Дарья Толмацкая
Любовь сквозь века

Пролог

Счастье в пять лет – это подаренная мамой кукла. Счастье в десять лет – не пойти в школу и весь день смотреть мультики. В четырнадцать – прогуляться, держась за руки, с мальчиком из одиннадцатого класса. А потом счастье начинает дорожать. Не в прямом смысле этого слова, конечно. А наоборот: за деньги его больше не купишь. Забавно, ведь когда ты в детстве горько плачешь из-за отказа родителей купить тебе ролики, велосипед, собаку или ещё что-то там, ты мечтаешь скорее стать взрослой и покупать себе всё, что захочешь. А когда вырастаешь, то находишь счастье в том, чего не купить: крепкая дружба, любящий мужчина, самореализация. С возрастом счастье становится сложнее.

Я люблю ходить по музеям – квартирам и усадьбам. Мне нравится представлять, как в этих домах и этой обстановке жили люди, о чем мечтали, что делали, собираясь вечерами в гостиной за большим столом. Но больше всего мой интерес занимают....зеркала. Суеверные нарочно проскальзывают как можно быстрее мимо старинных зеркал в роскошных рамах, я же напротив, смело заглядываю в них в надежде увидеть кого-то по ту сторону амальгамы. Шутка! Конечно, я не столь мистически настроена, но зеркала чем-то меня притягивают, поэтому всегда,  оказываясь в доме – усадьбе или музее – квартире, я всегда делаю фото себя в отражении старинного зеркала.

Выйти замуж за богатого – это успех? Родить сыночка и лапочку – дочку к тридцати годам – успех ли? А может, успех – это подняться по карьерной лестнице и в тридцать пять лет сидеть в кресле руководителя известной фирмы? Если всем этим измеряется успех, то перед вами сейчас лежит дневник неудачницы.

Меня зовут Даша, и мне тридцать шесть лет. Я никогда не была замужем, у меня нет детей, и я не восседаю с понедельника по пятницу в кресле руководителя. Хочу ли я что-то поменять в своей жизни? Тоже нет! Я искренне считаю себя абсолютно счастливым человеком, который обладает привлекательной внешностью, отличным здоровьем и зарабатывает на жизнь любимым делом.

Посмотрев пятнадцать лет назад популярный турецкий сериал, который рассказывает зрителям волшебную историю любви султана Сулеймана и Хюррем Султан, я всерьёз заинтересовалась историей Османской Империи, выучила турецкий язык, и теперь преподаю его онлайн всем желающим заговорить на языке любви. Конечно, современный турецкий несколько отличается от языка, на котором говорили османы, но если бы сейчас воскрес кто-то из осман, он бы без проблем смог бы понять любого, кто говорит на турецком языке, не смотря на языковую реформу Ататюрка.

Как и любой уважающий себя преподаватель языка, каждый год я бываю в Турции. Если вы подумали, что это какие-то туристические города, особенно популярные среди русскоязычного населения, то вы крупно ошиблись. Как и любой житель мегаполиса, я предпочитаю уютные крохотные городишки, которые не пользуются у туристов спросом. Место моей силы в Турции,– город Амасья. Уверена, бОльшая половина читателей сейчас впервые слышит название этого города и даже примерно не представляет его местоположение.

Некогда важный санджак могущественной Османской Империи, который уютно расположился у подножия Понтийских гор. Сам город имеет богатейшее многовековое прошлое, ведь он был основан ещё до нашей эры, и успел сменить несколько властелинов. Во времена Османской Империи Амасью называли «город шехзаде», потому что сюда направляли обучаться искусству управления государством сыновей правящего падишаха. Когда-то санджакбеем Амасьи были такие культовые исторические личности как султан Фатих Мехмет Завоеватель ( который славится тем, что завоевал Константинополь и сделал его столицей Османской Империи, перенеся резиденцию султанов во дворец Топкапы ), и султан Селим Грозный ( отец султана Сулеймана ).

Как и любой человек, который хорошо знаком с историей Османской Империи, для меня Амасья наравне с Манисой является важным городом, не смотря на то, что в наше время ни один, ни другой не представляют из себя ровным счётом ничего. Амасья была последним пристанищем шехзаде Мустафы,– сына султана Сулеймана, которого тот казнил, поверив наговорам Рустема паши и поддельному письму, в котором якобы Мустафа планировал государственный переворот. Вот уже несколько лет я ищу в архивах хоть какое-то доказательство того, что мой шехзаде был невинноубиенным, для того, чтобы обелить его имя, потому что мнения историков разделилось на две части: одни утверждают. Что Мустафа и правда был мятежным шехзаде и готовился сместить папашу с трона, другие свято верят в то, что казнь Мустафы,– это происки Хюррем Султан и её прихвостней. Как было на самом деле узнать практически невозможно: дело происходило в шестнадцатом веке, и система документооборота не была хорошо отлажена. В средние века историю писали победители, поэтому мы знаем только то, что должны знать.

И вот что я думаю: если цари и султаны сами решали, что будет записано в летописях и передано потомкам, то почему мы не можем сыграть так же, в нечестную? Почему не можем  воссоздать цепь событий давно минувших дней и восстановить справедливость? И что бы было, если бы мы все – таки могли?

Глава 1

Даша,2025

Огромный плюс аэрофобии в том, что пока я добираюсь до нужного мне города, я могу попутно посмотреть и другие уголки нашего большого земного шара. Если бы я летала в Турцию, я бы никогда не увидела бы извилистые серпантины Грузии и чудесное Тбилиси, как и, впрочем, невероятные разнообразные регионы Турции.

Эта история началась с моей традиционной ежегодной поездки в Турцию. По началу ничего не предвещало беды: я села в комфортабельный автобус на автовокзале Саларьево и занялась своим любимым делом,– разглядыванием меняющегося пейзажа за окном. Это было своего рода медитацией. В такие моменты, если я не слушала музыку, в моей голове не было ни единой мысли, только  наслаждение от созерцания. Если же в наушниках что-то играло, моё воображение тут же рисовало видеоряд из событий, которые происходили в прошлом, или же это были мечты о будущем.

Почти каждый из нас хотя бы раз в жизни отдыхал в Турции. Анталья, Аланья, Бодрум, Мармарис, Кемер…Названия этих городов у всех на устах. Вы наверняка удивитесь, если я скажу вам, что ни в одном из вышеперечисленных городов я не была, и вот почему.

Дело в том, что после прогремевшего  на весь мир турецкого сериала про жизнь султана Сулеймана, мой пытливый мозг начал требовать больше информации о событиях и людях, с которыми нас познакомил режиссёр, и я стала бороздить просторы интернета в поисках уже достоверной с точки зрения истории информации. Когда я узнала обо всех неточностях, допущенных создателями сериала, моему разочарованию не было предела.  Справедливости ради стоит отметить, что в начале каждой серии создатели сериала заботливо предупреждают нас о том, что исторические события лишь послужили вдохновением к созданию сериала, но сам фильм художественный, и ни коим образом не претендует на звание документального.

И действительно: реальность, в которой жили люди того времени, была совершенно другой.

После того, как были найдены отличия между сериалом и историей, мне захотелось копнуть ещё глубже, и я стала задаваться новыми вопросами: «А кто вообще основал Османскую империю?», «Какие порядки были в султанских гаремах, согласно сохранившимся документам дворца Топкапы?», и самое главное, «Был ли шехзаде Мустафа мятежником?».

На изучение последнего вопроса я убила кучу времени, но однозначного ответа пока не шла. Впрочем, никто не знает правды. Не даром же говорят, что историю пишут победители, а кому из победителей захочется войти в летописи как убийца собственных сыновей? Мнения историков по этому вопросу разделились на два лагеря: одни нашли сотню свидетельств того, что первенец султана Сулейман хана действительно готовился подвинуть папашу с престола, чтобы занять его место, а другие указывают на тысячу фактов, противоречащих этому. Я взяла себе за цель доказать невиновность Мустафы, чтобы он оставался в памяти потомков справедливым, умным и достойным шехзаде с незапятнанной репутацией. Почему-то для меня это важно. Почему-то моё сердце тянулось к памяти об этом, жившем пятьсот с лишним лет назад молодом человеке. Принц на белом коне. Именно так его принято изображать в литературе, потому что согласно рассказам очевидцев, на свою последнюю встречу с отцом, на свою казнь он ехал добровольно, облачившись во всё белое.

Я никогда не верила в принцев, и никогда о них не мечтала, но Мустафа не смог оставить меня равнодушной. Судьба? Кто знает. Но что-то точно в этом есть, иначе с какой стати дух этого шехзаде помог мне осуществить мою самую заветную мечту? Но об этом расскажу потом, не все сразу.

Тем временем мой путь в Амасью продолжался, а ехала я именно туда. Город шехзаде, ранее – важный санджак, а сейчас об этом городе далеко не все турки знают, не то, чтобы туристы из-за границы. Забавно наблюдать как меняются ценности. Места, которые во времена Османской Империи имели большое значение, в наши дни превратились в Богом забытые городишки с плохой экономикой и мизерными зарплатами. Маниса,– лакомый кусочек для всех сыновей падишаха. Город, о котором грезили ночами и за назначение в который боролись не на жизнь, а на смерть, сейчас ни для кого не представляет ни малейшего интереса. Там нечего смотреть, кроме малюсенького парка Шехзаде, в котором стоит несколько скульптур правящих здесь принцев и миниатюра дворцового комплекса, от которого камня на камне не осталось. Кютахья, Конья, Алеппо, Амасья…Кто сейчас знает названия этих городов? Для меня же Амасья – место моей силы. Почему-то в этом городе я чувствую себя как дома. До сих пор помню нашу первую, судьбоносную встреча. Я плыла на круизном лайнере по городам Турции. Стамбул, Амасра, Чешме, Трабзон. Во время нашего маршрута возникли какие-то проблемы, и город Чешме нам заменили на Самсун, объявив о том, что для всех желающих будет проведена экскурсия по Амасье с посещением музея Любви. Я не могла проигнорировать это приглашение, ведь Амасья была последним городом, последним пристанищем моего шехзаде, шехзаде Мустафы.

Так совершенно случайно случай показал мне Амасью, в которую я влюбилась в первого взгляда. До сих пор мой мистически настроенный ум видит в это некое предзнаменование чего-то особенного, словно сам шехзаде направил наш корабль к берегам Самсуна, чтобы показать мне свои владения в Амасье.

С тех пор поездки в Амасью стали для меня ритуалом. Каждый год, куда бы я не ехала отдыхать, я приезжаю сюда и провожу несколько дней, набираясь сил, энергии и умиротворения. На вопрос удивлённых местны жителей отвечаю. Что в прошлой жизни была санджак беем Амасьи и скорее всего имею славу городской сумасшедшей.

Привычный путь от Москвы до Тбилиси, ночь в гостинице, утренний автобус до Самсуна, ещё три с половиной часа езды, и вот я уже приветливо улыбаюсь девушке на ресепшене и регистрируюсь в одноместном номере своей любимой гостиницы.

В этом году я приехала почти осенью,  последнюю неделю августа. Те крупицы туристов, которых неведомым образом могло сюда занести, уже давно разъехались по домам, так что мой номер был единственным заселённым на все два этажа.

– В Вашем отеле нет приведений? – в шутливой форме спросила я девушку, которая сидела за стойкой ресепшена.

– Простите? – она слегка удивлённо выгнула бровь, явно не выкупая шутку.

– Ну как же – продолжала я свой розыгрыш – Отель расположен в старой части города, в двухэтажном домике Османского типа практически на том самом месте, где всего пару сотен лет назад располагались владения шехзаде, которые приезжали сюда учиться управлять городом, и без приведений? Простите, но я в это не поверю. Здесь каждый уголок, каждый камешек пропитан дворцовыми интригами, сплетнями и борьбой за власть, а Вы говорите! У меня прямо сейчас перед глазами стоит силуэт Ташлыджалы Яхья бея, который сидит на берегу реки и пишет стихи о своей неразделенной любви.

Девушка уставилась на меня как на выпускницу психиатрической клиники, и только хлопала нарощенными ресницами, не зная, что сказать в ответ.

– Завтраки у нас проходят с восьми до десяти, и они включены в стоимость проживания. Пароль от вай фая Вы найдёте на письменном столе в Вашем номере, а если Вас интересует история правящих здесь шехзаде, то в двухстах метрах от отеля находятся музей шехзаде. Там Вы сможете не только увидеть восковую фигуру всех правящих здесь шехзаде, но также узнать мельчайшие  подробности их жизни. Вот их визитка с адресом.С минуту мы друг на друга смотрели, а потом она кое-как выдавила из себя улыбку гостеприимства и сказала:

– Благодарю, если у меня возникнут какие-либо вопросы  я обращусь напрямую к шехзаде – я взяла карточку от номера и услышала только, как  она пробормотала что-то вроде «Не шутили бы Вы так», и уставилась в свой ноутбук, вбивать какую-то информацию ( видимо, обо мне ). Осталось надеяться, что она не посчитает меня наркоманкой и не вызовет полицию: как выпутываться из таких историй заграницей я понятия не имею.

Номер был небольшим, зато выполнен в османском стиле: арочную дверь, украшенная резьбой с османскими орнаментами; над дверью  керамическая табличка с надписью на османском языке, возможно, какая-то сунна из Корана. На стенах – ковры с османским геометрическим узором или цветами тюльпанов, а сами стены украшены каллиграфией и миниатюрами в стиле левантийских мастеров. Мебель в номере была выполнена из тёмного дерева: низкие столики с мозаикой, кресла с вышивкой, сундук у стены, как будто с приданым наложницы. Отдельного внимания заслуживают лампы, которые стоят на прикроватной тумбочке и письменном столе, – резные фонари из бронзы и цветного стекла, из которых льётся мягкий янтарный свет. Большую часть номера занимала кровать – широкая, как у султана, с резным деревянным изголовьем, инкрустированным перламутром. На ней – куча разнокалиберных шелковых подушек, бархатное покрывало бордового цвета с золотым узором. Над кроватью – полупрозрачный балдахин, совсем как в восточных сказках, придающий номеру свою изюминку и делающий его не похожий ни на одну гостиницу мира.                                                                                                             Я рухнула в огромную кровать. Наконец-то я дома!! На пять дней я вдали от обязанностей, бытовых забот и  привычного мне мира. Только уединение, молчаливое созерцание живописной природы и дзен. В этой комнате всё располагало к тому, чтобы почувствовать себя если не могущественной султаншей, то хотя бы фавориткой одного из престолонаследников.

