса, луковицу. Он не был большим кулинаром, но простую походную еду готовить умел. Мелко нарезал лук, мясо. Когда вода закипела, засыпал гречку, добавил немного соли. Запах готовящейся еды, смешиваясь с ароматами леса, приятно щекотал ноздри.

Он сидел на расстеленном коврике у входа в палатку, помешивая кашу ложкой, и смотрел, как последние лучи заходящего солнца золотили верхушки елей. Небо на западе окрасилось в нежные розово-оранжевые тона. В лесу становилось тише, лишь изредка раздавался крик какой-то ночной птицы. Суета дня уходила, уступая место вечернему покою.

Эта монотонная, привычная работа – установка палатки, приготовление ужина – действовала на Лёшу успокаивающе. Она возвращала его в привычную колею, давала ощущение контроля, порядка. Здесь, на этой поляне, в окружении вековых деревьев, он чувствовал себя… не то чтобы счастливым, нет, до этого было еще очень далеко. Но он чувствовал себя на своем месте. Словно невидимые нити связывали его с этим лесом, с этой землей, с памятью об отце. И эта связь давала ему силы.

Каша сварилась. Он снял котелок с огня, добавил туда лук и мясо, перемешал. Аромат стал еще насыщеннее. Лёша наложил себе полную кружку горячей, дымящейся гречки и принялся за еду. Это была простая, незамысловатая пища, но сейчас она казалась ему самой вкусной на свете. Он ел медленно, наслаждаясь каждым глотком, каждой ложкой. И впервые за долгое время почувствовал, что его внутреннее напряжение немного ослабло. Тишина леса, мерное потрескивание остывающей горелки, вкус горячей еды – все это вместе создавало ощущение простого, человеческого бытия, которое он, казалось, почти утратил в последние недели.

Доев ужин, Лёша аккуратно сполоснул котелок и кружку в ручье, используя немного песка вместо моющего средства, как учил отец. Вода была ледяной, пальцы быстро занемели, но это даже немного взбодрило. Вернувшись к палатке, он убрал остатки еды и кухонные принадлежности в рюкзак, чтобы не привлекать лесных обитателей.

Сумерки сгущались быстро. Лес погружался в ночную тишину, нарушаемую лишь редкими шорохами да далеким уханьем совы. Лёша залез в палатку, расстелил спальник. Внутри было сухо и относительно тепло. Он достал фонарик, положил его рядом, чтобы был под рукой.

Завтра предстоял еще один день пути. Примерно такой же по расстоянию, как и сегодняшний. Лёша лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в темный потолок палатки. Мысли текли медленно, лениво, как река в низине. Он думал о том, что практически отвык от походов. Последний раз они с отцом ходили года три назад, еще до его поступления в институт. Потом началась учеба, подработка, какие-то свои дела, и времени на совместные вылазки на природу становилось все меньше. А отец ходил. Ходил один или с кем-то из своих старых друзей-туристов.

В памяти всплыл другой, более ранний период. Ему было восемь, когда умерла мама. Он плохо помнил ее – лишь какие-то обрывки: теплые руки, тихий голос, запах пирогов по выходным. Ее уход был для него тогда скорее непонятной, пугающей пустотой, чем осознанной трагедией. А вот для отца… Лёша помнил, как отец тогда изменился. Стал молчаливее, замкнутее, часто сидел вечерами один, глядя в окно. И именно тогда, после смерти мамы, отец начал ходить в походы. Сначала короткие, на пару дней, потом все дольше и дальше.

Может быть, он так справлялся с тоской? Эта мысль раньше никогда не приходила Лёше в голову. Отец всегда казался ему таким сильным, таким невозмутимым. Он никогда не жаловался, не показывал своей боли. И походы для Лёши-ребенка были просто увлекательным приключением, возможностью провести время с отцом, научиться чему-то новому. Он и не задумывался, что для самого отца это могло быть чем-то большим. Способом убежать от гнетущей тишины опустевшего дома, найти утешение в молчаливом величии природы, в физической усталости, которая вытесняла душевную боль.

