Алла Антонова
Юлькина дача

ПРОЛОГ

Не впишусь! Ох, вписалась все-таки. Просто поворот на просёлочную дорогу с берёзками по краям случился неожиданно, несмотря на подсказки навигатора. И вот я резко кручу руль влево и еле-еле не уезжаю колёсами в канаву.

И тут же сердце радостно подпрыгивает: знакомые берёзки! Скоро наша улица! Вспомнилось, как моя кошка Каська, завидев эти берёзки, выпрыгнула прямо в окно машины, устав от долгой дороги, и весело побежала в сторону участка.

Я доезжаю до первой улицы и останавливаюсь. На меня смотрит заборчик, наполовину вросший в землю, покосившийся и почти лежащий на земле. Над ним вьётся коричневым ужом какое-то засохшее растение. За забором наш дом. Да нет, уже не наш – стекла выбиты, из одного окна торчит оборванная занавеска. Краска облупилась, и не понятно, что когда-то домик был синего, как василёк, цвета. За домом заброшенный участок – заросшие крапивой грядки, забывшие секатор кусты. Смотреть горько, как на опустившегося дорогого тебе человека.

Я тихонько стою и думаю: зачем я вообще сюда приехала? Что я надеялась найти? Но стоп, дело есть дело. Скрепя сердце, сворачиваю с нашей улицы и ухожу на соседнюю, граничащую с оврагом и небольшим лесочком за ним. В этом лесочке и есть моё дело, ради которого я здесь.

Было у нас с Люськой одно укромное местечко. Берёза в лесочке за оврагом. Обычная такая берёза. Белая с чёрными крапинками. Думаете, что берёза не может быть укромным местом? А вот и может! Она росла на краю тропинки сразу за оврагом. По тропе ходили дачники. Когда играть в бадминтон или шить наряды пупсам не хотелось, мы залезали на берёзу и сидели там. У меня была своя ветка, а у Люськи – своя. Моя ветка была на полтора метра ниже Люськиной. Она была толстой, удобной и очень надёжной. Но ниже. На самом деле, она была так низко, что проходящие мимо люди могли пожать мне руку.

То ли дело Люськина ветка. С неё и поле передавало привет голубыми пятнышками васильков, и дачники могли тебя вообще не заметить. В общем, эти полтора метра были очень даже значительным расстоянием. Люська могла залезть ещё выше, там уже не было таких толстеньких веток и столько свободного пространства над головой, но можно было найти местечко, чтобы сесть. Когда Люська залезала наверх, она великодушно уступала мне свою ветку. Но тут-то и начинался он – мой позор. Я на трясущихся ногах вставала на свою ветку и, держась за ствол обеими руками, говорила, что мне и так очень неплохо всё видно, что тут очень даже симпатично.

Люська не хотела закрывать глаза на мои слабости и подначивала – ну, чего ты там застряла, залезай давай, садись. Я пробовала, привставала на цыпочки и даже отрывала одну ногу, но надо было оттолкнуться посильнее и прыжком усадить попу. Ровно это же я легко проделывала на своей ветке, но на полтора метра выше – было мне не по силам. Я пробовала залезать на берёзу, когда Люськи не было, надеясь, что без её подшучиваний смогу всё-таки решиться. Но все попытки заканчивались одинаково. Берёза мне не покорялась. Я всё равно могла сидеть только на своей низкой и крепкой ветке.

Я давно выросла и теперь тряслась, проходя по высоким мостам. Оставалась внизу, когда остальные весело взбирались на вершину колокольни по винтовой лесенке. На смотровых площадках вжималась в стенку, и даже на Эйфелевой башне минут пятнадцать уговаривала себя подойти к ограждению и взглянуть сверху на огни Парижа.

И вот, сидя в кабинете психолога и докапываясь до истоков моей боязни высоты, я вдруг вспомнила нашу с Люськой берёзу – и кое-что ещё, спрятанное мной когда-то под берёзой.

Спустя полчаса поисков и раскопок я вернулась к своему старому дому совсем в другом настроении. В кулаке я сжимала маленькую голубую плиточку.

Я ещё раз обвела глазами наши шесть соток и подняла взгляд наверх, к крышам сараев. А там под весенним солнцем подмигивала мне чёрная цистерна. Та самая, к которой я залезала на сарай, тренируя силу воли. Ничуть не изменилась, такая же круглобокая и огромная. Словно тёплый ветерок подул в затылок, принёс майскую сирень, обрамлявшую калитку. Как раньше. Я оглянулась. Да и улица всё та же, а вон домик Люськи! Я побежала к нему – совсем не изменился! Даже цвет свой, коричневый, сохранил. Домик выглядел аккуратно, ухоженно, видно, что живут в нём. На миг вдруг показалось, что сейчас выйдет на порог Люськина бабушка:

– Люсенька! К тебе Юля пришла.

Тогда я была Юлька с угла. Почему с угла? Потому что наш домик был угловой, одной стороной забора выходивший на пыльную проезжую дорогу, а другой стороной – на заросшую зеленью тропинку. Конечно, по этой тропинке тоже могли ездить машины. И ездили. Целых три – зелёный дребезжащий «Запорожец» Ирки с Пашкой, чёрная «Волга» соседа Ивана Михайловича и наша «Копейка», то есть, простите, ВАЗ 2101, серого цвета, именуемый в семействе «Мышь». Мышь по улице не сильно ездила, она заезжала в пятницу вечером мордой в наш проулок только, чтобы затем въехать под навес и остаться там до вечера воскресенья, пока мама с папой не целовали меня на прощание и не пускались в обратный путь. А в конце каникул, груженная сумками с соленьями и гладиолусами, Мышь держала путь к первому сентября.

Люська была моей лучшей подругой. Она жила на нашей улице, чуть в глубине. С торца Люськиной дачи был небольшой овражек и берёзовый лесок за ним. В этом овраге был наш игровой «дом». Полочки, коврик, мыльница – всё самое необходимое для игры и жизни. Я – мама, Люська – папа. Почему так? Да просто Люська была старше меня на пару лет и на пару голов выше.

Иногда к нам приходила Люськина бабушка и ругалась, что мы опять сидим в кустах, и нас украдёт любой проходимец, а мы и пикнуть не успеем. Но тогда выходил Люськин дедушка и говорил, что тот, кто этих девиц украдёт, быстро об этом пожалеет, и подмигивал нам. Бабушка сердилась на него, что он нам потакает. А Люська обнимала дедушку и радостно кричала: «Спасибо, дедуль». Он гладил её по голове и серьёзным тоном добавлял:

– Если кто приставать начнёт, сразу орите как можно громче!

У нас была многодетная семья – пятеро пупсов. Когда мы не сидели в овраге, то раскладывали на капоте нашей машины или на крыльце тряпочки и шили им наряды. Сарафаны, футболки, штаны, трусы. У наших пупсиков одежды было больше, чем у нас самих.

Зимой, когда дачный сезон заканчивался, и мы разъезжались – я со своими тремя детьми в Москву, а Люська со своими двумя – в Люберцы, мы писали друг другу письма. «Дорогой папа, жаль, что ты в командировке. Дети ведут себя хорошо. Света получила двойку по математике, но она её обещала исправить». «Привет, мама! Свете конфет не покупай, пока двойку не исправит. Как дела у Леночки и Валеры? Юра и Аня со мной, оценки нормальные. Тебе передают привет». Все письма писались в двух вариантах – одно нормальное от Юльки и Люськи, второе от мамы и папы. Пупсы высаживались в рядок, и им зачитывались письма командировочных родителей.

Встреча семейств происходила на майские праздники. Тогда не было принято спрашивать о планах на майские, планы были у всех одни – открывать дачный сезон и копать, рыхлить, сажать. Мышь набивалась доверху ящиками с рассадой, и среди помидоров и капусты сидела я со своими пупсами. В первый день до игр дело доходило редко. Отмыть дом, разложить вещи, первые дела в огороде – я успевала только сбегать поздороваться с Люськой. Люськина бабушка ахала: как выросла-то, как повзрослела! Я же никакой разницы в себе не видела и вместе со своей бабушкой ахала над Люськой: как выросла-то, как повзрослела. Дела в огороде находились и во второй день, и в третий. Нет, копать сбитую после зимы землю, часто ещё непросохшую и чавкающую под калошами, нас, конечно, не привлекали, это было занятие для пап и дедушек. А вот после этого разметить грядки, выкопать лунки вдоль натянутых верёвочек, воткнуть в лунки тощенькие трясущиеся будущие помидоры или огурцы – это было по силам. Так что полдня трудились со взрослыми, а уже ближе к вечеру встречались, чтобы порисовать вместе, попить чаю и похвастаться обновками для пупсов. Майские праздники пролетали быстро: два-три дня – и снова школа, ещё пара писем в Люберцы и нетерпеливое ожидание летних деньков.

Синяя юбка в мелкий цветочек

Я сидела на табуретке и горько рыдала. Баба на чайнике! Да сама она на чайнике! Хотя даже «на чайнике» было не так обидно, как «баба». Ну что она вообще такое придумала!

Бабушка зашла в комнату:

– Юлечка, что ты заливаешься белугой? Что случилось? Болит что-то?

Я потрясла головой.

Ну как вот бабушка не понимает, что, если бы у меня что-то болело, я бы лежала и ругалась, злилась, но точно бы не рыдала. Нет. Но меня назвали «бабой на чайнике»! И кто! Я заревела ещё громче.

– Юль, ну, пойди на улицу сходи, чего в домике с утра сидишь, –

бабушка не знала, как подступиться ко мне такой – красной и ревущей.

– Не пойду, баааа. Я тут буду сидеть.

Бабушка начала терять терпение:

– Ну наревёшься – выходи, небось, Люся тебя потеряла уже.

При имени вредины Люськи я бросилась на кровать рыдать в подушку.

Бабушка вышла из дома, и я постепенно умолкла. Ещё пару раз всхлипнула и пошла за полотенцем – вытирать опухшую физиономию.

Бабушка просто не знала, что Люська сегодня ко мне уже заходила. Поэтому мы и поругались. А всё из-за юбки.

Бабушка сшила мне юбку – синюю в мелкий цветочек и с мелкими кружавчиками по низу. Я этой юбкой вчера весь вечер любовалась. К ней отлично подходила футболка с салатовой полоской. Правда, бабушка хмыкнула и пробормотала что-то вроде «а не было ли у нас в роду цыган», но мне наряд нравился. И длина у юбки была не то, что у остальных моих юбок и платьев. Все они были, в основном, короткие, детские. А эта юбка была чуть ниже колен. Это, кстати, было очень кстати. Потому что ещё две недели назад мы играли в «казаки-разбойники», и, догоняя Иринку, я так шлёпнулась, что колени до сих пор были украшены коричневой коркой. А ещё я недавно пропалывала свёклу, поэтому, кроме корочки, на коленях красовались свежие царапины. Ну ведь, стоя на коленках, пропалывать было удобнее. Короче, замечательная юбка очень удачно прикрывала подбитые коленки и делала меня минимум на пару лет старше.