Дорожная усталость давала о себе знать гудящими ногами, тяжёлой головой и слипающимися глазами. Ну как же так, ведь сейчас всего лишь семь вечера, я столько всего планировала сделать, и в итоге завалюсь спать?? А как же взять сочный сэндвич со свежесваренным латте и устроить ужин на берегу Йешильырмак? А мой план прогуляться на закате по набережной, наблюдая за тем, как солнце ложиться спать где-то за высокими горами? Да ещё и в музей шехзаде надо заскочить. Нет, я не от девушки с ресепшена узнала о существовании этого музей. Как настоящая фанатка шехзаде Мустафы, я была во всех местах, которые так или иначе связаны с моим Львом: дворец Топкапы, парк шехзаде в Манисе, и конечно же его гробница в Бурсе. Каждый раз, приезжая в Амасью, я заходила в этот музей поприветствовать Мустафу. Интересно, до которого часа работает музей? Может, он уже закрыт…

Я зевнула, перевернулась на правый бок и буквально на секундочку прикрыла глаза, мысленно переносясь в далёкое, неведомое мне прошлое. Как жили люди того времени? Что они ели и пили? Что делали, о чем мечтали, к чему стремились? Чем развлекали себя без интернета и почему ни у кого не возникало желания как-то запечатлеть события своей жизни? В Европе хотя бы были художники и портретисты, османы же не оставили нам никакого визуального наследия, только книги на мёртвом языке, роскошную каллиграфию, витиеватые обороты в диванной поэзии и поражающие воображения традиции.

Как жилось девушкам в гареме? Неужто и правда пределом мечтаний для каждой было попасть на хальвет и родить сына для шехзаде? А что, если шехзаде был не в твоём вкусе? Как поступали в такой ситуации? Да и какими они были, эти хвалёные наследные принцы самой могущественной Империи шестнадцатого века? Какого это – быть шехзаде?

Мустафа,1545

Какого это – быть шехзаде?

Если бы вы задали мне этот вопрос, когда мне было семнадцать лет, я бы ответил, что быть шехзаде – это управлять санджаком, проводить еженедельные заседания совета дивана и присутствовать на судах, пару раз в месяц выезжать на охоту и периодически проводить романтические вечера с красавицами из гарема.

Сейчас мне тридцать лет, и я уже смотрю на свой статус в обществе иначе. С одной стороны, ничего не изменилось: я всё так же управляю санджаком, выезжаю на охоту и провожу советы дивана. Только теперь всё это воспринимается совершенно по-другому. В юности статус шехзаде означал вседозволенность, теперь же от этого слова разит ответственностью за версту.

Что происходит с человеком после тридцати лет? Куда исчезает способность любить искренне и пылко? Что стирает из наших сердце отчаянные надежды и мечты? А может, после тридцати лет нет никаких нас? Остаётся лишь бренное тело, которое ходит мрачной тенью, совершая ежедневно одни и те же действия, как хорошо выдрессированная собака?

Когда я в последний раз улыбался или влюблялся? Кто смотрит на меня из отражения в зеркале? Почему я не узнаю в нем себя? Кто опечалили эти карие глаза так, что те потухли навсегда?

От меня не осталось ничего, кроме должностных обязанностей, которые я исполняю. Ради чего я живу? Чтобы стать следующим султаном? Ну стану, а дальше что? Новый груз ответственности, который как непосильная ноша ляжет на мои плечи? Неужели я мало пережил? Мало вытерпел? Неужели я не заслуживаю простого человеческого счастья?

Мои размышления прервал стук в дверь. Это оказался мой верный помощник, Ташлыджалы Яхья Бей.

– В такой час? К добру ли?

– Шехзаде Хазретлери – Яхья поклонился и подошёл ко мне – В городе беспорядки. Пьяные солдаты ходят по рынку и громят палатки не заплатившим им вовремя торговцев.

– Только этого не хватало – я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Раньше они бунтовали только при отсутствии походов, что сейчас им нужно ума не приложу. В апреле мы одержали победу в битве при Сохоисте, все янычары вернулись домой не с пустыми мешками.

– Значит, чем-то недовольны…

– Война с сефевидами не прекращается. Может, мне отправить самых энергичных вояк на разведку в те земли?

– Это ничего не даст. Отправим одних, взбеленятся другие.

– В Манисе такого бардака не было.

– Маниса сейчас от нас в 987 километрах. Вся погрязла в долгах под управлением шехзаде Селима.

– Неудивительно, ведь… – начал было Яхья бей, но вовремя осёкся. Какой бы ни был шехзаде, а говорить о нем в таком тоне не позволялось никому.

Я не обратил на это внимание. В конце концов, Ташлыджалы был прав. Селим был отвратительным санджак беем. Для него титул «шехзаде» так и остался приравнен к словам «вседозволенность», «гарем», «пьянство». Матушка говорит, что от таких, как Хюррем султан, не могло получится хороших детей. Мне сложно с этим согласиться, ведь они не только дети Хюррем, но и мои младшие братья. Однако не согласиться с этим  тоже не могу. Первый сын Хюррем умер, второй слишком увлекается вином, третий  слишком увлекается войной, а четвёртый и вовсе с горбом родился. Что это, как не кара Аллаха за то, что она причина столько боли мне и моей Матушке?

– Отправь отряд солдат утихомирить этих выпивох. Тех, кто будет сопротивляться, пусть бросят в темницу и продержат там до утра. На днях я загляну в корпус янычар, переговорю с их агой. Посмотрим, как направить их энергию в нужное нам русло.

– Велите позвать кого-то на ночь? – услужливо спросил бей

– Не стоит. Мои мысли все равно не позволят мне забыться и получить удовольствие от общения с рабыней. Ступай, Яхья.

Ташлыджалы поклонился и вышел из покоев. Я остался один. Голова немилосердно раскалывалась. Новости, одна хуже другой, сыпались на меня как из рога изобилия, но помощи ждать было не от куда. Противоречия раздирали меня изнутри. Многие янычары тайно присягнули мне в верности и ждали. Когда я дам знак, чтобы взять Константинополь нахрапом и посадить меня на трон. Но разве я могу поднять меч на собственного отца? Разве так меня воспитывали? Разве этому учили?

От гнетущих мыслей бросило в жар. Я вышел на балкон. Передо мной раскинулась ночная Амасья. С балкона моих покоев она была передо мной как на ладони. Почти нигде не горели огни. Город спал.

Интересно, как живут другие люди? Нормальные люди, которым не написано на судьбе стать братоубийцей или быть убитым своим же братом. Как проходят их дни? Какого это,– чувствовать себя в безопасности, любить и быть любимым?

Я задумался. Когда я в последний раз проводил ночь с женщиной? И кто это была? Что я знал о ней, и почему она дарила мне свои ласки? Способен ли кто-то полюбить меня за то, что я – это я? Любила ли моя мать отца? Счастлив ли хоть один человек в моей семье, или на нашу долю счастья не досталось?

Я вернулся в покои и приказал привести мне кого-нибудь на ночь. На самом деле мне ничего не хотелось. Абсолютно. Но и быть один я сегодня не хотел. Покупать счастья противно, но и от одиночества может спасти только человек, который просто помолчит рядом.

Через некоторое время в мои покои вошла рабыня. Возможно, я её раньше видел. Да, кажется она уде бывала в моих покоях, но, как и многие до неё, не смогла забеременеть. Неужели даже эта малость недоступна мне? Неужели я никогда не испытаю отцовского счастья?

Очередной поток мыслей штурмовал мою голову, и чтобы от него убежать, я схватил за запястье вошедшую и молча притянул к себе.

Утро в Амасье всегда тихое. Не то, что в Константинополе или той же Манисе. Здесь, в горах, нет ничего, кроме пения птиц и лёгкого шёпота ветра.

– Можешь идти – велел я рабыне – Да передай калфе, чтобы мне завтрак несли.

После дождя всегда появляется радуга. Вот и я, не смотря на довольно-таки меланхоличный характер, проснулся сегодня в приподнятом настроении. Энергия била через край. Казалось, что всё ещё можно наладить. Не бывает же так, что в тридцать лет всё кончено?

После завтрака отправился в корпус янычар. Что там у них происходит, куда смотрит главный ага? Ташлыджалы и Атмаджа, два моих верных соратника, отправились со мной. Они всегда были рядом, что бы ни случалось. Готов дать голову на отсечение, если бы меня изгнали из Империи и лишили всех привилегий, эти двоя пошли бы со мной в бедность так же гордо, как скачут сейчас на своих лошадях рядом со мной.

– Опять всю ночь не спал? – спросил Атмаджа Яхью – Глаза у тебя красные. Смотри, а ну как выпадешь из седла, и тю-тю.

– Ночью были погромы в городе. Несколько пьяных янычар вспомнили, что им задолжали кое-какие торговцы, и решили долго не мешкая восстановить правосудия – ответил бей

– А знают они только один способ – весело добавил я и все троя расхохотались.

Корпус янычар находился в самом центре города, и совсем не был похож на главное здание корпуса в Константинополе. В Амасье корпус представлял из себя продолговатое прямоугольное двухэтажное кирпичное здание, крыша которого была украшена знамёнами с изображениями полумесяца. Высокие, крепкие стены, сделанные из камня, отгораживали корпус от глаз любопытных зевак, не позволяя пленникам сбежать из темниц, которые находились в подвалах. На воротах в любое время дня и очи всегда дежурил часовой, в обязанности которого вести учёт всех, кто заходит и кто покидает территорию корпуса. Заприметив нас ещё издалека, он едва мог сдерживать свою добродушную улыбку.

Среди янычар я пользовался большим уважением. Они знали меня как смелого человека, опытного воина и справедливого санджак бея. Этого было достаточно, чтобы заслужить любовь этих бесстрашных мужчин, которые бросались в бой, не раздумывая ни минуты, отдавая свои жизни во имя Империи и Аллаха.

– Шехзаде, какая честь для нас. Я, я сейчас же доложу старику Фатиху, чтобы он принимал вас. Вы, Вы больно сильно то не торопитесь, пущай Фатих ага хоть самовар поставить успеет, а то, ну это самое, как-то неудобно. А нам ведь и невдомёк было, что Вы да к нам –  часовой тараторил так, что его было сложно понять. Я добродушно расхохотался и обещал дать время Фатиху аге, который вот уже пятнадцать лет командовал корпусом янычар в Амасье, время на подготовку угощений.

На территории корпуса находились просторный двор, с местом для построения, полем для тренировок и местом для намаза.

– Сколько старику Фатиху уже лет то? – спросил Яхья

– Да давно пора уже в отставку, но солдаты любят его и не хотят отпускать. Да и со своими обязанностями здоровья хватает справляться.

– Не на своём он месте – сказал я – Добряк, каких свет не видывал, а всё туда же. Ну какое ему военное дело? Он же и мухи не обидит. Думаете, откуда вокруг корпуса столько бездомных собак? Он подкармливает, святая душа.

Мы рассмеялись. С Фатихом мы были знакомы  четыре года. Я приехал сюда из Манисы сразу после того, как Повелитель назначил туда Селима, отправив меня в далёкую горную Амасью. По началу я всей душой ненавидел этот город. Он находится в такой глуши, что после смерти отца я при любом раскладе не смогу добраться до Топкапы первым, а значит лишусь жизни. Как вы думаете, может ли это не угнетать?

Как и полагается, первым делом я пошёл поприветствовать войско, которое отныне находилось в моё распоряжении. Фатиху тогда уже было сорок пять лет. Возраст почтенный, а для янычара почти недосягаемый. С первого взгляда было понятно, что старый ага человек радушный и простодушный. Как он продержался столько лет на поле боя для меня осталось загадкой, но если бы не солдатская форма, я бы никогда не подумал, что он может быть причастен к походам и войнам. Толстый, с неопрятной бородой, торчащей кусками в разные стороны, не способный зарезать барана на Курбай Байрам старик управлял целым воинским корпусом, и пользовался любовью среди своих подопечных.

– Площадка для стрельбы из лука новая что ли ? – заметил Атмаджа

– Да, прошлой осенью отремонтировали. Сразимся, пока старик Фатих готовит чай?

Словно малые дети, с горящими озорными глазами мы втроём прошли на площадку для стрельбы из лука и взяли себе лук и по одной стреле. Я как следует натянул тетиву и сказал:

– Кто попадёт дальше всех от цели, тот напишет Гюльчичек письмо, в котором будет изъясняться в любви.

– Только не это!! – в один голос ответили ребята и разразились новой волной смеха.

Со стороны мы могли бы сойти за простых молодых людей: весёлых, жизнерадостных, хорошо владеющих оружием и умелых наездников. Но таковыми нам дозволялось побыть лишь пару счастливых минут в день, когда мы оставались наедине друг с другом и не занимались государственными делами. В такие минуты стиралась грань между мной и ними,  мы ничем не отличались от сотни других молодых людей в Империи.

– И как всегда, проиграл у нас ..... ЯХЬЯ!! – огласил Атмаджа, снимая стрелы с мишени.

– Яхья, это какое уже по счёту письмо ты будешь ей отправлять? – поддерживал шутливо издевательский тон я

– Научись, наконец, стрелять, Яхья, а то Мустафе придётся выдать Гюльчичек за тебя, и мы потеряем предмет для шуток,– не позволишь же ты отпускать такие колкости в адрес своей супруги.

– Шехзаде, Фатих ага просит прощения за задержку и просит Вас пройти в его кабинет – запыхавшийся часовой, который, по всей видимости, только бегал по периметру корпуса, чтобы найти нашу компанию, сопроводил нас в кабинет главы корпуса.

В кабинете Фатиха уже был накрыт стол: несколько чашек чая, пирожки с мясом и люля-кебаб манили своим ароматом, от которого у всех потекли слюнки, а старик Фатих, как заботливая мамка, квохтал вокруг нас. Расставляя тарелки и накладывая всем горячее.

Когда первый голод был утолён, я спросил:

– Вчера ночью несколько солдат устроили беспорядки на городском рынке. Тебе об этом известно, ага?

– Как же может быть иначе? Яхья бей их выловил и запер в темнице. На утреннем построении их не было. Ну, я сразу понял: схлопотали орлы своё.

– Что же ты не следишь за ними? – укорял Атмаджа – Твои воины слоняются ночью не пойми где, пьянствуют, может, и ещё что делают, о чем нам пока неизвестно. Свободного времени что ли, много? Так мы это мигом исправим.

– Что Вы? Как можно?! Ни минуты свободной нет, ни секундочки. Пашут не разгибая спины. Тренировки с утра до ночи, а в свободное время работы по благоустройству территории. Работы столько, что рук не хватает.

– Ты бы поговорил с ними, Фатих – миролюбиво попросил Яхья – Нехорошо это, не порядок. Сегодня они рынок перетрясли, завтра пойдут и надругаются над женщиной. Не Богоугодное это дело.

– Они уже своё получили, шехзаде, Яхья – Фатих, подливая в наши стаканы горячего чая.

– Смотри, Фатих. С тебя спрос будет – Атмаджа отличался суровым нравом, и не позволял себе на людях давать слабину. Если я всегда судил по справедливости, Яхья,– по милосердию, то Атмаджа спуску не давал никогда и никому.

– Жениться тебе нужно, Атмаджа – по-отцовски заметил ага.

– Жениться некогда – я постарался увести разговор от этой неприятной для нас троих темы. Мы ещё немного посидели у Фатиха, спросили, всего ли хватает в корпусе, есть ли обмундирование, достаточные запасы провизии и наличие спальных мест, а затем отправились восвояси.

– И он с этой женитьбой – Атмаджа скривил лицо и сплюнул на землю.