А теперь вот он, Лёша, идет по стопам отца. Несет его прах, чтобы исполнить последнюю волю. И, возможно, сам того не осознавая, тоже пытается справиться со своей тоской, со своим горем. Может, и ему начать ходить в походы? Станет ли ему от этого легче?

Лёша не хотел сейчас давать себе однозначный ответ. Он вообще старался не загадывать, не строить планов. Слишком многое изменилось, слишком многое было непонятно. Этот поход был для него сейчас не развлечением и не способом отдохнуть. Это был долг. И, может быть, испытание. Он должен был пройти его до конца, чтобы понять, что он ему даст. Станет ли ему легче? Или эта боль просто притупится, спрячется глубже, но не уйдет совсем?

Он решил, что сделает вывод потом. После похода. Когда вернется домой, когда развеет прах, когда закончится это странное, немного сюрреалистичное путешествие. Тогда он сядет и подумает. Попытается разобраться в своих чувствах, в своих мыслях. А сейчас нужно просто идти. День за днем. Шаг за шагом. И слушать. Слушать тишину леса, слушать свое сердце, слушать эхо отцовских слов, которые все чаще всплывали в памяти.

С этими мыслями Лёша повернулся на бок, плотнее закутался в спальник. Усталость брала свое. Дыхание стало ровным, глубоким. Завтра будет новый день. Новый отрезок пути. Новые мысли. А пока – сон. Исцеляющий, походный сон под сенью старых сосен.

Глубокой ночью Лёша проснулся. Спальник приятно грел, но что-то выдернуло его из сна – то ли полный мочевой пузырь, то ли какой-то внутренний толчок. Он немного полежал, прислушиваясь к тишине. За стенками палатки царил абсолютный покой, лишь изредка доносился едва уловимый шелест – то ли ветер легонько качал верхушки деревьев, то ли какое-то ночное существо пробежало по сухой хвое.

Осторожно, стараясь не шуметь, Лёша расстегнул молнию спальника и палатки. Ночной воздух был холодным и свежим, он приятно остудил разгоряченное сном лицо. Лёша нащупал фонарик, но включать не стал. Лунный свет, даже пробиваясь сквозь редкие облака и кроны деревьев, достаточно освещал поляну, чтобы можно было ориентироваться.

Отойдя на несколько шагов от палатки, он сделал свои дела и уже собирался вернуться, как невольно поднял голову вверх. И замер.

Небо. Такое небо можно было увидеть только здесь, вдали от городских огней, от смога и суеты. Оно было бездонным, бархатно-черным, и на этом темном полотне мириадами алмазных искр сияли звезды. Яркие, крупные, они мерцали холодным, чистым светом, а между ними россыпью мелкой звездной пыли тянулся Млечный Путь – туманная, серебристая река, пересекающая все небо. Созвездия, знакомые по картинкам из школьного атласа, здесь выглядели совсем иначе – живыми, объемными, полными таинственного смысла. Большая Медведица своим ковшом указывала на Полярную звезду, Кассиопея раскинула свою причудливую букву «W», а где-то на горизонте поднимался величественный Орион со своим знаменитым поясом.

Лёша стоял, задрав голову, и не мог оторвать взгляда от этого космического великолепия. В городе, даже в ясную ночь, небо было лишь бледным подобием этой картины. Оно было засвечено, лишено глубины и тайны. А здесь, в сердце леса, оно открывалось во всей своей первозданной, захватывающей дух красоте.