Очень мне нравилась моя новая юбка. Ровно до сегодняшнего утра, когда заявилась Люська.

– Ой, какая юбочка, – сначала воскликнула она. Но потом поджала губы и разглядывала меня с непроницаемым видом.

– Нравится, Люсь? – гордо спросила я. – Мне её бабушка сшила!

– Ну, не очень, – сказала наконец Люська. – Ты в ней, как баба на чайнике!

Я просто задохнулась.

– Да ты что! Такая юбка красивая, смотри!

Я покружилась, и юбка встала вокруг меня колокольчиком.

– Не очень, – повторила Люська, не глядя на меня. – Гулять в ней не ходи лучше.

А потом она вдруг засобиралась домой, будто бы бабушка попросила её набрать ягод на компот.

Мне даже не хотелось уговаривать подругу остаться.

Когда Люська ушла, я пододвинула стул, залезла на него и стала смотреться в маленькое зеркало на стене. Я показалась себе неуклюжей в этой длинной синей юбке, и чего я тут развоображалась. Я сняла её и заплакала. Идти гулять в юбке совершенно расхотелось. Но и все остальные юбки и штаны стали казаться ужасно старыми и некрасивыми.

Баба на чайнике. Я всё примеряла и примеряла к себе эти слова. Пока мне не начало казаться, что я и правда сижу тут на стуле, как на чайнике, и вокруг меня расстилается пухлая пышная юбка, и лет мне под пятьдесят, и никому и никогда я уже не понравлюсь. На этих мыслях меня и застала бабушка.

Вытерев лицо и ощутив, что слезы закончились, я натянула штаны и выползла в огород.

– Ба, чего помочь?

Бабушка раскрывала огурцы. Она посмотрела на меня удивлённо, но вопросов задавать не стала.

– На-ка, подержи вот тут, я плёнку поправлю.

Мы раскрыли грядки с огурцами, потом пошли в теплицу пасынковать помидоры. От помидоров руки быстро стали жёлтыми, но бабушка всё отрывала и отрывала лишние отростки, наполняя ведро. Я выносила ведро на компостную кучу и снова приносила его бабушке, по пути выискивая свежие листочки щавеля вдоль тропинок.

После огорода я ушла читать. По счастью, мама нашла несколько книг Кира Булычёва, и приключения Алисы захватили меня полностью. Так что, когда бабушка пришла звать меня обедать, я, уже ничуть не расстроенная, рассказывала ей про лиловый шар, забывая зачерпывать ложкой гороховый суп. К Люське я не ходила. Она тоже не пришла ко мне ни в этот день, ни на следующий.

– Юля, а чего ж ты юбку не носишь? Всё в брюках ходишь, жарко же.

– Ба, она мне не нравится.

Бабушка так и охнула:

– Как это не нравится! Ты же такая довольная была!

– А теперь не нравится.

– Юля, что это вдруг разонравилась? И вообще, вчера утром плакала. Что это происходит?

– Ничего, бабуль.

– А Люся почему не приходит?

У меня защипало в носу.

– Потому что она дура. И ей моя юбка тоже не нравится!

– Так вот чего ты, как туча, ходила. А почему ты решила, что ей юбка не нравится?

– Она сказала, – тут я перешла на шёпот, – что я – как баба на чайнике.

Бабушка, вопреки моим ожиданиям, рассмеялась.

– Юль, ну какая баба! Да ещё на чайнике! Может Люся позавидовала твоей юбке?

– Чего ей завидовать, у неё своих обновок полно!

– Не знаю. Но похоже, будто позавидовала, вот и сказала в сердцах обидное слово.

С Люськой мы не общались три дня.

Пока она не пришла ко мне утром, как ни в чём не бывало.

– Юююль! – услышала я знакомый голос на улице. – Пошли в бадминтон играть!

Я вышла на крыльцо. За калиткой стояла Люська. В новой юбке – белой в мелкий цветочек, длиной чуть пониже колена.

Модные каталоги

Мой папа ездил за границу. Всего один раз, но мне этого было достаточно, чтобы каждый раз при встрече заявлять об этом всем знакомым и просто прохожим.

– Здрасти, я Юля, мне девять лет. А мой папа был во Франции.

Вот примерно так я приветствовала тогда всех, кто ещё не слышал этой новости. Это было так же круто, как сказать «а мой папа был на Марсе», даже круче. Потому что с Марсом меня тут же обозвали бы врушкой, а про Францию у меня были доказательства.

Папа там учил язык, и это называлось «стажировка». А ещё папа из Франции привёз много интереснейших вещей: прозрачный пенал в розовых сердечках, карандаш, в котором грифельки вставляются друг в дружку, огромный набор фломастеров и много других мелочей, от которых радостно билось сердце. Но больше всего я полюбила каталоги.

Да, во Франции тогда были в моде покупки через каталоги. Огромные, толстые, они пахли заграницей. Там было всё. Всё, чего не было в нашем пока ещё советском на последнем издыхании пространстве. Сначала шла женская одежда: платья, блузки, джинсы, красивые брюки для офиса, юбки-карандаши. Там к белой блузке полагались голубые летние брючки и кремовый ремень. А к тёмно-синему платью – ремень широкий и красный. Потом было нижнее бельё – десятки кружевных и просвечивающих лифчиков и даже трусиков, всё это будоражило, заставляло мечтать и фантазировать. Раздел с мужской одеждой безжалостно пролистывался. Дальше шло детское царство: свитера с Микки Маусами и платья с поясками. Туфельки и кроссовки, совсем как взрослые, но для детей. И, наконец, последний раздел – игрушки. Закрываю глаза и даже сейчас легко могу представить игрушечный синтезатор и роскошный микрофон, пупсы Бэби Аннабель и стройные ряды самых разных Барби – на роликах, с собачкой, гитаристка, – над этими страницами можно было зависать целый день.

Я привезла один каталог на дачу, и Люська тоже в него влюбилась. Мы могли часами играть в любимую игру – а давай, как будто можно выбрать себе любую вещь со страницы, но только одну, что ты выберешь? И всё, это же нереальные муки! Что предпочесть: вот этого пупса на горшке с соской и костюмчиком или другого – с коляской и зонтиком?

В тот день шёл дождь. Это был тот противный дождь, который грустно сыплется, ни единым просветом в небе не давая надежду на возможность пойти погулять. Взрослые пользуются такими днями, чтобы съездить в город и пополнить запасы еды. Потому что в солнечные дни все дела откладываются ради огородных работ. И моя бабушка, и Люськины бабушки-дедушки укатили в город. А мы с Люськой валялись на тахте и смотрели каталог.

– А давай, будто у меня день рождения, а ты – моя мама, и мы пришли в магазин выбирать мне подарок. И ты сказала: купи из игрушек всё, что хочешь, но только три игрушки, – предложила мне Люська.

– А я тогда буду выбирать себе одежду, я же мама.

–Так день рождения-то у меня!

– И что? Я тоже хочу выбирать что-нибудь, – я надулась и захлопнула каталог.

На обложке была семья – модные мама с папой и дочка лет десяти. Я говорила, что дочке девять лет, как мне. А Люська говорила, что ей одиннадцать, как ей.

– А давай как будто мы – модельеры одежды и придумываем новую коллекцию. А одежду для неё будем выбирать из каталога – ну там, одно платье, одну рубашку.

Люська заинтересовалась:

– Ну давай. Сначала я тебе буду рассказывать, что я выбрала, а потом ты мне.

– А чего это ты сначала? Я придумала, значит, я первая.

Люське, видимо, сегодня неохота было спорить, поэтому она сдалась без боя.

Я встала и сделала вид, что держу микрофон:

– Значит, представляю вам свою новую коллекцию, модельер Юля Старшова. То есть, Юлия Михайловна Старшова. Первая модель – это зелёное платье. К нему очень подходят вот эти голубые туфли и жёлтый жакет. Не забудьте про красный ремень.

Люська покатилась со смеху.

– Что это за попугай такой? У тебя же ничего из вещей не подходит. Так нельзя цвета подбирать.

– Моя модель, что хочу, то и подбираю! Смотри какие туфли красивые и пиджак жёлтый!

– А ремень-то зачем красный?

– А тут нет другого! Мне этот нравится! Сама попробуй подобрать.

– Ну и попробую! Представляю вам модельера Милу Рудлевскую.

– Что ещё за Мила? – не выдержала я.

– Не мешай! Мила – это я, сокращённое от Людмила. Итак, Мила Рудлевская представляет вам коллекцию «Летний полдень». Первая вещь в коллекции – это лёгкое белое платье с золотыми босоножками и шляпой от солнца.

Мне тоже понравилось это платье, и стало обидно, что его забрала себе Люська.

– Да это платье к золотым босоножкам не подходит! А в шляпе вообще пугало будет!

– Сама пугало! Попугая придумала, и мне не даёт нормальные вещи подобрать!

– Нет, не попугай! – закричала я и побежала к шкафчику с одеждой. Я вывалила содержимое на тахту и начала собирать наряд, хоть немного похожий на то, что я придумала. Конечно, у меня и в помине не было зелёного платья, но было голубое. Вместо туфель из каталога я притащила розовые сандалики, зато красный ремень нашёлся в вещах бабушки. За жёлтый жакет сошёл дедушкин пиджак – коричневый в зеленоватую клетку, он жил на даче уже столько лет, что о его первоначальном цвете можно было только догадываться.

Я собирала наряд, а Люська заинтересованно копалась в тряпках, пытаясь найти что-то похожее на белое платье. Единственной подходящей вещью оказалась бабушкина белая ночная рубашка. А ещё у бабушки были бежевые шлёпанцы – а это ведь почти как золотые босоножки из каталога. Люська напялила ночную рубашку и влезла в шлёпанцы.

– Шляпу бы ещё… – протянула она. Я с восторгом посмотрела на её комплект и тоже начала переодеваться:

– Точно! Давай сами моделями будем!

Большого зеркала на даче не было, и мы пытались разглядеть себя в стеклянных дверцах буфета.

– Юля! – Войдя в дом, бабушка уронила сумки, увидев нашу красоту и разбросанную по комнате одежду. – Это что ещё такое?!

– Бабушка, это французская мода. Мы наряды подбираем.

Бабушка всплеснула руками:

– Юля, Люся, это даже на подмосковную моду не тянет! Ну-ка, быстро сняли всё и прибрались.

Мы недовольно заворчали и начали стаскивать с себя наряды. Зато потом бабушка позвала нас к столу, и две известные модельерши, Юлия Старшова и Мила Рудлевская, поскакали пить чай из пиалок с конфетами «Маска». Моими любимыми, между прочим.