– Не бери в голову. Старик сам ни разу не был женат. – я не хотел развивать эту тему и очень жалел о том, что старый ага заикнулся об этом.

– Любовь, красавица – шалунья, распределила так сама: солдату лишь стрела для лука быть может верная жена – отшутился Яхья.

У каждого из нас за спиной была куча побед, и ни одной – на любовном фронте. Яхья был влюблён раза два за свою жизнь, и оба закончились ничем. Атмаджа никогда не рассказывал о связи с женщиной, что могло говорить только о том, что когда-то ему было очень больно настолько, что он не хочет даже реванша. А я…

А я любил…Я до сих пор помню, как окрыляет и разукрашивает в яркие цвета всё вокруг это волшебное чувство. Если и несть на земле сильный наркотик, то это чувство влюблённости и её бессменные спутники: бессонница, потеря аппетита и беспричинно хорошее настроение. Я любил много, и ещё больше терял. Доведётся ли снова? Это вряд ли…

Что такое счастье?

Глава 2

Даша, 2025

Что такое счастье?

Деньги? Дети? Слава?

Может это фраза:

«Большего не надо»?

Или же награда

За труды и муки?

Или это встреча

Тех, кто был в разлуке?

«Счастье – это воля»

Скажет заключенный.

«Нет, это здоровье»

Молвит обречённый.

«Счастье – это дети!»

Говорит бездетный.

«Счастье – это деньги.»

Так считает бедный.

Что такое счастье?

Молодость ли? Грёзы?

От былой влюблённости

Высохшие слезы.

Счастье многогранно, индивидуально.

Это не программа, выбранная нами.

Я нахожу счастье каждый день в тысячи разных крупиц, отыскиваю его в любых мелочах как грибник, собирая грибы и заглядывая под каждый листочек. Счастье можно найти во всем: в солнечной погоде, случайной улыбке прохожего, любимой песне, которая так вовремя заиграла в торговом центре именно тогда, когда я была там. Я люблю жизнь во всех её проявлениях и никогда не о чем жалею. Прошлое прошло, и какая разницы что там было? Поговаривают, что мой оптимизм граничит с безумием. Neyse! Это всё равно лучше, чем с унылым лицом влачить своё существование по интересному и витиеватому жизненному пути.

Мне тридцать шесть лет, я ни разу не была замужем, и у меня нет детей, однако я искренне считаю себя абсолютно счастливым человеком. Вы вправе со мной не согласиться, и я вас помню: у каждого из нас свои цели и ценности, которые и диктуют нам те параметры, по которым мы меряем счастье. Для любой матери бездетная женщина бесспорно несчастна, но не для любой женщины, которая не испытала счастья материнства, наличие детей – это показатель удовлетворённости жизнью.

Сегодняшнее утро я встретила в любимом городе, в атмосферном номере отеля, который был выполнен в османском стиле настолько правдоподобно, что эту комнату иначе как «покои» назвать язык не поворачивался. Я встала с постели, заказала мятный латте в номер и попросила принесли мне завтрак,– хотелось встретить новый день, наслаждаясь настоящим турецким завтраком на балконе, который выходил на сторону реки и казалось, будто вся Амасья лежит у меня на ладони.

Турецкие завтраки, наверное, самое вкусное, что есть в Турции. Десятки маленьких пиалочек -тарелочек – блюдец, на которых были красиво разложены свежие помидоры, тонко нарезанные огурцы, оливки, сыры разного вида, и, конечно же, симиты. Основным блюдом была яичница с колбасой, которую я просто обожала.

Устроившись по – удобнее за столиком, я приступила к трапезе. Свежий воздух, согревающее солнце, и освежающий ветерочек с реки Йешильырмак,– вот залог хорошего начала нового дня.  Приступив к завтраку, я мысленно строила планы на сегодняшний день. Я планировала провести здесь пять дней, и мне не хотелось терять ни минуты этого времени впустую, поэтому в номере предполагалось только ночевать, и утром приводить себя в порядок, чтобы после завтрака сразу же выйти в город.

Амасья – город маленький, провинциальный, и, конечно же, все основные достопримечательности, такие как: мечеть Баязида II, мечеть Мехмета паши, археологический музей Амасьи, Бююк Ага медресе и, конечно, знаменитый музей Любви я видела в свои предыдущие приезды, поэтому в этот раз мне хотелось охватить те места, до которых ранее не доходили руки. В первую очередь мне безумно хотелось посетить средневековую психиатрическую больницу, в которой лечили в основном музыкой. Сейчас здание служит музеем медицины и хирургии, и мне не терпится посмотреть, что оно из себя представляет.

Сказано – сделано. Допив кофе, я взяла с собой сумочку, в которую положила power bank, загранпаспорт и кошелёк. Вряд – ли мне может понадобиться что-то ещё, кроме этого, поэтому выходила я налегке. Единственный минус соло -путешествий в том, что тебя некому сфотографировать, поэтому приходится выкручиваться и искать, куда бы поставить телефон так, чтобы и ракурс был удачным, и телефон остался цел. Просить кого-то сфотографировать в Турции я не рискую, хотя в России часто так делаю, но одно дело остаться без связи в своей стране, и совсем другое – заграницей. Тут и до панической атаки недолго. Интересно, их лечили в психушке, в которую я сейчас направляюсь?

Находясь в самом весёлом расположении духа, я бодро шагала по направлению к Бимархане, – именно так назывался этот первый психоневрологический диспансер Турции, который, кстати, был ещё и музыкальной школой. Эти два учреждения кажутся современному человеку несовместимыми, но если учесть то, что неврозы в те века пытались лечить музыкой, то вполне логично, что у клиники в собственности были музыкальные инструменты на которых могли обучать музыке всех желающих. Почему бы и нет?

Я шагала в сторону психушки так, словно шла к себе домой. Удивительный город – Амасья. Вся его структура была сделана словно под меня. Моё любимое число семь, и в Амасье ровно семь мостов, которые перекинуты через Йешильырмак. Музей любви, османская архитектура, плавающие старинные лодочки и отсутствие толпы туристов, все было такое моё, такое родной, что трудно не поверить в реинкарнацию. Может, я и правда жила здесь раньше? Кто знает… Да и не случайно ли именно здесь построили первую психиатрическую больницу? Ведь я тоже проделала долгий путь борьбы с паническими атаками, преодолела тревожное расстройство ( правда, не музыкой ) и мне не чужды такие вещи, как музыкальная терапия, арт – терапия, и прочие немедикаментозные способы борьбы снятия тревоги и стресса.

Бимархане находилась в шаговой доступности от гостиницы, в которой я жила. Впрочем, Амасья – город маленький, и здесь все достопримечательности кучкуются в одном месте, в старом городе, где я и проживала. Бимархане была возведена в 1309 году по инициативе Юлдуз Хатун – супруги ильхана Олджейту, правившего в Малой Азии от имени монгольской династии Хулагуидов. По какой причине жене знатного бея пришло в голову заняться лечением душевнобольных, остаётся только догадываться, но факт остаётся фактом,– это одна из первых больниц по работе с расстройствами психики.

Особенность этой больницы заключалась в том, что она специализировалась прежде всего на лечении психических заболеваний – что само по себе было редкостью для того времени. Интересно, что душевные недуги здесь пытались исцелять с помощью музыки: в стенах лечебницы звучали мелодии, призванные успокоить разум и облегчить страдания. Благодаря этому Бимархане одновременно служила и в роли музыкальной школы. Архитектурно здание представляет собой типичное сельджукское медресе: прямоугольное в плане, с просторным открытым двором в центре и великолепным входным порталом. Особенно восхищает тонкая каменная резьба на портале – по праву считающаяся одной из самых изысканных во всей Амасье. Лечение душевных недугов остаётся трудной задачей даже в наши дни. Возможно, музыкальная терапия в этих стенах была не столь наивной, как может показаться современному взгляду. Ведь в те времена пациентам здесь обеспечивали не только заботу и внимание, но и достойное питание и кров – а это уже было немалым утешением и шагом к исцелению.

Вход в музей просто поражает воображение: никогда бы не подумала, что так красиво может быть отстроена больница. Ворота будто манят тебя зайти внутрь, но осторожнее, ведь это ловушка: войдя сюда однажды по своей воле, ты уже не сможешь вернуться обратно до тех пор, пока врачи не посчитают, что ты выздоровел, и ни для кого не секрет, что вплоть до середины двадцатого века мало кому удавалось выбраться из пучины бесконечного экспериментального лечения.

Сейчас здесь на каждом углу расставлены восковые фигуры, изображающие врачей, которые проводят или осмотр, или лечение пациента. Я прошла чуть дальше, трусливо оборачиваясь назад: уж не закроются ли двери за мной сейчас навсегда? Не хотелось бы закончить свои дни в подобном месте.

Я поёжилась. Так, продолжаем осмотр. Впереди были выставлены музыкальные инструменты и хирургические принадлежности,– всё то, чем работали здесь при проведении лечения. В середине на сцене ещё восковые фигуры,– на этот раз музыканты, играющие для пациентов целебные мелодии. Все. Больше смотреть в музее было нечего. Я сделала несколько фото для своего блога, и стала идти в сторону выхода. «Şarkı söyleyerek, sağlığı koruyan en iyi egzersin. İbn-i-Sina», – прошла я табличку над выходом. А в этом что-то есть, иначе по какой причине я все ещё не свихнулась.

– Именно с такой улыбкой выходила пациенты, покидая больницу – улыбнулся охранник

– Простите?

– Вы сияете! Люди, избавленные музой от мигреней, страхов и галлюцинаций тоже сияли, покидая это заведение, в котором они оставляли свои болезни.

– О, я в этом не сомневаюсь. Скажите, пожалуйста, а я могу где-то найти фотографии города, сделанные в начале двадцатого века.

– Для этого Вам нужно пойти в архив и запросить подшивку оцифрованных древних газет. А что Вы там хотите найти, если не секрет, конечно?

– Понимаете, я увлекаюсь историей. Особенно интересует меня период доАтатюрковской Турции, Османской Империи и…

– И больше всего Вас интересует, конечно же, правление султана Сулеймана – он перебил меня с лукавой улыбкой и понимающе кивнул головой.

– Да, но…

– Как я догадался? Всё очень просто. Наш город никогда не был интересен туристам и все, кто когда-либо сюда приезжали, делали это под впечатлением от сериала.

– Как предсказуемы люди – не стала отрицать я и дружелюбно улыбнулась в ответ – Так вот, да, Вы всё верно сказали, но больше всего меня интересует…

– шехзаде Мустафа – закончил за меня охранник, начиная раздражать тем, что постоянно перебивал и не давал мне вставить ни слово.

– Угадали.

– Сюда никто не приезжает просто так.

– И что, многих влюблённых в Мустафу Вы уже встречали?

– А Вы полагаете, что многих любовь приводит в психушку или только… – он посмотрел на меня пронизывающим взглядом, от которого стало не по себе. Боковым зрением я проверила, открыты ли ворота на выход, чтобы убедиться, что мне ничего не угрожает и удерживать силой меня не станут.

– Хорошего вечера! Мне пора!

– Куда же Вы? Вас интересовали фотографии старой Амасьи, и у меня есть что Вам показать.

– Спасибо, времени совсем нет. Я поищу сама в интернете, до свидания!

– Убегаете – он хмыкнул – Понимаю, это место не совсем располагает к беседе, однако другого предложить не смогу: мне нельзя покидать рабочее место даже ради чашечки чая с такой  красавицей, как Вы.

– Благодарю за комплимент, мне правда пора бежать. Я приехала всего на несколько дней, и мне нужно ещё многое посмотреть.

– Например, музей шехзаде. Не так ли?

Моё терпение лопнуло. Я вспыхнула как чиркнувшая о серу коробка спичка и рыкнула в ответ:

– Куда надо, туда и пойду. В музее шехзаде, если хотите знать, я была уже неоднократно, меня там ничем не удивить.

– Ну почему же… Обязательно зайдите, и загляните на второй этаж. Там есть что посмотреть, уверяю.

Я кивнула головой и поспешила на выход от назойливого полоумного охранника. Неудивительно, что он работает в психушке, тут ему самое место.

По дороге к музею шехзаде я заскочила в магазинчик и купила простой воды. Почему-то разговор с этим чудаком не на шутку взволновал меня и посеял какие-то тревожные мысли в голове. Хотя чего я боюсь? Я уже далеко от того места, и никогда больше не увижусь с ним. Мало ли что он там говорил? Скучно ему весь день охранять полу – пустой музей, в который в год дай Бог один – два человека заглянут, вот и цепляется ко всем, а я уже себе накручивать начала.

На часах было почти два часа. Я решила наведаться в музей шехзаде, потом зайти куда-нибудь пообедать и побродить по набережной, а вечером расслабиться в настоящем турецком хаммаме.

Мустафа, 1545

День как день. Такой же, как всегда. Та же немилость отца, которая проявляется молчанием в ответ на мои письма. Беспокойства матери и её попытки подтолкнуть меня к более решительным действиям, чуть ли не к мятежу. Неужели она думает, что я так низко упаду, что во мне не осталось ни капли собственного достоинства? Да и как можно пойти с оголённой саблей на собственного отца?

Дни в отсылке были походи один на другой как две капли воды, хотя и те наверное имеют больше различий между собой. Моё расписание было расписано по часам и предсказуемо: ранний подъём и тренировка на голодный желудок в саду, затем – душ и завтрак. С девяти часов утра я начинал работать: проводил несколько раз в неделю совет диванов, принимал просителей и жалобщиков, отвечал на письменные запросы. Казало бы, такой круговорот дел не должен был давать скучать, но я изнывал от безделья. Всё здесь мне не нравилось, было не моим: провинциальный городишко, который можно обойти за два часа вдоль и поперёк; люди с деревенскими замашками и мелочными проблемами; грязно жёлтая река, разрезающая город на две части и звенящая тишина ночами.

К этому ли я шёл всю свою жизнь? Ради этого ли учился? Для чего старался быть ответственным и серьёзным не по годам с самого отрочества? Чтобы что? Чтобы в тридцать лет быть за семьсот километров и медленно ждать своей смерти? Дураку ведь ясно, что я нахожусь в проигрышном положении и единственное, что мне остаётся здесь делать, так это молить Аллаха продлить дни султана Сулеймана на земле лишь за тем, чтобы преждевременно не оборвалась моя собственная жизнь.

Закон Фатиха суров. Насколько мне известно, он действует только на территории Османской империи, все другие государства предпочитают делить власть поровну. Все, кроме нас, потому что пару столетий назад один безумец слишком побоялся, что у него отберут власть родные братья и решил отправить всех конкурентов на тот свет. Конечно, в свод законов это включили якобы во избежании гражданских войн, но мне кажется, что и дураку понятно: такой закон мог придумать только тот, кто боялся за свою пятую точку. Разве может действительно смелый, уверенный в себе и качестве своего правления человек бояться не справиться с какой-то там гражданской войной? Как вообще могло прийти в голову приказать ( причём на законодательном уровне ) при вступлении на трон казнить всех братьев и их детей? Мне никогда этого не понять, но я вынужден с этим мириться и жить по действующим законам империи. По крайней мере до тех пор, пока я не смогу переписать букву Закона и упразднить все зверства, которые прописаны там сейчас.

