Лара Дивеева, Алекс Мара
Целую, Макс

Любые совпадения являются случайностью. Суждения не отражают мнение автора, поведение героев не является примером для подражания. Затрагиваются тяжелые, триггерные темы.

Если бы любовь была книгой, ты был бы вырванной страницей, без которой содержание не имеет смысла.

Пролог

Три года назад

Выпускной класс, героям 18 лет

Свернув за угол, понимаю, что допустила ошибку. Глупо было думать, что маска из бумажных снежинок спрячет меня от тех, кого я не хочу видеть. И еще глупее было надеяться, что они не придут на Снежный бал. Школьное событие года, как-никак. Сама я идти не собиралась, но миссис Клери убедила меня, что на балу я найду новых друзей. Дескать, рождественские праздники пробуждают в людях самое лучшее. Как может учитель психологии так сильно ошибаться?!

Навстречу мне направляется Макс Райт. Замедляет шаг, кривит губы в недоброй усмешке. Судя по злому взгляду, ему нужна жертва, чтобы выместить на ней плохое настроение.

И он выбрал меня.

Рождественские праздники не могут пробудить лучшее в человеке, в котором нет ничего хорошего.

Говорят, директор пригрозил Максу отчислением несмотря на то, что его родители спонсоры школы. Макс ввязался в драку и отправил кого-то в больницу ударом в челюсть, а это намного серьезнее, чем его прошлые прогулы и хулиганство. Его отстранили от занятий, однако он наплевал на грядущее отчисление и явился на Снежный бал.

Я перешла в эту школу три месяца назад. У нас с Максом всего один общий предмет – психология, и, хотя он пропустил половину занятий, уже успел вовсю наиграться на моих нервах. Гадкий, избалованный мажор бесится от вседозволенности, по-другому и не скажешь. Новенькая не обратила на него внимания, не пала к его обутым в дорогущую обувь ногам, вот он и задирает меня, и пялится волком, будто впивается в кожу огненными иглами. Сказать честно, меня пугает неукротимая ярость его взгляда. Однажды на уроке психологии миссис Клери велела нам описать одноклассников одним словом. Для Макса я выбрала слово «слишком». В нем всего в избытке, сплошной вызов всем и вся.

И вот мы сталкиваемся на Снежном балу.

Макс останавливается так внезапно, что его друзья еле успевают затормозить. Шатаясь, как кегли, хватаются друг за друга и смеются. Не иначе как уже отпраздновали у Макса дома. Благодаря неограниченным финансам и попустительству родителей, он постоянно устраивает буйные вечеринки.

Замедляю шаг, но не останавливаюсь. Если Макс почует мой страх, его это раззадорит.

– Смотрите, как Коваль вырядилась! – Али, главный подхалим, сражающийся за внимание Макса, показывает на меня и усмехается. Али и сам нарядился, в смокинге и черной резной маске, в отличие от Макса, который явился на бал в потертых джинсах и футболке.

– Вот и ходила бы все время в маске, чтобы не видеть ее постного лица! – скалится София. Тут же обнимает Макса за пояс, тем самым обозначая территорию, на которую претендует.

Макс не сводит с меня взгляда, ждет реакции. Ему и делать ничего не надо, его друзья с радостью накинутся на меня, чтобы выслужиться. У его отца деньги, огромная власть и связи в бизнесе и политике, и это покупает Максу безграничную популярность и вседозволенность.

– Нарядная овца все равно овца! – выделывается Али.

Кудрявая – значит, овца. Очень оригинально.

Если грядущее Рождество и пробудило в них что-то хорошее, они не дали этому шанса.

Я бы не сказала, что они совсем уж плохие люди. По отдельности они так себе, обычные. Когда мы встречаемся в школьных коридорах один на один, они не задирают меня, не грубят, а просто отворачиваются. Может, и стыдятся того, как ведут себя в присутствии Макса, но этот стыд ничего не меняет в их поведении.

Мы в узком коридоре, за моей спиной только раздевалки. В спортзале громкая музыка, до учителей не докричаться.

– Ма-акс, пойдем, я хочу курить! Фига на нее время тратить? – ноет кто-то.

Им всем уже восемнадцать, и они убеждены в своей безнаказанности. На улице дождь, поэтому они откроют окна в раздевалке и будут курить там, пока их не поймают учителя. Будет скандал, конечно. Макс не курит, он спортсмен, но чего только не сделает, чтобы нарушить школьные правила. Да и ему вообще здесь не место, раз его исключают.

Пытаюсь пройти мимо, но Макс загораживает проход. От него пахнет холодным дождем и терпким парфюмом, наверняка несусветно дорогим. Высокий, с мускулистой фигурой гребца, он кажется старше своих восемнадцати, особенно глаза, накопившие слишком много презрения.

По спине бегут ледяные мурашки, во рту сухо. Злой, испытывающий взгляд Макса давит на нервы.

– Пропусти меня! – выкрикиваю нечто среднее между просьбой и приказом.

Он не двигается с места. Пытаюсь протиснуться мимо и случайно касаюсь его плечом.

Внезапно Макс толкает меня к стене, одной рукой удерживает запястья, а другой давит на ребра. Его взгляд пустой, затягивающий.

От его близости по телу пробегает волна ужаса, дыхание сбивается. Изо всех сил пытаюсь вырваться, но он сильнее…

– Макс, пойдем! Мне скучно, – ноет София, разглядывая себя в зеркальце пудреницы. Ведет себя так, будто не происходит ничего необычного. Будто это не ее парень напал на меня и удерживает против воли.

Макс не обращает на нее внимания, не видит никого, кроме меня. Угрожающе скалится, удерживая меня на месте.

Внутри меня сверхновой вспыхивает ярость, растекается по телу, превращаясь в нечто безудержное. Отталкиваю Макса с такой силой, что он чуть не сбивает Софию с ног, и бросаюсь бежать.

2

Маска соскальзывает с лица. Комкаю ее, все равно это бесполезная маскировка. Меня узнают по длинным волнистым волосам.

Мы с мамой переехали в этот город, когда после долгих поисков ей наконец удалось найти работу. Мне повезло попасть в подходящую школу, принявшую меня в выпускной, тринадцатый класс. Последние три месяца я терпела выходки Макса и старательно избегала конфронтации. Не хотела проблем, и маму расстраивать тоже не хотела. Во-первых, у нее проблемы со здоровьем, а во-вторых, она работает на заводе, которым управляет отец Макса. Он генеральный директор, а мама – диспетчер на десяток уровней ниже его по корпоративной лестнице.

Я познакомилась с Максом на уроке психологии, и начались насмешки, провокации, грубые шутки. Все произошло постепенно, слово за словом… И только сегодня, прижатая к холодной стене, я с кристальной ясностью осознала, что не должна была терпеть ни одной его выходки. Говорят, самое страшное зло случается постепенно, и мы не замечаем его начала, его вкрадчивых шагов. А потом вдруг открываем глаза и ужасаемся тому, как многое терпели. Мы с Максом виделись не каждый день, и я надеялась, что вскоре он потеряет ко мне интерес. Надеялась справиться с ним, не жалуясь учителям и маме.

Я игнорировала его и терпела, потому что до сегодняшнего дня он ко мне не прикасался.

Но теперь все изменилось. Избегая неприятностей, я заработала себе проблему.

Макс направляется следом за мной, но друзья его удерживают.

– Плюнь на нее! У овцы бешенство началось. На фига она тебе?

С их точки зрения не произошло ничего из ряда вон выходящего, но для меня все изменилось, и для Макса тоже.

Его взгляд прожигает мою спину, угрожает продолжением.

Не знаю, что ему от меня надо, но он этого не получит. Если кому-то и нравятся «плохие парни», то уж точно не мне. Тем более, что Макс не просто плохой, а…

Ежусь, вспоминая его пустой немигающий взгляд. Наверняка и у Макса есть хорошие стороны, но они не могут отбелить плохое.

Так же, как никакое количество серпантина и снежинок из фольги не превратит школьный спортзал в место, подходящее для события с гордым названием «Снежный бал». Пахнущий пылью и потом, обшарпанный, со сложенными у стены столами для настольного тенниса, зал выглядит жалко в попытке казаться лучше, чем есть.

А Макс даже не пытается казаться лучше. Наоборот, выпячивает свои недостатки.

Зайдя в спортзал, осматриваюсь в поисках директора. Все еще ощущаю на себе руки Макса, его взгляд, его запах. Как мазут, от которого не отмоешься. Слишком взбудораженная случившимся, хочу срочно поговорить с директором и обо всем ему рассказать. Пусть подтвердит, что Макса исключают из школы. Пусть успокоит меня и пообещает защиту.

– Если ты ищешь Макса, то его здесь не будет, его отстранили от учебы. – Моя подруга Сара подлетает ко мне ураганом, по-другому она не передвигается.

– С чего бы мне искать Макса? – Потираю ладонью ребра, где зудят отпечатки его пальцев.

Сара фыркает и закатывает глаза.

– Уж передо мной-то можешь не притворяться! Думаешь, я не замечаю, как вы переглядываетесь?

Я не жаловалась ей на Макса, а она не ходит на психологию, поэтому не была свидетелем его выходок. Саре нравятся «плохие парни», в том числе и сам Макс. Она считает, что у привлекательных парней должен быть отвратный характер, чтобы было интересно их перевоспитывать.

– Макс, конечно, красавчик, и с такими успехами в гребле его ждет большое будущее, но характер у него взрывной. Его трудно будет усмирить. – Сара мечтательно улыбается. Она сама бы с радостью занялась этим мифическим усмирением.

– Я не собираюсь с ним связываться.

Поднявшись на цыпочки, высматриваю в толпе седую шевелюру директора. Жаль, я пропустила его выступление. Как Золушка, опоздала на бал, но не потому, что нечего было надеть, а потому что не хотела сюда приходить. И ведь не зря не хотела. Верьте шестому чувству, оно не обманет.

Уже вовсю играет музыка, но никто не танцует. Старшеклассники тусуются по углам, обсуждая, где и как будут праздновать дальше. Такие мероприятия не доставляют учителям ничего, кроме головной боли, однако сейчас в толпе не видно никого из взрослых.

– Томас только что с тренировки и теперь набивает живот чем попало. – Сара тянет меня к столам с едой, где стоит ее брат-близнец.

Мы обходим елку, трехметровую, пушистую с серебристыми украшениями. Эту красавицу наверняка подарил кто-то из спонсоров, скорее всего, отец Макса. Ее не сравнить с кособоким чудищем у входа в школу. Мятую и плоскую, как детский рисунок, ту елку хранили в подвале под завалом инвентаря.