Розвальни

Как-то после обеда мы толклись у Люськи за уличным столом и придумывали из бумаги и картона повозку. В повозку полагалось впрячь лошадь, настоящую пластиковую лошадь. Повозка разваливалась и одновременно стоять, держать пупсов и лошадь отказывалась. Люська уже несколько раз предлагала сдаться и поиграть во что-нибудь другое, но тут мимо шёл Люськин дедушка.

– Дедуль, – позвала Люська. – Как нам это склеить?

Дед посмотрел на порядком измятую коробочку в форме гробика и осторожно поинтересовался:

– А что это у вас?

Люська посмотрела возмущённо:

– Карета! Что же ещё!

– Карета? – Дедушка заулыбался. – А колёса где?

– А она у нас в виде санок!

– Может, вам металлические санки сделать? Чтоб не падали.

Я аж поперхнулась от восторга! Люська, смотрю, тоже запрыгала, в ладоши захлопала.

Дедушка достал плоскогубцы, ножницы по металлу и небольшой лист алюминия. Минут через десять мы выхватывали друг у друга матовые тёмно-серые, уютно лежащие в руке саночки. Я даже погладила их, такие они были приятные.

– Будем катать по очереди! – категорично заявила Люська. – Сначала я!

И посадила своих большеголовых кареглазых пупсов в санки.

– Почему это ты? – Мне так обидно стало, что аж слезы навернулись. – Давай одного твоего и одного моего посадим.

– А чей дедушка санки сделал?

Я насупилась. Ответить было нечего.

Люськин дедушка ещё не успел далеко уйти и вернулся. Хотя его уже несколько раз окликала бабушка – шланг починить.

– А давай, Люсёк, мы эти санки Юле подарим, а я сейчас ещё одни вам сделаю.

Люська не очень охотно вытряхнула пупсов и протянула санки мне.

– Бери уж. – И села поближе к дедушке – смотреть, как из того же листа появляются на свет ещё одни саночки.

Дедушка резал и сгибал, а Люська скучала. Я-то уже запихнула своих куклят в санки и прилаживала лошадку.

– А давай мы из санок паровозик сделаем! – предложила я.

Мы начали обсуждать, как это устроить. И тут дедушка сказал:

– Готово!

– Ура! – завопила Люська. Но, взяв санки в руки, недовольно скривилась:

– Чего это они не такие?

– Какие «не такие»? – удивился дедушка.

– Не такие! Низкие и широкие! Не хочу такие! – Люська расстроено бросила санки на стол. – Пусть она их забирает, а я те, первые, хочу.

Я не знала, что и думать, и смотрела на Люську. Первые санки, и правда, были повыше и поуже. Зато во вторые влезли бы сразу три пупса. Просто обидно было, что Люська раскомандовалась.

Дедушка помрачнел.

– Людмила! – строго сказал он. – Чтоб я даже не слышал такого.

Она быстро заморгала и даже всхлипнула.

Но тут дедушка хитро улыбнулся и сказал:

– Люсь, это ж не санки.

– Как не санки?

– Это розвальни!

– Что за розвальни? РОзвалятся сейчас? – сквозь слёзы Люська хихикнула. – Это ты только что придумал?

– Эх, неграмотный человек ты, Людмила, – дед погладил Люську по голове, – розвальни – это такие особые сани, широкие, чтобы удобнее кататься было. Не веришь мне, приедем в город, в словаре посмотри.

– Розвальни. – Люська пробовала новое слово на вкус. И, похоже, оно ей нравилось.

– Коля, шланг! – раздался в пятый раз сердитый голос Люськиной бабушки.

– Иду, Маш, иду! – Дедушка ещё раз погладил Люську по голове. – Розвальни, так и запомни.

И дедушка ушёл чинить шланг.

А мы собрали паровозик и принялись катать наше пупсовое семейство на санях. Ой, на розвальнях.

«Казаки-разбойники»

Когда все наши друзья собирались вместе, нам с Люськой было не до пупсов. Потому что можно же столько игр придумать!

Самыми любимыми были «казаки-разбойники». Если бы мы были в городе, то рисовали бы стрелки мелками на дороге. Но мы-то были на даче, поэтому особенным удовольствием было делать стрелки. Мы выкладывали их из крапивы на дороге, рисовали мелом на электрических столбах, строили из камешков в траве – в общем, у кого насколько фантазии хватит. Даже Иринка, которой было пятнадцать лет, с нами играла, хотя периодически и напоминала нам, что в её возрасте несолидно по кустам да по канавам лазить. Но играли мы азартно, и, поломавшись пару минут для вида, Иринка всегда соглашалась.

Как-то раз быть казаками выпало нам с Люськой. Темницей служил навес для машины у меня в огороде. Наша Мышь вместе с мамой и папой уехала в город за продуктами, так что пытки в виде щекотки проходили на травке у забора под покровом светящегося щелями старого деревянного навеса. Сидеть и ждать двадцать минут, пока наши разбойники прятались, конечно, было скучно.

– Юююль, давай подсмотрим, куда они побежали, – поднывала Люська.

– Сиди, а то неинтересно будет.

 Но Люська всё равно поглядывала в щёлку забора, в сторону убежавших ребят.

– Люсь, сколько там минут прошло?

Люська важно посмотрела на свои крохотные часики «Чайка» и помотала головой – рано. Мы посидели ещё немного.

Она в очередной раз глянула в щёлку забора и внезапно вскочила.

– Люсь, – не поняла я, – ты чего? Рано же.

Люська не ответила и прильнула глазом к дырке в заборе. Я тоже вскочила. Тут она замахала мне руками:

– Сядь! Сядь!

Я послушно села, ничего не понимая.

– Смотри, – Люська подтянула меня за руку к дырке в заборе и ткнула пальцем в конец улицы.

Я же говорила, что у Люськи есть сестра Катя? Вот эта самая Катя там и шла. С красиво распущенными волосами, повязанными красной лентой. Губы у Кати были накрашены в цвет ленты, а на ногах – босоножки на каблучке. Просто картинка из журнала. Шла такая красивая Катя не одна. Рядом с ней, обнимая за талию, шёл какой-то совершенно неизвестный мне парень. Когда я читала в книжках, как герои таращат глаза, и у них отвисает челюсть, мне всегда это было ужасно смешно. Ну, где вы видели, чтобы человек вдруг ни с того ни с сего открывал рот и вылупливал глаза. Но тут, клянусь вам, Люська открыла рот, и разве что слюна у неё не капала. А глаза были такие большие, что я испугалась, что глаз в дырке забора застрянет.

– Люсь, – подёргала я её. – А кто это?

Люська обернулась ко мне:

– Не знаю. Катька вчера из Люберец приехала на пару дней, а этот, – она кивнула в сторону парня, – наверное, утром к ней приехал.

– А может, он жених её?

– Она мне не говорит, – Люська поджала губы. – Ну мы сейчас за ней проследим и сами всё узнаем!

– Люсь, а разбойники наши?

– Да куда они денутся, ну посидят в кустах лишние пять минут, тише, давай следить.

Вообще-то мысль последить за Катькой с её женихом мне тоже понравилась больше, чем бегать по оврагам с крапивой в поисках Алёны и Ирки с Пашкой. Тем более, в «казаки-разбойники» мы сыграли уже раз пять за это утро.

Мы выскочили с участка и стали красться вдоль забора, обегая то куст шиповника, то заросли рябины. А Катя с парнем всё шли и шли. И нам уже даже немного надоело, потому что их разговоров нам не было слышно. Но тут они остановились. И этот парень начал Катю целовать. Люська повернулась ко мне, красная, как Катина помада.

– Дура эта Катя, пошли разбойников ловить.

А мне было так стыдно и так любопытно подглядывать, что я всё от неё отмахивалась. Пока Люська не закричала мне:

– Тогда без тебя иду!

Тут Катя начала оглядываться:

– Люся?

И, конечно же, её заметила. Забор-то уже закончился, и мы с Люськой сидели под кустом жасмина. Она с одной стороны, а я с другой.

Катя быстро направилась к нам и совсем не по-принцессному завизжала:

– Ты что, за мной шпионишь?

Схватила Люську за хвост и потянула к себе

Пришлось выйти и мне.

– Катя, мы в «казаков-разбойников» играем. Ты Пашку или Ирку не видела?

– Юля? – Катя выглядела сбитой с толку. – Нет, мы никого не видели.

И отпустила Люськин хвост.

– Ну тогда мы пойдём, если их увидите, скажите, что мы уже вышли искать.

Я твёрдо взяла Люську за руку, и мы вприпрыжку поскакали по улицам.

Катя пробормотала что-то вроде «дома поговорим».

Отбежав на приличное расстояние, мы захохотали.

Из-за ближайших кустов вылезла Иринка.

– Вы чего, разве видели меня?

– Нееет, – выдавила из себя Люська сквозь смех, – никого мы не видели.

И тут же опомнилась. Мы налетели на Иринку, схватили её и вместе побежали в сторону темницы, выкрикивая угрозы в адрес ужасных разбойников и требуя назвать пароль. Как и положено в игре, Иринка гордо отказывалась. Когда мы поравнялись снова с Катей и неизвестным парнем, Люська на всякий случай отошла от сестры подальше. Катя покосилась и пригрозила:

– Расскажешь кому, прибью.

Как ни в чём не бывало, Люська показала ей язык.

А я добавила:

– Кать, нам ещё Пашку с Алёной ловить, так что целуйтесь на какой-нибудь другой улице.

Ночёвка

В городе без света мы сидели очень редко. А на даче – почти каждую неделю. Если где-то громыхала гроза, у нас почти всегда отключали свет. Днём – это пожалуйста, но вот что делать ночью? Когда вылезают Красная рука и прочая нечисть. Какая Красная рука? А, я же ещё не рассказывала эту историю.

Красную руку я боялась после знакомства с творчеством Эдуарда Успенского в журнале «Пионер». Но про это я вам как-нибудь в другой раз расскажу, а пока бабушке с дедушкой срочно понадобилось съездить к бабушкиной сестре в другой город, и грозы ничто не предвещало.

– Юля, мы только на день и ночь, а завтра утром приедем. Ты ведь уже большая, сможешь один денёк сама побыть?

– Пфф, чего глупости спрашивать? Конечно, смогу, что я, маленькая, что ли?

Это сейчас дети большие становятся в двадцать один год, и то неточно, я ещё посмотрю на своих в двадцать один. А тогда я с семи лет привыкла дома одна оставаться после школы и с газовой плитой на уровне «вскипятить чайник и разогреть еду» легко справлялась. Так что бабушка оставила мне ценные указания про банку с килькой на ужин и варёные яйца на завтрак, и они уехали. На «банку с килькой» вы зря сморщились, это был мой любимый ужин. Особенно, если чёрный хлеб свежий купили. Сегодня у меня свежего хлеба не было, но на такой случай и несвежий подойдёт. Особенно с учётом того, что раньше хлеб неделю лежал и не плесневел.