До Амасьи я на протяжении восьми лет занимал пост санджак бея Сарухана. Город сказка, город мечта…Всем известно, что Сарухан негласно является главным санджаком, куда отправляют учиться искусству управления государством того шехзаде, кого хотят видеть следующим на престоле. Пока я находился в главном санджаке империи, я чувствовал себя спокойно и был более-менее уверен в завтрашнем дне, но однажды всё поменялось.

Ни к чему не обязывающая переписка с австрийским послом. Тот навязчиво добивался аудиенции хоть у кого-то из династии Хазретлери для заключения морского союза, очень уж нужны были Австрии «свои люди» в море, но султан ничего и слышать не хотел об этом, игнорировал все просьбы о встрече и не принимал ни подарков, ни послов. Еще бы! Об отношениях Османской империи с Австрией можно написать трёхтомник.

Всё началось с сокрушительного разгрома армии Австрии в битве при Мохаче,– первая весомая победа тогда ещё молодого, едва восшедшего на престол султана Сулейман хана. После гибели  Лайоша III королём был избран Янош Запольи, однако спустя два года эрцгерцог Австрии Фердинанд заявил свои претензии на чешскую и венгерскую корону,  к лету 1528 года завоевал Венгрию. Запольи ринулся в Константинополь за подмогой, и османские войска помогли ему отвоевать Верхнюю Венгрию, а сами под шумок начали завоевание венгерских владений в Северной Боснии, Славонии и Хорватии. На отправленное Фердинандом предложение хотя бы на три года заключить перемирие султан ответил отказом, и начал осаду Вены, правда за счёт того, что войска были сильно измотаны бесконечными сражениями, был вынужден свернуть лагерь и вернуться домой ни с чем. Но успокоился он ненадолго.

Отец ненавидел проигрывать. Из каждого проигрыша стремился извлечь максимум уроков, хорошенько проанализировать всё происходившее на поле боя и всегда возвращался с реваншем. Спустя два года Сулейман направил двухсот тысячную армию в сторону Венгрии, но и в этот раз удача была на стороне Фердинанда. Гнев Сулеймана невозможно  передать словами. Мне тогда было около пятнадцати лет, и я ещё жил в Топкапы, поэтому отлично помню с каким пристыженным и понурым видом выходили главнокомандующие янычар и паши.

А тем временем не только наши, но и войска Венгрии поредели. В многолетней почти что беспрерывно войне каждая сторона потеряла кучу солдат, и восполнить их  недостаток было не так то просто, на обучение каждого воина уходил как минимум год. Понимая это, Фердинанд снова предпринял попытку заключить мир, и на этот раз Сулейман ответил согласием. В 1533 мирный договор фактически разделил Венгрию на две части. Османам отошёл Эстергом. Казалось бы, вот и сказке конец, ан нет!

Задетое многочисленными поражениями самолюбие султана Сулейман хана заставило его нарушить договор. Безосновательно объявив мирное соглашение недействительным., падишах отправил часть своей армии поддерживать гражданскую войну в Венгрии, но спустя пять лет было подписано очередное мирное соглашение ( как вы наверняка уже догадались, краткосрочное ), по которому Фердинанд становился наследником Запольи. Попытка реализовать условия этого договора привело к новой австро-османской войне, которая продолжалась в вяло текущем темпе до сих пор.

И вот четыре года назад, в 1541 году очередная попытка со стороны Венгрии наладить мосты любви и дружбы выпала и на мою долю. Прознав где-то о моем справедливом и милосердном взгляде на ведение внешней политики, австрийский посол прибыл в Манису, где я тогда находился в качестве санджак бея, и добился аудиенции со мной. Мне было хорошо известно каких взглядов придерживается мой отец по этому вопросу, поэтому я учтиво выслушал посла, а затем мягко отказал ему в содействии и отправил восвояси.

Казалось бы, ничего криминального я не совершил. Наоборот, лишний раз сделал акцент на том, что все решения в Османской империи принимает султан Сулейман хан, а я лишь исполняю его волю и служу ему верой и правдой наравне со всеми подданными империи, но информация обладает невероятным свойством трансформироваться за время своего пути от первоисточника к адресату. Уж не знаю под каким соусом подали мою встречу с послом, но отец тут же, как только ему доложили о нашем разговоре, отправил мне гневное письмо и велел немедленно ехать в Топкапы, где я хорошенько получил по шапке, а заодно и лишился самого завидного санджака империи. Меня назначили санджак беем Амасьи, а на моё место отправили шехзаде Селима.

[ из дневника шехзаде Мустафы ]

Возвращаюсь из Константинополя с позором. Лишенный милости Отца, лишенный возможности продолжать исполнять обязанности санджак бея Манисы, потеряв всё, что у меня было, пишу эту дневниковую запись в карете, пор дороге в далёкую горную Амасью, куда я был сослан за то, что принял у себя австрийского посла.

В чем была моя ошибка? Да, я принял посла, поскольку он был слишком навязчивым, но разве я сказал что-то, что могло противоречить той политике, которой придерживается отец? Разве я выставил его в глупом свете, перепрыгнул через его голову или за его спиной заключил тайное соглашение? На протяжении всей встречи я только и делал, что подчёркивал послу факт того, что в Османской империи все решения принимает только султан, а все другие, действующие от его имени, лишь исполняют ранее принятые решения.

Я не первый год занимаюсь политикой, и прекрасно знаю как нужно себя вести на переговорах. Из моих уст не слетело ни единого неосторожного слова. Не было даже полунамёка на то, что со мной можно как-то договориться и провернуть какое-то дело за спиной падишаха. Откуда этот гнев?

Что ждёт меня в Амасье? Этот Аллахом забытый город находится на таком отдалении от столицы, что из гонки за престол я автоматически выпадаю. От Амасьи до столицы  670 километров, и в случае смерти отца мои шансы добраться первым до Топкапы и провозгласить себя следующим султаном ничтожно малы.

Что такое шехзаде? Сын, раб или воин? Неужели отец может забыть, что перед ним стоит сын? Неужели может хладнокровно решить, кому из сыновей жить, а кому умереть? Куда исчезает из сердца отцовская любовь и умеет ли любить султан?

Мне множество раз твердили о том, что никакой личной жизни у меня быть не может. Моя жена – Османская империя, и все, ради чего я живу, это расширение, охрана и благоустройство империи. Может, и отцу внушили то же самое? Воспитали его так, что он забыл, как это,– быть человеком, отцом, мужем.

На улицах поговаривают, якобы Хюррем султан приворожила моего отца, и что он безумно влюблён в неё, но разве это так? Разве он не отсылал его в ссылку, разлучив с детьми? Разве защищал её от бесконечных нападок моих бабушки, матери и тётушек? Сделал ли он хоть что-то, чтобы доказать силу своей любви?

Неужели могущественные султаны.– это не более чем бездушные куклы, чьи жизни отданы во благо народа? Получается, что не те рабы, кого мы называем рабами и кто служит нам верой и правдой. Мы рабы. Рабы нашего статуса в обществе. Рабы дворцового этикета. Рабы империи, политики и войны.

Когда-то я знал, что такое любовь. Был открыт этому чувству, противостоял традициям и устоям гаремной жизни, и всегда оставался ни с чем: рабынь, которым я клялся в любви, продавали или отсылали из дворца; людей, которых я любил, обижали так, что я не мог защитить и из раза в раз показывали, где моё место.

Шехзаде…быть может, какой-нибудь бедняк продал бы душу дьяволу за то, чтобы поменяться со мной местами. Многие смотрят мне вслед с завистью, считая что я выиграл в лотерею, родившись в семье падишаха, а я завидую им. Какое счастье,– быть свободным от всех условностей и самому выбирать свой путь. Живи где хочешь, женись на ком хочешь, зарабатывай на жизнь, занимаясь любимым делом. Если есть смельчак, готовый поменяться со мной судьбами, дай мне знак, и я не раздумывая променяю свою печать шехзаде на твою, Аллахом подаренную от рождения, свободу выбора.

Мустафа, 1545

– Какие новости, Ташлыджалы?

Яхья выглядел задумчиво. Впрочем, это было его привычное состояние: немногословен, всегда спокоен и невозмутим.

Мы познакомились четыре года назад. Я тогда только приехал в Амасью и несколько недель апатично слонялся по ненавистному мне городу без единой мысли в голове. В своём назначении в этот далёкий город я видел подписанный мне смертный приговор. И кем?? Родным отцом!! Немыслимо!! Какое после этого может быть желание делать хоть что-то? Какая разница когда умирать: сейчас или через пару лет? Разве не по этой причине Аллах никому не открывает дату смерти? Ведь если мы будем знать заранее точное число, будем ли мы хоть к чему-то стремиться, или для нас станет всё бессмысленно?

Если бы вам сказали, что через месяц вы умрёте, продолжили бы вы учиться? Пошли бы утром на работу? Не думаю. Потому что в этом уже не было бы никакого смысла.

Так и я целыми днями бродил по городу, в поисках хоть какого-то развлечения, пока не встретил Яхью. Он сидел на берегу реки и смотрел перед собой. Можно сказать, смотрел в никуда. Мне показалось, будто мы оба чувствуем одно и то же. Не говоря ни слова, я спустился к берегу и сел рядом. Мы промолчали весь вечер и разошлись, а на следующее утро я увидел его на рынке. С таким же безразличным видом он пил кофе. Мне стало интересно, что с ним, и я сел за его столик.

– Не возражаете?

Продолжая хранить молчание, он равнодушно кивнул головой, даже не подняв на меня глаза.

– Вы…Вы в порядке?

Только после этого вопроса он сфокусировал на мне свой взгляд и выдавил из себя некое подобие улыбки:

– Благодарю, а Вы как?

– Если честно, хуже некуда.

– Я, наверное, тоже. Понимаете, я попал в безвыходное положение, и решительно не понимаю как мне быть. С одной стороны – чувство долга, с другой… – он сделал глоток чая – с другой чувства.

– Примерно в такой же ситуации нахожусь и я – я понимающе кивнул, а затем как на духу рассказал ему все до мельчайших подробностей. В первый и в последний раз я дал слабину, но Аллах был милостив: Яхья не использовал мои откровения против меня, а, наоборот, стал мне верным другом и названным братом.

– Новостей никаких, шехзаде. В санджаке всё спокойно. Нет ни мятежей, ни набегов со стороны гор. Янычары после нашего визита тоже успокоились.

– В нашей глуши делать опять решительно нечего.

– С одной стороны, это неплохо, шехзаде. Стабильность.

– Ох и не наскучила тебе ещё эта стабильность, Яхья?

– Я полностью понимаю и разделяю Ваше негодование, шехзаде. После Манисы Амасья кажется ничтожной, но давайте не будем недооценивать наше положение и посмотрим на ситуацию под другим углом.

– Под каким, Яхья? Время идёт, а ничего не меняется. Пару лет назад во мне ещё теплилась надежда, что меня сослали сюда в качестве наказания, и скоро вернут назад, но теперь я понимаю, что назад дороги нет.

– Не стоит делать выводы раньше времени, шехзаде. Будьте благоразумны и терпеливы.

– Я тридцать лет только это и делаю, Яхья! Неужели нет другой жизни? Только долг перед отцом и служба империи. А жить когда? – я устало махнул рукой, показывая, что разговор окончен, и понимающий Яхья, поклонившись, оставил меня одного.

Посидев ещё немного за столом, я решил ложиться спать. Делать ничего не хотелось. Ни охота, ни женщины уже не радовали. Всё опостылело и приелось. Вместо того, чтобы привыкнуть к своему положению, я первые пару лет жить надеждой на то, что меня восстановят в Амасье, а когда эта надежда лопнула, мой мир погрузился в беспросветную мглу. Каждый день я делал то, что должен был делать, и не понимаю, зачем мне это.

Я снял кафтан и умылся прохладной водой. Голова немилосердно болела. Есть не хотелось. Откровенно говоря, мне уже давно ничего не хотелось. Внутри я был абсолютно пуст: ни мыслей, ни чувств, ни надежды. Подойдя к зеркалу, я протёр ладонью пылью, которая успела накопиться за то время, которое я предпочитал не заглядывать в него, и увидел худощавого мужчину среднего роста. Смуглая кожа, впалые щеки, большие потухшие карие глаза. Улыбка давно не появлялась на моем лице, и я уже не помнил, как выглядит моё лицо, когда я счастлив. А был ли я счастлив?

Я стоял напротив большого, в полный рост зеркала и неотрывно смотрел на себя, как будто видел своё отражение впервые. А я ведь мало изменился, и выглядел даже моложе своих лет. Руки, которые так часто держали меч. Глаза, которые видели в жизни много несправедливости. Уши, которые слышали мольбу и крик ужаса. Как парализованный я изучал себя и не верил тому, что видел в отражении. Я смотрел в зеркало или оно смотрело в меня?

Глава 3

Даша, 2025

До музея шехзаде я добралась под самое его закрытие. Городок вроде и небольшой, но здесь так много интересного, что пока идёшь от одного места до другого обязательно заглянешь куда-то ещё. Мне никогда не хватало времени насладиться Амасьей, сколько бы дней я здесь ни находилась.

Музей шехзаде представлял из себя двухэтажное здание с восковыми фигурами. На первом этаже располагались фигуры тех, кто правил здесь в качестве шехзаде, но так и не смог стать султаном, а второй этаж занимали фигуры тех, кто султаном всё-таки стал. Среди них самыми известными были Фатих Мехмет Завоеватель и Селим Грозный, отец султана Сулеймана.

Мой шехзаде стоял в белоснежном одеянии на первом этаже. Принц на белом коне собственной персоной. Когда я смотрела сериал, то подумала, что режиссёры так его одели как раз таки чтобы провести аналогию с принцем на белом коне. Но изучив исторические источники узнала, что шехзаде Мустафа и правда в день своей казни облачился во все белое и отправился встретиться лицом к лицу со своей смертью.

– Здравствуйте!

– Добро пожаловать в музей шехзаде. Здесь Вы увидите восковые фигуры всех правящих в Амасье принцев, и можете почитать информацию о каждом. Но прошу Вас поторопиться: через полчаса мы закрываемся.

– Мне хватит времени, спасибо.

Первый, к ком я подошла, был Мустафа. Я осторожно взяла его за восковую руку и улыбнулась. «Здравствуй, шехзаде. Твоя верная рабыня вновь приехала навестить тебя.» Эх, была бы моя воля, я бы домой утащила это изваяние!!

Для приличия я прошлась вдоль ряда, где стояли в разных позах те, кто так и не успел стать султаном. Дикий закон Фатиха не допускал наличие родных братьев у султана, поэтому все шехзаде воспитывались с мыслью о том, что сегодня они играют вместе и любят друг друга, а завтра пойдут биться не на жизнь, а на смерть. Интересно, как можно так жить и не сойти с ума от осознание того, что ты должен будешь рано или поздно убить своего брата? Как по мне, это невероятно сложно морально. И почему вообще придумали такой закон в Османской империи? Ни в одной, я подчёркиваю, НИ В ОДНОЙ стране мира такого ужаса и зверства не практиковалось. Как такое в голову могло прийти?!

