Кристина Пак
Централийская трагедия. Книга вторая. Зима 1961 – Весна 1962

Эпиграф

Наш дом сокрыт от посторонних глаз в потаенном

уголке мира. Это часть древней легенды о гневе богов, огненном древе и изгнании, к которой я вернусь позже.

По воле богов наша родная земля была затянута куполом, который отгородил ее от остального мира, но также

закрыл собой солнце и луну, погрузив все во мрак. Тогда,

как гласит предание, прекрасная дева по имени Соль

принесла себя в жертву, чтобы превратиться в звезду

и стать новым солнцем под куполом. Ее брат

Мани последовал за ней, освещая небосвод ночью.

В честь лучезарной героини легенды я нарек свою

златовласую дочь Ассоль, что означает «Стремящаяся

к солнцу». Назвав ее так, я предрек ее судьбу. Она сгорела

в ярком пламени, озарив своим светом нам путь

среди мрака. Путь к давно утраченному дому.

Эдмунд Актон, 28 ноября 1486 год

(запись из дневника первооткрывателя)

Глава 1. FOR SALE

Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.

Ноябрь – Декабрь 1961 г.

Я не садился за печатную машинку почти месяц. Отлучить творца от его творчества – жестокая пытка. Но часто мы сами, творцы, словно святые мученики, обрекаем себя на это. Мы чувствуем себя недостаточными, недостойными, чтобы запятнать чистые страницы, а ведь именно они – наши духовники, и только акт творчества очищает нас, творческих грешников. Такая страшная, неумолимая, жгучая жажда слова наполнила мое сердце, что я лью слезы, стуча по клавишам: слезы тоски, как те, что льются из глаз любовников, когда они воссоединяются после долгой разлуки. Прикасаться к пишущей машинке вновь, после долгого перерыва, ощущается трепетным, сакральным актом. Я запретил Элизабет убираться в моей комнате: я не хотел, чтобы кто-либо прикасался к моим вещам. В комнате царил бардак, и я так долго не пользовался машинкой, что комочки пыли прилипают теперь к моим влажным от пота подушечкам пальцев. Слова льются как бурный поток, который очищает устье от засора, загромоздившего душевное русло; поток, который орошает душевные поля, ставшие бесплодными после творческой засухи.

Последнюю неделю я работал на угольной фабрике, и это было духовной смертью для меня. Чтобы рассказать, что творилось со мной в последнее время, необходимо вернуться ко дню смерти мистера Олдриджа.

Идеологии необходимы, чтобы помочь человеку примириться с мыслью о смерти. Вся наша жизнь согласуется с нашим представлением о смерти. Альфред Олдридж считал, что сетовать на смерть так же глупо, как жаловаться на то, что ты не существовал прежде своего рождения. Он не был приверженцем какой-либо религии, хотя отголоски христианской веры его жены прослеживались и в его мировоззрении; он был взращен на греческой и римской философии, в особенности на философии стоицизма. У мистера Олдриджа не было четкого представления о загробной жизни, о рае и аде. Знаю только, что он не верил в реинкарнацию и даже отчасти презирал эту концепцию. По его мнению, мысль о бесконечном перерождении по нраву тем, кому недостает смелости признать, что у души есть лишь один уникальный шанс земной жизни в физическом воплощении. И однако, он верил, что дух продолжает жить даже после смерти тела. Альфред Олдридж не боялся смерти и лежал в гробу с умиротворенным выражением лица.

Мистер Олдридж умер тридцатого ноября, в ночь со среды на четверг. Похоронная месса прошла в соборе Святой Девы Марии. Я услышал множество удивительных историй об этом замечательном человеке – Альфреде Олдридже. Когда он еще работал на шахте, его товарищ погиб в завале из-за взрыва на руднике. Мистер Олдридж помогал вдове погибшего друга деньгами и заботился о его подрастающем сыне, обучал его ремеслам и делился житейской мудростью, пока тот не стал совершеннолетним, не нашел работу и не смог самостоятельно позаботиться о матери. Рискуя своей жизнью, он спас соседскую кошку во время пожара, хотя терпеть не мог кошек. Он во многом был циником и рационалистом, он видел несправедливость и жестокость этого мира, но в то же время верил, что в каждом человеке есть что-то хорошее, и, если это хорошее отыскать и взрастить, каждый способен стать достойным человеком. Он не возлагал больших надежд на будущую жизнь, но верил, что путь к раю на земле лежит не через сантименты, а через мудрость и неравнодушие. Он был ценным членом общества, он любил свой город. Он не путешествовал и никогда не покидал Централии. Он не видел мир и не пытался показать себя миру. Но внутри него была целая Вселенная. Как писал Блез Паскаль:

…с помощью пространства Вселенная охватывает и поглощает меня…

с помощью мысли я охватываю всю Вселенную.¹

¹Блез Паскаль, «Мысли» (1657—1658 гг.)

Мистер Олдридж читал так много, что в просторе своих мыслей и своего большого и мудрого сердца он объял весь мир. Он не желал славы, не любил деньги и был безразличен ко многому, к чему стремится большинство. Больше всего на свете он любил свою жену, свою дочь и книги.

Я осведомился у дочери мистера Олдриджа о дальнейшей судьбе книжного магазина. Она ответила, что закроет его и выставит помещение на продажу.

В пятницу мы с Мэри собрались в типографской конторе, чтобы напечатать последний выпуск «Централийского вестника», где был лишь некролог и истории из жизни мистера Олдриджа. Мэри работала молча, только по ее щекам текли немые слезы. Я тоже не был настроен на разговор. Мы провели в конторе всю ночь, печатая и складывая газеты. Я вспомнил, как много радости и чувства довольства собой мы испытали, когда впервые напечатали тираж вместе, и с горечью отметил, как много боли приносила работа над газетой теперь. Вспомнил, как мы смеялись над нашими грязными от чернил ладонями, и почему-то был уверен, что больше не услышу смеха Мэри.

В субботу утром, когда я выходил из типографии со стопкой газет, направляясь их развести, я увидел дочь мистера Олдриджа. Она вбила в землю перед входом в магазин колышек с табличкой «FOR SALE». Я смотрел на эту надпись и осознавал, что всё, над чем я трудился на протяжении нескольких месяцев, потеряло смысл с уходом мистера Олдриджа. Магазин, который я привел в порядок, закрылся для покупателей. Рукопись, которую я набирал долгие недели, никогда не будет прочитана моим наставником – человеком, с которым я больше всего хотел поделиться своими мыслями, человеком, чьего одобрения я так желал, человеком, который заменил мне отца, в котором я так нуждался. Мой отец, бросив меня, покровительствовал Марку, а также своему протеже Джону Нельсону. Мистер Олдридж же считал Марка повесой, а Джона Нельсона назвал бы бестолковым корпоративным червем. Меня же он выбрал своим учеником. Меня он назвал своим другом.

Первая смерть в жизни молодого человека – смерть кого-то близкого и дорогого сердцу – производит на него колоссальное впечатление и оставляет отпечаток в душе на всю жизнь. С раннего детства ты слышишь о смерти, но она кажется чем-то далеким, чем-то, что касается других людей, а к тебе не имеет никакого отношения. Большинство узнает о смерти довольно рано. Родители почему-то больше стремятся скрыть от детей то, как люди появляются на свет, чем то, как они его покидают. Тяжкую мысль о том, что каждому предстоит умереть, сложно утаить. Смерть повсюду: она в сгнившем яблоке, в увядших цветах, в мертвой птичке на дороге, в опавшей листве. Природа не дает забыть, что конец приходит всему и он неизбежен.

После смерти мистера Олдриджа я вернулся в то же унылое и бездеятельное состояние, в котором пребывал в первые свои недели в Централии. Первую неделю я просто лежал в постели. Хелена и Марк пытались взбодрить меня, но это только раздражало. Больше всего меня поддержала Элизабет. Однажды она зашла занести мне завтрак и увидела, как я бесцельно лежу, распластавшись на спине и пустыми глазами глядя в потолок. Она подошла ко мне, осторожно коснулась моего плеча и сказала:

– Попробуй поплакать. Слезы – это поток, который поднимает с эмоциональной мели лодку, в которой находится твоя душа, и несет ее к исцелению.

Мне этого недоставало. Хелена и Марк пытались меня развеселить, ускорить мое исцеление, а я не хотел веселиться – я хотел, чтобы мне просто позволили прожить свою боль и находиться в ней столько, сколько потребуется. Я повернулся к Элизабет, прижался лицом к ее мягкой, теплой, старческой ладони и долго-долго плакал. Она не сказала мне ни слова, только гладила меня по голове свободной рукой. Это было то, что мне было нужно.