Днём я сидела в дачке и читала тетрадку с анкетами друзей, радуясь, что бабушка не пристаёт с расспросами и не подглядывает, какие пожелания мне оставили. А перед сном сбегала к Люське. Калитку мне открыл её дедушка. Люська в ночной рубашке до пят сидела на табуретке, а бабушка расчёсывала ей длинные русые волосы. Волосы у Люськи были красивые. Как и у Кати, её сестры. И Люська даже немного зазнавалась, потому что у неё хвост был до попы, а у меня – длиной с хвостик хомячка. И то, когда к концу лета немного отрастал, приезжала мама и снова безжалостно стригла мои кудряхи.

Увидев меня, Люська дёрнулась, и расчёска отлетела в сторону.

– Людмила, не вертись! – строго сказала ей бабушка. – А ты, Юляш, чего так поздно бегаешь? Спать пора.

– А я сказать, что мои уехали. Я сегодня одна буду ночевать.

– Одна? А тут прогноз передавали – гроза идёт, не забоишься?

Гроза? Это была новость для меня. Я немного подумала.

– Не, мне не страшно!

– Ну спокойной ночи, Юлечка! А хочешь, к нам приходи ночевать?

Люська запрыгала на табуретке.

– Да! Приходи!

Я заколебалась. С одной стороны, мне очень хотелось переночевать одной, как будто я совсем взрослая. С другой стороны, переночевать у Люськи было бы прикольно, мы бы могли долго болтать перед сном и рассказывать какие-нибудь смешные истории. Или, наоборот, пугать друг друга страшилками.

– Нет, я все же к себе пойду. – Перевесило то, что у Люськи я могла попроситься переночевать и в какой-нибудь другой раз, а вот уедет ли ещё бабушка – неизвестно.

Небо действительно почернело, и даже слышались отголоски грома. Я сидела в кресле и читала. Мама привезла мне на выходных всю серию «Волшебника Изумрудного города». А так как книжки были не наши, она позаимствовала их на работе, через две недели серию надо было вернуть. Я как раз заканчивала «Урфина Джюса», когда громыхнуло так, что я с перепугу захлопнула книжку. Читать расхотелось. Я переоделась в ночнушку и залезла в кровать. После историй про Красную руку я спала со светом, когда оставалась одна. Достаточно было настольной лампы. Я лежала и прислушивалась, надеясь, что гроза пройдёт стороной. Не прошла. Вскоре за окном зашумел ливень. Вспышки молний освещали весь наш маленький дачный домик. И вдруг моя настольная лампа погасла. Тут же стало очень тихо – отключился холодильник «Саратов». Очередная молния высветила дачку. Внезапно мне стало очень страшно, так страшно, что я сидела не дыша, неподвижная, как памятник Толстому у нашей библиотеки. А после следующей вспышки спрыгнула с кровати, схватила ключи, закрыла дверь и, нацепив на босые ноги галоши, прямо в ночной рубашке помчалась к домику Люськи. Дождь лил, и через минуту я была совершенно мокрая.

– Тётя Маша! – тоненько пищала я под забором, – Люська!

Наконец, раза с десятого, мои призывы увенчались успехом, я услышала, как кто-то завозился внутри, и с зонтиком вышла бабушка Люськи.

Ахнула, увидев промокшую и раздетую меня. Из двери высунулась и Люська.

– Люся, неси полотенце и халат тёплый! – крикнула ей бабушка.

В темноте Люська возилась с поисками, наверное, полчаса, пока, наконец, меня не укутали в пушистый халат. Потом выдали одеяло и подушку, и я улеглась на диван, совершенно счастливая и ничего не боящаяся. Тем более, какой-то грозы.

Серёжки

На выходных к Люське приезжала мама, и когда она уже уехала, Люська позвала меня в гости кое-что показать. Мама привезла ей потрясающие серёжки-наклейки, десять пар. Это были такие прозрачные кружочки, на которых были нарисованы картинки: ромб, клевер, сердечко – разные. Уши у нас не были проколоты, поэтому такие серёжки – это, конечно, была просто мечта! Я таких ни у кого не видела.

– Лююсь, – восторженно прошептала я, – подари мне одни, а?

Люська молчала. Она хмурила лоб и чувствовалось, как мучительно ей было принимать решение. Пока она молчала и думала, сердце моё замерло и не стучало.

– Ладно, – наконец милостиво согласилась Люська, – можешь взять вот эти.

Она отделила мне одну пару наклеек, с красным ромбом. Сердце снова заколотилось. С ромбом так с ромбом, я была на седьмом небе. Я разрывалась между желанием сразу же наклеить себе эту красоту или приберечь до более праздничного случая. Наконец, решив, я спрятала серёжки в кармашек. Найду подходящий случай и надену. Вернувшись от Люськи, я несколько раз доставала серёжки, прикладывала к ушам и со вздохом убирала обратно. Мне казалось, что с серёжками я становлюсь совершенно взрослой и прекрасной. Убрав их в очередной раз в карман, я решила сесть почитать. Книга про всадника без головы лежала на подоконнике. И тут в окно я увидела, как по тропе вдоль нашего забора идёт Пашка. Куда? Ну, конечно, ко мне! Позвать гулять. Дрожащими руками я выхватила серёжки и наскоро, повертевшись перед зеркалом, приклеила свои ромбы на мочки. Почти ровно. Я бросилась к двери – сейчас зайдёт. Простояв минутку, подпрыгивая от нетерпения, я подбежала обратно к окну. Чего он мешкает? И только увидела, как Пашкина спина удаляется дальше по улице, а потом и вовсе завернула в соседний проулок. В глазах защипало. Я совершенно напрасно потратила серёжки. Вернулась к зеркалу и посмотрела на ромбы. Хотелось надеяться, что они продержатся несколько дней, и у Пашки всё же будет шанс увидеть прекрасную меня.

Вечером пошёл дождь, а значит, отменились прогулка и бадминтон, все сидели по домам, и даже топили печки, потому что стало не только мокро, но и холодно. Я любила греться у печки в дождик. Можно было читать книгу, пить чай, никаких огородных дел. На лавке спала кошка Каська. Бабушка читала «Лунный календарь» или газеты, что на выходных привозила мама. Но сегодня мне не хотелось читать. И гладить кошку тоже не хотелось.

– Баа? Можно я к Люське сбегаю?

– Чего тебе не сидится, дождь какой поливает.

– Скучно, ба, мы с Люськой поиграем в лото.

– Ну, сапоги надень и плащ дедушкин возьми, непутёвая.

– Спасибо, ба, – прокричала я уже от порога.

Бежала я, конечно, не на лото, я хотела подговорить Люську пойти в гости к Иринке и Пашке. Калитка у Люськи оказалась закрыта.

– Люююсь, – голосила я под забором.

У них тоже топилась в доме печка, из трубы струился дымок, окна все были закрыты, и сквозь шум дождя они, конечно, меня не слышали. Покричав ещё, совершенно без толку, я рискнула сразу взять быка за рога и переместилась к домику Пашки.

– Иииира! Пааааша!

Там меня тоже никто не слышал, и калитку открывать не торопился.

Но сдаваться я не собиралась. Наконец послышалось хлопанье двери и голос их бабушки:

– Юлечка, детка, ты что в такой дождь бродишь?

С меня лила вода, дедушкин плащ сполз и плохо закрывал меня от стихии.

– Можно к вам? С Ирой и Пашей поиграть.

Бабушка всплеснула руками

– Да они уехали в город после обеда, Света моя их забрала. Денька через два вернутся, ты приходи тогда. А сейчас домой беги, тебе сушиться надо.

Света – это младшая сестра их папы, в аспирантуре учится. Она частенько приезжала к ним и иногда даже играла с нами в лото или карты. Но в этот раз она приехала ну совершенно не вовремя.

Моя бабушка засунула меня в таз с горячей водой – парить ноги.

– Вот носит её где-то, мокрая вся, а если простынешь, а если заболеешь, как тебя тут лечить, родители не скоро приедут, горе луковое.

Я не сопротивлялась, мне уже не хотелось показывать Пашке серёжки. Они, кстати, под дождём отклеились, и я едва успела их поймать. Теперь бесполезными кружочками они снова лежали в кармане. А я прихлёбывала горячий чай из пиалки с тремя ложками сахара и вареньем из прошлогодней облепихи – терпеть его не могу, но бабушка сказала, что в облепихе много витаминов, а спорить с бабушкой мне совсем не хотелось.

Дождь закончился к вечеру на следующий день, а Пашка с Иринкой вернулись ещё через день.

– Юлькааа! – это Люська, вопит под моей калиткой. А бабушка меня отправила с утра сорняки полоть под яблонями, потому что «шлындаешь целыми днями, а надо и полезное что-то делать». Но кому, скажите, вообще сдались сорняки под яблонями? Растут себе и растут, яблоням даже лучше, потому что в траве земля влажная. Бесполезная работа. Но зато и несложная. Вот морковку пропалывать, это, скажу я вам, проверка на прочность. На прочность бабушкиных нервов, конечно. Потому что я всё время ною. А как не ныть, когда морковка мелкая, сорняки мелкие, друг за друга все цепляются, и всё время получается, что вместо сорняка в ведре морковка оказывается. Вот я ною, а бабушка причитает – «горе луковое, свяжешься-не развяжешься, кто ж так пропалывает, без урожая останемся». Но с прополки меня не снимает, потому что у меня пальцы мелкие, ими сподручней морковку дёргать. То есть не морковку, конечно, а сорняки.

А знаете, что хуже морковки пропалывать? Кусты с крыжовником! Потому что тогда даже ныть нельзя, только и следи, чтобы не поцарапаться и одежду не подрать. Так что яблони – это ерунда, это даже приятно. Отряхнув руки, я побежала к калитке.

– Юлька, – закричала Люська, едва меня увидев, – пошли гулять! Там Пашка с Иркой приехали.

Вот хорошо, всё-таки, Люське, живёт прямо рядом с ними, сразу знает, когда они приезжают.

Я с тоской оглянулась на бабушку.

– Не могу, Люсь, у меня прополка.

– Так ты заканчивай живенько и давай ко мне, а потом в лото играть к ним пойдём, я тебя подожду.

Со стороны Люськи это было очень великодушно. Так что сорняки я дёргала крайне энергично, земля разлеталась во все стороны, а червяки торопливо улепётывали на безопасное расстояние.

– Бабулечка, я всё! – явилась я перед бабушкой и махнула в сторону яблонь.

– Ишь, скорая какая, может, тогда ещё рядок свёклы?

– Завтра, завтра прополю! Я к Люське, она меня ждёт, – я нетерпеливо подпрыгивала на дорожке.

– Ладно, беги, стрекоза. Переоденься только.

Я посмотрела на засыпанные землёй штаны и побежала переодеваться.