Залпом выпиваю стакан воды, но во рту по-прежнему сухо. Ежусь от неприятных ощущений. Кожа кажется слишком чувствительной, запачканной прикосновениями Макса.

Хочется отмыться от случившегося.

Сара тычет меня локтем в бок.

– Посмотри на Айлу! Она бледная, как мел. В начале фуршета ее вырвало, а позавчера ей было плохо после тенниса. Я тебе точно говорю, она беременна.

– От кого? – Томас вклинивается между нами, с любопытством глядя по сторонам и жуя пиццу.

– Мы не знаем точно, беременна Айла или нет. Может, она отравилась, или у нее какой-нибудь вирус, – возражаю со вздохом. Школьные слухи беспощадны к своим жертвам.

– Хотите, я ее спрошу? – усмехается Томас, слизывая с пальцев томатный соус.

– Ага, и живот пощупай! Я вам точно говорю, она беременна. Они с родителями ходили к директору, и она вышла вся в слезах. А мать звонила ее подругам, пыталась разведать, с кем Айла встречается. Вот так! – Сара округляет глаза, усиливая эффект сказанного.

Я почти не знаю Айлу. В отличие от меня, Сара в курсе школьных сплетен и часто становится их источником. Симпатичная и юркая, как зверек, она экстраверт по призванию. Мы с ней дружим, но не настолько, чтобы я с ней особо откровенничала.

– Вы видели Вильямса? – спрашиваю, снова сканируя толпу в поисках директора.

Лицо Сары расплывается в ухмылке.

– Собираешься пригласить директора на танец? Он хоть и староват, но наверняка еще о-го-го…

– Я же ем, блин! Скажешь тоже… – Состроив брезгливую мину, Томас фыркает. Потом поворачивается ко мне и показывает на дверь. – Я только что разговаривал с директором, он шел к себе в кабинет. Ты же знаешь, он терпеть не может школьные вечеринки.

– А кто их любит… – Беру салфетку и стираю соус со щеки Томаса. Брат Сары похож на медвежонка, забавного и веселого, так и хочется его тормошить. – А о чем ты разговаривал с директором? Есть новости о стипендии?

– Не-а, еще рано для новостей. – Томас морщится, будто я задела его больной зуб.

Как и многие в нашей школе, да и во всем городе, расположенном на берегу Темзы, Томас помешан на гребле и даже в декабре не вылезает из клуба. Их с Сарой мать в одиночку растит четверых детей, поэтому с деньгами у них туго. Томас очень надеется получить стипендию в университете за счет своих спортивных достижений.

– Зачем тебе директор? – спрашивает Сара, но тут же отвлекается на проходящих знакомых.

Бросаю на нее косой взгляд, решая, рассказать о проблеме с Максом или нет. Нет, не сейчас. Во-первых, Макс сродни божеству для школьных гребцов, и я не хочу обсуждать его при Томасе. А во-вторых, если Сара распустит слухи, станет только хуже. Она никому не желает зла, но чужие секреты сыплются из нее, как рис из дырявого пакета.

3

Невдалеке раздается шум. Макс заходит в зал, за ним хвостиком тянутся друзья. Его тут же окружают восторженным вниманием, как будто исключение из школы и нанесение тяжких телесных повреждений являются подвигом. Учителей рядом нет, никто не спешит выгонять Макса, и он растворяется в толпе.

Выбросив бумажную тарелку, Томас вытирает руки салфеткой.

– Танцевать будем? – С интересом разглядывает разряженных одноклассниц. Теперь, когда он наелся, ему не терпится повеселиться.

– А то! – Сара тоже высматривает в толпе подходящую жертву.

Пользуясь моментом, незаметно выскальзываю из спортзала и поднимаюсь на четвертый этаж.

Сейчас я расскажу директору о том, что случилось. Все с самого начала, с первой встречи с Максом. Расскажу о каждой грубости, каждом прозвище. Директор мне поможет, защитит…

По плечам пробегает неприятный холод.

Наверное, будет лучше, если я пойду не одна.

Поднявшись на четвертый этаж, достаю телефон и печатаю сообщение маме. Мы в Англии уже давно, но общаемся по-русски.

«Можешь за мной приехать?»

«Так скоро?!» – сразу же отвечает лучшая в мире мама. Она никому не позволит меня обидеть, и сейчас мне нужна ее поддержка.

«Напиши, когда подъедешь, и я выйду»

Когда она подъедет, я расскажу ей о случившемся, и мы вместе пойдем к директору и все решим. Если Макса исключат, то и волноваться не о чем, не будет проблем ни мне, ни маме на работе.

Все будет хорошо.

Старый дуб хлещет ветвями по оконному стеклу, будто старается привлечь внимание и предупредить о чем-то важном. Дуб считается символом школы, поэтому его не срубают несмотря на то, что кора осыпается с расщепленного ствола гниющей массой, а корни разрушают фундамент.

Прижимаю руку к оконному стеклу. Кажется, дождь бьется в мои пальцы, царапает ладонь. Снаружи буря, а внутри тепло и безопасно.

Да, все будет хорошо.

Пройдя по коридору, захожу в туалет. Закрываюсь в кабинке, не подозревая, что последующие события изменят мою жизнь навсегда.

– Открой! – раздается внезапно. По-русски.

Не знаю, что пугает меня сильнее: вид мужских ботинок под дверью кабинки или голос Макса. Зная, что я родилась в России, он иногда употребляет русские слова, но обычно ругательные.

Не успеваю отреагировать, как дверь с треском распахивается. Скоба щеколды, звякнув, приземляется у моих ног. Пытаюсь поправить одежду, но Макс хватает меня за плечи и выдергивает из кабинки.

– Помогите! – кричу изо всех сил. Даже на четвертом этаже воздух пульсирует музыкой из спортзала, однако кабинет директора рядом. Меня услышат, мне помогут. – Помогите! – Кричу, бьюсь в руках Макса, как ветви дуба об оконное стекло, но он выше и намного сильнее меня, и мне не удается высвободиться.

– Никто не придет, Элли. Никто и никогда не приходит на помощь, помни об этом. Нет смысла ждать и надеяться. Есть только ты и я. Ты шла жаловаться Вильямсу, но его здесь нет. – Выплевывает все это мне в лицо.

– Дай мне одеться! – требую, но голос звучит сипло, сорванный криками о помощи.

– Для того, что я собираюсь с тобой сделать, трусики не понадобятся, – усмехается. Презрение в его взгляде обжигает.

– Ты не посмеешь меня тронуть! – Меня колотит от гнева и страха.

– Еще как посмею! Неужели ты не слышала, что меня считают плохи-и-им мальчиком? – Посмеивается, будто находит эту жуткую ситуацию забавной.

– Ты не плохой, ты…

Не знаю, что сказать. Макс ужасен, я его ненавижу…

– Хочешь, докажу, что я плохой? – поигрывает бровями.

Моя жизнь висит на волоске, а он веселится. Играет со мной. Упивается моим ужасом.

– Отпусти! Если ты меня тронешь, я заявлю в полицию!

Он только смеется в ответ, как будто моя угроза – лучшая шутка сезона. Да еще и пошатывается, и говорит невнятно, явно нетрезвый. Если он не в себе, мне с ним не справиться.

– Макс, сколько ты выпил? С ума сошел? Ты же спортсмен! Помогите! – С диким остервенением дергаюсь в его руках, пинаюсь, кричу. В моем крике дрожат слезы.

Макс отпускает меня так внезапно, что еле удерживаюсь на ногах. С ужасом смотрю на него, не зная, чего ожидать дальше. До двери пять шагов, но он загораживает проход. Быстро поправив одежду, готовлюсь драться за свою честь.

Внезапно Макс заходится хохотом. Леденящий, жуткий смех вызывает во мне волну паники.

– Вот, смотри, Элли Коваль! Ты хорошо получилась на этом снимке, – показывает мне экран телефона и скалится.

Он успел сделать снимок, пока вытаскивал меня из кабинки.

На фотографии я растрепанная, в мятом платье, с трусиками и колготками у колен. Смотрю с экрана широко распахнутыми умоляющими глазами.

Умоляющими, потому что я умоляла Макса меня отпустить.

Смех Макса звенит, эхом отражается от стен. Кажется, этот страшный звук разносится по всему этажу, громче музыки и моего крика. Меня простреливает ужасом, парализует от происходящего и возможных последствий.

– Я отправлю твое фото всей школе и выложу в сеть. За мной многие бегают, но чтобы так… полуголая в женском туалете умолять… такого еще не было! – В голосе Макса звучит холодная жестокость. Дикая, гадкая, ненормальная… незаслуженная!

– Ты не имеешь права! Я пожалуюсь, и фотографии сотрут. Что ты пытаешься доказать? Что ты сильнее? Ты ничтожество! – Набрасываюсь на него, но он удерживает меня и смеется. Громко, с вызовом, и от этого ярость во мне кипит все сильнее. – Думаешь, ты нужен твоим друзьям? Никакие они не друзья тебе, а лживые подхалимы! Им наплевать на тебя! Ты никому не нужен! Ни-ко-му! – Кричу и рыдаю одновременно, в голосе ярость, ненависть и острая паника.

Внезапно Макс меняется в лице, в глазах вспыхивает что-то жуткое.

4

А дальше все происходит так быстро, что кажется нереальным. Диким ночным кошмаром. Жаль, воспоминания о случившемся до сих пор кажутся очень реальными. Каждая фраза, каждая сцена запечатлена в памяти в мельчайших деталях. Навсегда.

Макс хватает меня поперек талии и тащит в коридор. Распахнув окно, забрасывает меня на широкий подоконник и запрыгивает следом.

Порыв ледяного ветра с дождем выбивает воздух из легких.

Стоя на краю подоконника у самого отлива, Макс обхватывает ладонью мою шею. Его лицо так близко, что я вижу свое отражение в его глазах. Ощущаю бешеный пульс на запястье, которым Макс прижимает мои руки к стене над головой.

– Ты свихнулся?! Мы сейчас упадем… здесь высоко, это верная смерть… Макс! Ты слышишь меня?! Мы разобьемся! Макс, ты совсем идиот? Если тебе приспичило сдохнуть, делай это без меня. Отпусти меня! Ма-а-кс!

Кричу ему в лицо, но он не реагирует. Его взгляд то и дело теряет фокус, неровное дыхание оседает на моем лице паром с запахом алкоголя.

– Помогите! – кричу на улицу, в промозглый декабрь, но внизу нет никого, только опрокинутая бурей рождественская елка подмигивает мокрыми огнями. Задыхаюсь от ветра. Слезы и ледяной дождь стекают по лицу. Не могу вырваться, боюсь пошевелиться.