Эта неделя в постели была невыносимой. Я вспомнил наш разговор с Хеленой о Достоевском и смерти и пришел к выводу, что человек, который говорит, что предпочел бы жить вечно, стоя на крошечном аршине пространства, нежели умереть, переоценивает значимость жизни и слишком гиперболизирует ужасы смерти. Когда человек говорит, что хочет жить вечно, он подразумевает, что хочет жить вечно хорошо. Но поставь его на маленький помост, среди пустоты и тьмы, одинокого, лишившегося всего и всех, кого он любил, – и он просто сойдет с ума. В этом ошибка бинарного мышления, где жизнь – это хорошо, а смерть – плохо. Опыт показывает, что жизнь может стать пыткой, а смерть – избавлением. Сократ в «Кратиле» предполагал, что в царстве Аида не так уж плохо, ведь коли никто оттуда не возвращается, вероятно, держит их там не цепь необходимости, а цепь желания.

Хелена думает, что она бы нашла утешение в мыслях, фантазиях и воспоминаниях. Но в такой ситуации мысли становятся не помощниками, а врагами. Они, как дикие, хищные, голодные псы, мечутся в твоем сознании, со зверской жадностью впиваются клыками в твои чувства, отрывают от тебя кусочки твоей психики, твоей идентичности – и оставляют кровоточащие раны. Мысли не помогают сохранить тебя – они разрушают последнее, что от тебя осталось. Фантазии превращаются в разочарование о несбыточном, воспоминания откликаются в сердце скорбью об утраченном. Я бы не смог выстоять вечность на этом умозрительном аршине пространства. Я даже не мог лежать в постели спокойно. Я также не мог и встать с нее. Я ворочался, плакал, выл от ощущения своей беспомощности и бессмысленности бытия.

Мои чувства к Хелене вдруг исчезли. У меня не было эмоциональных сил испытывать что-либо, кроме скорби. Единственным человеком, с которым я хотел поговорить, была Мэри, потому что я был уверен: она проживала то же, что и я. Только она смогла бы понять всю горечь утраты, наполнявшую меня. Я мог бы позвонить в приют, узнать о том, как она справляется с потерей, но я был так поглощен своими чувствами, что так и не нашел в себе сил это сделать. Я ощущал, что со смертью мистера Олдриджа я потерял и Мэри.

Мне было невыносимо сидеть взаперти, но я не мог заставить себя выйти. Я не хотел разговаривать ни с кем из домочадцев. Я устал плакать, но не мог остановиться. Голова гудела, и глаза жгло от непрекращающихся слез. Тело болело и просило о каком-то движении. Я забыл о личной гигиене. Я не хотел подходить к зеркалу, так как боялся посмотреть на свое опухшее лицо.

К концу первой недели траура я также лежал в кровати, и мой взгляд безучастно скользил по книгам на отцовском стеллаже. Вдруг он остановился на книге, которая уже прежде привлекла мое внимание, еще до смерти мистера Олдриджа. На корешке книги в бежевой суперобложке была надпись: Дж. Р. Р. Толкин. «Возвращение короля». Когда я заметил эту книгу впервые, я удивился: неужели отец заказал экземпляр и для себя? Эта книга имела особую сентиментальную значимость в наших отношениях. Я нехотя поднялся с кровати. Едва я снял книгу с полки, как увидел, что к атласной закладке-ляссе был привязан маленький ключ. У меня не было сомнений, что этот ключ подходил к отцовскому чемодану, но убедиться в этом не было возможности. Прежде у меня был чемодан, но не было ключа. Теперь у меня был ключ, но не было чемодана. Я вспомнил, что оставил чемодан в кладовке книжного магазина, который теперь был выставлен на продажу.

Глава 2. Уголь и чернила

Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.

Декабрь, 1961 г.

Когда я немного оправился от утраты, Хелена предложила мне поработать в офисе угольной компании, чтобы я мог отвлечься, так как потерял работу в книжном магазине, а одинокое заточение в комнате не способствовало моему исцелению. Я должен был заступить на должность ассистента Джона Нельсона, и тот пытался ввести меня в курс дела, объясняя, в чем состояла работа моего отца. Джон рассказал мне о налаживании отношений с профсоюзами, судебных исках, касающихся экологического следа компании, кризисном управлении во время аварий на шахтах, переговорах с крупными клиентами, планировании бюджета и прочих вопросах.

Я, в сущности, не был так глуп, чтобы не понимать ценности угля и значимости угольной компании для жизни города, но просто не разделял восторга Джона. Я понимал, что есть такие жизненно важные вещи, как топливо, металлы, продукты питания, чистая вода. Есть шахтеры, электрики, сотрудники пищевых фабрик, металлургических заводов, изобретатели, ученые, медики. Есть земледельцы, вспахивающие поля и взращивающие урожай, который попадает к нам на стол. Скотоводы, чьими трудами мы сыты. Строители, возводящие жилые дома, больницы, мосты, заводы и церкви. Водопроводчики, благодаря которым вода поступает к нам в жилища. Инженеры, проектирующие системы отопления или конвейерные ленты. Есть машинисты поездов и водители грузовиков, занимающиеся транспортировкой сырья и продуктов. Все эти отрасли и все эти люди делают нашу жизнь возможной, но это не то, что делает ее стоящей того, чтобы ее поддерживать. Все это – основа выживания, но мы живем не для этого.

Мы живем ради искусства, ради любви, ради поисков смысла. Мы живем ради историй, рассказанных у костра; ради созерцания звезд в ночном небе, держась за руки с любимыми; ради танцев под медную песню саксофона; ради кинокартин, от которых наворачиваются слезы; ради книг, способных увлечь нас от повседневных забот в другой мир; ради разговоров по душам; ради живописи, открывающей нам душу автора и позволяющей увидеть мир его глазами; ради младенцев, пахнущих грудным молоком и смеха детей, играющих на зеленой лужайке; ради бесед о Боге, – не важно, есть Он или нет – бесед, облагораживающих сердца.

Для этого существует другая категория тружеников – не слуги «дела», а слуги «духа». Существуем мы: писатели, поэты, драматурги, кинорежиссеры, актеры, композиторы, музыканты и певцы, хореографы и танцоры, живописцы, скульпторы, редакторы и критики, педагоги и священники, филологи и философы, но последние двое – почти одно и то же, ведь, как считал Сократ: «кто знает имена, тот знает и вещи»². Наши труды не наполнят ни один пустой желудок, не увлажнят потрескавшиеся от жажды губы, не принесут облегчения больному телу, не согреют ни одного прозябающего. Но они утолят духовный голод, жажду знаний, исцелят больной разум, принесут чувство причастности, тепло душевной близости, успокоят сумбур мыслей.

²Платон, диалог «Кратил»

Для меня искренне не было ничего важнее литературы; ничто не влекло мое сердце так, как писательство. Блез Паскаль писал, что главная задача человека – размышлять. Сенека увещевал не упражняться в силе рук или быстроте ног, не быть слишком озабоченным своей наружностью, ведь во всем этом мы уступаем скоту и диким зверям. Он призывал человека оставить соперничество с неразумными, бессловесными тварями в том, в чем мы неизбежно им проиграем, и направить свои усилия на единственное, в чем мы превосходим их, – на совершенствование разума. Именно этим писатель и занимается. Он выполняет главную задачу человечества – он размышляет: для себя и для каждого, кто впоследствии прочтет его труды.

Мне одновременно казалось, что я самый бесполезный человек на свете, и в то же время, что моя деятельность важнее любой другой. Я часто чувствовал себя бездельником, а затем вспоминал слова мистера Олдриджа о том, что «философ никогда не бывает более деятелен, чем в минуты размышления». Я осознал, что писатель не бывает более полезен человечеству, чем в часы, когда он пишет.

Я добирался на работу в компанию на отцовском велосипеде и каждое утро проезжал мимо книжной лавки. Дверь была заперта и опечатана. Я заглядывал сквозь стекло витрины в пустой торговый зал, на стеллажи, где моими стараниями были упорядочены книги, и с сожалением думал о том, что моя работа была проделана напрасно. Табличка «FOR SALE» насмешливо намекала на бессмысленность моих трудов. Я со скорбью вспоминал наши беседы с мистером Олдриджем. Речь мистера Олдриджа всегда была простой, безыскусной, сдержанной и размеренной. Одно слово у него плавно перетекало в другое и каждое было осмысленным, отрезвляющим или полезным для моего нравственного становления. Я же доверял мистеру Олдриджу почти все свои мысли и говорил так напористо, стремительно и многословно, что каждый раз старику приходилось усмирять мой пыл. Он причитал: «Ну и зарядил ты мне по ушам, мальчик» и предостерегал меня: «Мысль твоя, Томас, несется без удержу, не успеешь придержать ее и она приведет тебя к обрыву, коли будешь извергать слова с такой скоростью». Он любил отчитывать меня. Он воспитывал меня. Я вспомнил, как однажды отчитал его сам, за то, что тот ел свою ячменную похлебку в торговом зале. Я тут же почувствовал себя таким виноватым, глупым и ничтожным мальчишкой! От этих воспоминаний глаза застелила мокрая пелена слез.