Говорят, здание музея располагалось ровно в том доме, в котором в своё время проживали шехзаде, поэтому когда я брожу по этому музею, я пытаюсь представить себе, как здесь всё выглядело в шестнадцатом веке. Поднимаясь на второй этаж, я с удовольствием слушала как скрипят ступени и представляла стародавние времена.

Для меня на втором этаже не было ничего интересного, но я любила сюда подниматься, потому что здесь было очень атмосферно, и если первый этаж все же прям отдавал музеем: там был оборудован вход, место для работника отеля, ещё какие-то бытовые помещения, то второй этаж был, можно сказать, девственно нетронутым. Тут даже пахло по-другому, или это разыгралось моё воображение?

Я медленно прохаживалась по второму этажу, разглядывая малейшие детали интерьера, и пытаясь угадать, что здесь является отреставрированным оригиналом, а что репликой? Хотелось бы, чтобы хоть что-то натуральное здесь было, но, по-моему, это вряд ли. Многое было разрушено в начале двадцатого века, и что-то старинной хранилось разве что в Топкапы и Долмабахче.

В конце комнаты что-то блеснуло и привлекло моё внимание. Что там такое, какой-то новый экспонат? Раньше кроме самих фигур и обстановки, состоящей из османских диванов и журнальных столиков тут ничего не было. Может, готовятся к реконструкции? Или раздобыли новый предмет мебели, стилизованный под средние века?

Дальнейшие действия диктовало любопытство, с которым я была не в силах совладать. Осмотревшись краем глаза по сторонам и оценив обстановку, я убедилась, что на этаже нет никого, кроме меня. Теперь надо как бы невзначай проверить потолок на наличие камер видео наблюдения. Хотя тут даже сомневаться не стоит: такие камеры стоят в каждом уважающем себя музее, но так ли бдительно смотрят в них здесь? Дело идёт к закрытию, работница музея наверняка уже потихонечку собирается домой и считает минуты до конца смены, так что вряд ли ей сейчас до камер. Эх, была не была! Если что, скажу что не думала, что сюда нельзя, а потом, чтобы окончательно её запутать, перейду на русский язык. Пусть считает, что глупая русская туристка по глупости забрела куда нельзя. С дураков и взятки гладки, как говорится.

Стараясь не шуметь, на цыпочках я медленно пробиралась к своей цели. Каждый звук казался мне громче обычного: за окном слышно было как завывает поднявшийся к вечеру ветер, с первого этажа доносилось какое-то шуршание, видимо, действительно хранительница музея начала сборы домой. Шаг, ещё один, ещё чуть чуть и,наконец, я у цели. То, что привлекло моё внимание, оказалось большим, в пол, зеркалом. Оно действительно было старым и покрытым пылью, но небольшой кусочек был протёрт, как будто ладонью кто-то провёл, и отражал попадающее на него солнце.

Как вам уже известно,  испытывала особенное отношение к зеркалам. Достав телефон и отключив вспышку, я, широко улыбнувшись, сфотографировала себя в этом зеркале и сразу же выложила фото на свою страничку в соцсети, подписав «зеркало времён». Затем, поддавшись какому-то детскому порыву, водя указательным пальцем правой руки по толстому слою пыли, написала на турецком языке «Мустафа + Эмине».

Это имя я выбрала себе сама. Понравился переод. Эмине означало «надёжная, верная», и происходило от глагола «emin olmak»,– быть уверенным. Да, во мне и правда можно быть уверенным, я никогда не предам, а вот меня предавали сто раз. Отогнав от себя плохие воспоминания, я ещё немного покривлялась у зеркала, посмотрела на часы и собралась уходить. Через пять минут закрывался музей, и служащая на первом этаже наверняка проклинает меня на чем свет стоит и с нетерпением ждёт моего ухода, чтобы закончить свой рабочий день. Уходить, как обычно, не хотелось. Тяжело мне давались уходы из тех мест. Где при жизни бывал мой шехзаде: дворец Топкапы, его тюрбе в Бурсе, и вот этот вот музей. Его последнее пристанище, его дом. Интересно, был ли Мустафа тут счастлив? О чем думал, о чем мечтал, к чему стремился? Ладно, пора уходить. Пока-пока, зеркальце! До новых встреч!

Я ещё раз посмотрела на своё отражение в зеркале и улыбнулась себе, а затем нежно провела кончиками пальцев по раме стекла, касаясь старины, дотрагиваясь до многовековой истории и пропуская эту невероятную энергию через себя. Посмотрела еще раз на надпись, сделанную мной на зеркале, а затем приложила ладонь к зеркалу так. Что соприкоснулась с ладонью своего отражения, и тут…

Какой-то толчок заставил меня подпрыгнуть и буквально снёс меня с ног. Ставни на окнах начали с бешеной силой колотить так, что звенели чудом уцелевшие стеклопакеты. Я лежала на полу, понимая, что попала в первое в своей жизни землетрясения, которых за последние годы в Турции было немеренно. Черт! Знала же я, что Амасья находится в горах, а горы это всегда риск землетрясений. Что делать? Что вообще нужно делать при землетрясении? Ну же, давай, вспоминай! Столько всего полезного было просмотрено в интернете, неужели я ничегошеньки не знаю про землетрясение?

Тряска продолжалась. Небо за окном почернело, ветер был похож на ураган, а деревянный домик, в котором я находилась, не вызывал никакого доверия. Шум бьющихся ставней пугал ещё больше. Я лежала на полу, пытаясь понять. Что нужно делать: замереть или уползать вниз? С одной стороны, если я останусь на верху, меня не раздавит ничего, потому что надо мной нет ничего, кроме крыши, а вот тех, кто находится на первом этаже, придавит потолком второго этажа. Получается, я в относительной безопасности. Но не лучше ли попытаться выползти из домика вообще? А успею ли?

В одно мгновение все стихло. Стихло так же внезапно, как и началось. На всякий случай я ещё пару минут полежала на полу, и поднялась на ноги, а затем что есть мочи помчалась на первый этаж, чтобы смыться отсюда как можно дальше, а ещё лучше, вообще покинуть Амасью вместе с её природными катаклизмами. И как тут люди живут и не бояться?

Пулей вылетев на первый этаж и не обращая ни на что внимания, я мчалась к спасительной двери, которая вела на выход. Благо, музей был крошечным, я достигла цели меньше, чем за минуту. Схватившись за ручку двери, я резко потянула её  на себя и не сбавляя скорости бросилась прочь, как вдруг с кем-то столкнулась, больно ударившись лбом о чье-то плечо.

– Эй, ты кто такая? Что ты тут делала?

В страхе второй волны землетрясения, я не стала ни извиняться, ни что-то объяснять и побежала в сторону отеля.

Мустафа, 1545

– Шехзаде, кто от Вас только что вылетел?

– А, Атмаджа, это ты – я устало улыбнулся и пригласил жестом руки проходить – Ты чего так поздно? Плохие новости?

– Нет. Наоборот. Пришёл доложить, что в корпусе янычар полный порядок, солдаты прекратили устраивать бесчинства на улице и во всю готовятся к будущему походу. Я только оттуда, хотел лично убедиться, что старик Фатих всё уладил.

– Иншаллах, впредь так и будет. Город маленький, нельзя давать воинам слабину, а то они быстро под себя всех подомнут.

– Где оружие, там и власть – развёл руками Атмаджа

– Если у тебя всё, можешь идти. Полночь почти. Завтра много дел. Я буду ложиться.

Атмаджа откланялся и хотел было уйти, но обернулся:

– А всё-таки кто от вас бежал со всех ног?

– От меня? Никто. Я был здесь один. Минут сорок назад от меня ушел Ташлыджалы.

– Вы не вызывали к себе рабыню? Просто я точно видел, это была девушка. Такая невысокая, с тёмными волосами… Она врезалась меня, когда я входил в дом.

Я расхохотался:

– Ты что-то путаешь, Атмаджа. Я был здесь один, а тебе и правда пора как следует выспаться. Уже мерещится всякое. Ну, ступай.

– Мне не примерещилось. Она врезалась в меня так, что я еле на ногах устоял.

– Кто же это мог быть? Воровка?

– Да как бы она сюда пробралась? Мост охраняется, с гор разве что спустилась…

– А может, и с гор. Народ там всякий обитает. Ты точно уверен, что тебе не показалось?

– До сих пор плечо болит, шехзаде.

– Ступай в гарем и разбуди калфу. Пусть она посмотрит, все ли на месте, а сам сделай обход. Если к нам попала шпионка, далеко ей не уйти.

Даша, 1545

Турция Турцией, но вечерами даже здесь было холодно. Особенно в горной Амасьей. Ветер, которым, судя по всему, завершалось недавнее землетрясение. Интересно, в интернете уже написали сколько оно было балов?

Я остановилась посреди улицы и достала из сумочки телефон. Чёрт, не ловит! Мобильный оператор опять что ли забыл мне подключить роуминг. И включил только бесплатные мессенджеры заграницей? Я потыкала пару кнопок, проверила настройки, попыталась зайти в приложение своего мобильного оператора, но телефон ни на что не реагировал. Точнее, работал он как обычно, но признаков интернета не подавал. Хорошо хоть у меня в гостинице есть вай фай. Ладно, в номере почитаю про это.

Убрав телефон, который без интернета стал бесполезной игрушкой, я попыталась сориентироваться в какую сторону мне идти. Не смотря на то, что время было всего восемь вечера, на улице была непроглядная тьма. Почему в старой части города не предусмотрены фонари? Закос под старину что ли? Хотя, не буду спорить. Некоторое очарование в этом есть. Особенно с учётом отсутствия сигнала сотовой связи, можно и впрямь себя почувствовать в средневековье. Интересно, как люди жили без интернета? Как проводили досуг, что делали, когда делать было нечего? Хотя стоп! Чего это я? Мобильники стали распространены, когда мне было лет тридцать. Первый телефон мне подарили в четырнадцать, так что жила же я как-то до этого момента.

Плутая по тёмным вечерним улицам старой части города, в которой ранее располагался конак шехзаде и его свиты, я пыталась отыскать свой отель среди абсолютно одинаковых османских домиков, которые с виду ничем не отличались друг от друга. Подойдя к двери одного из них, я неуверено дернула ручку. Тишина. Дёрнула ещё раз. Никакого шума или движения. Около двери не был ни звонка, ни камеры, ни вывески. Хотя вывески не было ни на одном отеле. Наверное, ошиблась. Я прошла ещё несколько метров до следующего отеля, и опять попыталась открыть входную дверь. В этот раз мне повезло больше, и я услышала чьи-то шаги, крадущиеся в сторону выхода. Я требовательно забарабанила в дверь.

– Добрый вечер – сказал сонный седовласый дедушка и с недоверием осмотрел меня с головы до ног – Чем могу помочь, дочка? Ты попала в беду? Почему ты в такое время ходишь на улице, да ещё и одна?

– Здравствуйте! Извините, что так поздно побеспокоила Вас, но я, кажется, заблудилась. Нигде не могу найти свой отель, все дома абсолютно одинаковые. Вы не могли мы мне подсказать, где находится – я полезла в сумочка за телефоном, потому что к своему стыду не то, что не помнила, а даже не знала названия отеля, в котором остановилась. Выбирала я его по внешнему виду, и на названии не заострила никакого внимания. Моя невнимательность обязательно сыграет со мной злую шутку, но, пожалуйста, только не сейчас, только не в чужой стране. Достав телефон и найдя нужный скриншот, я показала ему дедушке – Я ищу вот это место. Как мне туда пройти?

Старик с непониманием взглянул на картинку, которую я показывала.

– Что-то не так? Вы не узнаете это место? Но оно где-то здесь, от музей до отеля рукой подать, я точно знаю.

– Что ты говоришь, дочка, я не понимаю.

«Неужели мой турецкий настолько ужасен? И как я его преподаю тогда, если меня не понимают турки?!»

– Вы знаете, где этот дом? – продолжала я – Я остановилась в этом отеле, но названия не запомнила.

– Отель? Что за отель? Что за слово-то такое? Ты кто такая?

– Отель, гостиница..Туристы приезжают в город и живут там. Отель называется. Хотель. Хостел.

– Ты в порядке, дочка? Что с тобой за беда случилась? Почему ты в таком виде, что за одежда на тебе? Тебя обокрали? На тебя кто-то напал? Заходи, накормлю тебя, а там решим, что делать с тобой…

– Нет, спасибо. Я сама попытаюсь найти отель. Спокойно ночи – я убрала телефон в карман, развернулась и хотела идти дальше на поиски, как услышала вдали стук лошадиных копыт. Кто-то скакал на лошади. Присмотревшись, я увидела вдали факел. Какой-то ненормальный скакал по городу на лошади с факелом в руках.

Из двух зол выбирают меньшее. Я резко обернулась и придержала дверь дома старика, которую он почти закрыл:

– Хотя погодите. Может, Вы и правы. Давайте зайдём, я ещё раз Вам все объясню.

Мустафа, 1545

– Ну что там, Атмаджа?

– Как сквозь землю провалилась. Я взял лошадь и с факелом объехал дважды всю улицу, потом зашёл в гарем, к калфе, как Вы и приказывали. Все рабыни на месте, готовятся ко сну.

– Говорю же, тебе показалось – я тепло улыбнулся верному бею – Ты когда в последний раз высыпался?

– Шехзаде, мне не могло показаться. Я открывал дверь, а она налетела на меня, как бесноватая, и убежала, даже не извинившись. До сих пор плечо болит.

– Куда же, по-твоему, она исчезла? Ты прекрасно знаешь, что эта улица полностью принадлежит мне, а мост, которым она соединена с городом, находится под круглосуточной охраной. Просто так ни сюда, ни отсюда никто не проскочет. Куда ей было деться?  Здесь и жилых домов-то нет. Мой дом, домик, в котором расположен гарем, домик, где квартируют солдаты из моего гарнизона, домик для поваров и прислуги,  и ещё пара домов, которые отведены один для хаммама, второй для молитвы, и третий для проведения совета дивана. Ну куда бы она делась? Ну?

– Пока не могу ответить на этот вопрос, шехзаде, но даю слово солдата: завтра я разберусь с этим делом. Если она затаилась где-то, то рано или поздно ей придётся выйти.

– Возвращайся к себе и выспись нормально. Выброси эту дурь из головы. И завтра можешь приступить к выполнению обязанностей после обеда. Отоспись как следует, а то вон уже как с тобой воображение играет. Мерещиться не пойми что на ровном месте.

– Мне не поме…

Одним движением руки я велел Атмадже замолчать, и тот откланялся и покинул мои покои.  Два моих верных воина, две мои правые руки: Ташлыджалы Яхья бей и Атмаджа Тугрул бей были полными противоположностями друг другу.  Яхья – осторожный, неторопливый ни в словах, ни в действиях, где-то даже мягкий. Он никогда не повышает голос и прежде, чем что-либо сделать. Хорошенько обдумает все последствия. Тугрул, напротив, скор на расправу, всегда рубит с плеча и вспыхивает быстрее, чем зажигается спичка.