На подоконнике расплывается лужа. Одно неловкое движение – и мы сорвемся вниз.

– Я никому не нужен, говоришь? Никому? А ты, думаешь, нужна?! На фиг мне такая сучка, как ты? Что ты из себя возомнила?! – воет Макс.

Паника сковывает мышцы, зубы выбивают ритм страха, слезы застилают видимость. От праведной ярости не осталось и следа. Только безумный слепой страх, больше ничего.

– М-м-ма-акс, к-к-конечно, я тебе на фиг не н-нужна! И-и-извини, если я тебя обидела. П-пожалуйста, отпусти меня! Я б-боюсь… – Заикаясь, с ужасом смотрю вниз на отмытый дождем асфальт. Ветви дуба совсем рядом, но они слишком тонкие, за них не ухватиться, не спастись. – Я ник-к-кому не скажу. Все будет хорошо, вот увидишь! – клянусь бездыханно.

Макс хватает меня за плечи и трясет изо всех сил. Его правая нога соскальзывает с отлива и зависает над землей.

– Ничего не будет хорошо! Никогда! – Скалясь, смотрит, как дрожит ужас в моих глазах, как тучами сгущаются слезы. Мокрые ветви дуба хлещут по его голым рукам, но он не замечает холода. – Теперь веришь, что я сделаю с тобой все, что хочу? Я же говорил, что бесполезно звать на помощь, никто не придет. Никто никогда не приходит на помощь, – добавляет тихо, но я слышу его сквозь бурю.

– Макс, умоляю тебя…

– Я могу сбросить тебя вниз, сделать тебе больно, опозорить тебя, и никто не вмешается. Никто не поможет.

Он говорит с ненавистью, жгучей и больной, уходящей корнями глубоко в его жизнь. Эта ненависть не связана со мной, но сейчас она вынужденно стала моей, эта ненависть, и хлещет меня по рукам мокрыми ветвями. Грозится отнять у меня жизнь.

Балансируя на краю, Макс отстраняется и кладет мои ладони себе на грудь. Пронизанный бурей, замороженный дождем, он чего-то ждет, и я не сразу понимаю, чего.

А когда догадываюсь…

Ужас взрывается во мне ледяными осколками, прошивая насквозь.

Макс ждет, когда я столкну его вниз. К его смерти.

– Давай же, сучка! Чего ты ждешь?! Сама же сказала, что я никому не нужен. Столкни меня вниз, и тебе нечего будет бояться! – кричит.

– Нет! Боже мой, нет! Макс, давай спустимся, прошу тебя! Все будет хорошо, клянусь! – Заледеневшие губы еле двигаются. Тяну Макса внутрь, чтобы спуститься с подоконника, но он грубо толкает меня к самому краю.

– Нет! Никогда не было хорошо и не будет! Давай, выбирай! Либо ты меня столкнешь, либо я сделаю с тобой что хочу. Тебе и в страшных снах не привидится, что я сделаю. Решай!

Хватаюсь за скользкую раму, ломая ногти. Лихорадочно ищу выход из кошмара, мысли взрываются петардами. Страшно представить, что Макс может со мной сделать. Безумно страшно. Он слишком большой и сильный, мне с ним не справиться. Я не могу ему сдаться. Не могу. Если Макс упадет вниз, меня не обвинят. Он напал на меня, принудил. Все знают, какой он… В нем всего слишком. В избытке.

Макс шатается, еле держась на самом краю.

Либо он надругается надо мной, разрушит мою жизнь, либо… я его столкну. Страшный выбор, насилие или убийство. Я или он.

– Решай! – ревет Макс, захлебываясь дождем. – Раз! Два!..

Мои руки на его груди, а в голове звон-звон-звон… На лице дождь, и слезы, и ужас…

– Три! – орет.

Я не вижу ничего вокруг, только бешеный взгляд Макса и мои ладони на его груди.

5. Три года спустя

Чтобы достать салфетку и промокнуть влажные от волнения ладони, требуется несколько секунд. За это время я понимаю, что моя жизнь никогда уже не будет прежней. Этот вывод легко оспорить, потому что основывается он на том, что я вижу в щель приоткрытой двери.

Мужские руки.

Обычная, вроде бы, часть тела, не предвещающая конец света. Но что-то в этих руках, в их напряженной неподвижности, тревожит. Предвещает беду.

Домработница Нора смотрит на меня поверх очков.

– Мистер Эванс вас¹ ждет. Вы готовы?

«Нет» кажется самым честным ответом, но, увы, невозможным, если учитывать мою финансовую ситуацию и данное маме обещание. Скомкав салфетку, оглядываюсь в поисках мусорного ведра и, не найдя, кладу в карман.

– К вам Элли Коваль! – Нора впускает меня в кабинет.

Сидящий за столом мужчина не встает, даже не шевелится.

С каждым шагом моему взгляду открывается все больше – идеальный узел галстука, обтянутые пиджаком широкие плечи, темные короткие волосы, привлекательное лицо.

Ежусь от необъяснимой тревоги.

Руки мужчины остаются неподвижными, будто замирают над клавишами рояля, готовясь сыграть сложную композицию. Вся его поза выдает напряжение, особенно взгляд – такой силы, словно толкает в грудь.

– Здравствуйте, мистер Эванс!

Он не сводит с меня глаз и молчит.

– Вам что-нибудь принести? – спрашивает Нора и, клацнув блюдцем, забирает пустую чашку со стола. В ответ он дергает головой, будто отгоняет надоедливую муху. Нора не возмущается его грубости. Выходит из кабинета и закрывает дверь.

«Спасибо» и «здравствуйте» явно считаются здесь лишними, а уж «приятно познакомиться» и «присаживайтесь, пожалуйста» – это вообще атавизмы.

Я так и стою посреди кабинета. Сесть мне не предлагают, а сама я не успеваю сориентироваться. Взгляд поневоле возвращается к рукам мужчины, к сильным пальцам, к венам под загорелой кожей. За последние несколько лет я побывала на разных собеседованиях – неофициальных, плохо организованных, удачных и нет, но такого волнения не испытывала никогда. Уж точно не из-за чужого молчания и пристального взгляда.

И не от вида мужских рук.

Сейчас он встанет, подойдет ко мне и пожмет руку. Моя ладонь потеряется в его, и от волнения я провалю собеседование. Что в нем такого?! Вроде обычный мужик, но… Одним взглядом он встряхнул меня, как снежный шар, и теперь внутри буран. Мысли и чувства никак не успокоятся, не осядут снегом.

Смогу ли я на него работать?

Память услужливо подкидывает информацию о зарплате, почти в три раза выше, чем я получала до сих пор. За несколько месяцев до начала семестра в университете я накоплю кучу денег.

Комкаю полу пиджака, стираю предательскую влагу с ладони. Рукопожатие должно быть твердым и уверенным, по нему судят о характере.

Джек Эванс успешный предприниматель. Какое-то время он жил в Азии, а теперь решил вернуться домой. Ему нужен секретарь. Я узнала об этом от маминой знакомой. Домработница назначила дату собеседования, и вот…

Говорят, Джек талантлив и приятен в общении, однако он смотрит на меня так, будто собирается принести в жертву. И молчит. Так и не поздоровался, и руку пожимать не спешит.

Нервно переступаю с ноги на ногу, колени соприкасаются с легким шорохом капрона.

Джек опускает взгляд на мои ноги, но тут же отворачивается. Хоть за это спасибо. Если собираешься работать с человеком один на один, между вами не должно быть неуместных взглядов.

– Я Элли Коваль. Спасибо, что пригласили меня на собеседование.

Джек так и не поднялся, и не поздоровался. Молчит и при этом смотрит на меня так пристально, будто проверяет мои мысли. Еще немного – и я не выдержу и уйду. И так уже понятно, что мы с этим глазастым молчуном не сработаемся.

– У вас есть ко мне вопросы? – спрашиваю, едва скрывая раздражение.

Медленным, ленивым движением Джек поднимает лежащие перед ним бумаги. Кажется, это мое резюме, но я не уверена, потому что плохо вижу без очков. Однажды сезонный рабочий на ферме сказал, что в очках я похожа на «сексапильную училку из порнофильма», поэтому на важных встречах с мужчинами справляюсь без очков.

– С таким резюме направляют к психиатру, а не берут на работу, – наконец изрекает Джек.

К-х-м…

6

Все понятно. На работу меня не возьмут, но это к лучшему. Если по одному взгляду можно определить, сработаетесь вы с человеком или нет, то я уже сделала выводы. Отрицательные. Если бы я ушла сама, потом жалела бы об упущенной возможности, деньги-то немалые. А если грубый самодур мне откажет, моей вины в этом нет.

Внутри разливается приятное тепло, я расслабляюсь.

Вот только… хамства не приемлю. Если мое резюме ему не подходит, зачем звать меня на собеседование? Чтобы оскорбить?

– Это резюме человека, который честно зарабатывает на жизнь и учитывает свои… ограничения, – отвечаю и тут же жалею об откровенности. Последняя часть фразы лишняя, но я слишком разозлилась, и правда вылетела наружу. На провокацию реагировать нельзя, особенно звенящим от обиды голосом, иначе доставишь обидчику удовольствие.

Джек только этого и ждал. Ему явно нечем заняться, кроме как приглашать девиц на собеседование и втаптывать в грязь.

– И какие, позвольте спросить, у вас ограничения? Умственные? Физические? – Смакует каждый слог, демонстративно оглядывая меня с головы до ног и намекая, что особых ограничений не видит. – Если бы у вас были, как вы выразились, ограничения, вы бы нашли подходящую работу и не метались. А вы… – Опустив взгляд на резюме, скалится. – Официантка, сиделка, секретарь на ферме, снова официантка, няня, снова секретарь на ферме… Почему вас так тянет на ферму? Нравится запах навоза?

Мне бы развернуться и уйти, но…

– Экоферма «Зеленые поля» – это замечательное место. Свежий воздух, дружеская атмосфера, экологически чистые продукты…

Получилось бы намного эффектней, если бы я не говорила словами из рекламного буклета, и если бы мой голос не дрожал от возмущения.

– Вы попали туда по протекции, – выплевывает презрительно.

– Откуда вы… почему вы так решили?