Я пытался вникнуть в деятельность компании, посмотреть на все глазами отца. Но, насколько я чувствовал себя естественно в книжной лавке, настолько же неуместно – в угольной компании. Обстановка в офисе казалась чуждой и даже несколько сюрреалистичной. После тишины книжного магазина, нарушаемой только шелестом страниц, перелистываемых Мэри, меня раздражали гудение вентиляции, щелчки счетных машин, стук пишущих машинок, постоянный звон телефонов и приглушенная, но повсеместная болтовня. Кабинет отца находился обособленно, но я часто выходил в общий зал. Сотрудники – машинистки, клерки по документообороту, операторы счетных машин, финансовые аналитики, юрисконсульты, инженеры-проектировщики шахтного оборудования и другие – сидели в своих кабинах, огороженных друг от друга перегородками из матового стекла. В помещении стоял запах сигарет, воздух был серым от табачного дыма. Курили как мужчины, так и женщины, как в офисных коридорах, так и в залах совещаний.

В конце рабочей недели проводилось плановое собрание. Один из мужчин, с уставшим лицом и угольной пылью на ботинках, который выполнял обязанности наблюдателя за безопасностью на шахтах, будничным голосом заметил, что производственная смертность находится в пределах допустимого. После совещания, я покинул офис, и решил больше не возвращаться. Я не презирал этих людей и их работу, напротив, понял, каким важным делом они заняты. Но я был посторонним. Это был отлично отлаженный механизм, а я был в нем лишней деталью. Уйти оттуда было самым честным жестом. Я хотел оставаться честным перед собой, своими ценностями и перед этими людьми, чьей страсти я не разделял.

Однако, этот опыт, странным образом, вновь зажег во мне желание писать. Я решил, что не позволю своей любви к книгам и сочинительству умереть вместе с мистером Олдриджем. Я должен продолжать писать: ради моего школьного друга, Рэя Миллера, ради моего наставника, Альфреда Олдриджа. Я должен сказать все, чего они уже не смогут произнести своими навек замолкшими устами, но то, что они вложили в меня, то, чему научило меня знакомство с ними.

Еще до смерти мистера Олдриджа, я успел разослать свою рукопись в издательства. Хелена поручила Джону Нельсону сделать для меня шесть копий, и я разослал по экземпляру в издательские дома Random House, Viking Press, Farrar, Straus and Giroux, Harper & Brothers, а также в журналы The Atlantic Monthly и Harper’s Magazine. В конверт с рукописью я также вложил сопроводительное письмо, которое выглядело следующим образом:

Томас Бауэр

49 Фаргейн-стрит

Централия, Пенсильвания

Уважаемые господа,

Предлагаю на ваше рассмотрение рукопись моего эпистолярного романа под названием «Предсмертные записки», написанного в жанре романтической трагедии и социальной драмы. Объем произведения – около 60 000 слов. Его можно отнести к классическому bildungsroman – роману взросления, в духе «Над пропастью во ржи» Дж. Д. Сэлинджера и «Черного мальчика» Ричарда Райта. Это история о любви, утрате и поисках смысла жизни в условиях социального и расового неравенства в Америке времен Великой депрессии.

Сюжет повествует о друзьях детства, Рэе Харди, белом мальчике, растущем без отца, и Шарлотте Оуэн, чернокожей дочери рыбака. Действие романа разворачивается в маленькой рыбацкой деревне Гринклифф, расположенной на побережье Атлантического океана, в штате Мэн.

Судьба разлучает Рэя и Шарлотту, когда героям исполняется четырнадцать, и отец Шарлотты погибает во время бури на море. Шарлотта с матерью вынуждены перебраться в город, чтобы прокормиться, и поступают на службу в богатый дом в Бостоне. Находясь вдали друг от друга, Рэй и Шарлотта обмениваются письмами.

В результате несчастного случая, Рэй теряет способность ходить. Прикованный к инвалидному креслу, он находит отдушину в живописи. Он рисует акварельные зарисовки вымышленных пейзажей, и отправляет их в письмах Шарлотте, клея на конверты множество почтовых марок. Он утаивает от нее свою травму и выдает себя за путешествующего художника. Шарлотта же становится жертвой сексуального насилия. Сын ее работодателя принуждает ее быть его любовницей, когда сам помолвлен на белой девушке. Однако, Шарлотта в письмах изображает все так, будто это она помолвлена с сыном своего хозяина. Рэй и Шарлотта в тайне любят друг друга и продолжают переписку, скрывая правду о своей жизни – каждый хочет казаться счастливым и не быть обузой для другого.

В конце романа, Рэй решает скатиться с мыса в обрыв, но пишет в письме Шарлотте, что уезжает в дальнюю экспедицию и не сможет больше присылать писем. Шарлотта же понимает, что беременна от насильника, и решает повеситься, но пишет Рэю, будто выходит замуж и больше не сможет ему писать. Таким образом, их последние письма друг другу становятся их «предсмертными записками».

Поводом к написанию этой книги послужила личная трагедия: в юности я потерял близкого друга, который стал жертвой расовой травли. Его предсмертное письмо, адресованное мне, подвигло меня всерьез заняться литературой. Моя книга – попытка ответить на вопрос, мучивший меня с тех пор: всякая ли жизнь достойна того, чтобы ее прожить? Я верю, что она найдет отклик у читателя и заставит его задуматься о ценности жизни.

Благодарю за уделенное мне внимание! Прилагаю конверт с обратным адресом и марками для ответного письма.

С уважением,

Томас Бауэр

Когда я возвращался домой в тот пятничный вечер, после собрания, я вдруг заметил, что табличка «FOR SALE» перед магазином исчезла. Я понял, что помещение купили. Я знал, что это однажды произойдет, – более того, у магазина было отличное расположение, в самом центре города, на пересечении Сентр-стрит и Пакстон-стрит, – но я все же надеялся, что это произойдет не так скоро. Это было благоприятным стечение обстоятельств для Меган, дочери мистера Олдриджа, ведь ее семья находилась в Кливленде, и она не желала задерживаться в Централии надолго. Но я не мог порадоваться за нее. Мое сердце, еще не оправившееся от скорби по мистеру Олдриджу, опустилось в еще более мрачную пучину тоски. Чувство утраты, как черная и тягучая смола растекалось в моей груди.С момента отправки рукописей прошлой уже около трех недель, и ответных писем пока не приходило. Ожидание было мучительным, но оно служило хорошим признаком. Отправка стандартной формы с отказом занимала две-четыре недели. Если книга не заинтересовала при беглом просмотре, отказ в публикации приходил быстро. Если же рукопись вызвала интерес, ее могли передать старшему редактору для полного ознакомления, и тогда ответного письма можно было ждать месяцами. Вечерами я перечитывал «Мартина Идена», чтобы скрасить ожидание. Несмотря на трагический финал этого романа, для меня он был о том, как любовь к литературе может преобразить человека.

Магазин был последней нитью связи с мистером Олдриджем. Он словно стал для меня персонификацией самого старика: мрачный, но наполненный мудростью. Когда я проезжал мимо магазина и заглядывал в его окна, это дарило мне ощущение, что мистер Олдридж все еще присутствует в моей жизни: он в этих витринах, в этом окрашенном темно-зеленой краской фасаде, в вывеске «Книжный магазин мистера Олдриджа», которую теперь снимут, и сделают здесь, возможно, какую-нибудь закусочную.

Мне было больно, но осознание, что магазин продан, отрезвило меня. Я понял, что больше не мог тянуть время. У меня еще оставался второй ключ от книжной лавки, и мне нужно было поспешить забрать чемодан, прежде, чем новый владелец поменяет замки.

Глава 3. Эдмунд Актон

Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.

15-16 декабря, 1961 год.

Я без труда проник в книжную лавку. Все здесь будто застыло в свинцовой тишине и полумраке. Мэри не сидела за круглым столом у окна, мистер Олдридж не стоял за кассой. Раньше книжный магазин представлялся мне живым существом, наполненным дыханием и мыслью, теперь же, я увидел в нем лишь коммерческое помещение.

Я не включал свет в торговом зале и направился прямиком в кладовку. Потянув за шнуровой выключатель, я зажег тусклую лампочку под потолком. Я помнил, что чемодан был завернут в пищевой пергамент, и на нем была этикетка с десятичным кодом энциклопедии. Я быстро нашел его.

Я сорвал обертку и вновь осмотрел чемодан. Это был небольшой дипломат с замочной скважиной. По тяжести, в нем явно была не одежда.

Чемодан был у меня в руках, значит, отец покинул дом не добровольно и не запланировано. Возможно, по какой-то причине, ему пришлось уходить в спешке. Либо, он не покидал дома вообще, и его уход был инсценировкой. Но мне было страшно развивать эту мысль.