Атмаджа был со мной со времён моего правления в Манисе, но хвала Всевышнему, никакой ревности или дедовщины не устраивал. Мужчины неплохо подружились, хоть и периодически подтрунивали друг на другом: Атмаджа обвинял Яхью в чрезмерном «бабообразном» романтизме, а Яхья в ответ называл его огромной разрушительной силой, сносящей всё на своём пути и не видящей, где враги, а где свои.

Знаю излишнюю бдительность и тревожность Атмаджы, я был абсолютно уверен, что никакой выбегающей из моего дома девушки не было в помине. В конце концов, я бы заметил присутствие постороннего человека, услышал бы шаги или какие-то шорохи. Я всё это время находился здесь, в своих покоях и никуда не выходил, даже на балкон не выглядывал. Я ещё раз усмехнулся встревоженному разуму Атмаджы, и лёг спать.

Даша, 1545

Гостеприимный старикан не стал со мной разбираться на ночь глядя. Накормил пловом с курицей, напоил горячим травяным чаем и уложил спать. Ситуация была безвыходной, плюс я боялась каких-то непонятных ночных всадников, разгуливающих по городу с факелами, и послушно легла спать.

Утром меня подняли ни свет ни заря. Я потянулась к подушке, и вытащила из под неё смартфон. Шесть утра, а люди в доме уже суетились так, будто проснулись часа два назад и уже раскачались. Я сонно потянулась и спросила, где можно умыться. Бедно одетая бабушка, видимо, супруга старикана, проводила меня во внутренний двор где стояла простая деревенская мойка. Такие мойки были распространены при СССР, сейчас даже у нас в деревнях такого раритета нет. Видимо, материальное положение у этой семьи совсем плачевное.

Когда я вернулась в дом, на столе уже был накрыт щедрый завтрак: несколько отварных и уже почищенных яиц, свежие огурцы и помидоры, зелень, белый хлеб. В центре стола стоял маленький чайничек, из носика которого шёл пар. Мне стало как-то не по себе. Я видела, что эти люди находятся за чертой бедности и объедать их как-то не хотелось, но и отказываться было неудобно. По турецким традициям гостя необходимо было накормить до отвала и отказываться он не мог. Это было оскорблением для хозяев.

Я села и с аппетитом позавтракала. Больше всего меня удивляло то, что со мной никто не разговаривал. Старикана не было дома, а его жена суетилась по хозяйству, уделяя мне внимание не больше, чем уличной кошке, которую надо разве что покормить. Я тоже не решилась задавать никакие вопросы, вежливо поблагодарила за ночлег и завтрак, и вышла из их дома.

Погода сегодня была в разы лучше, чем вчера. Синее небо без единого облачка, палящее солнце, приятный тёплый лёгкий ветерок, а главное, ничего вокруг не напоминало о вчерашнем землетрясение. Никаких последствий. Нигде нет поваленных деревьев, оторванных крыш, выбитых окон в домах. Неужели это моё воображение от страха раздуло масштабы привычного для Турции природного явления? Не удивлюсь. Вполне вероятно, что моя паника добавила красок событиям вчерашнего вечера. Не удивлюсь, если сегодня узнаю из интернета, что землетрясение было только в моей голове, а на деле лёгкие какие-нибудь толчки или что-то вроде этого.

Я достала телефон из сумки. Связи по прежнему не было. Нужно как можно скорее найти отель и подключиться к вай фаю, а заодно и зарядить телефон: оставалось всего восемнадцать процентов. Я остановилась посередине улицы, которую, как мне казалось до сегодняшнего дня, я очень хорошо знала. Пытаясь сориентироваться, я вертела головой по сторонам, но все дома казались абсолютно одинаковыми. Просто копии друг друга. Ну как я могла не запомнить название отеля? Что теперь делать? Заглядывать в каждый дом в поисках знакомого интерьера и лиц на стойке администрации?

Я посмотрела на время. Почти два часа дня. Нужно было каким-то чудом отыскать отель и как следует отдохнуть, вместо того, чтобы терять драгоценное время отпуска на какую-то ерунду. Так, попробуем пойти от обратного: что, если я вернусь обратно к музею шехзаде? Скорее всего там я уже смогу сориентироваться на местности и вернуться в номер, ведь я помню, что музей находится в пешей доступности от отеля.

Я пошла в сторону музея. Как ни странно, но дорогу к нему я нашла без проблем, хотя вчера забрела дом приютившего меня старика совершенно случайным образом. Ноги сами вывели меня к нужному месту, и я поднялась по ступеням, чтобы открыть дверь и войти внутрь. Дернула за ручку. Заперто. Дёрнула ещё раз, посильнее. Не открывается. Попробовала найти глазами какую-то записку о том, что возможно хранительница музея куда-нибудь отошла и скоро вернётся, но никаких листочков не обнаружила. Решила изучить вывеску музея: на ней должен быть график работы. Не выходной ли сегодня? Но и таблички не было, хотя буквально вчера я фотографировалась на её фоне. Мистика какая-то!

Я всплеснула руками и стала озираться по сторонам. Стоп! А зачем мне вообще заходить внутрь? Я же хотела просто дойти до музея, и пойти обратно, чтобы вспомнить дорогу. Улыбаясь нелогичности своих действий, я спустилась вниз и пошла в, как мне казалось, правильную сторону. Что за день сегодня такой? Только вчера в этой части города стоял целый ряд палаток с сувенирной продукцией и турецкими сладостями, а сегодня здесь ни единого человека. Даже дорогу спросить не у кого, хотя чтобы я спросила? «Извините, пожалуйста, а вы не подскажите мне, как дойти до ближайшего отеля?» Самой смешно! В такую глупую ситуация могла попасть только я и только из-за своей невнимательности. Уже не в первый раз я во что-то влипаю просто из-за того, что на что-то не обратила внимание или не запомнила. Господи, пожалуйста, только не сейчас, только не заграницей!!

Вдали показалась фигура трёх человек. Одеты они были в старинном османском стиле. Ура!! Кажется, я нашла аниматоров! А аниматоры работают где? Правильно, в отелях! Они мне точно смогут помочь! Прибавив скорости своим шагам, я целеустремленно направилась к группке стоящих впереди меня людей.

Глава 4

Мустафа, 1545

– Сегодня вторник, господа! А значит мы сейчас переодеваемся и идём инкогнито на центральный рынок, чтобы послушать, о чем говорят в народе – напомнил я Атмадже и Ташлыджалы.

– Разделимся, или вместе пойдём на рынок? – уточнил Атмаджа

– Думаю, на этот раз смысла разделяться нет – ответил я – Походим. Посмотрим чем торгуют иноземные купцы, попробуем качество выпекаемого хлеба, потолкуем с местными.

– Хорошая традиция, позволяющая увидеть полено в своём глазу – похвалил Ташлыджалы.

– И мне она нравится – согласился я – Я перенял этот обычай у отца в ту пору, когда жил в Константинополе. Именно он показал мне, как важно надеть одежду простолюдина и узнавать все новости, погружаясь в их атмосферу. Нам-то могут где-то соврать, чего-то недоговорить, а тут мы своими ушами…

– Что верно, то верно – подхватил Атмаджа – На совете дивана паши невесть что мелят, лишь бы прикрыть свои задницы, а сами дерут втридорога с народа налоги и пошлины. Получается замкнутый круг: паши нам на Совете одно толкуют, люди в народе меж собой другое, а вызови их и допроси, от страха подтвердят слова пашей. Так правды не добиться, а недовольство в народе будет расти и в лучшем случае выльется мятежом, который мы легко подавим.

– А в худшем? – спросил Ташлыджалы

– Самосуд устроят – мрачно ответил Атмаджа, и между нами возникла неприятная пауза.

– Ну что, идём переодеваться и в город?

– Как прикажите, шехзаде – беи поклонились мне и каждый пошёл своей дорогой.

Погода была солнечная, на небе ни единого облачка. Видимо, осадков сегодня ждать не придется. Лето выдалось по истине жарким. Как бы это не сказалось плохо на урожае. Земля дело капризное, любящее баланс. Если всё лето льют дожди, посаженные овощи начинают гнить, их заливает. А если лето слишком жаркое,– растения засыхают. Всё хорошо в меру как для растений, так и для людей. Излишняя власть, как и излишние осадки, заставляет человека гнить душой, а недостаток власти и рабское положение сушит его душу и превращает сердце в камень. Чрезмерная любовь портит так же, как и недостаток любви, а чрезмерная преданность, как ни парадоксальна, толкает на предательство.

– Извините, пожалуйста – мой путь преградила какая-то бедно одетая девушка. Рваные синие штаны из грубой материи, клетчатая рубаха из какого-то второсортного материала, непонятная обувь.

– Простите – тараторила оборванка – Вы не подскажите мне, как дойти до ближайшего отеля. Кажется, я заблудилась.

– Дойти до…чего??

– До отеля. Здесь есть три или четыре мини отеля в османском стиле, и я остановилась в одном из них, но в каком именно забыла, а из-за вчерашнего землетрясения так разнервничалась, что и дорогу найти не могу.

– Землетрясения? Но вчера… вчера не было никакого землетрясения. Кто ты такая и что тут делаешь?

С минуту мы молча смотрели друг другу в глаза. По её взгляду было понятно, что она верит в то, что говорит, но проблема была в том, что я не понимал ни слова из сказанного ею. Отели? Землетрясение? Бесноватая что ли? Или юродивая?

– Хорошо, давайте так – не сдавалась бойкая девчонка – Вы в каком отеле работаете?

– Я…что делаю?? – опешил я

– В каком отеле Вы работаете аниматором?

– Ты понимаешь, где ты находишься?Я начал терять терпение. Сделав над собой невероятное усилие, чтобы остаться внешне спокойным, я сделал глубокий вдох и ответил:

– В Амасье…Вы подумали, что я сумасшедшая? – её звонкий смех только подтверждал мою гипотезу – Я просто невнимательный человек. Ну да, такое бывает. Я остановилась в отеле, на название как-то не обратила внимание,. Пошла вчера вечером гулять, началось землетрясение, ну я и испугалась. После того, как всё стихло, я от страха побежала куда глаза гладят, но так как в этой части города нет ни одного фонаря, а все дома похожи друг на друга как братья – близнецы, я заблудилась. Я постучалась в первый попавшийся дом, и…

– Хватит!! – властным жестом руки  я прекратил этот поток бреда – Как ты сюда попала? Как прошла через ворота?

– Через какие ворота? Вы о чем?

– Если ты прекратишь валять дурака, то окажешься в темнице. Не испытывай судьбу, хатун!

Она звонко расхохоталась мне в лицо. Что за дерзость? Как она смеет так вести себя с шехзаде?! Я схватил её грубо за предплечье и хорошенько тряхнул:

– Я сказал что-то смешное?

– Нет, что Вы! Вы прекрасно вошли в роль шехзаде. Жаль у меня телефон разрядился, я бы засняла этот момент. Отличная работа!

Она панибратски похлопала меня по плечу, продолжая хохотать на всю улицу, а я стоял растерянный, пытаясь понять значения слов «аниматор» и «телефон». Девушка была не похожа на жительницу Османской империи, на турецком говорила с акцентом и я предположил, что она хотела сказать что-то другое вместо этих странных слов, но перепутала все буквы так, что понять хоть что-то стало вообще невозможным.

– Вам нужна помощь?

– Да я Вам уже полчаса говорю о том, что я не могу найти место, в котором я остановилась. А там между прочим все мои вещи и деньги. Я

– Как ты прошла в эту часть города? Знаешь ли ты, что эту улицу с городом разделяет мост, в начале которого находится пост охраны и не пускает внутрь никого постороннего? Как ты миновала контрольно-пропускной пункт? Не спустилась же ты со стороны гор?

– Нет, конечно! Я нашла в интернете аутентичные гостиницы, которые обещали туристам видовые номера в отеле с мебелью в османском стиле. На карте таких отелей было отмечено несколько: то ли три, то ли пять, не помню точно. Я посмотрела по ценам и выбрала самый недорогой из них, но название даже не прочитала. Потом приехала в Амасью, на такси доехала до моста и пошла искать нужное мне место, ориентируясь на картинку с сайта отеля. Но сейчас у меня вырубился телефон, и я не могу посмотреть по картам, как мне туда пройти. Вы в каком отеле работаете? Может я остановилась именно там. Проводите меня, пожалуйста, хоть в какой-нибудь отель, наконец! Думаю. Там смогут решить мою проблему. В конце концов, все владельцы отеля наверняка между собой знакомы. Пара звонков, и по фамилии найдут то место, где я зарегистрировалась вчера. Ну?

– Ты не в себе. Пойдём, я покажу тебя лекарю.

С самого детства я не видел в мире ни справедливости, ни того добра, которое так воспевают в Коране. А ведь это главная книга мусульманина. Где то добро, которое требует от нас Аллах? Почему мы так часто бросаем людей, попавших в беду, лишь бы нас самих это не затронуло? Почему вместо терпения проявляем злость? Откуда в нас кричит гордость? Почему глаза застилает тщеславие?

Да, я шехзаде, но в первую очередь я раб Аллаха, который обязан бить милостивым и протягивать руку помощи всем нуждающимся в ней,  а во вторую – мужчина. Как мужчина я обязан защищать женщин, заботиться о них и если понадобиться, содержать. Придерживаясь этой позиции, я обрёл в народе славу справедливого шехзаде, и это было действительно так. Во всех спорах, прежде чем вынести решение, я внимательно выслушивал обе стороны и судил по справедливости, не взирая на социальное положение спорящих. Ко мне могли попасть на аудиенцию практически с любой просьбой, и гарантировано получить посильную помощь. Я умел слушать, был внимателен к живущим под моим правлением людям, и никогда не рубил сплеча.

Вот и сейчас, вместо того чтобы без разбора кинуть эту несчастную в темницу ( а такое желание, признаться честно, у меня было ), я решил успокоить её и узнать как следует, что с ней произошло и как она сюда попала. Она была  в беде, в этом не было никаких сомнений, поэтому я решил приложить все усилия, чтобы понять её косноязычный турецкий язык и попробовать оказать помощь.

Даша, 1545

С моим лицом везде облом! Вот и я, вместо того, чтобы обратиться за помощью к любому нормально одетому прохожему, выбрала именно ряженого аниматора, у которого невесть что на уме. Видели мы таких, знает: что в Москве, что в Питере ходят по туристическим местах в костюмах, пристают к прохожим, а потом ещё деньги стрясти пытаются со скандалом. Этот небось из таких же. Видимо, и в Турции такой вид мошенничества процветает. Сейчас заведёт меня куда-нибудь, и будет пытаться стрясти с меня побольше денег.

– Куда мы идем? – спросила я, лихорадочно соображая, как бы от него отделаться.

– В мой дом. Я напою тебя чаем с успокаивающими травами и позову лекаря. Там видно будет, что с тобой делать.