Он вспомнил, как часто просыпался по ночам в походах с отцом. Иногда от холода, иногда от какого-то шороха. И нередко заставал отца сидящим у догорающего костра. Отец не спал. Он просто сидел, укутавшись в старую куртку, и молча смотрел на небо. Или на угли, тлеющие в костре. Или на темную стену леса. Он мог так сидеть часами, абсолютно неподвижно, погруженный в какие-то свои, неведомые Лёше мысли. Тогда, ребенком, Лёша не понимал этого. Ему казалось это скучным, странным. Он звал отца, и тот, вздрогнув, словно возвращаясь из какого-то далекого путешествия, оборачивался, улыбался и говорил: «А, ты проснулся, сынок? Спи, еще рано».

Теперь этим мужчиной, молчаливо смотрящим в ночное небо, стал Лёша. Что-то неуловимо похожее было в его позе, в его завороженном взгляде. Он подошел к кострищу. Угли почти погасли, лишь кое-где в глубине пепла еще теплились крошечные, рубиновые огоньки. Лёша нашел несколько сухих веток, оставшихся с вечера, и аккуратно подложил их в пепелище. Потом осторожно подул. Огоньки затрепетали, ожили, и вот уже маленькие язычки пламени робко лизнули сухую древесину. Костер не разгорелся ярко, но дал достаточно света и немного тепла.

Лёша сел на поваленное бревно, служившее им с отцом скамьей, и снова поднял глаза к звездам. Он вдруг понял – или, скорее, почувствовал – что именно находил отец в этом молчаливом созерцании. Это была не скука, не пустое времяпрепровождение. Это было своего рода общение. С природой, с вечностью, с самим собой.

Отец вообще был человеком немногословным, особенно когда дело касалось его чувств. Но он умел молчать так, что это молчание было красноречивее любых слов. Он мог часами смотреть на реку, на то, как играет солнце на воде, или на муравьев, деловито снующих по своим тропинкам. Он мог замереть, разглядывая узор на крыле бабочки или слушая пение незнакомой птицы. И в эти моменты он казался абсолютно счастливым, абсолютно умиротворенным. Словно он подключался к какому-то невидимому источнику энергии, черпая силы и спокойствие из самой сути бытия.

Возможно, в этом и заключалась его мудрость – в умении останавливаться, в умении видеть великое в малом, в умении слушать тишину. В мире, который постоянно куда-то спешит, который требует от нас быть всегда на связи, всегда в курсе событий, отец находил свою отдушину в этом замедлении, в этом погружении в настоящий момент.

Лёша смотрел на звезды и думал о том, как мало он на самом деле знал своего отца. Он знал его как заботливого родителя, как опытного туриста, как человека с твердыми принципами. Но вот эту, созерцательную, почти философскую сторону его натуры он только сейчас начинал смутно угадывать.

Холодный ночной воздух бодрил. Маленький костерок потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на палатку и ближайшие деревья. А над всем этим, безмолвное и величественное, раскинулось звездное небо. И Лёша, забыв о времени, просто сидел и смотрел. Как когда-то смотрел его отец. И впервые за долгое время он почувствовал не щемящую боль утраты, а какую-то тихую, глубокую связь с ним. Связь, которая не прервалась со смертью, а продолжала жить – в этих звездах, в этом лесу, в его собственном сердце.

Звезды начали медленно бледнеть, уступая место предрассветной серости, когда Лёша, наконец, оторвал взгляд от неба. Он почувствовал, как ночная прохлада пробралась под куртку, заставляя слегка поежиться. Маленький костерок почти догорел, оставив после себя лишь горстку тлеющих углей, подернутых пеплом.

Пора было возвращаться в тепло спальника. Завтрашний день обещал быть таким же насыщенным, как и сегодняшний, если не больше. Второй день похода – это обычно еще не полное втягивание в ритм, организм все еще адаптируется к нагрузкам, к смене обстановки. И действительно, никто не знал, какая будет погода. Сегодняшний день был переменчивым, и ничто не гарантировало, что завтра не пойдет дождь или не поднимется сильный ветер. А в походе от погоды зависит очень многое – и темп движения, и настроение, и общая усталость.