Чемодан оставили так, чтобы его обнаружил Марк, но ключ был спрятан так, чтобы его нашел я. Возможно, тот, кто подбросил чемодан Марку, знал, что Марк обязательно поделится находкой со мной. Но кто мог знать о книге, которая представляла для нас с отцом сентиментальную значимость, чтобы привязать ключ к закладке-ляссе? Возможно, тот, кто владел чемоданом и сам не знал, где хранится ключ, и хотел добраться до содержимого с моей помощью. Возможно ли, что сам отец оставил мне этот чемодан в качестве прощального послания? Может, он узнал что-то, что не мог доверить никому, кроме меня? Может, он знал, что ему предстоит исчезнуть, и подготовил чемодан заранее, а ключ спрятал там, где найти его смог бы только я?

Я вставил ключ в скважину, и крышка чемодана без труда поддалась. Я ожидал обнаружить внутри пистолет, или нож, или кипу каких-то компрометирующих документов. Однако, внутри лежала то ли книга, то ли блокнот. На обложке, на черной, потрескавшейся коже, золотым тиснением было выполнено изображение грифона – льва с головой орла. Я знал, что в геральдике, грифон означает всеохватывающую власть, – власть, как на земле, так и на небе, – ведь лев считается королем среди животных, а орел – среди птиц. В мифологии, грифон служит символом противоречия и олицетворяет нечто, что имеет двоякую натуру, совмещает в себе противоположности: добро и зло, жизнь и смерть. Я с любопытством стал разглядывать и изучать свою находку.

Я открыл фолиант и на форзаце увидел надпись: «Моему единственному наследнику. Здесь все, что тебе нужно знать о семье Дальберг-Актонов». Во мне что-то дрогнуло, и, затаив дыхание, я прочел строки на соседней странице, написанные уже другим почерком.

Текст был написан на среднеанглийском, в духе Чосера или ранних трудов Томаса Мора. Орфография была архаичной, спряжение глаголов – вычурным, но меня это не страшило. Я однажды прочитал «Беовульфа» в оригинале, пусть и не без помощи словаря староанглийского языка, поэтому был уверен, что справлюсь со среднеанглийским. Текст был следующим:

I saugh myn doughter brennen in the fyr.

The village men y-bounde hir to a stake and kyndleden the fyre.

Tunges of flaumës licked upon hir body;

Hir snow-whitë skin y-blakned and y-charred. ³

³Перевод со среднеанглийского языка на современный английский язык:

I saw my daughter burn in the fire.

The village men tied her to a stake and lit the pyre.

Tongues of flame licked at her body;

Her snow-white skin blackened and charred. (авт. примеч.)

Мне пришлось хорошенько вникнуть в слова, чтобы расшифровать написанное, но вскоре чтение этого текста не составляло для меня труда. Я адаптировался к орфографии и продолжил читать, не замечая архаичности написания.

Я видел, как моя дочь горела в огне.

Деревенские мужчины привязали её к столбу и развели костер.

Языки пламени обгладывали её тело;

белоснежная, фарфоровая кожа обуглилась.

В ее глазах сверкали красные языки пламени,

и она издавала преисподний крик агонии.

Я не мог ничем помочь.

Собралась толпа зевак.

Чьи-то лица исказил ужас, кто-то наслаждался зрелищем с довольной ухмылкой на лице.

Другие кричали: «Жги ведьму!».

Я же стоял беспомощно в стороне, удерживаемый сильными руками двух дюжих молодых людей, и мой вопль сливался с воплем моей дочери, горящей в огне.

Ниже была подпись: «Эдмунд Актон, 1 ноября, 1490 год». Я понял, что держу оригинальный манускрипт, датируемый концом пятнадцатого века. Эта запись была сделана еще до того, как появилась фамилия Дальберг-Актон, в результате брака английского аристократа и представительницы рода немецких прелатов. Эдмунд Актон, вероятнее всего, относился к английскому пэрству, поскольку владел грамотой.

К тому времени, английский первопечатник Уильям Кэкстон уже основал первую типографию в Лондоне, и в стране уже существовало множество печатных изданий. Однако, печать еще не вытеснила рукописные формы, и орфография еще не была стандартизирована, так как первая попытка унифицировать правописание английского языка была предпринята только в 1604 году, Робертом Кодри в его Table Alphabeticall – алфавитном перечне слов. Люди писали на слух, ориентируясь на региональный диалект, поэтому у каждого была своя индивидуальная орфография. Так и у Эдмунда Актона присутствовали особенности письма, близкие к староанглийскому языку, а также элементы, относящиеся к ранненовоанглийскому.

Я бегло, не вчитываясь, пролистал еще несколько страниц. Пергамент был плотным, но пожелтевшим от времени; чернила поблекли, но текст сохранился в полном объеме, без пробелов и утрат. От разрушающего действия времени эти листы оберегал качественный, хотя и потрескавшийся, кожаный переплет.

Как писатель и ценитель литературы, я пришел в восторг от того, что в моих руках был средневековый рукописный текст, но я понимал, что это не развлекательная художественная литература, а семейная хроника, которая могла пролить свет на прошлое семьи, частью которой, по вине отца, стал и я. От Эдмунда Актона до Хелены Дальберг-Актон могло пролегать около двадцати поколений, но то, что эта семейная реликвия сохранилась в течение почти пяти столетий, говорит об очень крепкой родовой связи.

Повествование начинается с весьма мрачного и трагического эпизода, который, вероятно, был переломным для Эдмунда Актона, и стал причиной, почему он начал вести записи. «Жги ведьму!». Что же там случилось? Насколько мне известно, в Англии не было инквизиции, как в Испании или других частях континентальной Европы. Но был церковный суд, который мог обвинить в ереси и занятии колдовством, а также, сожжение на костре могло бы народным самосудом. Мне хотелось продолжить чтение, чтобы разобраться в случившемся, но, глянув на наручные часы, я обнаружил, что был уже час ночи. Мне нужно было поспешить домой, чтобы не вызывать тревоги и подозрения.

Блокнот с записями Эдмунда Актона я без сомнений намеревался оставить себе, пока не прочту его целиком и не выясню, какую информацию отец хотел передать мне об этом семействе. Я даже не догадывался тогда, что найду в этих записях не только сведения о прошлой и будущей судьбе Дальберг-Актонов, но и о своей собственной грядущей участи. Я не мог и представить, как тесно мое предназначение переплетено с домом Дальберг-Актонов.

Но тогда меня занимал другой вопрос. Что было делать с чемоданом? Даже после того, как я открыл его и извлек содержимое, он продолжал оставаться проблемой. Я не мог просто избавиться от него, ведь он был главной и даже единственной уликой в деле о пропаже моего отца. Я также не мог передать его полиции, ведь не доверял Билли Фаусту. Отдать чемодан ему означало лишиться единственной зацепки. Мне нужен был кто-то, кому бы я мог доверять – кто-то сторонний, желательно, не из этого города, не подверженный влиянию Хелены, и обладающий какой-либо силой, чтобы противостоять ей. Но, пока я не нашел такого человека, мне предстояло найти новый тайник для чемодана.

Казалось, препятствия поджидали меня на каждом шагу: открывался один замок, и тут же находился следующий, который было необходимо отпереть. Теперь мне нужен был ключ от шурфа угольной шахты. В заброшенной шахте я мог бы отыскать укромный уголок для чемодана. Один ключ висел на поясе у Гарма, этого сторожевого пса, а еще один, запасной, был, возможно, спрятан где-то у Хелены в комнате.

Глава 4. Айзек Дальберг-Актон

Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.

Суббота, 16 декабря 1961 года.

Я снова обернул чемодан в пергамент и отправился домой. Я разбудил Марка. Он не обрадовался, снова увидев чемодан, но понимал, почему я больше не мог держать его в книжной лавке и почему не мог от него избавиться. Насчет содержимого я солгал, что в чемодане была только лишь книга, которая когда-то имела для нас с отцом сентиментальную значимость, – «Возвращение короля». Я не хотел рассказывать о дневнике Эдмунда Актона. Мы сошлись на том, чтобы спрятать чемодан в шахте и придумали план, как туда проникнуть, а пока Марк согласился еще немного подержать чемодан у себя.

***

Когда я направлялся в свою комнату, Хелена услышала мои шаги в коридоре и окликнула:

– Томас, это ты?

Я вошел в ее спальню.

Камин был разожжен. В комнате было хорошо натоплено. Хелена лежала в полумраке на бордовых сатиновых простынях. Я заметил, что она читала «Постороннего» Альбера Камю. Ее, по обыкновению, мучала бессонница.

– Спасибо, что зашел, – сказала она, глядя на меня виноватыми светло-карими глазами, в которых медным блеском отражалось пламя камина, – Мы с тобой почти не разговаривали с тех пор, как произошло это несчастье с Альфредом Олдриджем. Мне очень жаль. Я знаю, ты любил его, и тебе нравилось работать в книжном магазине. Как дела в угольной компании?

Я снял пальто и присел на край кровати.

– Я туда не вернусь.

Она вздохнула, но не пыталась меня переубедить.