– Я сказал наугад, а вы подтвердили мою догадку. Могу угадать и остальное. О работе вам рассказала подруга вашей матери или тети, кто-то по женской линии, потому что отца у вас нет. Биологически он, конечно, был, но выросли вы без отца. И в личной жизни вам не везло. Вас кто-то обидел, и вы позволили подростковой дури определить вашу жизнь. Это влияет на то, как вы держитесь, вам не хватает уверенности. Вы наверняка были отличницей и занудной активисткой, а потом… что случилось? Запоздалое половое созревание ударило в голову? Вы толком не доучились и свили себе безопасное гнездо, из которого не вылезаете. Вам легче с детьми и животными, чем со взрослыми людьми. Вот вы и сидите на ферме: гладите ягнят в обеденный перерыв, сгребаете навоз и прячете дырявые носки в резиновых сапогах. – Пристально осмотрев меня с ног до головы, он добавляет. – И давно перестали замечать собачью шерсть на одежде.

В шоке от его грубости растерянно осматриваю костюм, хотя это и бессмысленно, без очков ничего не разглядеть. Но и Джек сидит слишком далеко, чтобы заметить собачью шерсть на моей одежде. Да и нет никакой шерсти, потому что я не ношу костюм на ферме, и грязную одежду в шкаф не вешаю. Хотя… на ферме есть собака, Чарли, и он везде за мной ходит. Его длинная шерсть и вправду липнет к одежде…

О чем я думаю?! При чем тут шерсть? Проблема не в шерсти, а в Джеке Эвансе… невыносимый тип!

А он между тем продолжает небрежным, снисходительным тоном.

– Вы бы так и сидели на ферме долго и счастливо, но ее продали, а на ее месте построят базу отдыха. И вам больше негде продавать безвкусный сыр и прокисшее молоко.

Таращусь на него так яростно, что щиплет глаза.

– Наши молочные продукты считаются лучшими в графстве! Мы никогда не продаем прокисшее молоко, и наш сыр… вкусный!

Джек насмешливо приподнимает бровь, будто ждет продолжения. Потом комкает резюме и швыряет его в мусорную корзину.

– Из всего, что я сказал, вы не согласны только с этим? – спрашивает с издевкой. – Вы могли бы завоевать мир, а вместо этого хотите спрятаться под моим боком, печатать мои слова, выполнять мои приказы. Все, чтобы, не дай Бог, не сделать что-то самой, под свою ответственность. Чтобы не рисковать.

Завоевать мир?! Из нас двоих к психиатру надо ему, причем срочно.

– Мне казалось, вы ищете человека на должность секретаря, а не Наполеона Бонапарта, но я ошиблась, извините! – Заикаюсь от ярости, поэтому фраза выходит скомканной, злой.

У Джека вырывается смешок, и на секунду он становится похожим на человека. Но только на секунду.

Все, пора домой. На работу меня не возьмут, да я и не собираюсь связываться с этим ненормальным. Мог бы просто выбросить резюме, так нет же, надо унизить меня, чтобы потешить собственное эго. Мое резюме в порядке. Это с ним, с Джеком Эвансом что-то не так.

Однако не скрою, своими небрежно брошенными словами он ударил в цель. Сильно и больно.

Однажды у меня были мечты.

Однажды у меня были наполеоновские планы.

Однажды я была уверена в себе.

А потом за считанные минуты моя жизнь перевернулась, как будто яркая, красивая фотография вдруг превратилась в негатив. И я, сломленная, забилась в угол и лелеяла мое отчаяние. Спряталась от жизни и от того, о чем мечтала, и ждала, когда прошлое заживет и когда вспышки воспоминаний перестанут мучить меня по ночам, истощая силы.

Я стала моим собственным ограничением.

Джек проницательный мужчина, если разгадал мое прошлое с первого взгляда и по страничке резюме. Пугающе проницательный, но этим его достоинства ограничиваются. Нельзя судить человека по прошлому. Я стала другой. Справилась, победила страхи и теперь живу на полную катушку. Или по крайней мере собираюсь.

7

Джек смотрит на меня, постукивая пальцами по столу. Не зря мне сразу не понравились его руки, надо верить предчувствиям.

Глубоко вдыхаю, пытаясь подавить гнев, но это не помогает.

– У меня нет наполеоновского резюме, но меня вполне устраивает моя жизнь. Мне сказали, что вы успешный и талантливый человек, которому нужна помощь, чтобы устроиться в Англии. Однако те, кто вас рекомендовал, не знают, что ваша голова застряла так глубоко в вашей заднице, что вы ничего не видите, кроме собственного раздутого эго. Что ж… Мне пора. Скоро обеденный перерыв, ягнята ждут… – Помахав рукой на прощание, вкладываю в голос максимум сарказма. – Не утруждайте себя хорошими манерами, не вставайте! Я сама найду выход.

Дверью я не хлопаю, хотя хочется, внутри пенится ярость. Да, я недалекая, ограниченная. Да, я долго пряталась от мира. И рисковать я не люблю, и отца у меня нет, и на ферму меня взяли по знакомству. И ягнят я обожаю, и все остальное он тоже угадал.

Но это не его дело. Каждый выбирает для себя, и мой выбор достоин уважения.

Нора стоит под дверью, наверняка подслушивала. Похлопав меня по плечу, улыбается.

– Мистер Эванс золотой души человек! Мне кажется, вы произвели на него впечатление.

Произвела впечатление? Они оба не в себе, поэтому и сработались без труда. Хотя… на Наполеона она не похожа.

Покачав головой, решительно направляюсь к выходу. Нора пыхтит следом.

– Я пеку лучший в графстве яблочный пирог. Хотите попробовать? Вам кофе или чай?

– Спасибо, но я спешу.

– Такси еще не подъехало…

– Я не вызывала такси.

– Но до ближайшей деревни две мили, а сегодня холодно и сыро…

– Всего доброго, Нора! – Улыбаюсь пожилой женщине. Она не виновата в том, что ее работодатель хам. – Не могли бы вы передать кое-что мистеру Эвансу?

– Да, конечно! – Растерянно хлопает по карману. Ищет блокнот, чтобы записать мои поручения.

– Скажите ему, что я не ношу дырявые носки.

Отвернувшись от удивленной женщины, выхожу на крыльцо.

Джек прав, я пока что не воплотила мою мечту, не реализовала потенциал. Прошлое разрушило меня, разбило, и потребовалось три года, чтобы прийти в себя.

Однако я справилась. Из сломанных частей сложила нечто новое, сильное.

И я этим горжусь.

Успеваю дойти до конца подъездной дороги, когда подъезжает машина. Заказанная не мной и заранее оплаченная. Из окна выглядывает пожилой мужчина. Его добродушное, изрезанное морщинами лицо сияет улыбкой.

– Садитесь, мисс Элли! Я довезу вас куда хотите. С ветерком! За счет мистера Эванса, конечно, вам ничего платить не надо. Меня зовут Мик, я родился в Димби и живу здесь уже шестьдесят пять лет. И никуда отсюда не денусь, это уж точно. А вы приехали наниматься на работу?

– Нет. – Мой ответ звучит отрывисто, невежливо, но такое уж у меня настроение, невежливое.

Мик не обижается на мою грубость. Остановив машину, выскакивает наружу. Коренастый, с объемным брюшком и седыми завитками бороды, он похож на деда Мороза.

– Вам понравится в Димби. Это хорошее место, тихое, семейное. Вы мельницу видели?

– Нет.

– Обязательно посмотрите! Рядом с ней музей есть. Там, конечно, не шибко интересно, но таки история… А вы любите историю, мисс Элли?

Похоже, Мик впервые за долгое время встретил живого человека, и ему не терпится поболтать.

В машину садиться не хочется. Двухмильная прогулка до Димби помогла бы проветрить мысли и успокоиться, и я бы как раз успела к автобусу. Однако Мик продолжает крутиться вокруг меня, утомляя своим дружелюбием.

– Садитесь, мисс Элли, а то негоже вам шлепать по лужам. Весна в этом году никудышная, сплошные дожди. Я вам по пути мельницу покажу, и мимо реки проедем, увидите красивый вид на долину. Вам на заднем сиденье удобно будет? А то переднее сиденье на мистера Эванса настроено, и лучше не менять. Я вроде как его личный водитель, пока он здесь живет. Не гарантированная работа, но платит он щедро…

Со вздохом сажусь в машину и, захлопнув дверь, смотрю на переднее сиденье. Оно сдвинуто назад до упора, не иначе как чтобы вместить огромное эго мистера Эванса.

– Ох, мисс Элли, скажу я вам, мистер Эванс чуть не уволил меня в первый же день. У нас тут дом престарелых есть, так я оттуда клиентов вожу то в магазин, то в парикмахерскую, то к врачу. Вот и привык им помогать: руку подам, поддержу, чтоб из машины выбрались. Так я по привычке к мистеру Эвансу кинулся, с его ногами-то – а он так разозлился! Я думал, он меня если не придушит, то уволит точно. Гордый он, а? Жуть какой гордый…

– А что… – Откашливаю внезапную хрипотцу. – Что у мистера Эванса с ногами?

– Не знаю, что за авария с ним приключилась, но вы наверняка и сами видели, беда у него с ногами. Совсем плохи!

Нет, я не видела, что у него с ногами, однако успела возмутиться его дурным манерам, когда он не поднялся, чтобы поздороваться и попрощаться.

Зажмурившись, пытаюсь избавиться от навязчивых образов перед глазами.

«Не утруждайте себя хорошими манерами, не вставайте! Я сама найду выход».

Я не просто сказала эти слова, я их выплюнула. С презрением.

В груди разгорается яркий, горячий стыд.

За последние несколько лет я побывала на разных собеседованиях, но это, без сомнений, самое худшее.

8

– Хватит уже расстраиваться! Вот лучше попробуй, я специально для тебя испекла.

Мама ставит передо мной шоколадную ватрушку, мою любимую.

– Я не расстраиваюсь, просто… не люблю обижать людей. Даже если они того заслуживают.

– А ты уверена, что мистер Эванс обиделся? – Мама бросает на меня насмешливый взгляд через плечо. – Если судить по тому, что он тебе наговорил, то Джек не из тех, кто волнуется о чужом мнении. Так что забудь о нем и попробуй шоколадную ватрушку. В этот раз я положила больше сгущенки.

Прикрыв глаза, позволяю густой, сливочной сладости растаять на языке. Жаль, воспоминания о собеседовании горчат и мешают получить удовольствие.

– У Джека ноги больные, а я отчитала его за то, что он не поднялся. Получилось очень грубо. И еще… я ляпнула, что у него голова застряла в заднице, и что у него раздутое эго.

– Очень изобретательно! – Смеясь, мама щелкает меня по кончику носа. – Джек тоже много чего тебе ляпнул, но не думаю, что он об этом сожалеет и жалуется маме. Ну, как ватрушка?