Нашла в кармашке свои серёжки-ромбики и попробовала приложить их к ушам, прижала как следует, подержала. Отваливаются. Тогда я послюнявила их и снова приклеила. Держались лучше, но недолго. Через две минуты они снова лежали передо мной. Времени возиться уже совсем не было, Люська могла ведь и не дождаться, и всё-таки уйти одна. Поэтому я поковырялась в коробочке с хозяйственными мелочами и нашла клей «Момент». Папа говорил, что это вещь! Приклеить можно всё, что угодно, и всё держится. Намазала серёжки и на этот раз приложила к мочкам аккуратно, чтобы ровно-ровно получилось. Повертела головой – ничего не отваливалось. Всё, теперь взрослой красавицей можно идти к Пашке.

Люська меня дождалась. Она тоже наклеила серёжки – у неё были голубые капельки, очень красивые. Я сначала даже чуть-чуть расстроилась. Люська тоже взглянула на мои уши как-то недовольно и, видимо, пожалела в тот миг о своей щедрости. Но делать нечего, уши украшены, и пора идти предъявлять их свету.

В лото с нами села играть ещё и бабушка Ирки и Пашки, и она все время выигрывала. Но мне с ней играть ужасно нравилось. Она знала уйму смешных названий чисел, а ещё объявляла их разными голосами: то торжественным, то писклявым, в общем, мы хохотали и проигрывали.

Я заправляла волосы за уши и так и сяк подставляла их Пашке. Но он совершенно не обращал внимания ни на мои ромбы, ни на Люськины капли. Я начинала нервничать и злиться, что никак не могу выиграть, и что Пашка такой болван. Я злилась так, что аж уши горели. Вдруг Ирка спросила:

– Юль, а что это у тебя уши такие красные?

Я пощупала их, и мне показалось, что они даже припухли. Неужели я настолько разозлилась? Подошла к зеркалу. Жуть какая. Мочки были ярко-малиновые. Злиться я тут же перестала и испугалась.

– Что случилось? – Люська подошла и встала рядом.

Посмотрела и заявила вдруг:

– А я знаю. Это у тебя аллергия!

Какая ещё аллергия? Не было у меня никогда аллергии!

– На серёжки эти аллергия, – продолжала Люська. – Тебе нельзя их носить. Там состав специальный, чтобы к ушам липли, вот на него у тебя и аллергия.

– Да какой ещё состав? – накинулась я на Люську. – Состав этот смылся давно, я на клей приклеила!

Тут случилось то, чего я добивалась, Пашка обратил внимание на мои серёжки, подошёл и начал разглядывать мои малиновые уши.

– Правда на клей? А на какой?

– На хороший! На «Момент»!

– Юль, ты дура? – заржал Пашка. Люська тоже захихикала, предательница.

– Иди, отмывай клей быстро, только фиг ты его отмоешь, он так просто не отдирается.

Кожу сильно жгло. Кажется, у меня аллергия на клей! Я попыталась отковырнуть серёжки. Не тут-то было. «Момент» вцепился в мои уши намертво. Я перепугалась и с силой дёрнула злосчастные ромбики. Одна серёжка отлепилась, вторая же продолжала держаться одним краешком, я дёрнула ещё раз и сняла её вместе с лоскутком кожи. Показалась капля крови. Было ужасно больно, но я не заревела. Я обрадовалась, что серёжки всё же отклеились и бабушка не будет меня ругать. Люська стояла рядом белая-пребелая.

– Ююль, – сказала она жалобно, – я тебе ещё серёжек подарю, ты только не лепи их на клей больше, ладно?

Спасибо, но я больше никаких серёжек не хочу. Тем более, Пашке до них никакого дела нет, если не намазать их «Моментом», конечно.

Красная рука из журнала «Пионер»

Я лежала под одеялом и наблюдала за углами. Они были очень чёрными, и я точно знала, что стоит только закрыть глаза, как оттуда что-нибудь выпрыгнет. Вообще-то глаза закрыть очень хотелось. Но с закрытыми глазами было ещё страшнее.

В Москве было лучше. В Москве прямо под окнами проходила дорога, по которой даже ночью кто-нибудь нет-нет, да и проедет. И не было этой вымораживающей, заползающей в уши тишины. А здесь, на даче, никаких посторонних звуков, пока не рассветёт. С рассветом я сдавала свою бессонную вахту и сладко проваливалась в сон. В десять утра бабушка, уже отработавшая пару-тройку часов в огороде, заходила и удивлённо восклицала:

– Надо же, спит ещё. Сколько ж можно спать!

С чего это вдруг я караулила ночные углы? Потому что я любила читать. И как раз перед отъездом на дачу нам пришёл новенький номер журнала «Пионер». А там начинался цикл рассказов с впечатляющим названием «Красная рука, чёрная простыня, зелёные пальцы» и подзаголовок – «страшные повести для бесстрашных школьников». Как раз для меня! Я же совершенно бесстрашная! Я даже на высоком турнике кувырок могу сделать – и назад, и вперёд. Назад ещё ничего, но вот чтобы, сидя на перекладине на высоте двух твоих ростов, вперёд нырнуть, это, я вам скажу, только я могла из всего класса. Даже мальчишки не решались. В общем, кому же ещё читать такие рассказы, как не мне. А чтобы интереснее было, я решила прочитать их вечером, перед сном. Потому что кто же страшные истории днём читает? В пионерских лагерях всегда перед сном страшилки рассказывают. Нет, сама я, конечно, этого не знала, меня в лагерь ни разу не отправляли, но те, кто был в лагере, Глеб, например, или моя городская подружка Ленка, охотно рассказывали о лагерных буднях, и как они друг друга страшными историями пугали так, что спать потом не могли. Я тогда ужасно Глебу и Ленке завидовала – это ж так интересно в лагере, и потом, я бы ни капельки не боялась! Чего бояться каких-то россказней? Я бы там самая смелая была и водила бы подружек ночью в туалет или попить, если бы им страшно было.

В общем, весь день я терпела, прочитала анекдоты и отрывки из школьных сочинений, ознакомилась с биографией Сельмы Лагерлеф, ну, той, которая про Нильса и гусей написала. Да всё прочитала, кроме Успенского. А перед сном включила лампочку над кроватью и погрузилась в мир красных несмываемых пятен и детских ужасов, когда никто и никогда не придёт на помощь. Выгрузилась я из него, впрочем, довольно быстро, половины не успела прочитать.

– Юля, ну-ка спать, – строго сказала заглянувшая в комнату мама. – Поздно как! Даже мы с папой уже ложимся.

Ну и ладно, подумала я, сейчас мама уйдёт к себе, а я дочитаю.

Выключила свет и накрылась одеялом. Но, чтобы не заснуть, открыла глаза. На меня из темноты смотрела чёрная масса, я была уверена, что масса движется. И едва не заорала. Быстро нащупала выключатель и зажгла лампу. С пианино на пол сползло покрывало от кровати, которое я накинула ещё вечером. Спать почему-то расхотелось. Я снова выключила свет и подумала, что неплохо бы заснуть, пока мама ещё не легла, а рассказы и завтра дочитать можно.

Но тут я вспомнила, что у меня над кроватью висит ковёр. А кто знает, что там под этим ковром прячется. Пришлось снова включать свет. Ковёр был тяжёлый, и края неохотно поднимались от стены. Так что я смогла проверить только один угол. Под ним ничего не оказалось – ни красных пятен, ни чёрных надписей. Но оставались ещё три неисследованных угла. Попробовав ещё раз закрыть глаза, и полежав минуту или две, я вернулась к ковру. На этот раз удалось поднять второй угол и даже заглянуть под ковёр ближе к середине.

– Юля! – вошла мама. – Зачем ты трясёшь ковёр? Смотри, сколько пыли теперь.

– А я хотела посмотреть, что там под ковром, и какая у него другая сторона.

Мама возмущённо поправила углы ковра:

– Нашла время! Придумаешь вечно что-то. Давай-ка спать.

– Мам.

Мама уже почти дошла до двери.

– Мам, а посиди со мной в комнате.

– Зачем это? Я спать уже собралась.

– Ну, мам, ну, почитай что-нибудь. Мне что-то не спится, посиди тут.

Мама посмотрела на меня с сомнением, но согласилась:

– Ладно, кроссворд разгадаю.

Она принесла кроссворд и села за стол.

Я закрыла глаза и стала скорее засыпать.

С мамой тени не докучали и расползлись спокойно по углам. Но и сон не приходил.

Через десять минут мама встала и, зевая, пошла из комнаты.

– Мам!

Мама аж вздрогнула:

– Юля! Ты не спишь ещё?

– Нет, мам, посиди ещё.

– Нет, я уже сплю сижу, всё, спать пора. Если страшно, включи свет.

И мама вышла.

Ничего мне не страшно.

Но свет я всё-таки включила. Сначала над кроватью. Потом над столом.

Покрывало бесформенной кучей валялось под пианино, и стоило мне закрыть глаза, как из него хотела выползти очень чёрная рука. Поэтому я не закрывала глаза, а внимательно на него смотрела. Потом я вспомнила, что не до конца осмотрела ковёр, и пришлось приглядывать за ковром тоже. Глазам уже очень хотелось закрыться, но как только я пыталась уснуть, ожившие герои страшилок подбирались к моей кровати.

За окном было совсем темно и тихо. Лишь изредка занавески освещали фары проезжающей машины, с улицы слышался звук мотора, а потом снова всё погружалось в ночное безмолвие. Я лежала и не знала, то ли не шевелиться, чтобы меня никто не заметил, то ли, наоборот, ворочаться почаще, чтобы те, кто нападает ночью, знали, что я не сплю. Очень хотелось включить свет ещё и в коридоре, но для этого надо было пробежать по неосвещённой части комнаты и зайти в совершенно тёмный холл. Нет, это мне было не под силу. Скорее бы рассвет.

Я различала стрелки часов, но они, казалось, вообще не двигались. Без десяти полночь. Хотелось пить. Вот что за ерунда, зачем ночью пить, никогда же не хотела, но жажда неумолимо сушила рот. О том, чтобы сходить на кухню за водой, не могло быть и речи. Мамочки, полночь. Я даже закрыла глаза, чтобы не видеть часов. В этот миг раздался звук струны гитары, висевшей на стене. Клянусь, её никто не трогал, но я чётко услышала звук.

– Мама! – заорала я и бросилась в комнату родителей.

Там было тихо и спокойно. Я подлезла к маме под бочок. Мама недовольно что-то пробурчала во сне, но пустила. А я наконец-то смогла спокойно закрыть глаза.

Я отлично выспалась. А родители даже грозились конфисковать журнал. Но как-то забыли. Так он и приехал вместе со мной на дачу, и одним своим присутствием напоминал про то, что зелёные пальцы не дремлют. Самое печальное, что мне открылась про себя ужасная тайна – никакая я не бесстрашная, а самая что ни на есть трусиха.