– Я понимаю твое решение. Работа в угольной компании, вероятно, показалась тебе слишком будничной и лишенной романтики. Я вижу, что твой интерес направлен на нечто другое, более возвышенное. Твой отец, напротив, приземленный и прагматичный человек. Он действительно любит свою работу. Он не склонен размышлять о «вечном», его всегда занимали насущные проблемы, и он стремился облегчить жизни простых рабочих, принести процветание в наш город. Я уважаю его за это, но, мне всегда казалось, что ему недостает дальновидности: не в отношении развития компании, а касательно собственной жизни. Ты же, однако, не делец, а мыслитель. Но, ты не замечаешь, что писателей стало как-то очень много в последнее время?

В этом вопросе я почувствовал укол в свою сторону. Последние несколько дней я старался убедить себя, что занимаюсь важным ремеслом, а теперь вновь почувствовал свою уязвимость и необходимость защищать себя и свое поприще. Интонация, с которой она задала этот вопрос, словно намекала, что рост числа людей, занимающихся этим делом, обесценивает его, а не подчеркивает его значимость.

– Я смотрю на это иначе. Мне кажется, неверна постановка вопроса. Не писателей стало много, просто больше людей стали грамотными, а массовое производство печатных изданий стало более доступным. Писательство перестало быть элитарной практикой аристократов и священнослужителей и стало доступно каждому, у кого есть бумага, чернила и мысль. Писательство – это не профессия, это отражение человеческой натуры. Все люди, по природе своей, рассказчики, просто не все облекают свои истории в письменную форму. До литературы была устная традиция. Пещерные женщины, ожидая мужчин с охоты, обменивались сплетнями, отражая факты социальной жизни в своих рассказах; вечером мужчины возвращались с добычей и рассказывали о своих приключениях и подвигах. Античные философы выходили на площади и вещали перед народом. Средневековые драматурги ставили мистерии и моралите. Форма подачи историй менялась, но человеческая натура оставалась неизменной. Мы всегда были рассказчиками. Я думаю, что именно это уникальное свойство – выдумывать, сочинять, рассказывать – составляет фундаментальную основу человека как вида, и в этом его главное отличие от животных. Только человек способен создавать фантазии и, самое удивительное, верить им. Человек способен обманывать и обманываться сам. Только люди объединяются вокруг религии, идеологии или цели, которая даже может идти вразрез с инстинктом выживания. Физический мир, может, и построен из атомов, но человечество строится на историях.

Мы, люди, здесь в целом только за тем, чтобы рассказывать истории. Я часто думаю, что мозг не участвует в принятии решений – за это отвечают инстинкты. В этом плане я бихевиористский детерминист. Мне кажется, что мозг – это лишь интерпретирующая машина. Мы просто пересказываем случившееся, дополняя своими эмоциями и оценками. Мы не можем контролировать происходящее. Вся свобода воли человека заключается лишь в том, как интерпретировать произошедшее, каким спектром эмоций на него отреагировать и какие выводы сделать.

Она внимательно смотрела на меня. На губах не было свойственной ей насмешливой улыбки, в глазах не было лукавства, которое обыкновенно указывало на то, что она заготавливает для меня очередную морально-интеллектуальную ловушку. Ее лицо приняло серьезное выражение, а ее задумчиво-печальный взор с каким-то особым проникновением впивался в меня. В ту ночь я впервые почувствовал, что она не просто слушает, но и стремится меня понять. И на какое-то мгновение, мне даже показалось, что она… любит меня! И по-настоящему дорожит мной. Это ощущение было особенно странным.

– Твоя книга – это попытка интерпретировать нечто, что произошло с тобой в прошлом? – Спросила она. – Почему ты решил писать от первого лица? Как много тебя в главном герое?

– Есть нечто особое в том, чтобы писать от первого лица, – Ответил я, – Ты словно срастаешься с героем, лучше понимаешь его поступки, чувства и мотивацию, а следовательно, его лучше понимает и читатель. Ни один герой не становится тебе так дорог, как тот, которого ты писал от первого лица. Бедность, жизнь без отца и ощущение собственной беспомощности перед данностями жизни – это то, что я делю с Рэем.

– Какую мысль ты хотел донести в своем произведении?

– Как я писал в сопроводительном письме издательствам, цель моей работы – разобраться в фундаментальном вопросе философии, поставленном Альбером Камю: «стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить?». Но, откровенно говоря, это лишь «красноречивая» формулировка. Если признаться честно, я не знаю, что я хотел донести. Хотелось бы донести что-то важное: жизнеутверждающее или не очень. Но потом я осознал, что то, что должно быть сказано, так или иначе неизбежно прольется на страницы, даже если останется только между строк. По правде говоря, все, что ты можешь изложить в тексте – это себя самого. Любая книга – это лишь портрет автора, со всеми его приглядными и неприглядными сторонами, с достоинствами и изъянами. В конечном счете, единственная призма и единственный ограничитель, через который ты видишь мир, это – ты сам. Ты не можешь сказать что-то такое, что было бы больше тебя самого. Масштаб произведения соразмерен масштабу личности его создателя. Я хочу быть изданным и считаю, что моя работа заслуживает читательского внимания, но, если приглядеться к моему тексту, то задумка была внушительной, а реализация – узкой, как я сам.

Хелена прервала мой монолог.

– Ты слишком критичен по отношению к себе и упускаешь из виду важную деталь: книга не закончена, пока ее не прочтет читатель. Любое произведение искусства, будь то книга, картина, музыкальная композиция или фильм – это результат сотворчества автора и того, кто будет с этим продуктом взаимодействовать впоследствии. Ты сказал, что книга – это портрет автора, но также, книга – это зеркало для читателя. Вопрос не в том, нравится ли ему книга, а в том, нравится ли ему собственное отражение. Автор не может дать больше, чем есть в нем самом, но и читатель, не может вынести больше, чем способен вместить.

Мне понравилось то, что я увидела в твоей книге. И в себе самой, благодаря ей. Для меня твой роман не про тягу к смерти, а про искреннюю жажду жить, но жить свободно. Мне кажется, вопрос, поставленный в твоей книге, на самом деле звучит так: «Стоит ли бороться за жизнь, которую пишут за тебя другие; жизнь, в которой ты лишь наблюдатель, или, как ты сам выразился, интерпретирующая машина, а не актор действия; жизнь, что строится по чужому, а не твоему чертежу? Стоит ли продолжать бороться или единственным проявлением свободной воли было бы закончить свою историю? У героев отняли жизнь, к которой они стремились. Они стали заложниками ситуации, которую не могли ни изменить, ни принять. Умирать страшно, но жить порой бывает еще страшнее, и вопрос только в том, какому страху ты подашься, а какому будешь противостоять.

Ее глаза блестели. Она говорила с такой страстью, которой я никогда еще не видел в ней прежде. И я пришел в восторг от того, что это я вызвал в ней такие сильные чувства. Я полюбил ее вновь, с новой силой. Если книга – это продукт сотворчества, то я хотел творить только с ней, писать только для нее.

– Как же ты придумал такой мрачный сюжет? Почему обрек героев на такую тяжелую судьбу без шанса избежать трагического конца?

– Не поймите меня неправильно, но я ничего не придумывал, – ответил я откровенно, веря, в то, что говорю, – Хороший рассказчик, как вижу его я, ничего не выдумывает, а лишь пересказывает случившееся. Я просто рассказал историю, которая произошла, не наяву, а в моей голове, и все же, ни одна моя мыслительная мышца не приложила усилия, чтобы придумать произошедшее. Весь писательский труд заключался только в том, чтобы облечь произошедшее в нужные слова. Наверное, душа наполняется жизненным опытом – тем, что происходит с нами, с окружающими, тем, что мы узнаем из слухов, о чем читаем – и потом она передает это подсознанию, а оно ставит умозрительные пьесы. Ты видишь их, а потом пересказываешь. Вот и все. Я не мог написать иначе, ведь тогда бы я солгал.

– Объясни мне эпизод, где Рэй переписывал пейзаж мыса снова и снова, и решился на уход из жизни, только когда наконец был доволен своей работой.

– Думаю, это легко понять. Он не хотел уходить прежде, чем создаст нечто в чем было бы отражение его самого, его стремлений, несбыточных мечт. Он хотел оставить после себя что-то. Как писал Рэй Бредбери: «Что-то, чего при жизни касались твои пальцы, в чем после смерти найдет прибежище твоя душа…»

– «Люди будут смотреть на взращенное тобою дерево или цветок, и в эту минуту ты будешь жив», – закончила за меня цитату Хелена⁴.

⁴Рэй Брэдбери, «451 градус по Фаренгейту» (1953 г.)

Она посмотрела на портрет юноши, приставленный к стене. На этот раз, он не был занавешен драпировкой.

– Прости, что так резко отреагировала, когда увидела, что ты рассматриваешь портрет.

– Я понимаю. Наверное, он служит болезненным напоминанием о брате, которого вы потеряли, а я вторгся в сокровенное пространство.