– Сказочно! Запиши этот рецепт, он понравится детям. Почти не чувствуется вкус творога.

Мама снимает фартук с надписью «Лучшая мама в мире» и садится к столу, чтобы сделать пометки в рецепте. Весь первый этаж нашего маленького дома посвящен маминому кулинарному увлечению. Она купила дом три года назад и оборудовала кухню с замахом на будущее. Однажды она откроет собственное кафе, а пока пишет кулинарную книгу с новыми вариациями классических русских рецептов.

– Он привлекательный? – спрашивает мама, продолжая писать.

– Надеюсь, ты спрашиваешь про рецепт?

Вскинув взгляд, она окатывает меня иронией.

– Нет, я спрашиваю про страшного-ужасного-грубого-невыносимого Джека Эванса.

– При чем здесь привлекательность?! – Возмущенно фыркая, собираю тарелки со стола и отношу к раковине. У нас дома простое правило: мама готовит, а я мою посуду и убираю. Вроде как выгодная для меня сделка, но… после маминых творческих порывов кухня выглядит как будто по ней пронесся смерч.

– Ты так бурно и красочно описывала собеседование, что мне подумалось… – Мама невозмутимо продолжает записывать рецепт.

Выхватив ручку из ее пальцев, стучу по столу.

– Раз начала, то договаривай!

– Мне показалось, что ты не осталась равнодушной к мистеру Эвансу, – поводит плечом.

– Конечно, не осталась, но только в самом отрицательном плане. Зачем он пригласил меня на собеседование, если не собирался нанимать? И вообще, это была странная встреча.

– Но деньги большие.

– Я не позволю меня оскорблять ни за какие деньги.

– Ладно тебе горячиться! Тебя никто не заставляет на него работать. Деньги пришлись бы кстати, чтобы в университете не искать подработки, но ты найдешь себе что-нибудь другое. Соседям снова нужна няня, да и в школах скоро экзамены, так что займешься репетиторством. Без дела не останешься.

Дописав рецепт, мама закрывает книгу. У нас на кухне целый стеллаж ее кулинарных книг, накопленное за годы сокровище. А я первый и главный судья каждого нового блюда.

– Конечно, я не останусь без дела. Все будет в порядке, просто… Джек меня рассердил, и я ему нагрубила. Вышло очень некрасиво.

Мама с нежностью гладит меня по волосам и чмокает в лоб.

– Ты хороший человек, и в этом твоя беда.

Мне вдруг становится зябко. Стараюсь не думать о прошлом, но слова «хороший человек» стучат во мне вторым сердцем. Кто они, эти «хорошие люди»? Чем они определяются? Мыслями? Поступками?

Кому решать, хороший ты человек или нет?

И что, если хороший человек однажды совершит нечто ужасное?

Мама не из тех, кто тратит время на философские метания. Достав сливочное масло, она режет его кубиками и рассуждает.

– Ты не знала, что Джек инвалид, и теперь расстраиваешься, что повела себя некрасиво. Но он это заслужил. Больные ноги не оправдывают его грубость. На твоем месте я бы, может, и не стала говорить про голову в заднице… – Обернувшись, мама подмигивает. – Но только потому, что мне не придумать такое изощренное оскорбление на английском. Я бы выдала что попроще, но тоже в долгу не осталась, уж поверь!

В детстве, когда я болела, мама гладила прохладной ладонью мой горячий лоб, и становилось легче. Она способна помочь парой слов или даже взглядом. Так и есть, надо всех судить по одной мерке. Даже если я повела себя невежливо, это не снимает вины с Джека.

– Спасибо, мам! Позови, как закончишь готовить, и я все уберу.

– Позову, как не позвать.

Направляюсь к себе в комнату, когда мама меня окликает.

– Ты так и не ответила, он привлекательный?

Она опять за свое?!

– Он страшный, с рогами, копытами и клыками. Только подумаю о нем, как начинаю заикаться.

– Ага… Значит, ты все-таки о нем думаешь!

Уходя, слышу ее тихий смех.

9

Я не думаю о Джеке Эвансе, не после того, как поговорила с мамой. А до этого я расстраивалась из-за моей вспыльчивости и не думала ни о чем другом. Только если о словах Джека. Меня задело то, как легко он разгадал меня и с каким пренебрежением раскритиковал. Может, он и талантлив в бизнесе, но общаться с людьми не умеет. Лезет, куда не просят, и бьет туда, где болит. Он прав, у меня нет отца. Мамин любовник сбежал, узнав о последствиях мимолетной интрижки. Она растила меня сама, а потом вышла замуж за англичанина по переписке. Он был неплохим человеком, но детей не любил, да и брак продлился недолго.

Поднявшись в свою спальню, надеваю очки и с пристрастием осматриваю одежду. Никакой собачьей шерсти. Переодевшись, убираю костюм поглубже в шкаф вместе с мыслями о Джеке Эвансе. Он прав, я предпочитаю общаться с детьми и животными, потому что среди взрослых иногда попадаются такие, как он.

Сев к столу, занимаюсь подсчетами. Мама права, соседи наверняка наймут меня няней, а летом будет и другая работа. Студенческий кредит поможет оплатить обучение, но я коплю деньги на жизнь. В мае пересдам психологию и тогда надеюсь поступить в университет. Я была готова к экзаменам еще три года назад, но… тогда все пошло прахом, а теперь я наконец добьюсь всего, о чем мечтала. Выучусь на психолога. Тьфу на тебя, Джек Эванс! Тьфу на тебя и на то, что ты обо мне думаешь!

Достаю телефон, чтобы поговорить с соседями о работе, но он звенит в моих руках.

– Элли, это Нора. Надеюсь, вы доехали домой без проблем. Мик любит поболтать, но он надежный водитель. Скажите, вы договорились с мистером Эвансом о том, когда выйдете на работу?

Растерянно смотрю на телефон, но экран не дает подсказок.

– Э-э-э… нет, не договорились. Вы звоните по просьбе мистера Эванса?

– К-х-м… не совсем. После собеседования у него была видеоконференция, а потом он уехал, и я не успела спросить. Вот и решила вам позвонить…

Она решила позвонить мне, а не Джеку?!

– Спасибо, Нора, но… Мы с мистером Эвансом не смогли найти общий язык. Возможно, ему подошел кто-то из других кандидатов, так что позвоните ему или дождитесь, когда он вернется.

– Вы подходите в самый раз, и я надеялась, что все устроится. Как же так… – Ее голос звучит растерянно, сбивчиво.

Джек замучил беднягу Нору, и неудивительно, что она хочет спихнуть его на меня. Даже позвонить ему боится и сплетничает за его спиной. Все это очень странно…

– Почему именно я?

Нора долго вздыхает, мнется, и от этого мои подозрения только усиливаются.

– Вы подходите мистеру Эвансу, – говорит наконец. – О вас говорят много хорошего. Вы работали не только секретарем, но и сиделкой, и няней. Вы терпеливы, заботливы и с пониманием отнесетесь к его… сложностям. Не смотрите, что он ершится, он просто сам не свой после аварии. Всегда был независимым человеком, и вдруг такое… ни ходить толком, ни машину вести не может. А дел у него немеряно. Надо организовать переезд, да и бизнес большой, без секретаря никак. Ему нужна помощь, а вы найдете к нему подход. Соглашайтесь, Элли!

Открываю рот и тут же закрываю, потому что сказать нечего. Джек оскорбил меня, унизил, а Нора уговаривает согласиться на должность, которую он не предлагал?!

У-ди-вительно.

Джек вообще не произвел впечатление человека, который хочет помощи. М-м-м… интересно. Если Джек считает, что со всем справится сам, а Нора навязывает ему стороннюю помощь, тогда его поведение становится понятным. Ребяческим, грубым, но понятным.

– Мне приятно, что обо мне хорошо отзываются, но я не смогу работать с мистером Эвансом, да и он не хочет, чтобы ему помогали. – Нора пытается возразить, но я добавляю в голос уверенности и ставлю точку. – Простите, но эта работа не для меня.

– Давайте встретимся и обсудим…

– Я уезжаю на пару дней, меня не будет в городе. Но мой отказ окончательный, я не стану работать на мистера Эванса. Всего доброго!

Про поездку я солгала. Голос Норы казался уж очень несчастным, и я придумала причину, чтобы не встречаться. Не хочу больше думать о Джеке Эвансе и говорить о нем тоже не хочу.

– Ма-ам! – Свешиваюсь через перила, глядя, как мама колдует у плиты. – Твоя подруга Райхана чего только не наговорила обо мне домработнице Эванса!

Глянув вверх, мама пожимает плечами.

– Ничего крамольного она не сказала. Узнала, что им нужна помощь, и порекомендовала тебя. Много кто о тебе наслышан, и, заметь, не только от меня. Люди, на которых ты работала, говорят много хорошего.

– Райхана разрекламировала меня, как Флоренс Найтингейл! Дескать я терпеливая, заботливая…

– И что? Ты такая и есть, Элли! – Шипит сбежавшее молоко, и мама спешно возвращается к плите.

Судя по тому, что Джек мне наговорил, Райхана рассказала Норе не только о моих заслугах, но и о прошлом. Уж очень хорошо он осведомлен о моей жизни.

– Может, я и терпеливая, но Эванса терпеть не стану! – ворчу.

Снизу доносится мамин смех.

– Значит, по-прежнему не думаешь о Джеке?

– Сейчас я не думаю о нем сильнее, чем раньше, – фыркаю, возвращаясь в комнату.

10

Соседям нужна няня два раза в неделю, но каждый раз в разные дни, поэтому работа не самая удобная. Утром я съездила в город и нашла другие варианты подработки. Мама уже вернулась после смены, и я спешу домой обсудить мои планы.

Открыв дверь, застываю на пороге. Хочется выйти обратно на улицу и исчезнуть, но меня уже заметили.

Джек Эванс сидит в кресле, а мама стоит перед ним в домашнем платье и переднике с надписью «Лучшая мама в мире». Румяная, оживленная как никогда, она что-то говорит и размахивает руками. Вернее, не руками, а блестящей от масла кухонной лопаткой.

Непохоже, что мама отчитывает Эванса за грубое отношение к дочери.

Джек бросает на меня мимолетный взгляд и отворачивается. Слушает маму так внимательно, будто рецепт кулебяки для него откровение века.

Скинув туфли, захожу в дом. Медленно, опасливо, будто ступаю по стеклу.

Что он делает у нас дома?

Почему не предупредил, не позвонил?

И почему, черт возьми, я покрываюсь мурашками с ног до головы?