Лёша аккуратно присыпал остатки костра землей, чтобы не осталось ни одной искры. Безопасность – это то, чему отец учил его в первую очередь. Потом он еще раз окинул взглядом поляну, погруженную в глубокий сон, и тихонько, стараясь не скрипнуть молнией, забрался обратно в палатку.

Внутри было значительно теплее. Он быстро скинул куртку, залез в спальник и плотнее закутался. Тело, немного озябшее на ночном холоде, с благодарностью приняло это тепло. Мысли о звездах, об отце, о его молчаливом созерцании, еще какое-то время кружились в голове, но уже не так настойчиво, как раньше. Они словно улеглись, нашли свое место, оставив после себя не тяжесть, а скорее легкое, задумчивое послевкусие.

Нужно было отдохнуть. Набраться сил. Завтра предстоял новый путь, новые впечатления, возможно, новые воспоминания, которые, как и сегодняшняя лягушка или ночное небо, вынырнут из глубин памяти, помогая ему по-новому взглянуть на прошлое и на самого себя.

Лёша закрыл глаза. Усталость, смешанная со свежестью ночного воздуха, быстро сделала свое дело. Дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Он засыпал с ощущением, что эта ночь, проведенная под звездами, была не просто перерывом во сне, а чем-то большим. Маленьким шагом на пути к тому внутреннему покою, который он так отчаянно искал. И пусть он еще не знал, что принесет ему завтрашний день, сейчас, в тепле спальника, под защитой старого леса, он чувствовал себя немного спокойнее, чем вчера. Сон пришел быстро, унося его в свои тихие, безмятежные глубины.

Глава 3. Невероятная находка

Лёша проснулся от настойчивого пения какой-то птахи, устроившейся, по всей видимости, прямо над его палаткой. Солнечный свет, еще неяркий, утренний, уже просачивался сквозь ткань тента, создавая внутри мягкое, рассеянное освещение. Он потянулся, чувствуя приятную ломоту в мышцах – вчерашний переход давал о себе знать, но это была здоровая усталость, а не изнеможение.

Выбравшись из спальника и накинув куртку, он расстегнул молнию палатки. Утренний воздух был свеж и чист, с легким ароматом хвои и влажной земли. Небо прояснилось, лишь кое-где по нему плыли легкие, перистые облака, обещая хороший день. Прохлада была не зыбкой и промозглой, как вчера, а какой-то обволакивающе легкой, бодрящей. Она приятно холодила лицо и руки, заставляя проснуться окончательно.

И тут, сделав всего пару шагов от палатки, Лёша заметил их. На влажной, чуть примятой траве, совсем рядом с тем местом, где вчера вечером стоял его рюкзак, четко отпечатались следы. Парные, продолговатые, с заостренными концами – следы копыт. Небольшие, аккуратные. Сердце Лёши чуть дрогнуло. Олениха! Или, может быть, молодой олень. Следы были свежими, края еще не осыпались. Значит, ночной гость был здесь совсем недавно, возможно, на рассвете.

Он присел на корточки, внимательно разглядывая отпечатки. Отец учил его разбираться в следах, и эти были безошибочно оленьими. Они вели от кромки ельника, пересекали поляну совсем близко к его палатке и терялись в зарослях можжевельника на склоне. Животное прошло тихо, незаметно, словно призрак, не потревожив его сна.

Лёша почувствовал укол легкого сожаления, что не увидел ночную гостью. В то же время, само это открытие, эта маленькая тайна, которую лес доверил ему, вызвала теплую волну внутри. Он не был здесь совсем один. Лес жил своей жизнью, полной невидимых для поверхностного взгляда событий. И эта жизнь проходила совсем рядом, почти касаясь его.

Мысль о том, что дикое, пугливое животное подошло так близко к его лагерю, не испугавшись, почему-то радовала. Может быть, оно почувствовало, что от него не исходит угрозы? Или просто любопытство пересилило осторожность? Как бы то ни было, это было добрым знаком. Маленьким приветом от лесного мира.