– Брате?

– Разве это не портрет вашего брата? Этот юноша очень похож на вас.

Я увидел горечь в ее глазах.

– Нет-нет… это не брат… – она замотала головой и понуро опустила голову – Это мой сын.

Я замолк. Повисло напряженное молчание. Я впервые слышал о сыне. Вдруг я вспомнил, что Элизабет вскользь упоминала о какой-то неприятной истории, которую в этом доме не любят поднимать. Хелена решилась заговорить:

– Я всегда хотела сына. Вскоре, после того как мы с Полом поженились, я забеременела и родила двух девочек. Примерно в то время, мы наняли Лили, мать Дорати, чтобы та заботилась обо мне во время беременности и помогала с новорожденными. Спустя полгода после близняшек, у меня был выкидыш на очень маленьком сроке, а еще через полгода, я забеременела вновь, и это был мальчик, долгожданный наследник. Я назвала его Айзек, в честь библейского героя, первенца Авраама и Сарры, имя которого с иврита означает «будет смеяться», потому что Сарра, не веря чуду, которое с ней произошло, рассмеялась, узнав о своей беременности. Это имя подходило ему. Близняшки в младенческом возрасте постоянно плакали и кричали, но Айзек был таким спокойным и радостным ребенком, а его смех разливал теплый солнечный свет в моей груди. В этом ребенке было средоточие всех моих радостей и надежд. Однако, в свою первую зиму, он умер он пневмонии, которая унесла его жизнь всего за две ночи, несмотря на лечение. Я не знала, куда излить свою боль. Его уже не было у меня на руках, но я все еще помнила взгляд его карих глаз, которые, при ярком солнечном свете переливались словно янтарные камушки. Я взяла холст и постаралась запечатлеть эти глаза, такими, как помнила их. Но я изобразила его молодым юношей, так как у меня не было возможности узнать, каким он станет, когда вырастет. Я представила его таким. На этом портрете, он, пожалуй, выглядит так, как если бы был твоим ровесником.

Она посмотрела мне в глаза, и, вдруг, ее подбородок дрогнул, она закрыла лицо руками и разрыдалась. Я подсел ближе и положил ладони на ее плечи. Она обняла меня и уронила голову мне на плечо, продолжая лить слезы. Я почувствовал, что в этом рассказе не было ни толики лжи. Она была открыта передо мной, честна, так уязвима и разбита. Ее душа была передо мной, как на ладони. Я мог бы сказать, что она была для меня как открытая книга, но, в то же время, внутри этой книги был криптотекст, к которому было непросто подобрать ключ.

– А потом, со мной случилась эта болезнь… – слабо проговорила она.

– Какая болезнь?

– Это… редкое заболевание… – Она вновь села, откинувшись на изголовье кровати. Она продолжала, смотря пустыми глазами в пространство перед ней. – От него нельзя излечиться, только поддерживать жизнь, насколько сможешь бороться. Поэтому я постоянно пью… – она указала на пустые винные бутылки, разбросанные по всей комнате, – чтобы заглушить эту боль, как физическую, так и душевную.

Я не здорова, Томас. У меня не только больное тело, но и больной разум и больная душа. А я слишком страстно люблю жить, хочу жить, и эта страсть сводит меня с ума. Я не понимаю стоиков с их «умеренностью во всем». Лучше уж быть страстным: здоровая это страсть или не очень. Лишь бы не быть безразличным. Не как господин Мерсо. – Она указала на книгу Альбера Камю, которая лежала подле нее. – Человек, который равнодушен ко всему – «посторонний» для жизни. И вот, как красиво написано, только послушай:

Если бы меня заставили жить в стволе высохшего дерева и совсем ничего нельзя было бы делать, только смотреть, как цветет небо над головой, я бы понемногу и к этому привык. ⁵

⁵Альбер Камю, «Посторонний» (1942 г.)

Человек ко всему может привыкнуть – к боли, к одиночеству – лишь бы жить! Ты так не считаешь?

Я так не считал, но не хотел спорить, видя, как она подавлена. Я пожал плечами.

– Ты должен понимать это. Неспроста Рэй снова и снова писал пейзаж мыса, и ты не просто так написал книгу. Творчество – это попытка обрести бессмертие.

– Я понимаю, откуда произрастает ваш страх. – Я попытался выразить поддержку. – Я пережил смерть школьного друга, а затем смерть наставника, и я едва смог прийти в себя после последней. Вы же потеряли столько близких: мать и отца, брата и сестру, дедушку, сына… а теперь пропал ваш муж.

Упомянув о брате Хелены, я также вспомнил о битве при горе Блэр. Рассказанное Элизабет еще несколько месяцев назад все еще не укладывалось у меня в голове и вызывало массу вопросов.

– Вы, кажется, говорили, что ваш брат умер на войне. В какой войне он погиб?

Она, казалось, растерялась от заданного вопроса.

– Он погиб при… Битве горняков Западной Вирджинии, – неуверенно ответила она.

– В битве при горе Блэр?

– Да, в ней.

Она пыталась придать лицу убедительное выражение, и все же голос ее не был твердым. Я не мог понять, почему она лгала. Если же это было правдой, то все представлялось в еще более странном свете.

Глава 5. Ключи и замки

Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.

Суббота, 16 декабря 1961 года.

Хелена уснула с мокрыми ресницами и засохшими слезами на щеках. Я глядел на ее чарующее, молодое лицо – четкий овал, острые скулы, гладкая кожа, алые губы – и недоумевал, как она может быть настолько красивой. Я любовался ей, пока тяжесть не навалилась на мои веки.

Мне снился грифон восседающий на троне. Шерсть его львиного туловища отливала золотом, а оперение орлиной головы было белоснежным. Трон обвивал исполинский черный змей. Его чешуя была подобна камням черного опала и блестела в лучах солнца. Казалось, змей преклонялся перед грифоном, а тот покровительствовал ему.

Кто-то легонько коснулся моего плеча, и я проснулся. Передо мной стояла молодая женщина, блондинка. У нее были добрые, но печальные голубые глаза. Я уже видел ее прежде, в одном из своих снов. Она приложила палец к губам, а затем поманила меня рукой, указывая, чтобы я следовал за ней. Я мог бы испугаться ночной посетительницы, но ее вид не внушал мне ужаса – напротив, мне хотелось ей довериться. Мы спустились по лестнице на первый этаж, миновали холл и, через дверь на кухне, вышли на задний двор. Мы прошли по лужайке прямо к шурфу шахты, который, к моему удивлению, был открыт. В прямоугольном отверстии зияла темная дыра. Вертикальный спуск уходил далеко вглубь. Женщина влезла в шурф и скрылась из виду.

Я остался один и с минуту стоял в нерешительности, собираясь с духом и озираясь по сторонам. Фонарика не было, чтобы осветить себе путь, прежде чем погрузиться в неизвестное. Пришлось действовать вслепую. Я свесился на краю бездны ногами вниз, нащупал ржавую перекладину металлической лестницы и стал медленно перебирать руками, осторожно ища опору ногам. Казалось, я опускаюсь не в шахту, а в утробу какого-то древнего чудовища. Спуск был довольно длинным, но я, наконец, достиг дна, вымощенного каменной кладкой.

Женщина ждала меня внизу. Я увидел туннель. Женщина направилась вглубь него, и я последовал за ней. Мы шли долго, пока не достигли массивной железной двери во влажной земляной стене туннеля. Моя проводница протянула мне небольшой ключ и указала на дверь. Прежде чем вставить ключ в замочную скважину, я приложил ухо к двери и прислушался. По ту сторону послышался тихий плач. Плач перерос в надрывное рыдание, а затем – в вой, наполненный ужасом и безысходностью. Я поспешил отворить дверь, но как только я сделал это, на меня обрушился жар пламени, которое полыхало в потаенной комнате. Мне показалось, что какое-то искаженное, жуткое лицо с воплем несется ко мне через огонь, и, напуганный, я проснулся.