Вот она, афера!! Они угощают чаем, видимо, как на дегустации, а потом будут пытаться впарить его втридорога. Не на ту напали!! Со мной этот катер не прокатит, я уже была на таком чаепитии в Петербурге. Так же выскочил передо мной какой-то улыбающийся мальчонка, пригласил на дегустацию, а потом менеджеры по продажам меня полчаса ещё не выпускали оттуда, пытаясь втюхать мне коробку листового чая почти за десять тысяч рублей.

– Вы знаете,  я передумала. Кажется, я вспомнила куда мне нужно идти. Благодарю за отзывчивость.

– Куда это ты собралась? – мужчина успел-таки схватить меня за локоть и властно притянуть к себе.

– Что происходит? Отпустите меня, я буду кричать!

– Чего ты хочешь добиться криками, глупая? На твоём месте я бы помалкивал и отвечал на поставленные вопросы.

– По-моему, Вы что-то путаете – резким движением руки я выдернула свою руку из его цепких пальцев и смело посмотрела прямо в его глаза

– Да кто ты такая? – увидев мой свирепый вид, наглец не то, чтобы не испугался, он расхохотался, причём вполне себе добродушно, а я, не теряя ни минуты, бросилась от него наутёк пока он корчился от приступа смеха.

Я неслась по узким мощёным улочкам Амасьи куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого аферюги, и остановилась только тогда, когда убедилась что за мной не было погони и что я на приличном расстоянии от того места, где он меня встретил. Пить хотелось невыносимо, и я стала оглядываться по сторонам, пытаясь найти хоть какую-то палатку, но вспомнила, что в этой части города не было магазинов, и ближайшее место, где продавались продукты, были по ту сторону моста. Что ж, раз я заблудилась в трёх соснах и не могу найти свой отель, пойду в город. Там заряжу телефон в каком-нибудь кафе и перекушу чего-нибудь, а когда телефон включится, подключусь в кафе к вай фаю и посмотрю скриншот того отеля, в котором я остановилась. На нем то и будет название, а зная название, я смогу у прохожих уже спросить дорогу более конкретно, чем делаю это сейчас.

Уверенным шагом я направилась в сторону моста, который соединял историческую часть города и основную. По преданию, в исторической части располагался конак правящего здесь шехзаде, и во всех домах, которые тут расположены, была расквартирована его свита: мать шехзаде и его гарем, состоящий не менее, чем из семнадцати рабынь; солдаты, которым была вверена охрана шехзаде и помощь в поддержании порядка в санджаке; а так же множество слуг, обеспечивающих быт престолонаследника, его семьи и гарема.

Как ни странно, дорогу, которая вела к мосту, я нашла сразу. Ещё раз обернулась назад: на меня смотрели абсолютно одинаковые двухэтажные белые дома с коричневыми крышами и красивыми, большими прямоугольными окнами,– типичный османский стиль. Я любила эти дома и никогда не могла подумать, что в один прекрасный день не смогу среди них найти нужный мне домик.

Усмехнувшись собственной невнимательности, я пошла в сторону моста, но не успев сделать и два шага, услышала:

– Стоооооой! Куда идёшь без сопровождения?

Я растеряно заозиралась по сторонам, но никого не увидела. Что за шутки? Я сделала ещё несколько шагов по направлению к мосту, и вновь словно с небес раздался властный голос:

– Кому сказал, а? Глупая женщина! А ну пошла, пошла отсюда по добру по здорову.

И тут до меня дошло! Ну, конечно, всё гениальное просто. Где-то недалеко снимают кино, а я приняла раздававшиеся со съёмочной площадки крики на свой счёт. А может и мне кричали, но лишь для того, чтобы таким оригинальным способом оповестить мне о том, чтобы я не влезла в кадр. Что ж, хорошо. Значит, на мосту идут съёмки и проход в город временно заблокирован. На территории старого города нет ни кафе, ни магазинов. Только столовые, примыкающие к отеля. Точно! А это идея! Зайду в любой отель да поем. А что такого?

Я свернула обратно вглубь улицы и вошла в первый же попавшийся дом. Аутентично: старинная обстановка, вместо ламп холл освещался свечами разного размера, которые тут были повсюду, по обе стороны установлены длинные типично османские диваны с кучей маленьких подушечек. Захотелось сфотографировать, поэтому я автоматически потянулась к телефоне, а когда достала его, то обнаружила, что он полностью разряжен.

– Извините, пожалуйста – крикнула я, чтобы привлечь внимание. Стойки ресепшена как такой здесь не было, но она бы и не смотрелась в этом дизайне, поэтому администратора пришлось вызывать криком. – Простите! Есть кто живой?

Никого. На обед ушли, что ли? По привычке я хотела посмотреть время на телефоне, но он был выключен. Мне ничего не оставалось, кроме как ждать возвращения администратора, и я решила исследовать помещение на предмет розеток, которые мне были сейчас крайне необходимы. Заглянув в каждый уголок, под каждый диван и за каждый подсвечник, я резюмировала: розеток здесь нет. По крайне мере на первом этаже. Неужели владелец заведения так педантично подошёл к обстановке отеля, что даже одной розетки не поставил? Хотя, судя по тому, что здесь не было даже компьютера, не удивительно. Надо было в этот отель заселяться, ту по интереснее, чем в моем.

Убедившись, что телефон зарядить мне негде, я села на диванчик и стала ждать. Живот уже начинал урчать и требовать обеда, глаза слипались от ночи на неудобной кровати, без телефона было невыносимо скучно.

Мустафа, 1545

– Атмаджда, помнишь тебе померещилась какая-то девушка вчера ночью? – мы с беями, переодетые в простецкую одежду так, чтобы никто не признал в нас правителей города, шли по по центральному рынку Амасьи и мотали на ус всё услышанное и увиденное.

– Так точно, шехзаде. Она чуть с ног меня не снесла, вылетая из Вашего дома. До сих пор плечо болит – в знак доказательства своих слов он потёр плечо.

– Она была невысокого роста, с тёмными распущенными волосами чуть ниже плеч и одетая в какую-то рванину?

– Да где мне было разглядеть её? Ураган, не женщина. Я и потом не смог догнать её. Как сквозь землю провалилась. А что такое? Она опять была у Вас?

– Не совсем, но, кажется, я её видел.

– Чужие в этой части города? – удивился Ташлыджалы – Но это невозмонжо!

– Вот и я так думал, Яхья, пока лично её не встретил сегодня. Мы с вами договорились выйти в город и пошли переодеваться, и тут она откуда ни возьмись. Кричит что-то мне, жестикулирует. Потом она подошла и стала на ломаном турецком что-то спрашивать, но понять её было сложно. Какие-то исковерканные слова: аниматор, телефон, интернет.

– Юродивая? -предположил Ташлыджалы, а я только пожал плечами в ответ.

– Юродивая или нет, а поймать её надо. Неизвестно, как и с какой целью она пробралась на закрытую территорию шехзаде. Может шпионка, или ещё кто похлеще.

Мы подошли к таверне и сели на подушки. Я щёлкнул пальцами, чтобы привлечь к себе внимание, и перед нами тут же возник худощавый высокий мальчишка лет одиннадцати.

– Что Вам подать, господа?

– А не мал ли ты ещё работать? – прищурился я с наигранной строгостью.

– Я не работаю, я помогаю отцу. Это его заведение, и он приучает меня к труду, чтобы потом я все умел и смог бы мне передать дело.

– Пусть Аллах будет доволен твоим отцом, у него растёт хороший сын – я потрепал мальчугана по волосам, и мы заказали три стакана чая и несколько порций лукума в прикуску.

– Что ни говори, а в Амасье самый вкусный лукум – довольно улыбнулся Ташлыджалы

– Ещё бы, у них есть свой секретный рецепт. Никто в Империи не делает яблочный лукум, а в Амасье есть и лукум, и чай яблочный.

– Богат этот край на яблоки, вот фермеры и нашли им применение – заметил я – А что? Разумно. Не пропадать добру же!

Хохоча и болтая, мы пили вкусный чай и наслаждались простой жизнью,– тем, что у нас отняло наше положение в обществе. Я, как шехзаде, не мог позволить себе свободно разгуливать по улицам городам и подвергая свою жизнь опасностям. Ташлыджалы, который тоже происходил из знатного рода и с юных лет нёс воинскую службу, тоже не мог праздно слоняться по улицам, а жизнь Атмаджы была настолько суровой и сложной, что ему некогда даже было мечтать о прогулках. В детстве он кое-как умудрялся раздобыть себе еды, чтобы не умереть от голода, а когда вырос пытался примкнуть хоть к какой-то кучке солдат, лишь бы заработать себе на пропитание во время похода. К двадцати годам за его плечами было около пятнадцати походов, а в двадцать три его приняли в корпус янычар в Константинополе, где и началась его военная карьера.

Мы познакомились в Манисе, когда мне было двадцать три года. Весь санджак был очарован мной, янычары ликовали при виде меня, а местная интеллигенция посвящала мне оды. Каждый второй пророчил мне великое будущее, и я сам был настроен на то, что лет в тридцать буду восседать на троне и по примеру отца расширять владения осман и укреплять их могущество, но судьба распорядилась иначе: вместо триумфального восшествия на трон меня турнули в Амасью.

В момент пика моей славы ко мне из Константинополя направили нескольких янычар, в числе которых и был Атмаджа Тугрул бей. По началу он показался мне каким-то диким: неразговорчивый, хмурый, нелюдимый. На любые вопросы всегда давал короткие ответы, о своей жизни не распространялся и всё своё время отдавал исполнению обязанностей. Разговорились мы совершенно случайно: я зашёл в корпус и не обнаружил никого, кроме Атмаджи.

– Ты почему остался в корпусе?

– Завтра в шесть утра сдаём нормативы по стрельбе из лука, шехзаде. Не стоит перед этим тратить силы на развлечения и женщин, иначе за ночь вся энергия иссякнет и выстрел будет слабым.

– В паши метишь? – улыбнулся я такому рвению.

– Как Аллах пошлёт, шехзаде. Не загадываю.

– И сколько походов уже на твоём счету?

– 18 походов, шехзаде Хазретлери!

– Сколько же тебе лет, что уже столько успел сделать во благо Империи?

– Двадцать три года.

Я похлопал бея по плечу и улыбнулся. Мужчина был старше меня на четыре года, а мудрости в нем было как у пятидесятилетнего мудреца. \

Не смотря на свою юность, Атмаджу не прельщали ночные гуляния, вино и прелестные красавицы из кабаков. Он думал только о своей физической подготовке, разработке тактики ведения боя и карьерном росте. С первых дней общения Атмаджа проявил себя как человек слово: обещания давал редко, знал цену своему слову, и если уж что-то сказал, что его действия никогда не противоречили словам. Я всегда ценил и уважал таких целеустремлённых людей, поэтому сразу притянул Атмаджу к себе и назначил начальником охраны моего конака.

Когда дело запахло жареным и меня поставили перед фактом, что я обязан немедленно покинуть пост санджак бея Манисы и отправиться в Амасью, Атмаджа был первым, кто вызвался поехать со мной и продолжить службу там. А спустя короткий промежуток времени к нам присоединился Ташлыджалы, и нас стало трое.

Мы расплатились по счёту и стали неторопливым шагом прохаживаться вдоль торговых рядов. Атмаджа своим острым глазом отмечал наличие необходимого продовольствия на прилавках, подходил иногда и даже что-то пробовал, чтобы оценить качество предлагаемых товаров, а мы с Ташлыджалы старались прислушаться к разговорам людей, прикидываясь простыми зеваками.

– Лучшие ткани из Египета! Бей эфенди, подходи, посмотри, за качество ручаюсь!

– Головой ручаешься? – усмехнулся я, а ушлый торговец уже выкладывал передо мной все запасы ткани, которые были у него в наличии.

– Говорят, лучшие ткани везут из Бурсы – вставил Ташлыджалы.

– Как можно сравнивать качество материалов, который едет из Египта, и то, что поставляют из Бурсы?! – запричитал купец.

– Ну, что ж, может ты и прав. Заверни ка нам метра два тёмно-синий тафты, и три с половиной красного шёлка. Ах, да, ещё пол метра золотого атласа.

– Не пожалеете, уважаемые, ещё вернётесь ко мне, помяните моё слово! – улыбался удачной сделке усатый мужичок, аккуратно сворачивая и упаковывая ткани.

– Ты давно торгуешь на этом рынке? – как бы невзначай спросил Ташлыджалы, продолжая щупать и рассматривать обрезки тканей, выставленных на прилавке.

– Я родом из Трабзона, бей эфенди, но там конкуренция знали бы Вы какая! Портовый город, много иноземный купцов. А куда мне тягаться с их товаром? Я и переехал сюда, в Амасью. Уже почитай пятнадцать лет тут, и доволен.

– Неплохой город – сдержанно улыбнулся Яхья

– Мы путешествуем по Империи, и сейчас держим путь из Манисы – развивал беседу я – Там сейчас шехзаде Селим всем заправляет, дела идут, скажем прямо, не очень, но даст Аллах всё наладится.

– Наш санджак бей сам шехзаде Мустафа – поправив усы, ответил словоохотливый купец.

– Сам шехзаде Мустафа? – переспросил Ташлыджалы – Что значит «сам»?

– Да – поддержал я друга – Расскажи нам, чем он так знаменит?

– Ну, господа, как вы можете не знать?

– Дело все в том, что мы долгие годы провели в путешествиях, посетили Крымское ханство, Венгрию, Польшу, Римскую империю, Египет. За счёт путешествий  мы многое пропустили из того, что происходит в империи, но в общих чертах, конечно, в курсе.

– Все победы султана Сулеймана не прошли мимо нас, и мы восхищаемся его внутренней и внешней политикой, умением маневрировать. Белград, Родос, битва при Мохаче. Падишаху долгих лет жизни! – ликовал я, пытаясь как можно правдоподобнее выставлять себя дураком. Ка известно, с недалёкими людьми окружающие более откровенны и менее осторожны. Поразительно, как легко мне давалась роль дурака. Посмотри на нас со стороны, и подумаешь, будто это Ташлыджалы сын султана, а не наоборот.

– Шехзаде Мустафа – начал купец, ещё раз поправив свои закручивающиеся на концах усики, и передавая первый упакованный обрезок ткани – старший сын султана Сулейман хана. Храбрый и справедливый воин, который и в бою и в миру чувствует себя как рыба в воде. Какое-то время был даже регентом, но потом сторонники других сыновей султана состряпали против него какой-то заговор, и тот был выслан к нам, в Амасью.

– За что же это его так? – присвистнул я.

– Кто его знает. Поговаривают, ведьма Хюррем руку приложила, но разве наш великий султан будет слепо слушать женщину? Наверное, тут что-то другое. Ещё где-то слышал, что якобы шехзаде отправили себя потому что здесь сложилась сложная экономическая ситуация и из-за непрерывной войны с сефевидами и набегов со стороны гор нужен был опытный военачальник и правитель, вот и выбрали шехзаде Мустафу.

– Ну и что же, справился ваш хвалёный шехзаде с проблемами города? Стало ли лучше? – с лёгкой насмешкой спросил я, слегка краснея.