Он улыбнулся своим мыслям и пошел к ручью за водой. Сегодняшнее утро казалось особенно приятным. Возможно, дело было в хорошей погоде, или в том, что он выспался, а может, эти оленьи следы добавили какой-то особенной, тихой радости.

Вернувшись, Лёша принялся готовить завтрак. Сегодня он решил сварить небольшую порцию овсянки – легкая и питательная, она хорошо подходила для начала дня. Он снова разжег горелку, поставил котелок с водой. Движения его были уже привычными, отлаженными. Пока вода закипала, он достал пакет с хлопьями, немного сухофруктов.

Солнце поднималось все выше, его лучи становились теплее, прогоняя остатки ночной прохлады. Лес вокруг оживал. Птицы пели на все голоса, где-то вдали дятел отбивал свою дробь, а в траве стрекотали кузнечики. Воздух был наполнен свежестью и энергией нового дня.

Лёша сидел на своем обычном месте у входа в палатку, медленно ел горячую кашу и думал об оленьих следах. Это было еще одно напоминание о том, как отец любил такие моменты. Он бы наверняка долго рассматривал следы, пытаясь определить по ним размер и возраст животного, направление его движения, а потом рассказал бы Лёше какую-нибудь историю об оленях, об их повадках, об их месте в лесной экосистеме.

И снова, как и прошлой ночью, воспоминание об отце не вызвало острой боли. Вместо этого пришло какое-то тихое понимание, ощущение преемственности. Отец учил его видеть и ценить эти маленькие чудеса природы. И сейчас, обнаружив эти следы, Лёша почувствовал, что он не просто выполняет последнюю волю отца, но и продолжает что-то важное, что связывало их – эту общую любовь к лесу, к его тайнам, к его обитателям.

День обещал быть хорошим. И Лёша, доев кашу и собирая рюкзак, чувствовал в себе больше сил и какой-то тихой, спокойной решимости, чем вчера. Он был готов продолжать свой путь.

Собрав лагерь и тщательно проверив, не осталось ли после него мусора, Лёша снова закинул рюкзак на плечи. Вес ощущался уже привычнее, тело адаптировалось. Он двинулся дальше по Сосновой тропе, которая, миновав поляну, снова углубилась в лес, петляя между могучими стволами. Утреннее солнце пробивалось сквозь листву, создавая на земле живую игру света и тени, и лес казался уже не таким сумрачным, как накануне.

Примерно через час ходьбы, как раз когда во рту начало пересыхать, Лёша услышал знакомое журчание. Впереди, чуть в стороне от тропы, из-под замшелого камня, укрытого густыми папоротниками, бил небольшой родник. Вода тонкой, хрустальной струйкой стекала по камням, собираясь в маленькую, выложенную природой чашу, и дальше убегала веселым ручейком вглубь леса. Такие горные ключи встречались на Сосновой тропе довольно часто, и это было одним из ее преимуществ. Не нужно было нести с собой большой запас воды, всегда можно было пополнить флягу свежей, чистой влагой.

Лёша свернул к роднику. Он всегда любил ключевую воду. Она была особенной – холодной, даже в самый жаркий день, и удивительно мягкой на вкус, совсем не похожей на магазинную бутилированную или, тем более, на хлорированную городскую. В ней чувствовалась сама суть природы, ее первозданная чистота.

Он снял рюкзак, достал свою походную флягу. Присел на корточки у родника, подставил флягу под тонкую струйку. Вода наполняла ее медленно, с тихим, булькающим звуком. Лёша смотрел на прозрачные капли, на то, как они играют на солнце, и думал об отце. Отец тоже очень ценил такие родники. Он всегда говорил, что это – дар леса, и к нему нужно относиться с уважением. Никогда не мусорить рядом, не мыть посуду прямо в источнике.