С кем ещё мы дружим

Пашка с Иринкой жили по соседству с Люськой. У них даже забора между участками не было. И я Люське очень завидовала. Во-первых, их бабушка звала Люську к ним есть малину, потому что у Пашки с Иринкой была на неё аллергия. Кстати, аллергия у них была не только на малину, а вообще на целую кучу продуктов. Им нельзя было ни выпечки, ни фруктов, ни ягод. Их бабушка жаловалась моей, что не знает, чем их порадовать, ведь им нельзя ни блинчиков, ни пирожков, и не понимает, кому выращивает смородину и клубнику, раз внуки это есть не могут. Но выращивать продолжала, и нам с Люськой иногда перепадали то клубника, то малина. Смородина тоже могла перепадать, но смородины у нас на своих участках полно было.

Во-вторых, им втроём было очень легко договориться идти гулять, и, когда Люська вредничала и не хотела идти за мной, они уходили одни, потому что втроём всегда можно придумать, во что поиграть.

В-третьих, у них в доме был настоящий чердак, на котором пахло сеном, и свет пробивался через маленькое оконце под самой крышей.

Ну и, наконец, в-четвёртых, как только Люська по секрету рассказала мне, что ей ужасно нравится Пашка, и она немножечко влюбилась, как я сразу почувствовала, что он тоже мне ужасно нравится и я тоже чуточку влюблена.

Тем утром подружка прискакала ко мне, едва мы начали завтракать.

– Люся, доброе утро, садись пить чай с нами, – позвала моя бабушка.

– Спасибо, – вежливо согласилась Люська и тут же зашептала мне в ухо: – Пашка с Иркой приехали на целый месяц!

Это было просто потрясающе, потому что у нас в глазах тут же заплясали тысячи планов, как влюбить его в одну из нас, и каждая, конечно, рассчитывала, что он сделает правильный выбор.

После завтрака я задумчиво встала перед зеркалом и даже причесалась. У меня очень красивые глаза, а у Люськи очень красивые волосы. Я лучше всех играю в бадминтон, и Люська тоже лучше всех играет в бадминтон, мы так и не выяснили, кто лучше. Я прочитала кучу книжек, а Люська хорошо рисует. Кажется, шансы примерно равны.

Но у меня было одно секретное оружие – Иринка. Она не очень любила Люську и с удовольствием играла со мной. Уж и не знаю, чем я это заслужила. Играла – это, конечно, громко сказано, в её пятнадцать лет играла она разве что в «казаки-разбойники» и в бадминтон, других развлечений всё равно было немного. Просто Ире нравилось со мной возиться ещё с тех пор, как я была едва ходившим пупсом в широких розовых трусах. Теперь ходила я уже хорошо, а вот плавала – не очень. И Ира брала надо мной шефство и упрашивала маму с папой возить меня с ними на ближайшую речку. Там она учила меня плавать. А потом мы играли в карты, ели бутерброды и болтали с ней и с Пашкой. А Люську в эти поездки никогда не брали, поэтому каждый раз, когда я уезжала с ними, Люська потом со мной два дня не разговаривала. Но я совершенно не виновата, не могу же я заставить Иринку полюбить и Люську тоже.

В общем, у меня доступа к Пашке было даже больше, чем у Люськи. Правда, Пашке исполнилось тринадцать в этом году, а Люське одиннадцать. Он мог подумать, что Люська ему намного ближе по возрасту, чем я. Ну тут я тоже ничего не могла поделать, оставалось надеяться на Пашкино благоразумие.

Перед обедом мы с Люськой встретились ещё раз – надо было спланировать первую атаку. Прямо этим вечером, чего долго ждать. И Люська побежала приглашать Иринку с Пашкой в гости – играть в карты и в монополию. А я сосредоточилась на более важном деле – на диван были выложены платья, юбки, кофты. Вопрос предстояло решить нешуточный – что надеть. Вернулась с огорода бабушка:

– Юля! Что это ты до сих пор бездельничаешь? Кто мне вчера клубнику обещал обработать?

Про клубнику была чистая правда. Вчера, чтобы выпросить подольше погулять с Люськой, я опрометчиво пообещала прополоть и обрезать всю клубнику. И, если не выполнить сейчас обещания, вечер с картами и Пашкой мог для меня накрыться. Поэтому я отозвалась:

– Сейчас, бабулечка, – и запихнула ворох одежды обратно в шкаф.

Прополка клубники мне даже нравилась, сорняки разговорами не отвлекали, можно было подумать и помечтать. А помечтать хотелось, например, о том, как мы с Пашкой идём по улице, он держит меня за руку, а навстречу идёт Люська. И она сразу такая красная становится и ужасно злая. Я бы остановилась и спросила:

– Как дела, Люсь? Чем занимаешься? Мы гуляем вот.

А Пашка бы сказал:

– Ой, Юль, у тебя глаза сейчас совсем голубые стали.

И Люська бы ничего не сказала, просто дальше пошла бы. Ещё можно было помечтать о том, как мы все вместе играем в карты, и Пашка говорит:

– Давай, Юль, с тобой в паре играть, а то с этой Люськой вечно проигрываешь, потому что она в картах ничего не соображает.

А Люська бы сказала, что Пашка просто дурак, и обиделась бы. Тогда я бы сказала, что на правду не обижаются, и что если я её как следует потренирую, то она тоже научится. Что ответила бы Люська, я не успела представить, потому что мои мечты прервались бабушкиным:

– Юля! Что ты с одним кустом уже полчаса обнимаешься?!

К вечеру кусты клубники были со свежей стрижкой. А я прыгала перед зеркалом, пытаясь пригладить непослушные кудри. Это только по Иринкиной версии кудряшки – красиво, а по моей – ужасно неудобно и неаккуратно. Наконец бабушка сжалилась надо мной: воткнула куда-то в центр головы пару невидимок, сопроводив мои ойканья приговоркой «красота требует жертв». Голова выглядела вполне симпатично. Я хотела залить причёску лаком, но бабушка отобрала пузырёк и, ворча, что «вот ещё, добро такое переводить», вытолкала меня к Люське.

Люська тоже прихорошилась с помощью бабушки: продемонстрировала мне идеальный пробор и свежепричёсанный хвост. Мне даже показалось, что она подвела глаза, но Люська отнекивалась. Ничего, я в следующий раз тоже глаза подведу, у меня ещё красивее получится.

Иринки с Пашкой ещё не было. Люська сказала, что они чем-то там заняты и придут, когда освободятся. Я предложила пойти покричать у них под окнами, но эту затею не одобрила Люськина бабушка:

– Хорошие ребята, бабушке помогают, а вы только собак гоняете по улице.

Я не понимаю эту присказку про собак, но моя бабушка тоже часто так говорит. Ни разу в жизни не пыталась гонять собаку по улице. Странные эти бабушки. Но про это я не стала говорить, а сказала, что тоже помогала сегодня – клубнику всю прополола и обрезала. Бабушка как-то очень внимательно посмотрела на Люську, и та почему-то покраснела.

Пока ребят не было, мы вытащили и разложили пупсов. Ещё вчера мы решили, что у них мало книжек, и надо им сделать хотя бы по паре книжечек. Книжки такого размера – дело серьёзное, и мы принялись вырисовывать малюсенькие картинки и писать мелкие зигзаги, будто текст.

– Про что будет твоя книжка? – спросила Люська.

– Про Тимура и его команду!

– Так нечестно! – завопила Люська. – Это моя любимая книжка, я её делать буду!

– А я уже начала! Вот смотри, Тимура и Женьку нарисовала, – и я ткнула Люське в двух коричневых козявок на крошечной бумажке.

– Вообще не похоже, мои картинки гораздо красивее будут!

– Люся, Юля, – удивилась бабушка, – что вам, книжек мало, что ли, из-за одной ссориться. Возьмите Тома Сойера.

Ой, точно! Тома Сойера я тоже очень любила. А ещё там же есть охота за сокровищами и даже почти про любовь! И нарисованные козявки будут Том и Бекки.

– Я возьму Тома Сойера, – тут же согласилась Люська.

Ну, что за вредина она такая, вечно всё, как у меня хочет.

Ни Том Сойер, ни Тимур, ни команда ещё не были завершены, когда в дверь постучали. Люська тут же откинула карандаши и побежала открывать.

– Чего это вы делаете? – спросила Иринка, разглядывая наши произведения.

– Ничего! – покраснела Люська. – Давайте в карты играть. Бабуль, можно мы чайку попьём?

Люська спрятала свою книжку, а я протянула Иринке.

– Какая прелесть! Паш, скажи! – Иринка ткнула Пашку в бок локтем и сунула ему под нос моё произведение.

– Угу, – буркнул не особо впечатлённый Пашка.

– Юль, просто чудо какая хорошенькая.

Хорошо, что Люська этого не услышала. Бабушка как раз позвала её помочь с чашками. Началась вечерняя программа «Время», и бабушка с дедушкой ушли смотреть телевизор. А Люська накрыла на стол.

– Мама мне пряников привезла, – вспомнила она и полезла в буфет. Вот почему она никогда не помнит, что Иринке с Пашкой нельзя сладкое? Зато я помнила и отодвинула пакет с пряниками от ребят поближе к себе.

Иринка рассказывала, что они приехали на месяц, потому что их мама и папа уехали в Сибирь, в геологическую экспедицию. Это было очень интересно. Мне геологи всегда представлялись бородатыми мужиками, а папа у Иринки с Пашкой был совсем не бородатый, а худой и высокий, как Шурик из «Операции Ы». А мама и вовсе на бородатого мужика не была похожа. Она своей короткой мальчишеской стрижкой больше на пионера смахивала, только глаза у неё были совсем не мальчишеские, а очень даже женские, с длиннющими ресницами. Мама у них была очень красивая. Пашка был весь в неё.

Новость про экспедицию была хоть и интересной, но печальной. Потому что учиться плавать нас возил их папа, а если папа в Сибири, то и поездок на речку нам не видать.

После чая мы играли в карты. Я играю в карты просто шикарно, у меня никому не выиграть. Хотя Пашке я пару раз поддалась, просто чтобы сделать ему приятное. А Люська почти всегда проигрывала. Я так надеялась, что Пашка что-нибудь про это скажет. Но тут Люська после очередного проигрыша вдруг сказала, заглядывая ему в глаза:

– Паша, ты так хорошо играешь в карты, научи меня, я не понимаю, почему ты всё время выигрываешь.

Это он-то выигрывает? Да это я просто поддалась ему! Вот Люська подлиза! Я вскочила:

– А давайте ещё чаю выпьем!

И бросилась наливать всем заварки. Взяла с плиты чайник и разлила кипяток по чашкам. А потом задела чашку и вылила весь горячий чай Пашке на колени. В этот вечер он больше не играл с нами в карты. А Люська до сих пор думает, что я это сделала нарочно, чтобы он её не учил играть.