– Элли, солнышко, хорошо, что ты пришла, а то я не могу толком объяснить мистеру Эвансу отличие кулебяки от других пирогов. Простите, мистер Эванс, я говорю не совсем свободно. Сейчас Элли все вам объяснит.

Мамины глаза сияют. Похоже, Джек ее очаровал, хотя непонятно чем.

– Давай же, Элли! – Мама нетерпеливо машет рукой и хмурится, только сейчас заметив, что держит лопатку, с которой капает масло.

Джек поворачивается и смотрит на меня. Именно такой взгляд – неприлично долгий, немигающий – смутил меня во время собеседования. Однако сегодня ему не удастся вывести меня из равновесия. Джек на моей территории, и ему здесь не место.

– С виду кулебяка обычный пирог. Посмотришь – и обманешься, потому что тесто, которое видишь снаружи, о-о-чень тонкое, а начинки много, – говорю, вкладывая двойное значение в каждую фразу. – И начинка бывает разная, сложная, многослойная. Не факт, что все слои тебе понравятся. Возможно, ты вообще не найдешь ничего приятного… на вкус.

Моим взглядом можно резать стекло.

Мама не сразу вникает в мои слова, но к концу догадывается, что я вытворяю, и возмущается.

– Элли Коваль! Как так можно?! Уверяю вас, мистер Эванс, поведение дочери не моя вина. Я пыталась научить ее хорошим манерам.

– Не сомневаюсь, – спокойно отвечает он. Мои намеки ничуть его не тронули, однако он явно недоволен моим появлением. Раздосадован.

Интересно…

Я сказала Норе, что уезжаю на пару дней, и Джек заявился к нам домой. Хотел поговорить с мамой наедине? Надеюсь, что мама с ее подругой не вмешались и не упросили его дать мне второй шанс. Даже думать об этом тошно!

Судя по блюдцам с крошками, Джек пробовал мамину выпечку. Наверняка он завоевал ее доверие парой умелых комплиментов. От этого жжет внутри, обида рвется наружу. Грубая игра Джека не вписывается в искреннее тепло нашего дома.

Однако мама не замечает подвоха.

– Еще кофе, мистер Эванс? – улыбается во все лицо.

Надеюсь, что он скажет «нет» и уйдет, но он только устраивается поудобней.

– Да, если не трудно.

Мама хлопочет у плиты, а я старательно убиваю Джека взглядом.

– Почему вы так на меня смотрите, мисс Коваль? Мой приезд вас удивил? – усмехается он.

– Очень удивил. Я бы упала в обморок, но я в узкой юбке. Что вам надо?

– Не груби, Элли! – командует мама по-русски.

– Ваша мать велела вам быть вежливей, да?

– Моя мать не слышала вас во время собеседования.

Он цокает языком.

– Тем не менее, думаю, она согласится с тем, что я сказал о вашем резюме. Давайте ее спросим? – Пристально смотрит на меня и постукивает пальцами по подлокотнику кресла, и от этих ритмичных движений по коже бегут мурашки. Кажется, между мной и Джеком натянулась нить, на нее налипают слова, жесты, даже мысли, и она вот-вот порвется…

И я не знаю, что случится дальше.

Не знаю, зачем он пришел.

Безусловно, мама согласится с ним, что последние три года я откладывала жизнь на потом. Однако это в прошлом, а я не собираюсь обсуждать прошлое с Джеком Эвансом.

11

Раздражение поднимается во мне приливной волной.

– Мистер Эванс, прошу вас, не станем тратить время зря. Вы доходчиво объяснили, что мое резюме вам не подходит. Я уже сказала Норе, что не стану на вас работать. Что случилось? Вы вдруг поняли, что придется самому отвечать на звонки, и испугались?

Мама приносит Джеку кофе. Услышав мой вопрос, ахает.

– Простите, мистер Эванс! Я не знаю, что вселилось в мою дочь. Элли, я пока еще хозяйка в этом доме, и мистер Эванс мой гость. К твоему сведению, до того, как ты нам помешала, мы говорили не о тебе, а о моей работе.

– О твоей работе диспетчером?

– Нет, конечно! – Мама закатывает глаза. – Мы говорили о моей выпечке и о том, что я собираюсь открыть свой бизнес. Мистер Эванс советует сделать так, чтобы мое имя было у всех на слуху, и только потом открывать кафе. Он попробовал кулебяку и ватрушку, и ему понравилось. Ты не поверишь, что он мне предложил! Оказалось, что мистер Эванс знает самого Роджера Лэйни и познакомит нас. В ресторанах и клубах Лэйни раз в месяц устраивают вечер международной кухни, и меня пригласят участвовать. Представляешь?! Сам Роджер Лэйни, великий шеф-повар и предприниматель! Ох, мистер Эванс, не знаю, как вас благодарить…

С каждой фразой мамин голос все сильнее дрожит от слез восторга. Прижимая руки к груди, она смотрит на Джека как на божество.

– Незачем меня благодарить. Я бы не порекомендовал вас, если бы мне не понравились ваши пироги, – отвечает он нейтральным тоном.

Но это не охлаждает мамин пыл.

– Я заверну вам с собой. Вы же не один живете? Элли сказала, что у вас домработница и садовник. Я положу побольше, чтобы на всех хватило. У вас наверняка много друзей, и я могу приготовить для них что хотите. Бесплатно, конечно…

Я не могу больше этого терпеть. Хочется заткнуть уши и выбежать из дома, чтобы не видеть, как моя мама, мой самый любимый человек раскрывает душу перед Джеком Эвансом. Он этого недостоин. Он притворяется, скрывает свое истинное, жестокое лицо, и я не понимаю, для чего ему это нужно.

– Мамуль, а мне кофе сделаешь? – Обняв маму, отвожу ее подальше от Джека. Трудно винить ее за эмоции. Речь идет о ее сокровенной мечте, поэтому мама не может сдержаться.

А вот Джек… его я как раз виню. Во всем.

Присев на край стола, смотрю на него в упор.

– Вы приехали, чтобы поговорить с мамой и порекомендовать ее знаменитому шеф-повару? – Слова еле вылетают сквозь стиснутые от гнева зубы.

– Не совсем так, но продолжайте, мисс Коваль! Меня впечатляет ваша способность говорить с закрытым ртом.

– Вы хотите доказать, что умеете манипулировать людьми?

– В каком смысле?

– Моя мать от вас в восторге. Что теперь? Что вы заставите меня сделать?

Я и сама толком не понимаю, в чем обвиняю Джека, но обвинить хочется. Потому что его внезапное появление, его взгляд и вообще вся ситуация все-таки вывели меня из равновесия. В его присутствии мои инстинкты встают на цыпочки, и это пугает. Я словно ощущаю Джека всем телом – его энергию, силу, влияние на меня. Одно неосторожное движение – и меня затянет в его орбиту, и я никогда уже не вырвусь на свободу.

– Вы считаете, что я заставлю вас делать что-то предосудительное и нелегальное ради рекомендаций для вашей матери? – Джек приподнимает брови; мое обвинение его удивило.

Да. Нет. Я не знаю ответа, но я сама не своя в присутствии Джека. Даже мама это чувствует и, встав рядом, берет меня за руку. Она больше не встревает в разговор, не одергивает меня за грубость. Хорошо меня зная, она поняла, что неспроста я так встревожена. Здесь что-то не так. Возможно, Джек решил-таки меня нанять и, пообещав услугу маме, надеялся, что я стану терпеть любые его выходки.

– Да, мистер Эванс, именно так я и считаю.

Хмыкнув, он качает головой.

– В таком случае вы правы, мисс Коваль, вам не следует на меня работать.

12

Джек смотрит на меня долгим, весомым взглядом, потом продолжает.

– Собственно я и не собирался предлагать вам работу. Мне действительно нужен секретарь, однако Нора не согласовала этот вопрос со мной и проявила непрошенную инициативу. В день собеседования вы застали меня в отвратном настроении, но это не оправдывает моего поведения, поэтому я приехал извиниться и предложить вам денежную компенсацию за причиненные неудобства.

– Мне не нужна компенсация!

Джек игнорирует мои слова и продолжает.

– А насчет Роджера Лэйни… Я действительно с ним знаком и рад помочь вашей матери. Это никак не связано с вами. – Повернувшись к маме, он улыбается. – Ирина, вы очень вкусно готовите. Было приятно с вами познакомиться. А теперь прошу простить, мне пора!

Осматриваюсь в поисках костылей или инвалидного кресла, однако Джек поднимается на ноги без помощи. Держась за подлокотники, подтягивается вверх, распрямляет правую ногу и поднимается в полный рост. При этом держится с такой надменной гордостью, будто ступает по Олимпу.

– Вы ходите! – К моему ужасу, я произношу это вслух. Ни Мик, ни Нора не говорили, что он совсем не ходит, но… Они так драматично описали его проблемы, что я сделала ошибочные выводы.

– Да, хожу. Простите, если это вас разочаровывает. Мне упасть? – Джека развлекло мое неловкое удивление. Он смеется, и мама тоже прыскает со смеху.

Потираю щеки ладонями, чтобы скрыть смущение.

– Простите за бестактность, но мне сказали…

– Что вам сказали, мисс Коваль, и почему вы обсуждаете меня с другими людьми? Норе удалось раскрутить вас на жалость?! – Голос Джека снова становится резким и злым.

– Нет, что вы! – мотаю головой. – Я испытываю к вам самые разные чувства, но клянусь, жалости среди них нет.

Он кивает и направляется к выходу.

– Симпатии тоже! – не выдержав, добавляю.

Он небрежно поводит плечом и выходит из дома. Мы с мамой смотрим ему вслед.

Джек подходит к проезжей части и достает телефон. Наверняка звонит Мику, который ждет поблизости.

– Ну и как, тебе полегчало? – Сочувственно хмыкнув, мама обнимает меня за плечи. – Джек пришел извиниться, а ты его обругала и вела себя как ребенок.

Вздохнув, обхватываю маму за талию и прижимаюсь ближе.

– Ты права, именно это я и сделала. Моя голова застряла так глубоко в заднице, что я вижу только мое эго.

– Стыдно, да? – Смеясь, мама целует меня в висок.

– Очень! Хуже, чем в прошлый раз. Я набросилась на Джека и допустила страшную бестактность. Во время собеседования он раскритиковал меня, даже не здороваясь…

– Поэтому в этот раз ты решила атаковать первой?

– Я ничего не решала, просто… не смогла сдержаться. Он так меня раздражает, что в ушах звенит.

– Только раздражает или еще что-то? – Мама задумчиво гладит меня по волосам. – Мне кажется, Джек неплохой человек, только несчастный. Что у него с ногами?