«Нужно любить природу, Лёша, – часто повторял отец, – она тебе сторицей ответит». Любовь. С этим словом у Лёши были сложные отношения. Отец говорил о любви к природе так просто и естественно, словно это было само собой разумеющимся. И для него, для отца, это, наверное, так и было. Он любил лес, горы, реки какой-то безусловной, всеобъемлющей любовью. И природа, казалось, отвечала ему взаимностью – дарила ему свои красоты, свои тайны, свое спокойствие.

А вот у Лёши с любовью как-то не складывалось. Не то чтобы он был черствым или неспособным на чувства. Нет, он был в целом хорошим человеком – добрым, отзывчивым, неглупым. И внешностью природа его не обделила – высокий, стройный, с правильными чертами лица и задумчивым взглядом серых глаз, он вполне мог бы считаться симпатичным. Но вот с романтической любовью ему откровенно не везло.

Какие-то увлечения, конечно, были. В школе, в институте. Но все они заканчивались, так толком и не начавшись. Либо девушкам он казался слишком серьезным, слишком «правильным», либо ему самому что-то не нравилось, что-то отталкивало. Иногда ему казалось, что он просто не умеет быть легким, беззаботным, каким-то «заводным», как многие его сверстники. Он был скорее интровертом, предпочитал тихие компании или уединение шумным вечеринкам. И это, видимо, не очень вписывалось в общепринятые стандарты молодежных отношений.

Были и разочарования, и неразделенные чувства, после которых оставалась горькая пустота и ощущение собственной ненужности. Он не жаловался, не выставлял свои переживания напоказ, но где-то глубоко внутри копилась усталость от этих неудач, от этого вечного «не везет».

И получалось, что единственная любовь, которая была в его жизни по-настоящему взаимной, – это и была любовь к природе. Та, которую привил ему отец. Здесь не нужно было притворяться, не нужно было соответствовать чьим-то ожиданиям. Лес принимал его таким, какой он есть, – со всеми его мыслями, сомнениями, со всей его неуклюжестью в человеческих отношениях. Здесь он мог быть самим собой. И это давало ему какое-то странное, немного грустное, но все же утешение.

Фляга наполнилась. Лёша сделал несколько больших глотков. Вода была восхитительной – холодной, освежающей, с легким привкусом минералов. Он почувствовал, как она смывает усталость, проясняет мысли.

Может быть, отец был прав? Может быть, если ты любишь природу по-настоящему, она действительно отвечает тебе взаимностью? Дарит силы, успокаивает душу, помогает найти какой-то внутренний стержень. Лёша не знал ответов. Он только начинал свой путь – и по этой лесной тропе, и по пути к пониманию самого себя. Но сейчас, стоя у этого чистого горного ключа, он чувствовал, что эта любовь – к лесу, к горам, к тишине – это то немногое, что у него действительно есть. И это было важно. Очень важно.

Шесть часов почти непрерывной ходьбы остались позади. Солнце уже перевалило за полдень и теперь светило Лёше в спину, приятно согревая, но не обжигая. Рюкзак, хоть и ставший уже почти частью его самого, все же ощутимо давил на плечи, а ноги начинали гудеть от монотонной нагрузки. Он знал по карте, что до следующего запланированного места ночевки, того самого, где он собирался провести четыре дня, оставалось еще немного – может быть, час-полтора ходу. Там, у подножия горы, должно было быть удобное место для лагеря, рядом с небольшим озером.

Лёша шел, сосредоточенно глядя под ноги, чтобы не споткнуться о корень или камень, и одновременно прислушиваясь к звукам леса. Привычный шелест листвы, пение птиц, далекий стук дятла – все это создавало умиротворяющий фон для его мыслей. Он уже почти свыкся с этим ритмом, с этим одиночеством, которое перестало быть гнетущим, а скорее превратилось в спокойное уединение.