Я глянул на наручные часы. Я спал недолго. Хелена мирно лежала рядом. Ее глаза были закрыты, а дыхание было спокойным и размеренным. Я решил, что то был подходящий момент для поисков запасного ключа от шурфа, если такой у Хелены был. Я тихонько поднялся с кровати, стараясь не потревожить женщину, и огляделся. Я передвигался по комнате на носочках, постоянно бросая взгляд на Хелену, чтобы убедиться, что она не проснулась. Я осмотрел книжный шкаф, скользя пальцами по корешкам, но не обнаружил ничего примечательного. В гардеробе не было ничего, кроме небрежно брошенной одежды, мятых платьев на вешалках и разноцветных круглых коробок для хранения шляп. Я решил заглянуть в трюмо, которое представляло собой трехстворчатое зеркало над туалетным столиком с выдвижными ящиками. На столешнице были разбросаны флаконы духов, различные гребни для волос, палитры теней, губные помады и другие вещицы, назначение которых я мог только угадывать. Глядя в зеркало на спящую Хелену в тусклом свете из камина, я осторожно выдвинул один из ящиков, и тут же мне в нос ударил запах пыли и пудры. Я принялся ворошить предметы в ящике и подумал, что в случае чего, просто скажу, что искал аспирин от головной боли. В ящике царил беспорядок: здесь были различные женские безделушки, какие-то бумаги, конверты, жемчужная нить, обручальное кольцо, которое Хелена больше не носила, набор для шитья, пуговицы, шпильки для волос, баночки со снотворным и болеутоляющим. Среди этого бардака я обнаружил небольшой ключ на цепочке. Он не был похож на ключ от навесного замка. Я помнил, как выглядел ключ, висевший на поясе у Гарма: я приметил его еще во время своей первой встречи с дворецким. То был короткий, толстый ключ с простой бородкой, а в руке у меня оказался плоский, зубчатый дверной ключ. Но этот ключ на цепочке интересовал меня не менее, особенно в свете сна, который я видел. Может ли быть, чтобы в заброшенной шахте была какая-то потайная комната? Для чего она служила? Что там скрывалось? Я бросил очередной взгляд на спящую Хелену, засунул ключ в карман брюк, взял свое пальто и тихо вышел из спальни.

Глава 6. Белая глина

Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.

Суббота, 16 декабря 1961 года.

Я направился в свою комнату и достал из внутреннего кармана пальто дневник Эдмунда Актона. Я снял суперобложку с «Возвращения короля» и обернул в нее дневник, чтобы тот не привлекал внимания, и я мог носить его с собой.

В ту ночь я больше не мог уснуть. Я взял дневник и спустился на кухню. Сварил кофе в турке, включил торшер в столовой и с чашкой ароматного напитка расположился за столом рядом с портретом Грэхама Дальберг-Антона. На позолоченной табличке в тусклом свете торшера сверкала надпись: «Грэхам Вистан Дальберг–Актон. 30 ноября 1874 – 4 июня 1941».

Я вновь вернулся к размышлениям о брате Хелены. Из учебников по истории Америки, которые я перечитал после рассказа Элизабет, я убедился, что Битва горняков Западной Вирджинии произошла в 1921 году. По словам Элизабет, после этого события семья Дальберг-Актонов с частью прислуги перебралась в Централию: Грэхам, Хелена, Гарм и Элизабет. Старушка в своем рассказе ничего не упомянула о брате Хелены. Прежде я думал, что миссис Фостер за давностью лет перепутала хронологию событий, но теперь, ее рассказ подтверждался словами Хелены. Хелена сказала, что ее брат умер во время войны. Если она хотела солгать, она могла назвать любой другой военный конфликт, который вызвал бы у меня больше веры, например, нападение на Перл-Харбор во время Второй мировой войны, всего двадцать лет назад. Но она сказала, что ее брат погиб при Битве у горы Блэр, что произошло сорок лет назад. То было восстание шахтеров, а следовательно, если брат Хелены участвовал в этом сражении, значит он и сам как-то был связан с работой на шахте.

Я еще хорошо помнил то, что прочитал тогда, в книжном магазине, о состоянии горнодобывающей промышленности во время разгара гражданского восстания шахтеров. В двадцатых годах еще не существовало единого федерального закона, регулирующего детский труд. Минимальный возраст для подземных работ – восемнадцать лет – был установлен только при Франклине Рузвельте Законом о справедливых условиях труда 1938-го года. На шахту брали мальчиков начиная с восьми лет для ручной сортировки угля или в качестве погонщиков мулов, запряженных в вагонетки. С четырнадцати лет, подросток уже мог быть обычным рабочим на подхвате. Согласно документальным хроникам, среди восставших шахтеров многие были подростками и молодыми мужчинами. Но, в любом случае, было ли младшему брату Хелены на момент восстания восемь или восемнадцать, к моменту моего повествования, если бы тот все еще был жив, ему было бы около пятидесяти или даже за шестьдесят, при том, что Хелена едва выглядела на двадцать пять.

Я вспомнил о болезни, о которой обмолвилась Хелена, и недоумевал, что это за заболевание, которое невозможно излечить, но при котором больная остается такой юной? Также у меня в голове не укладывалось, как внук угольного магната оказался вовлечен в бунт рабочего класса? Я не мог представить себе восьмилетнего Дальберг-Актона с чумазым лицом и черными ладонями, сортирующего уголь. Вся эта история по-прежнему оставалась для меня полной загадок.

Я допил кофе и отставил кружку в сторону. Я открыл дневник Актона на том месте, где остановился в прошлый раз. Эта находка и то, что скрывалось в шахте – были двумя ключами, ведущими к разгадке тайн семества Дальберг-Актонов.

Я начал чтение следующего отрывка.

В нашей семье на протяжении тысячелетий из уст в уста передается легенда о возникновении нашего рода. После того как мы были изгнаны с нашей родной земли, мы поселились в Англии, потому что наше родовое имя созвучно древней английской дворянской фамилии Актон. С древнеанглийского языка она означает «дубовая ферма», где āc – это «дуб», а tūn – «поселение», но наша фамилия имеет другое происхождение, и ее этимология относит нас к самому первобытному времени. В семейном предании говорится, что наша фамилия произошла от древнего корня, существовавшего в общем праязыке, который означает «белый».

Согласно труду Иосифа Флавия, «адам» с иврита означает «красный»⁶, так как согласно еврейской философской антропологии, человек был сотворен из красной глины. А наш род носит фамилию, происходящую от корня «белый», как бы подчеркивая, что мы отличаемся от большинства. Будто бы мы были сотворены из другого материала – из белой глины. Красная глина более пластична и податлива по сравнению с белой – так и Актоны всегда отличались особым упрямством и стойкостью пред лицом неудач. Наша фамилия – напоминание, что история нашего рода пошла отличным путем от развития всеобщей истории.

⁶Иосиф Флавий, «Иудейские древности» (I в. н.э.)

Наш родной дом сокрыт от посторонних глаз в потаенном уголке мира. Это часть древней легенды о гневе богов, огненном древе и изгнании, к которой я вернусь позже. По воле богов наша родная земля была затянута куполом, который отгородил ее от остального мира, но также закрыл собой солнце и луну, погрузив все во мрак. Тогда, как гласит предание, прекрасная дева по имени Соль принесла себя в жертву, чтобы превратиться в звезду и стать новым солнцем под куполом. Ее брат Мани последовал за ней, освещая небосвод ночью. В честь лучезарной героини легенды я нарек свою златовласую дочь Ассоль, что означает «Стремящаяся к солнцу». Назвав ее так, я предрек ее судьбу. Она сгорела в ярком пламени, озарив своим светом нам путь среди мрака – путь к давно утраченному дому. Ассоль стала агнцем, закланным за грехи наших предков, чтобы мы с очищенной совестью могли вернуться домой, откуда ранее были изгнаны.

Я обратил внимание на дату. Между первой записью, которую я прочел в книжной лавке, датируемой 1 ноября 1490 года, и второй, от 13 марта 1491 года, прошло более четырех месяцев. Мне подумалось, что первая заметка была попыткой Актона излить свою боль на страницы, и только спустя несколько месяцев он начал оправляться от потери и всерьез вести дневник, чтобы переосмыслить трагедию Ассоль в контексте сложной родовой истории.

Я ощутил в этом фрагменте нотки элитаризма, а также задался вопросом, откуда эта ветвь Актонов эмигрировала в Англию. Если созвучность фамилий была лишь прикрытием, чтобы вписаться в английскую аристократию, то кем эти люди были на самом деле? Это семейное космогоническое предание служило высокомерной попыткой утвердить свою избранность или то был искренний плач о трагической судьбе, изгнании и болезненном ощущении своей инаковости среди остальных людей?

Кроме прочего, я различил в этом отрывке знакомые образы Соль и Мани. Рассказ Актона объединял в себе элементы еврейской традиции и скандинавской мифологии. В какой степени эта история соответствовала действительности, а в какой была лишь иносказательной метафорой? Насколько сам Эдмунд Актон верил этому преданию?

Относительно альтернативной этимологии фамилии, я допускал, что такое происхождение могло быть возможным. Мне было известно, что в тюркских языках, ак означает «белый», а тон или тун могло означать шкуру или кожу. Иными словами, на прототюрском языке, словом «ак-тон» мог обозначаться светлокожий человек.

Мои познания об иноязычных корнях были почерпнуты из книг по компаративной лингвистике. Я считал, что человек, искренне восхищающийся словом, как удивительным феноменом передачи информации через пространство и время, должен интересоваться не только родным языком, но видеть в нем лишь одну из множества подсказок к удивительной загадке общечеловеческого праязыка и универсалий человеческого мышления.