Борьба с пьянством

Люськин дедушка часто нам что-то мастерил. Как-то он вырезал нам свистульки из дерева. Не очень красивые и не очень хорошо свистящие, но мы целый день надоедали бабушкам полусвистом-полускрипом. А ещё дедушка сделал нам санки, то есть розвальни, помните, я рассказывала? И мог взять нас с собой, когда ходил за грибами. В общем, классный у Люськи дедушка был. У меня дедушка тоже был классный, только он почти всегда на работе был, и даже на выходных приезжал нечасто. Бабушка говорила, что он специально на пенсию не выходит, чтобы она его на даче не эксплуатировала. А дедушка говорил, что он вообще боится на пенсию выходить, потому что бабушка куда строже начальника и скрыться от неё некуда. А вот Люськин дедушка уже был на пенсии.

Ещё Люськин дедушка любил выпивать и тогда начинал сердиться, ругался на бабушку и после падал спать. Стол в те летние вечера накрывался часто, ставились самодельные наливочки, а чаще обычная водка. Из закуски – редиска, солёные огурцы и помидоры, картошечка, иногда селёдка, иногда курица. Жили мы примерно одинаково, и столы у соседей были накрыты тоже примерно одинаково.

Пару раз в неделю встречались у кого-то из соседей, по очереди. На этой неделе была наша очередь гостей приглашать, так что после обеда я была приставлена к столу – резать оливье. Вообще-то оливье на таких застольях был нечастым блюдом, потому что свежая варёная колбаса в нашем дачном сообществе водилась редко. Но на выходных мои родители как раз привезли большой батон колбасы, так что бабушка решила, что оливье – быть.

– Ююль, – раздалось за калиткой.

Это Люська, конечно, ей-то бабушка ничего не поручила.

– Люсь, – крикнула я, – заходи давай.

– Ой, колбаска, – облизнулась Люська. Пока бабушка не видела, мы схомячили по целому кругу колбасы. А потом я вздохнула:

– Смотри, сколько всего резать. Давай вместе?

– Ой, Юль, я ж на минутку всего забежала, бабушка велела спросить, во сколько приходить?

– Бааа? – проорала я. – Во сколько Люськиным приходить?

Бабушка недовольно зашла в дачку:

– Чего орёшь, как полоумная, на весь Королёв слышно. К семи, Люсь, приходите, – кивнула она Люське.

Люська стащила ещё кусочек колбасы,

– Люсенька, по колбаске соскучилась? – всплеснула руками бабушка, – Бери больше, – и протянула Люське ещё один целый круг.

Я тоже протянула руку взять ещё.

– А ты вчера много съела, оставь на салат, – цыкнула на меня бабушка. Люська сползла с табуретки и ушла к себе, откусывая на ходу колбасу.

Вредина.

Вечером к нам пришли бабушка и дедушка Люськи, бабушка Ирки и Пашки, бабушка Глеба и ещё несколько ненастоящих бабушек и дедушек, потому что полезных для меня внуков у них не было.

Мой нарезанный оливье водрузили в центр, рядом обдавала гостей паром свежесваренная картошечка. Из напитков поставили водку, её тоже родители на выходных привезли.

Я сидела между Люськой и её бабушкой. Кроме Люськи, никого из детей в этот вечер у нас не было: Ирка с Пашкой уехали на несколько дней домой, Глеб вообще ещё не приезжал этим летом, а Алёнка с сестрой как раз на этой неделе гостили у другой бабушки. Кого ещё я забыла? Катя ещё, которая Люськина сестра. Но она вообще приезжала редко и в наших посиделках никогда не участвовала.

А мы с Люськой любили «греть уши». Это моя бабушка так говорила: «Ну-ка, брысь своими делами заниматься, нечего уши греть». Или «чего уши греете, любопытной Варваре на базаре нос оторвали».

Мы знали всё и про уши, и про Варвару, но послушать взрослые разговоры было страсть как охота, даже не знаю, почему. Взрослые иногда забывали, что мы тут рядом сидим, и начинали обсуждать, кто с кем гуляет, да у кого скоро свадьба, кто живёт хорошо, а кто плохо. Вот тут вставишь свою умную мысль, не стерпевши, и тут же про тебя вспоминают, и тогда наступает тот самый «брысь, хватит уши греть».

Но сегодня разговоры лились про цены, про магазинчики в соседнем посёлке, где на этой неделе и сахар можно было купить, и свежие сосиски. Поэтому выгонять нас из-за стола взрослые не торопились. Потом про медведок заговорили, у кого на огороде такая напасть водится, а к кому и не заглядывает. Впрочем, от медведок почти все страдали – то огурцы подъест, то помидоры. Медведка – это такая страсть, из-за которой я боялась руками в земле копаться. Один раз она прямо передо мной выползла, визгу было на весь Королёв, как бабушка потом сказала. Но я никого не знаю, кто бы этих медведок не боялся. Её ж даже не раздавишь, такая здоровенная и живучая.

– А я тогда её лопатой треснула, – рассказывала как раз бабушка, – напополам. Так эти половинки в разные стороны разбежались и в землю закопались, вот какая она. Нипочём не убьёшь. Мы и ловушки на неё с керосином ставим, только редко попадаются.

Дедушки медведок не обсуждали. Они про грибной сезон спор затеяли, были в том году опята или нет. У одних выходит, что этих опят девать было некуда, а другие и корзинки за все лето не набрали. А грибы-то на сухую не обсуждаются. Так незаметно полбутылки водки они и уговорили. Тут Люськина бабушка дедушку в бок толкнула:

– Коля, ты с водкой заканчивай! – И строго так на него посмотрела.

– Маша, ты не учи меня, когда с ней заканчивать. – И, назло тёте Маше, хлебнул ещё полрюмки. Она смотрела прямо-таки волком. Но дедушку так просто было не унять.

– Эх, – зашептала мне Люська, – опять потом весь вечер ругаться будут. Вечно они из-за водки ругаются.

Тут у меня родилась гениальная идея!

– А давай им водку подменим!

– Как это?

Всё этой Люське объяснять надо, даже не скажешь, что на два года меня старше.

Выползли мы из-за стола и отошли в стороночку.

– Ты, Люська, будешь их отвлекать, а я всё сделаю! Водку вылью, а налью просто воды.

Люська затею пока не оценила:

– И как же я отвлечь должна, чтобы они такое не заметили?

– Ну, придумай что-нибудь, а я сейчас за водой в дачку сбегаю.

И, пока она не начала меня критиковать, я шмыгнула в домик. Надо было найти какую-нибудь другую бутылку, чтобы воды в неё налить. Бутылки не было, зато был кувшин, сойдёт. Только я этим кувшином хотела из ведра воды набрать, как в кухню вошла бабушка.

– Что это ты тут торчишь? – поинтересовалась она, а я достала кувшин, не успев его наполнить.

– Пить захотелось очень.

– А зачем же ты в ведро полезла, вот из чайника бы и налила.

И бабушка сняла с плиты чайник и налила мне кружку воды. Я выпила кружку, не выпуская из рук кувшина. К счастью, бабушка уже не обращала на меня внимания, ища что-то в холодильнике. Так что на улицу я вернулась с кувшином, но без воды. Рядом с крыльцом стояла бочка. Целая бочка с отличной дождевой водой. Такую воду мы, конечно, не пили. Но умывались и мыли ею посуду. Так что я подумала, что ничего не случится, если вместо воды из колодца я налью дождевой воды. Зачерпнула полкувшина и пошла к Люське. Люська стояла бледная и сосредоточенно думала.

– Я принесла, – шепнула я ей. Люська аж отпрыгнула.

– Чего пугаешь? Я думала! Не знаю я, как их отвлечь.

Эх, ну, как с ней дела делать? Я сунула Люське кувшин.

– Ладно, я отвлекаю, а ты, как только они смотреть не будут, выльешь водку и нальёшь воды. Поняла?

Люська ещё больше побледнела, но кивнула.

Я пошла в сторону сарая, а потом прямо оттуда завопила:

– Медведка!!! Сюда! Здесь медведка!!

Масштаб переполоха я не предполагала. Ко мне бросились сразу все взрослые.

– Где? Где?

Я махнула в сторону дорожки.

– Там ползла, убежала уже.

– А что ж ты её не убила?

– А я её боюсь!

Дедушки вооружились лопатами и осмотрели место, куда я махала.

– Не видно. Наверное, в землю закопалась, вот земля вспученная.

Они для верности даже копнули несколько раз возле дорожки. Но никакой медведки не обнаружили. Поставили лопаты и вернулись обратно к столу.

Люська сидела за столом и ковыряла картошку.

Я села рядом:

– Ну что?

Люська, не отрываясь от картошки, кивнула. Мы, словно два заговорщика, скосили друг на друга глаза и дружно протянули руки за добавкой картошки. Дедушки снова расселись вокруг стола и налили по новой стопке. Разговор тёк дальше – к тому, как приманить побольше пчёл на огород и избавиться от осиных гнёзд. Как птицы подъели подсолнухи и иргу. Как подорожало масло, и чем лучше опрыскивать сливы.

– Что-то не берёт меня сегодня. – Люськин дедушка встал из-за стола.

– Надя, – позвал он мою бабушку. – Слабая водка какая-то.

– Где ж слабая? Мы ж тоже пили её, хорошая, забористая.

Дед Саша, живший через три домика от нас, тоже посетовал на водку, но налил ещё стопку. Выпил залпом и резюмировал:

– Надь, такую можно даже без закуси. Ну, раз не пошла, давай чай, что ли, ставить.

Бабушка взяла бутылку в руки и глянула на свет. Люськины бабушка и дедушка тоже глянули.

– Людмила! Юля! Задери тебя коза! – гаркнули они одновременно. Мы вздрогнули. – Вы что туда налили?!

– Вода… – пискнула я

– Какая вода?

– Из бочки…

– Из бочки???

Внезапно Люськин дедушка начал смеяться. Бабушки продолжали разъярённо смотреть то на нас, то на бутылку, но постепенно тоже заулыбались. Тут и остальные взрослые стали посмеиваться. В общем, через пару минут все они заливались смехом, да таким, что у бабушки моей аж слёзы потекли. Что смешного, не понимали мы с Люськой. А главное, с чего они на нас подумали?

Под общий хохот я взглянула на бутылку. На дне плавали с десяток комариных головастиков, июльских жителей дождевых бочек. Отсмеявшись, Люськин дедушка стукнул кулаком по столу:

– Всё, молодёжь, на сегодня наказаны. Марш по домам. А ты, Надя, неси самовар, растопим. Давно я чай из самовара не пил.

Мы с Люськой грустно потопали – я в дачку, она к калитке. Дедушка у Люськи хороший, но с ним лучше не спорить. А водку с тех пор я особенно не люблю. И головастиков тоже.

Трансформатор

– Юля, – сказала мне бабушка, перекладывая продукты из холодильника в тазик, – сходи к трансформатору и послушай, гудит или нет.

Трансформатор огромной зелёной махиной высился в конце соседней улицы. И если он гудел, значит, электричество отключили где-то на наших участках. Это было плохо, потому что если повреждение только у нас, то ждать помощи можно было долго. А вот если трансформатор молчит, то отключены все дачи. И председатель тоже сидит без света. А значит, всех на уши поставит, и всё нам починят.