И вдруг, подняв глаза, он замер. Прямо перед ним, метрах в пятидесяти, перегораживая тропу, стоял забор. Невысокий, сколоченный из грубых, неошкуренных жердей, он выглядел странно и неуместно в этой глуши. А за забором, чуть поодаль, среди деревьев, виднелся домик. Небольшой, приземистый, с темной крышей и единственным, тускло поблескивающим окошком. Из трубы, кривовато торчащей из крыши, вился тонкий, едва заметный дымок.

Лёша остановился как вкопанный. Первой мыслью было – заплутал. Но он тут же отбросил ее. Он шел строго по карте, сверяясь с компасом и ориентирами на местности. Вот слева, как и положено, тянулась знакомая низина с болотом, которое он обошел еще утром. А справа – тот самый пологий склон, поросший соснами. Все совпадало. Тропа была та самая, Сосновая. Но этого дома, этого забора здесь никогда не было. Он был уверен в этом абсолютно. Они с отцом проходили этим маршрутом десятки раз, и он знал каждый его изгиб, каждый примечательный камень. И здесь, в этом месте, всегда был только лес. Густой, дремучий, без малейших признаков человеческого жилья.

Лёша несколько раз моргнул, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Но дом и забор не исчезали. Они были вполне реальны, материальны. Деревянные жерди забора были покрыты лишайником, а стены домика выглядели старыми, почерневшими от времени и непогоды.

Странность. Это было единственное слово, которое приходило на ум. Легкое недоумение, смешанное с любопытством и какой-то смутной тревогой, охватило Лёшу. Он стоял на тропе, не решаясь подойти ближе, и просто смотрел на это неожиданное препятствие, на этот дом-призрак, возникший из ниоткуда посреди знакомого, исхоженного вдоль и поперек леса. Карта в его рюкзаке молчала об этом строении. И память тоже. Этого не могло быть. Но это было.

Лёша медленно, почти на цыпочках, начал приближаться к забору. Каждый шаг отдавался легким хрустом хвои под ботинками, и этот звук казался ему оглушительно громким в окружающей тишине. Чем ближе он подходил, тем отчетливее становились детали этого странного, возникшего из ниоткуда строения.

Забор был действительно сколочен из неошкуренных жердей, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что они не просто грубо пригнаны друг к другу, а тщательно подобраны по толщине и переплетены между собой ивовыми прутьями, образуя плотное, но в то же время какое-то живое, дышащее ограждение. Навершия некоторых столбиков были украшены незамысловатой резьбой – то ли стилизованные головки птиц, то ли какие-то растительные орнаменты.

Сам домик, стоявший за забором, был небольшим, одноэтажным, сложенным из толстых, просмоленных бревен. И вот тут Лёшу ждало еще одно удивление. Стены дома, хоть и выглядели потемневшими от времени, были покрыты росписью. Яркой, немного наивной, выполненной в старорусском стиле. Краски – красные, синие, зеленые, желтые – хоть и поблекли от дождей и солнца, все еще сохраняли свою сочность. Вокруг единственного окна, обрамленного резными наличниками, вились сказочные цветы и травы, по стенам разбегались какие-то диковинные птицы с пышными хвостами и звери, похожие то ли на лисиц, то ли на волков, но с добрыми, почти человеческими глазами. Крыша, двускатная, покрытая деревянной щепой, тоже была украшена резным коньком в виде головы какого-то мифического существа.

Все это выглядело так, словно сошло со страниц старой детской книжки со сказками. И хотя роспись была выполнена явно не вчера – краски местами потрескались, а дерево под ними было заметно поношенным, – сам дом не производил впечатления ветхой развалюхи. Он был крепким, основательным, словно кто-то заботливо ухаживал за ним, поддерживая в жилом состоянии.