Размышляя над этой семейной сагой, что оказалась у меня в руках, я вновь поднял глаза на портрет Грэхама Дальберг-Актона. Тяжелый взгляд карих глаз нависал надо мной, но я не страшился его. Глядя на резкие черты и сжатые в тонкую линию губы Грэхама, я был уверен, что при жизни то был суровый, властный и влиятельный человек. Но смерть уравнивает всех. Я помнил слова мистера Олдриджа в нашу последнюю встречу с ним: «Смерть хоть и неумолима, зато беспристрастна, всех обрекает на одну и ту же участь… Смерть благороднее фортуны, которая одних воздвигает на небывалые высоты, других низвергает на самое дно жизни и выбирает любимчиков по произволу».

Глава 7. Семьдесят капель

Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.

Суббота, 16 декабря 1961 года.

Утром я взял отцовский велосипед и отправился в аптеку. Я построил свой маршрут мимо книжной лавки, чтобы посмотреть, во что ее превратил новый владелец. Таблички «продается» больше не было, но магазин все так же стоял нетронутым. Это принесло мне временное облегчение.

Я пожаловался аптекарю на хроническую бессонницу и попросил порекомендовать сильнодействующее снотворное. Он предложил несколько препаратов, и я расспросил о каждом. У всех был резкий запах и, согласно предостережению аптекаря, неприятный, горьковатый вкус, но в некоторых этот недостаток был более ощутим. Один из препаратов считался наиболее безопасным и его применяли даже в педиатрии как мягкое успокоительное. Он приходил в действие уже через десять-пятнадцать минут. Я выбрал другое средство – его эффект наступал через полчаса-час. У него был высокий риск смертности при передозировке, зато вкус был менее выражен. Мне больше всего подходил формат в каплях, так как – я указал на это аптекарю – я не любил проглатывать таблетки. Он протянул мне маленький бутылек с прозрачной жидкостью и пипетку, а затем проинструктировал относительно дозировки и выдал памятку на листке. После аптеки я заехал в хозяйственный магазин и купил несколько восковых свечей, мизинчиковые батарейки и крем для полировки обуви в круглой жестяной банке.

***

Я волновался в ожидании предстоящего вечера и, чтобы скоротать время, сел за печатную машинку. Я зафиксировал события, произошедшие со мной за последние пару дней. Я описал свое проникновение в книжный магазин, открытие чемодана и свою находку. Я в общих чертах законспектировал первые две заметки из дневника Эдмунда Актона и сделанные мною выводы из прочитанного. Я записал то, что узнал от Хелены о ее сыне и брате, а также вычисления, которые я сделал относительно возраста женщины.

Когда я закончил набирать текст, я открыл дневник Актона и продолжил чтение.

Ассоль с детства отличалась любознательностью. В ее темно-синих, как морская глубина, глазах я видел необъяснимую силу. Когда она была ребенком, я обучал ее сам, читая псалмы, рыцарские романы и «Кентерберийские рассказы». Когда она подросла, я решил, что ей нужен наставник с классическим образованием, чтобы тот обучил ее грамоте, латинскому языку и основам христианского богословия.

В то время, по воле случая, я познакомился с одним весьма образованным человеком. Он скрывал свое происхождение, но мне стало известно, что он был беженцем из Португалии и converso, евреем, обращенным в христианство. В прошлом он служил врачом; владел латынью, греческим и ивритом. В общении он производил впечатление спокойного и рассудительного человека. Невзирая на его происхождение, я счел его достойным и привел в свой дом.

Чтобы поддержать интерес Ассоль к знаниям, я старался раздобыть для нее латинские копии различных великих трудов. В ее распоряжении была Вульгата, «Иудейские древности» и «Иудейская война» Иосифа Флавия, «Утешение философией» Боэция, труды Платона, Цицерона и Овидия, а также латинский перевод «Божественной комедии».

Со временем камеристка Ассоль, пожилая и богобоязненная женщина, стала выражать тревогу. Она осторожно указывала мне на то, что наставник-гебраист дурно влияет на девочку и что та слишком увлеклась опасными, неканоническими идеями.

Меня же не пугали, а увлекали рассуждения Ассоль. Ее не оставлял вопрос, почему в христианской традиции Бог изображается только как фигура отца и в нем отсутствует фигура матери. Почему женщина, на практике являющаяся создательницей жизни, оказывается исключенной из образа Творца. Почему молитва Господня должна непременно начинаться со слов «Отче наш» и почему нельзя воззвать к Великой Матери. Она указывала на то, что Адам и Ева появились на свет в результате разделения совершенного первозданного человека, который был создан по образу и подобию Бога, в Котором соединены как мужское, так и женское начала. Она также заметила, что «дух» – «руах» – на иврите имеет грамматическую форму женского рода, а следовательно, Святой Дух может быть истолкован как женское проявление божественного в Троице.

Она приходила в ярость от высказываний отцов церкви о том, будто женщина – это источник всякого греха или «недостаточный мужчина». Она верила, что в женщине столько же божественного, сколько в мужчине. Она не принимала, что достоинствами женщины могут быть только красота, юность, фертильность, кротость и целомудрие. Она была убеждена, что в женщине есть достоинство и разум, не менее способный к постижению и толкованию истины, чем мужской.

Она рассказала мне, что однажды всю ночь плакала и молилась, вопрошая у Господа, отчего женщинам выпала столь несправедливая доля. Под утро, когда сон одолел ее, к ней пришла женщина из далекого будущего века и показала ей новый мир, где женщины чувствовали себя свободно и жили без страха. Они носили легкую и удобную одежду, не скрывали своих тел и не стыдились их. Они оголяли руки и плечи, и длинные ноги, и были подобны сказочным нимфам. Они не прятались, не шептались, не были скромны. Их голос был громким, твердым и уверенным. Их достоинство было в силе и мудрости, а не в смущении и покорности. В том мире женщин выбирали в правители, они писали законы, выступали перед народом. Они изучали звезды, бороздили морские просторы, стояли за кафедрами, учили и лечили. Они могли быть кем угодно – судьями, писателями и даже священнослужителями.

Позже ей также часто снилась некая женщина, восседающая на троне. Она описывала ее как тонкую, но величественную фигуру, с глазами, сияющими подобно солнцу, и каштановыми волосами, отливающими золотом в ярких лучах. В ее взгляде читались могущество и мудрость. Ассоль считала этот сон неким пророчеством.

Тут я вспомнил свой сон, где видел сияющего белизной и золотом грифона на троне, и так же в моей памяти вспыхнули медно-карие глаза Хелены, отражающие в себе пламя камина.

Ассоль часто возвращалась к этим снам в разговорах, и со временем слухи о них разошлись за пределы дома и быстро распространились среди крестьян манора. Однажды Ассоль вступилась за деревенскую женщину, которую поколачивал муж, и та женщина, опасаясь очередной расправы мужа, донесла на Ассоль церковному суду. Она рассказала, что учитель Ассоль – еврей, а сама Ассоль – еретичка, которая верит, что Бог – женщина.

Суд приговорил еврея к повешению, и приговор исполнили немедленно. Ассоль должны были заключить под стражу в монастырскую тюрьму. У меня не было пэрского титула, но я был крупным землевладельцем, уважаемым в своем маноре, и, благодаря моему положению, удалось отложить исполнение приговора на неопределенный срок. Ассоль вернулась домой, но в ту же ночь группа деревенских жителей выкрала ее из дома и устроила самосуд.

Я долго не мог уразуметь, чем было вызвано такое озлобление народа к моей маленькой девочке. Позже моя жена сказала мне слова, которые заставили меня задуматься: «Ее возненавидели не за ересь, а за то, что она была женщиной и имела дерзость не стыдиться этого».

Я был вынужден отвлечься от чтения. В дверь постучали, и я захлопнул дневник.

– Время ужина, – Марк вошел в комнату и затворил за собой дверь, – Ты достал?

Я кивнул и протянул ему бутылек с прозрачной жидкостью, пипетку и инструкцию от аптекаря.

– 60-70 капель будет достаточно. Эффект придет в действие через полчаса-час Это время позволит нам подготовиться и собраться с духом.

– Это безопасно? – Марк выглядел напуганным. Мне казалось, он был готов в любой момент отказаться от нашего замысла.

– Больше ста капель может быть рискованно: есть вероятность угнетения дыхания и остановки сердца.

– Семьдесят капель точно не причинят вреда? Мне страшно. Я не хочу совершить непреднамеренное убийство, пытаясь снять с себя подозрения в убийстве, которого я не совершал.

– Я тоже боюсь. Я впервые иду на подобное. Можешь добавить шестьдесят, если переживаешь, но мы должны обеспечить себе достаточно времени, чтобы спуститься в шахту, поэтому я бы добавил семьдесят для верности.

Марк кивнул. Я также отдал ему восковые свечи и банку крема для обуви.

Мы спустились в столовую. На ужин Марк подал сырный суп с курицей. Густой, с плавленым чеддером, насыщенным вкусом, ароматом чеснока, и ноткой острого перца, он был отличным блюдом, чтобы замаскировать вкус снотворного.