В те дни без света мы сидели частенько. Стоило только где-то поблизости загромыхать грозе, и подстанцию сразу отключали, чтобы, не дай бог, не попала молния. Мне даже нравилось сидеть без света. Мы зажигали свечку и под уютное тёплое пламя играли в карты, или бабушка травила байки. Спать в такие вечера ложились рано, телевизор не работал. Основной бедой был неработающий холодильник. Продукты спускались в тазике в погреб и в ведре в небольшой колодец на участке. Погреб был неглубокий, а колодец нехолодный, поэтому, если электричества не было больше двух дней, продукты портились вместе с бабушкиным настроением.

А моё настроение портилось, когда бабушка отправляла меня к трансформатору. Я его не любила. Сказать по правде, я его боялась. Он стоял на возвышении, окружённый железной решёткой, и казался огромным. С нескольких столбов к нему тянулись толстые провода, переплетающиеся и свёрнутые в нескольких местах кольцами. На столбах рядом висели непонятные воронки, через которые тоже проходили провода. А с самого трансформатора угрожала табличка: «Осторожно! Высокое напряжение» и знак молнии рядом. Всё вместе это выглядело таинственно и пугающе. Но признаться бабушке, что я боюсь трансформатора, было стыдно. Бабушка могла невзначай ляпнуть об этом Люськиной бабушке или ещё какой соседке, и все дачи бы знали, что трусиха Юлька боится трансформатора. Так что, была-не была, я пошла. Но сначала заглянула к кустам крыжовника и набрала полные карманы зелёных кисленьких ягод.

Идти с крыжовником в карманах было намного веселее. Сплёвывая хвостики, я прошла сначала дом Алёнки и Светы. Посмотрела сквозь щёлки забора, но никого не увидела. Следом стоял дом необычный – мы называли его Теремок. Как-то раз мы с бабушкой зашли внутрь – комнатки в нём были крошечные, много темных закутков и лестниц. Жила в Теремке баба Таня, древняя старушка с пятью кошками и тремя собаками. Говорят, у неё ещё куры раньше были, но я их не видела. И всех она держала в этом доме. Мне тоже очень хотелось, чтобы наш домик был похож на Теремок. В нем столько потайных мест, чтобы играть в прятки, и снаружи он выглядит просто как из сказки. Но бабушка, выйдя от бабы Тани, не согласилась перестроить наш дом и сказала, что не понимает, как Таня живёт в таком курятнике.

Я остановилась рядом с Теремком и, задумчиво жуя шиповник с куста, который рос под забором, смотрела, как баба Таня сидит на крылечке своего домика и гладит Федьку – одну из своих собак. После Теремка был неизвестный мне дом, да и узнавать про него ничего не хотелось: он был скучный – жёлтый с белыми окошками, у нас тут таких пруд пруди, и детей в нём не было.

Следом жил Глеб. Мы с ним дружили. Но Глеб редко приезжал, у него была ещё другая дача, он говорил, что там река и сосны, поэтому к нам, на пруд и болото, его не тянуло. За забором возилась бабушка Глеба.

– Здрасьте, баб Вер! – проорала я. – А Глеб скоро приедет?

Баба Вера, не торопясь, поднялась от грядки и, вытирая руки об фартук, подошла к забору.

– Юляш, ты, что ль? Не знаю, милая, родители его, вроде, в лагерь хотели отправить, вот, может, после лагеря приедет. А я думаю, зачем ему лагерь, когда у него целых две дачи. Верно, милая?

– Не знаю, я в лагере не была.

– Да и не надо тебе, тут как хорошо, бегай себе, сколько хочешь, да и бабушка вкусно накормит, ты привет бабушке-то передавай. Чем занимается?

– Холодильник разгружает, у нас света нет.

– О, и у нас нет, хоть бы к вечеру дали. Ну пока, Юляш, бабушке не забудь привет передать.

Я кивнула и пошла дальше. Мелькнула трусливая мысль не ходить к трансформатору – раз у бабы Веры тоже света нет, то, наверное, у всех отключили, и трансформатор не гудит. Но всё же бабушкино поручение было бы выполнено не до конца, так что я попинала камешки на дороге и пошла дальше. Знакомых домиков у меня дальше не было. Поэтому я просто шла, разглядывая цветники и огороды. На полпути мне встретилась наша кошка Кася. Вместе со мной она приезжала летом на дачу, а к первому сентября выдвигалась обратно в город. Каська сделала вид, что меня не знает, и бодро прочесала в сторону нашей дачи. Я думала проводить её и сказать бабушке, что Кася могла заблудиться, но поняла, что идея так себе.

Чем ближе я подходила к трансформатору, тем медленнее шла. За несколько метров до него обычные электрические столбы сменились на странные, с железными воронками наверху. Я не знала, зачем эти воронки, но они меня тоже пугали. После этих столбов оставался самый сложный и страшный отрезок – десять метров перед трансформатором.

Я остановилась и доела крыжовник. Вытерла руки об юбку. Потом у меня очень зачесалась нога, просто минут пять чесалась. Ещё я подумала, что очень хочу пить, а если повернуть сейчас назад и свернуть на боковую улочку, то там как раз есть колодец. И я сразу представила холодную прозрачную воду. И, конечно, мне ещё сильнее захотелось пить. Я даже прошла несколько шагов назад. Но потом остановилась: я знала, что, если сейчас задержусь, то возвращаться будет ещё труднее, поэтому я повернулась обратно к трансформатору и договорилась с собой – быстро добежать, послушать и обратно – всё вместе не должно было занять и минуты. Бежать ноги отказались, но я быстро и почти не видя ничего перед собой, шла в нужном направлении, вот, наконец, и заборчик вокруг трансформатора. Прислушалась и тут же дала деру. У поворота к колодцу я остановилась и снова начала дышать. Теперь можно. Я гордо отвела назад плечи, задрала нос и походкой укротительницы львов пошла к колодцу. Лев остался сзади и не гудел.

Непростой день

Тот день не задался с самого начала. Я проснулась от визга бабушки, скатилась с кровати и выбежала к ней на крыльцо. На верхней ступеньке стояла бабушка, а на нижней лежала мышь. По виду дохлая. Вообще-то, можно было так и не кричать. Вообще-то, мышь – это подарок. Дарительница сидела неподалёку, под кустом смородины, и не понимала, почему бабушка так шумно радуется её сувениру. Кошка Кася, несмотря на городское происхождение, мышей ловить умела и трепетно складывала трофеи к ногам обожаемой бабули. Обычно бабушка громко ругалась и бежала за веником и совком – убирать подарок. Мышь относилась на компостную кучу, а Каська горестно вздыхала от того, что её подарки не ценят, и шла на кучу – разделываться с добычей.

Иногда мышей долго не было, и тогда Кася, чтобы мы не подумали, что она разучилась их ловить, приносила лягушонка или ящерицу. Но такого громкого эффекта, как мышь, эти мелкие животные не вызывали. Надеюсь, вы не думаете, что Касю плохо кормили? Вовсе нет, у неё было трёхразовое питание, включая ежедневную порцию рыбы, которую родители привозили специально для кошки.

Мыши и лягушки шли как бы на десерт. Кроме них, были ещё и птички. Очень редко. Но случались. Тогда бабушка шлёпала Каську по ушам веником, птичек было жалко. Вообще, веником Каське доставалось в двух случаях: за пойманную птичку и ночёвку на улице. Бабушка считала, что Кася, как приличная девушка, ночевать должна дома, в кресле, а не шарахаться по ночным огородам. Так она и объясняла приходившей к завтраку Каське. Кошка у нас была умная и то, что ей влетит, знала сама. Поэтому Кася заранее прижимала уши и пыталась проникнуть в дом по-пластунски. Но избежать наказания ей не удавалось, так как кто где ночует, ясно было ещё вечером, когда запиралась входная дверь. Получив по ушам веником, Кася вела себя примерно весь следующий день, выходила из дачки только размять лапы да выкопать ямку для своих делишек.

Возвращаясь к нашему утру. Каська сидела под кустом, бабушка визжала, я тёрла сонные глаза и нюхала погоду – лёгкий туман прорезали лучи солнечного света, день будет отличный!

Ещё накануне мы с Люськой спланировали провести его в овражке за её дачкой, обустраивая там домик. Для этого я заранее припасла подставку для яйца и складной стаканчик. Яиц в овраге, конечно, не было, но можно было принести с собой. И потом, подставка была замечательно голубого цвета и красиво смотрелась бы на земляной полочке. Люська тоже должна была принести что-то хозяйственное и захватить изоленту и ножницы. «Если дедушка разрешит», – уточнила накануне Люська.

Кроме этих полезных предметов, мы брали весь набор пупсов-детей. Потому что именно они должны были обзавестись в овражке комнатами. Самое сложное было решить, сколько комнат копать, и кто в какой будет жить. Я считала, что у каждого ребёнка должна быть своя комната. Люська, быстро прикинув, что рыть тогда придётся пять пещер-комнат, сказала, что она с Катькой всю жизнь в одной комнате жила – и ничего, нормальные выросли. Я не промолчала, потому что с Катькой они были, как две собаки, разделённые забором: одна ещё только подходит, а вторая уже гавкать начинает. Поспорив и поругавшись, мы наконец решили, что комнат будет три: у старших пупсов по одной комнате на двоих, а у младшего своя личная. В общем, планов было громадье, и день ожидался очень интересный.

Теперь надо было быстро позавтракать, проскочить мимо рассерженной бабушки и не вляпаться в грядку морковки, которая как раз колосилась и просилась проредиться.

– Ба, давай я выкину мышь, – пошла я на упреждение, – смотри, как Кася старалась, прямо посередине ступеньки положила.

Бабушка, которая было замолчала, снова вскрикнула:

– Ох, Кася, до инфаркта доведёшь! Я ж утром встала, хотела воды из бочки набрать, ещё не проснулась толком, как только не наступила на эту дрянь! Выкинь это, Юляш. Нет бы под куст куда складывала, так нет, на крыльцо тащит. Хоть не в кровать кладёт, и то спасибо, – продолжала бабушка, уже заходя обратно в дачку.

Я протянула руку под смородину и погладила Каську:

– Не сердись, ты у нас молодец, охотница.

– Ну, выкинешь ты это, или так и будет тухнуть у дома? – Бабушка появилась у меня за спиной, намереваясь всё же принести воды и аккуратно обходя Каськин трофей.

Я схватила совок, сгребла мышь и помчалась к компостной куче.

Бабушка варила кашу, а я принесла тарелки и нетерпеливо раскачивалась на стуле в ожидании завтрака.

– Юля, не качайся! Вот шило-то в попе. И, кстати, никуда не убегай после завтрака, давно пора морковку проредить.

Вот те на. Я с грохотом поставила стул ровно. От обиды даже в глазах защипало. Но плакать было бесполезно, этим бабушку не проймёшь, только рассердишь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.