Рядом с крыльцом, состоявшим из трех грубо отесанных ступенек, Лёша увидел еще один предмет, который заставил его остановиться и присмотреться внимательнее. Корыто. Настоящее деревянное корыто, выдолбленное из цельного куска дерева. Оно было большим, длинным, с округлыми боками, и стояло прямо на земле, чуть накренившись. Лёша видел такие корыта только на картинках в учебниках истории или в музеях. Вживую – ни разу. Оно казалось ему чем-то абсолютно архаичным, реликтом из давно ушедшей эпохи. И тем не менее, вот оно, стоит здесь, посреди леса, рядом с этим расписным домиком, словно так и должно быть. Корыто было пустым, но на его дне виднелись следы недавнего использования – влажные пятна и несколько прилипших к дереву листьев.

Лёша подошел к калитке, которая была частью забора. Она была сделана из таких же жердей, что и сам забор, и закрывалась на простую деревянную щеколду. Он постоял мгновение, не решаясь прикоснуться к ней. Все это было слишком странно, слишком нереально. Но любопытство, смешанное с каким-то необъяснимым притяжением, пересиливало. Он протянул руку и осторожно толкнул калитку. Она легко, почти беззвучно, поддалась.

За калиткой открывался небольшой, ухоженный дворик. Земля была посыпана чистым речным песком, а вдоль забора тянулись аккуратные грядки, на которых зеленели какие-то травы. От домика к калитке вела узкая, выложенная плоскими камнями дорожка. И тишина. Абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием и далеким шелестом листвы. Дымок из трубы все так же лениво поднимался в небо, но никаких других признаков жизни не было видно.

Лёша сделал несколько шагов по дорожке, направляясь к крыльцу. Сердце его колотилось чуть быстрее обычного. Он не знал, чего ожидать. Кто живет в этом сказочном домике посреди глухого леса? И почему его никогда раньше здесь не было?

Лёша обогнул угол дома и увидел его. У дальнего крыльца, которое, видимо, вело во внутренний двор или огород, на низкой деревянной скамеечке сидел старичок. Он был занят каким-то делом – то ли чинил что-то, то ли просто перебирал в руках, – и поначалу не заметил Лёшу.

Старичок был очень маленького роста, почти карликового. Лёше он сразу напомнил его прабабушку по материнской линии, Матрёну. Он застал ее совсем ребенком, помнил смутно – крошечную, сгорбленную старушку с морщинистым, как печеное яблоко, лицом и удивительно живыми, лучистыми глазами. Этот дедушка был таким же – казалось, время спрессовало его, сделало компактным, но не лишило какой-то внутренней силы.

Одет он был в простую, даже немного старомодную одежду. На нем была темная, выцветшая рубаха, подпоясанная плетеным шнурком, и широкие, заправленные в видавшие виды сапоги штаны из грубой ткани, возможно, холщовые. Голова была непокрыта, и редкие, седые как лунь волосы были коротко острижены. Лицо его было сплошь покрыто сетью глубоких морщин, особенно густых у глаз и в уголках рта, что придавало ему выражение одновременно и мудрое, и немного лукавое. Борода у него была недлинная, аккуратная, тоже совершенно седая, она клинышком спускалась на грудь. Руки, которые сейчас были заняты каким-то предметом, были узловатыми, с выступающими венами, но пальцы двигались ловко и уверенно.

Несмотря на простоту одежды и явную старость, в облике старичка не было ничего жалкого или заброшенного. Наоборот, от него исходило какое-то удивительное спокойствие и достоинство. Он сидел прямо, не сутулясь, и вся его фигура выражала сосредоточенность и умиротворение.

Лёша на мгновение замер, не зная, как поступить – окликнуть или подождать, пока его заметят. Но старичок, словно почувствовав его присутствие, поднял голову. Его глаза, ясные и на удивление молодые на этом морщинистом лице, встретились с взглядом Лёши. В них не было ни удивления, ни испуга – скорее, спокойное, изучающее любопытство.

Он отложил в сторону то, что держал в руках (Лёша так и не разглядел, что это было), и медленно, опираясь на край скамейки, поднялся. Ростом он действительно едва доставал Лёше до груди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.