– Какая-то авария, но это не оправдывает его поведения. Во время собеседования он вел себя отвратно…

– Зато сегодня пришел извиниться и был очень вежлив, в отличие от тебя.

Потерев лицо руками, вздыхаю. За окном Джек нетерпеливо дергается, глядя на дорогу, на которой в вечерней пробке еле двигаются машины.

– Мне показалось, что он смеется надо мной… над нами. И что он задумал какую-то гадость.

– Какая еще гадость?! Перестань, Элли! – Отстранившись, мама возвращается на кухню. – Хватит говорить глупости, честное слово! Он позвонил час назад и попросил о встрече…

– И ты ничего не заподозрила?!

– Привлекательный мужчина хочет приехать к нам домой, и я должна сразу заподозрить что-то страшное? Между прочим, я еще очень даже ничего, ты мои годы не считай. Он моложе меня, но я не против…

– Мама!

– Что такое? Ревнуешь? – смеется от души.

– Нет, конечно! Почему ты не предупредила меня, что он приедет?

– Потому что знала, что ты запретишь его пускать, а мне было любопытно. Мы хорошо общались, а потом ты все испортила.

– Не все. Он позвонит Роджеру Лэйни, и тебя ждет большо-о-ой успех.

– Ну да, огро-о-омный!

Посмеиваясь, мама уходит к себе.

13

Отхожу от окна, брожу по кухне. Смотрю на блюдце с крошками, чашку с недопитым кофе. Рядом с Джеком со мной происходит нечто странное, словно все волоски на теле становятся дыбом. Я все время настороже, и каждое его слово, каждый взгляд как удар хлыстом. Джек был груб со мной, но пришел извиниться, а я повела себя отвратительно. Теперь он ушел, и я должна радоваться, но…

Тьфу ты!

Обувшись, выхожу на улицу.

Джек замечает меня, но продолжает смотреть на дорогу.

– Я вам и здесь мешаю? Мне подождать такси в другом месте? – спрашивает раздраженно.

Останавливаюсь в трех шагах от него. Чуть ближе – и через меня словно пропускают электрический ток. Не знаю, что за ощущения, хорошие или плохие, но очень сильные, это точно.

– Я вышла извиниться. Простите меня за грубость и бестактность. Не знаю, что со мной такое, но я не должна была так себя вести.

Джек не реагирует. Молча смотрит на поток машин, пока я исподтишка его разглядываю. У него светло-карие глаза и темные волосы. Он очень привлекательный, и фигура отличная, особенно мощные плечи. И силы характера в нем столько, что через край, и кажется, я ощущаю ее вкус на губах, терпкий и волнующий. Джек самый необычный человек из всех, кого я встречала, хотя бы по тому, как сильно он на меня действует. Я случайно попала в его орбиту и еле справляюсь с притяжением. Хорошо, что мы не будем работать вместе и вообще больше не увидимся, потому что от его взгляда со мной происходит нечто странное. Во рту сухо, в животе вакуум… и я не уверена, что эти ощущения такие уж плохие.

Собираюсь уходить, но слышу его голос.

– Во время собеседования вы показались мне бесхребетной пустышкой, но я ошибся. Я во многом ошибся. То, что я вам сказал, было не только грубо, но и несправедливо. Ирина рассказала о вашей жизни и планах на будущее. Вы целеустремленный человек и способны постоять за себя. Мне это нравится.

Меня пугает то, какой радостью отзываются во мне его слова. Как будто его комплименты имеют особый вес.

– Увы, мне в вас ничего не нравится, – ворчу чисто из чувства протеста, потому что меня тревожит моя реакция. – Однако это не извиняет моего поведения. Поэтому прошу прощения.

Джек кивает, в этот раз принимая мои извинения. Он не знает, что я ему солгала. Мне нравится в нем очень многое. Например, гордость и сила характера. И то, что он приехал извиниться. А еще мне нравится, что он, не жалуясь, стоит в грязи, скользкой и вязкой. Мог бы настоять, чтобы Мик достал инвалидное кресло, зашел в дом и подвез Джека прямо к машине, но нет. Джек все делает сам.

Поморщившись, признаю правду.

– Вы были очень проницательны во время собеседования, и это вывело меня из равновесия.

– Однако я ошибся насчет дырявых носков. – Слышу в его голосе улыбку, но он не встречается со мной взглядом.

– Зато вы были правы во всем остальном, касающемся меня.

Сама толком не понимаю, откуда взялись эти откровения и какой в них смысл сейчас, на краю прощания. Казалось, несколько минут назад в доме мы играли предписанные нам роли, а сейчас вдруг расслабились и стали настоящими. Как несуразно! Как странно.

– Даже если я угадал кое-что из вашей жизни, мне не следовало… У меня нет права вас критиковать.

– Благодарю провидение за этот факт! – отзываюсь с усмешкой.

– Я был груб, но у меня было плохое настроение.

– И как часто оно у вас?

– Не чаще раза в день.

Это он так шутит? По лицу не скажешь. Смотрит вдаль, морщится, будто ему неприятно быть рядом со мной, неловко.

– Вы знаете себе цену, Мисс Коваль. Это очень хорошо… для вашего возраста, – хмыкает. – И вы справились с трудностями без посторонней помощи, это достойно уважения. Желаю вам всяческой удачи. Если у вас когда-нибудь возникнут сложности, то… – Сует руку в карман, наверняка собираясь достать визитку, но потом качает головой. Морщится, будто ему в рот выжали пол-лимона. – Я уверен, вы наверняка справитесь с любыми проблемами без посторонней помощи, – говорит сухо и отворачивается.

И что это было?!

В этот момент появляется машина Мика. Съехав с дороги, останавливается метрах в двадцати от нас. Ближе подъехать не может.

Смотрю на ноги Джека, пытаясь понять, дойдет он без помощи или нет. Его ответный взгляд сверкает так яростно, что не решаюсь задать вопрос. Нельзя сомневаться в его силах, а то он закатает меня в асфальт, да еще попрыгает сверху. Все чтобы доказать свою силу и независимость. Уж кто-кто, а Джек Эванс не нуждается в помощи.

– Всего доброго, мисс Коваль! – Слова Джека звучат вежливо, но слишком растянуто, почти неохотно.

– Д-да, доброго, вам тоже, мистер Эванс! – Мой ответ тоже не сияет уверенностью.

– Я пришлю вам деньги в качестве компенсации…

– Никаких денег не надо!

– Мое дело прислать, а уж вам решать, что с ними делать.

Сделав небрежный жест рукой (полагаю, это было прощание), он направляется к машине. Его походка неуверенная, шаткая. Правая нога совсем слабая. Шагая вперед, он выпрямляет ногу, помогая себе рукой, и только потом делает быстрый шаг левой.

Слежу за ним не дыша. Впереди между клумбами с высоким кирпичным бордюром простирается огромная лужа. Джек не останавливается, не замедляет шаг. Заходит в лужу, как будто ее нет. Его ноги увязают в грязной жиже по самые лодыжки. Снова выйдя на дорогу, он оставляет грязные следы на асфальте.

Мик выскакивает из машины, услужливо открывает дверь, но, заметив недовольную гримасу Джека, тут же снова садится за руль. Джек не примет помощь, это очевидно.

Прислонившись к забору, смотрю вслед машине и силюсь понять, что за эмоции управляют мною в присутствии Джека Эванса.

14

В последующие две недели я не вспоминаю о Джеке. А что тут вспоминать? Его избыточную гордость? Пронизывающий взгляд? Зачем мне такая напасть… И я совершенно не думаю о странных ощущениях, которые он во мне вызвал, и как смотрел на меня, прощаясь. Казалось, мы давно знакомы и понимаем друг друга. Словно я болею его гордостью, а он – моим страхом.

Именно обо всем этом я и не думаю, а особенно о том, как беспорядочно бьется мое сердце в его присутствии. Никогда не интересовалась мужчинами старше меня, а ведь Джеку за тридцать. Думаю, он привлек меня тем, что наше знакомство было необычным, вот и все. Ничего более личного.

Все мое свободное время занято подработкой. Няней, репетитором, еще помогаю знакомой в агентстве недвижимости. Джек ужаснулся бы этому списку. Сказал бы, что я распыляю себя без толку. А на самом деле все наоборот. Я коплю деньги, чтобы посвятить следующий год исключительно учебе и не отвлекаться. Не волноваться о деньгах. По вечерам продолжаю помогать маме, если, конечно, можно назвать дегустацию вкуснейшей еды помощью. Джек порекомендовал маму своему знакомому шеф-повару, как и обещал, и с ней связались из частного клуба великого Роджера Лэйни и предложили принести несколько блюд на пробу. Вот к этому мы и готовимся. Вернее, мама готовит, а я пробую. Не очень полезно для моей талии, зато вкусно.

Выбрав несколько пирогов и пару десертов, мы с мамой отправляемся на назначенную встречу. Никогда не были в частном клубе, нам не потянуть даже вступительный взнос. Да и нас никто не пригласит, не порекомендует. Не того поля ягоды.

Снаружи здание кажется самым обычным, однако машины на закрытой парковке такие роскошные, что увидишь только если по телевизору, одна другой дороже. Следуя указаниям, мы ищем черный вход. Пожилой мужчина в ливрее впускает нас и просит подождать.

Мама так сильно нервничает, что начинаю за нее волноваться.

– Как ты думаешь, к нам выйдет сам мистер Лэйни? Или сначала его ассистент? У него наверняка десяток ассистентов…

– Мамуля, расслабься, все будет хорошо. Поставь блюдо на стол, а то у тебя руки трясутся, сейчас уронишь.

Мы в маленькой комнатушке без окон, из мебели здесь только стол и два стула. Похоже, нас сразу опознали как посторонних, не вписывающихся в интерьер элитного клуба, и спрятали в коморке. Проходит четверть часа, полчаса, сорок минут. За дверью слышны шаги, голоса, но к нам никто не заходит.

– Мистер Лэйни очень занятой человек. К нему наверняка очередь.

Не знаю, кого мама пытается успокоить, меня или себя. Заставлять людей ждать – это неуважение. Сама бы я давно плюнула на эту затею и ушла, но ради мамы сдерживаюсь.

Открываю дверь и сталкиваюсь с мужчиной в ливрее, который впустил нас в клуб.

– К сожалению, возникли непредвиденные обстоятельства, и вас не могут сейчас принять. Я провожу вас к выходу, – говорит с каменным выражением лица. Бросив взгляд на стоящие на столе блюда, добавляет. – Можете оставить… это… здесь.

Мама дико разочарована, но старается это скрыть.

– Да, конечно, все оставим. Вы скажите мистеру Лэйни, пожалуйста, что это кулебяка, я положила ее отдельно. Не сомневаюсь, что такой великий человек знает, что такое кулебяка…

Мама продолжает сбивчиво объяснять, и в глазах мужчины мелькает капля жалости. Как только мы уйдем, он выбросит все принесенное нами в мусорный бак, в этом нет сомнений. Небось, наденет резиновые перчатки для этого.

Нас вежливо, но настойчиво подталкивают к выходу.

– Ой, и скажите еще мистеру Лэйни, что не надо возвращать подносы, пусть не волнуется. Они недорогие, так что ничего страшного, если он их себе оставит… хотя у него наверняка и так много… подносов.

Мама страшно нервничает, поэтому и лепечет всякое. С каждым ее словом в моем сердце появляется новая трещина. За маму я любого порву, а уж этого мистера Лэйни…

– Ой, простите, можно мне в дамскую комнату? – копирую мамин восторженный тон, пряча за ним возмущение и негодование. Моя мама мягкий и открытый человек, искренний донельзя. А в открытую душу легко плюнуть, и некоторые этим пользуются.

Мне объясняют, как найти туалет. Мама дает знак, что подождет на улице.

Свернув за угол, спешу по коридору. Шансы того, что меня пустят в клуб, близки к нулю, но попробовать я должна. Ради мамы. К счастью, ни с кем не сталкиваюсь по пути. Сейчас вечер, время пик, наверняка все заняты в клубе, вход в который расположен с другой стороны здания.

Впереди слышатся голоса, смех. Замедлив шаг, заглядываю в приоткрытую дверь. Десяток мужчин сидят в роскошно обставленной комнате, на столе закуски, выпивка. Конечно же, играют в карты. Как оригинально!

Роджера я узнаю без труда, так как читала о нем и видела фотографии в сети. Средних лет, солидный, с орлиным носом и седыми прядями в длинных светлых волосах. На висках тонкие косички. Значит, вот чем он занят. Мог бы хоть официанта к нам прислать, а не заставлять ждать почти час, чтобы потом отправить домой ни с чем.

Пока разглядываю его и мысленно возмущаюсь, ощущаю на себе чей-то взгляд. Смотрю на других мужчин за столом. Вроде никого знакомого, кроме…

Джек Эванс.

15

Джек не может меня видеть, так как я подглядываю в дверную щель, однако он не сводит взгляда с двери, и по его приподнятой брови и вызывающему взгляду кажется, что он знает, кто здесь.

Запрещаю себе смущаться и краснеть. Хорошо, что Джек здесь. Пусть знает, чем обернулась его рекомендация.

Открываю дверь с запоздалым стуком.

Роджер стряхивает пепел с кончика сигары и смотрит на меня через плечо.

– Чем могу помочь прелестной даме?

Остальные мужчины рассматривают меня с ленивыми усмешками. А на дворе, между прочим, двадцать первый век, и нечего на меня так пялиться.

Стараюсь не смотреть на Джека, иначе не смогу связать два слова. От негодования, от чего же еще? Ради себя не стала бы стараться и засунула его протекцию… подальше. Однако ради мамы на все пойду.

– Мистер Лэйни, вы назначили нам встречу. Мою маму зовут Ирина Коваль. Она принесла блюда для оценки… пироги и десерт.

Роджер бросает взгляд на Джека.

– Твоя рекомендация?

Джек кивает, не сводя с меня взгляда.

Роджер делает глоток виски или бренди или что он там пьет с таким апломбом, потом затягивается сигарой и выпускает дым из обеих ноздрей. Либо считает себя супер крутым, либо прикидывается драконом. Бывает, можно невзлюбить человека с первого взгляда, и это необратимо.

Роджер поворачивается к Джеку и подмигивает.

– Значит, тебе понравились… пироги? – Взглядом показывает в мою сторону. Вот же, засранец.

Раздаются смешки, но Джек не реагирует. Продолжает смотреть на меня.

Повторяю про себя, что терплю это ради мамы.

– Ну и на какое время назначена эта встреча? – Роджер неохотно одаривает меня взглядом.

– Почти час назад. Полагаю, вам забыли сообщить, что мы ждем.

Роджер изгибает бровь. Не верит, что я посмела бросить ему вызов. Потом пренебрежительно машет рукой.

– Идите! Ждите там, где вас оставили. Сейчас придет кто-нибудь из моих людей и попробует ваши… пироги.

В груди со щелчком лопается терпение. На всех парах лечу обратно в коморку, где осталась еда. На ходу чуть не сбиваю крайне раздраженного мужчину в ливрее. Однако меня не остановить.

Ставлю оба блюда на стол перед Роджером, прямо на карты. И так понятно, что никакой пользы маме эта «аудиенция с великим шеф-поваром» не принесет, так что терять нечего.

– Вот! У нас назначена встреча с вами, так что пробуйте!

Вышло бы эффектно, если бы я не опрокинула бокал, снимая упаковочную пленку с блюд. По пути распаковать не успела, за мной гналась охрана, которые теперь стоят за моей спиной в ожидании указаний Роджера.

Гости Роджера проявляют немалый интерес к угощениям, даже помогают мне снять пленку. Небось голодные, а то из закусок у них тут сплошная изысканность, всякие микроскопические фиговинки, неизвестно из чего сделанные. Не подумайте, я уважаю высокую кухню и все такое, но мужикам надо поесть после работы, а этих накрученных фиговинок надо не меньше сотни, чтобы насытиться.

Мужчины переводят взгляд с блюд на Роджера и обратно. Тут и мясной пирог, и капустный, и кулебяка, и еще много чего. И пахнет дивно. Но гости не хотят обижать хозяина. Атмосфера напряженная, неловкая.

Кто-то из охраны кладет руку на мое плечо, не иначе как хозяин знаком приказал от меня избавиться.

– Отстаньте, я и так уже ухожу! – выворачиваюсь.

В этот момент поднимается Джек.

– К девушке не прикасаться! – осаживает охрану. – Я сам ее провожу. А вы тут особо не набрасывайтесь, оставьте мне немного нормальной еды.

Все начинают говорить и смеяться разом. Роджер обзывает друзей плебеями, у которых никогда не было и не будет вкуса и которых он с сегодняшнего дня будет кормить собачьим кормом, но и сам тоже посмеивается.

Джек берет меня под руку, как будто мы давно знакомы, и ведет к выходу.

– Всем приятного аппетита! – кричу из коридора.

– С вами ничего не случается, как у нормальных людей, да, Мисс Коваль? – ворчит Джек.

Не отвечаю. Я в ужасе, потому что его близость и прикосновение его руки затмили все остальные ощущения.

16

Мы идем медленно, и я демонстративно смотрю по сторонам и отстаю. Не хочу, чтобы Джек заметил, что я подстраиваюсь под его неровные шаги. Какого, скажите, черта мне хочется пощадить его гордость?

– Роджер гений, и, как многие гении, он несколько… непрост в общении, – говорит Джек.

– Другими словами, он отнесся к нам с мамой по-хамски.

– Многие успешные люди немного хамы.

– Вы знаете об этом не понаслышке?

Он улыбается, как будто мой укол доставил ему удовольствие.

– Вы считаете меня гением, Мисс Коваль?

– Я считаю вас хамом, Мистер Эванс.

– Одно другого не исключает.

Мы подходим к выходу, и Джек отпускает мою руку. То место, где он меня касался, неприятно холодит. Хочется шагнуть к Джеку и согреться в его близости. Ну не глупость ли это? С первой встречи он зарекомендовал себя самым худшим образом, но при этом влез в мои мысли и засел там, гад. Привлекательный, да, но не в моем вкусе, только если у меня вдруг совершенно изменился вкус. В плохую сторону.

– Позвольте заметить, – продолжает Джек, – что вы только что повели себя не самым вежливым образом. Ворвались в частное помещение, устроили скандал, опрокинули посуду…

– Я опрокинула всего один бокал, и скандала не было, но да, вы правы, я вела себя некрасиво. Если бы речь шла о моей выпечке, я бы давно ушла и думать забыла о Роджере Лэйни, но за маму я готова порвать любого. Она очень доверчивый, искренний и открытый человек.

– Я это заметил, когда был у вас дома.

– А в открытую душу легко плюнуть.

Джек смотрит на меня, приподняв брови.

– Вы чем-то удивлены, Мистер Эванс?

– Не знаю, заметили вы или нет, но случайно сказали нечто умное.

Случайно?! Да как он смеет!

Умеет же он меня раздражать, как никто другой. Внутри столько эмоций, что еле сдерживаюсь.

– Весьма неплохо для вашего возраста, совсем еще… детского, – добавляет.

Он нарочно нарывается?!

– Мисс Коваль, вы так и будете убивать меня взглядом или наконец уйдете? Я обещал Роджеру выставить вас из заведения. Не заставляйте меня ждать до старости.

Открываю дверь, выхожу на улицу, но все-таки не сдерживаюсь.

– До старости? То есть до следующей недели?

Так ему!

Мама ждет меня в нашей старенькой доброй машине. Ничего не говоря, заводит мотор и выезжает на дорогу. Только через минут десять пути спрашивает.

– Элли, мне кажется, я была немного не в себе. Скажи, я что, действительно предложила Роджеру Лэйни оставить себе наши подносы, потому что они недорогие?

Обнимаю ее за плечи и чмокаю в щеку.

– Ты попросила ему это передать, да. Но не волнуйся, я повидалась с ним лично и велела вымыть подносы как следует и завезти к нам домой.

– Ты что-о-о?! – Мама чуть не съезжает в кювет.

– Да шучу я, шучу! Но я и правда его видела, – признаюсь неохотно.

– Где? Расскажи скорее!

– Да рассказывать-то особо нечего. Случайно его заметила по пути в туалет. Он был… занят.

В считанные секунды мама заново заряжается оптимизмом.

– Как здорово, что он в клубе! Значит, ему принесут мои пироги, и он их попробует.

– Точно так, мамуль, это я тебе обещаю. Как и то, что однажды у тебя будет свое кафе, и оно будет таким популярным, что очередь будет длиннее Темзы.

Мама смеется и качает головой.

– А какая длина у Темзы? – спрашивает с усмешкой.

– Измерим очередь в твое кафе и узнаем!

– Твоими бы устами… Слушай, счастье мое, а когда ты собираешься рассказать мне про встречу с Джеком?

– Какую… Ты нас видела в дверях, да?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В английском языке «вы» и «ты» не разделяются, в тексте они приводятся в соответствии с традициями русского языка.

Вернуться