– Ооо, ещё как! – торговец протянул второй свёрток с тканью и принялся отмерять и отрезать шёлк золотого цвета. – Во-первых, он добился того, что налог на торговлю стал терпимым. Если мы раньше мы отдавали до семидесяти процентов от прибыли только на налог, то сейчас мы отдаём всего сорок процентов. Меньше половины, между прочим. На рынке стали появляться все необходимые продукты, фермерское дело и поставку продуктов питания к нам на рынок, а не как раньше всё уходило на экспорт, а мы жили впроголодь. Оглянитесь, всё перед вами: свежие огурцы, помидоры, яйца, рыба какой только нет, а выпечки сколько?! Вы были в лавке Мехмета эфенди? Какой там лукум! Какая пахлава! А инжир? Пробовали ли вы уже наш инжир, господа?

Мы переглянулись и по-доброму засмеялись.

– Сколько с нас, эфенди?

– Семь тысяч акче, уважаемые! Век носить будете, а надоест уже вам, а не износится ткань!

– Смотри, я твои слова запомнил – я подмигнул ему и мы пошли в обратную сторону, туда, где сквозь продовольственных рядов шнырял Атмаджа.

– Ну как обстоят дела с продовольствием? Съедобно? Свежий ли хлеб на прилавках? – спросил я его.

– От запаха зелени и свеженарезанных овощей можно сойти с ума.

– Тогда возвращаемся – скомандовал я – Нужно ещё поработать с документами, а время уже пять часов.

Даша, 1545

Человек без телефона абсолютно беспомощен. Убеждаюсь в этом не в первый раз. Хоть и ругаю себя за то, что много времени прокрастинирую, листая бесконечную ленту в соцсетях, хоть и стремлюсь минимизировать время использования телефона ( и, между прочим, преуспела в этом. Три – пять часов среднее время использования телефона за последний месяц против восьми – девяти ), но стоит признать: мы давно уже ничего не можем без этого чудо двадцать первого столетия. Телефон уже давно перестал быть средством связи. Это и калькулятор, и фотоаппарат, и личный дневник, и пульсометр, и способ заказать такси или еду, и средство, с помощью которого можно совершить оплату, переводчик, путеводитель, и даже просто средство для просмотра кино и сериалов. И всё это в нем. Кто мы без телефона?  Вот я, оказалась в Амасье без телефона, и тут же заблудилась.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я четно пыталась дождаться хоть кого-то из сотрудников отеля. Я уже изрядно проголодалась и начинала испытывать дискомфорт от отсутствия интернета. Решив принять более решительные действия и наплевав на все рамки приличия, я без спроса прошла внутрь в надежде если и не найти кого-нибудь из персонала, так хоть разживиться чем-то съедобным.

Внутри была среднего размера комната. На полу лежал огромный ковёр, вдоль стен так же, как и в передней, стояли типичные османские диваны, около одного из которых был малюсенький низкий кофейный столик. Из освещения только стоявшие в подсвечниках свечи, которые были расположены везде, где это только было возможно: на полу, в углублении стен, по бокам от диванов. Такие огромные свечи, почти с меня ростом в длину и сантиметров десять в диаметре, я никогда ранее не видела нигде, даже в церкви. Интересно, сколько у них часов горения?

Несколько раз нагнувшись и заглянув под оба дивана, я убедилась, что и в этой комнате розеток не было. Что ж, идём дальше. Следующее помещение чем-то напоминало кухню. Средневековую кухню. Интересно, сколько хозяин отеля просадил денег, так заворачиваясь над антуражем? Да и вряд ли кто из гостей видел кухню, хотя, может сюда и водили какие-то экскурсии, на которых демонстрировали приготовления блюд, популярных в Османской империи.

Выйдя из кухни, я обнаружила, что комнаты на первом этаже закончились и мне не оставалось ничего, кроме как подняться по лестнице на второй этаж. Вряд ли там было что интересное. Скорее всего, на втором уже начиналась зона гостей отеля и располагались номера,хотя… Какой нормальный человек примет решение остановиться в номере без розеток? Если и есть где-то розетки в этом памятнике старины, так только в номерах!

Обрадованная осенившей меня мыслью и предвкушая близкую победу и возможность выйти в интернет, я в считанные секунды взлетела вверх по лестнице и опешила. На втором этаже не было никаких номеров. Здесь была одна большая спальная комната с кроватью, диваном, столиком, деревянным письменным столом и небольшим книжным шкафом, парой подсвечников и платяным шкафом.  Я что, проникла чей-то дом? Навряд ли. Слишком непригодное место для жилья.

И тут до меня дошло. Ну конечно, ведь на этой улице помимо музея шехзаде был расположен ещё один дом-музей, в котором я как раз таки никогда не было. Просто как-то ноги до него никак не доходили, а тут!

На первом этаже заскрипела дверь, и я услышала тихий женский голос. Судя по всему, она кого-то сильно отчитывала. Ох, и попаду я сейчас под горячую руку, но делать нечего, спускаться нужно. Глубоко вздохнув, я собралась с духом и осторожно спустилась вниз.

Там стояла женщина средних лет, одетая в закрытую мусульманскую одежду и с покрытой головой. Перед ней с виноватым видом стоял мальчишка лет девяти и боялся поднять на нее своих глаз. Она не повышала на него голос, но её слова были хлёсткими и леденящими душу. Что она ему говорила, слышно не было, но по тому, как презрительно сжимались её тонкие губы было понятно, что ничего приятного.

Я кашлянула:

– Извините, пожалуйста!

Женщина и её ребёнок обернулись на мой голос и вытаращили свои глаза. Я понимала их смятение: откуда ни возьмись заявилась какая-то девушка и шастает без спросу по музея, нехорошо. Чтобы сгладить ситуацию, я поспешила извиниться:

– Извините, пожалуйста, я не знала, что это музей. Вы сегодня, видимо, закрыты? Я почти час, а то и больше прождала здесь, на диване, но никто сюда не пришёл. Если нужно, я готова оплатить посещение.

Я потянулась к кошельку, который лежал на дне сумочки, а эти двоя не сводили с меня своих удивлённых глаз и продолжали молчать.

– Вот, держите – я протянула две купюры по двести лир, понимая, что переплачиваю, но я готова была на все, лишь бы не влипнуть в какую-нибудь историю заграницей.

– Что Вы мне даёте? Что это за бумажки? На них…О, Аллах, сынок, не смотри! На них изображение человека, грех, грех, грех! Кто Вы такая? Зачем пришли сюда?

Теперь была моя очередь удивляться. Стараясь сохранить терпение, я спросила:

– Простите, у Вас есть в доме розетка? Я заряжу телефон и и всё Вам объясню. Понимаете, я заблудилась. Не могу найти дорогу в отель, в котором остановилась. Да оно и понятно: кругом абсолютно одинаковые дома, любой заблудится. Так что насчет розетки?

– Розе…Что??

– Мой турецкий настолько плох? – засмелась я – Между прочим, я работаю преподавателем турецкого языка в Москве. Никогда бы не подумала, что в Турции меня не смогут понять, да и раньше, если честно, такой проблемы не возникало. Вы турчанка? Говорите на турецком?

В глазах этой богобоязненной женщины я не видела ничего, кроме непонимания смешанного со страхом. Ее паника начиналоа передаваться и мне. Я чувствовала себя растеряно, и это мне не нравилось. Нехорошие мысли и подозрения начали закрадываться в голову, но я пыталась взять себя в руки и не паниковать раньше времени.

– Послушайте, я понимаю, что поступила нехорошо. Да, я зашла внутрь музея, но первое,– я не знала что в здании никого нет, и второе,– я просто искала розетку. Мне всего-то и надо, что зарядить телефон и найти в картах дорогу к отелю.– я старалась говорить медленно, разборчиво, лишний раз в голове сверяясь с правилами грамматики и убеждаясь, что мой турецкий, черт возьми, идеален, и не понимать меня невозможно. Я задала свой вопрос, выговаривая по слогам каждое слово:

– Вы можете показать мне, где здесь есть розетка, или могу я воспользоваться вашим телефоном, чтобы посмотреть гуггл-карты?

Она продолжала убивать меня своим растерянным взглядом и молчанием. У меня в горле пересохло. Я уже начинала догадываться о том, что происходит, но просто не хотела в это верить, как подсудимые не хотят верить только что оглашённому слишком суровому приговору. С надеждой в глазах я заглядывала в её карие глаза, в которых не читалось ничего, кроме страха и смятения.

Сделав усилие над собой, я задала тот вопрос, ответ на который мог бы меня просто убить:

– Скажите, пожалуйста, какой сейчас год?

Глава 5

Мустафа, 1545

Вечер я решил посвятить матушке. В Османской империи, в нашей традиции и культуре матерям отдавали большой почёт, поэтому долго не видеться со своей валиде было дурным тоном. В конце концов, мама всегда была рядом со своим шехзаде. До семнадцати лет каждый сын султана жил в гареме при дворце, получал там хорошее образование и физическую подготовку, перенимал опыт отца в управлении государством, а потом отправлялся в санджак применять полученные теоретические знания уже на практике, и ехать с ним должна была именно мать.

В моем случае все вышло немного по-другому. Когда мне было около восьми лет, я заметил что моя мама постоянно ругается с новой фавориткой отца и проводит время в покоях, не переставая плакать. Набравшись храбрости и пошёл к отцу, чтобы встать на её защиту.У нас случился первый серьёзный разговор, в котором я настоял на том, чтобы мы с матерью переехали в другой дворец. Мне хотелось уберечь её от боли и разочарований, увезти из того места, в котором она постоянно плачет. Отец был в гневе, но, ко всеобщему удивлению согласился. На тот момент я был горд своей победой над отцом, но сейчас понимаю: он и сам хотел, чтобы мы уехали, просто не мог сказать это в открытую, а только воспользовался моим предложением, которое так кстати пришлось.

Мы с матерью уехали жить в другой дворец, и не появлялись в столице до моего семнадцатилетия, – возраста, когда каждый шехзаде принимает присягу и отправляется в санджак, чтобы научиться управлять хотя бы небольшой частью земли. По сути, беспрецедентный поступок, который я объясняю себе тем, что отец был слишком молод на тот момент. Что такое тридцать лет?

Конечно, в свои восемь я считал этот возраст почтенным, но сейчас..Сейчас я знаю только одно: взрослых нет. Есть только повзрослевшие дети, которые когда-то играли в дочки-матери и войнушку, а теперь с тем же успехом играют в семью и военные походы. Годы ничего не меняют. Ничего.

Когда был жив Ибрагим паша – бывший великий визирь Османской империи, лучший друг и правая рука моего отца, и первый мой учитель, он любил говорить, что «любовь многих храбрецов сгубила». Так в своё время она поступила и с отцом. Встретив Хюррем Султан отец, не смотря на то, что являлся султаном с правом иметь гарем и не ограничиваться одной супругой, предпочёл перечеркнуть все, что было до этой роковой встречи и начать новую жизнь с чистого листа. Для него ничего из прошлого больше не имело никакого значения: кого он любил, что кому обещал, какие дети были у него до рождённых Хюррем детей. В его сердце не хватило места на всех, а ведь Коран учит любить своих женщин в равно мере и никого не обделять. В народе поговаривали, что Хюррем Султан колдунья, которая приворожила моего отца. Как по мне, те ещё глупости. Она никоим образом не была связано с колдовством, а виной тому, что отец потерял голову, является лишь османская кровь. Мы горячи во всем: любим и воюем до беспамятства. Я и сам любил когда-то…Когда-то очень давно. Настолько давно, что сейчас мне это кажется неправдой или каким-то повторяющимся сном.

Говорят, первая любовь остаётся с тобой навсегда, а потом ты просто всю жизнь ищешь похожих на неё, ту самую, первую. У меня такой была  Эфсун. Не смотря на большую разницу в возрасте ( мне было около семнадцати лет, а ей около тридцати, или может быть даже чуть чуть за тридцать ), я влюбился до сумасшествия. Мы проводили вместе дни и ночи напролёт, разговаривая обо всем на свете. Я делился своими амбициозными планами на будущее, мечтательно выбирал себе санджак и рассуждая о том, что я поменяю в нашем законодательстве, когда сяду на трон. Ничего из этого не сбылось, вплоть до надежд на совместное будущее. Эфсун забеременела и ей пришлось в спешке делать тайный аборт, во время которого она скончалась от кровотечения. После этого я замкнулся в себе и не смотрел на женщин.

Прошло полгода. Мне исполнилось семнадцать, я принял присягу и отправился в качестве санджак бея в Манису, где сосредоточил фокус внимания на правления вверенным мне городом. Я дотошно начал изучать всю документацию Манисы, проводил много времени на тренировках с янычарами, и совершенно не интересовался гаремом. Куда больше меня увлекало изучение военного дела, тренировка своего тела, мастерство ведения рукопашного боя, фехтования и стрельба из лука. Погрузившись во все это, у меня совершенно не осталось времени на такие глупости, как любовь. Да и зачем самовольно идти туда, где будет больно?

Любовь бежит от тех, кто гонится за нею, и догоняет тех, кто от неё бежит. Чья фраза? И я не помню, но какой-то мудрец, возможно, греческий, это написал. Так оно и случилось. Во время охоты на косулю я столкнулся с дерзкой девчонкой, которая не знала, что перед ней стоит шехзаде, и разговаривала со мной так высокомерно, что мне стало даже интересно завоевать её своими усилиями, не пользуясь своим статусом и деньгами. Месяца два я отыгрывал перед ней простого работягу, и сумел-таки её очаровать, а как только рыбка попалась на крючок, раскрыл перед ней все карты и перевёз к себе во дворец, за что и получил по шапке. Не прошло и пары недель, как в Манису прилетел Ибрагим паша и с пеной у рта начал мне доказывать, что никакой личной жизни у меня быть не может, и что моя супруга – это Империя. После долгого неприятного разговора с пашой, во время которого он пугал меня гневом отца, ссылаясь на всю незаконность моего поступка ( Елена не была рабыней, а была простой мусульманкой, и по законам Империи я не имел права брать её в гарем. Женщины, исповедавшие ислам, могли только совершать никях, а не проживать в гареме ), мне пришлось отправить Елену домой. Вряд ли я смогу передать вам, что творилось в этот момент у меня в душе, и как долго потом стоял перед глазами её последний, полный боли, прощальный взгляд, которым она одарила меня, когда уходила. До сих пор мне стыдно за то, что я проявил слабость и не

смог отстоять свою женщину. Ни одну из своих женщин: ни Эфсун, ни Елену.

После Елены я смирился с тем, что я шехзаде. Кому-то очень хочется быть на моем месте. Им кажется, что я имею все. О чем можно только мечтать: дорогие лошади, комфортабельные кареты, лучшая одежда, власть и деньги. Соблазнительно, не так ли? Однако они не учитывают самого главного: я беднее всех их вместе взятых, потому что у меня нет свободы. Я не имею права поступать так, как я хочу, делать то, что хочу, и даже любить того, кого люблю. Я должен постоянно оглядываться назад и делать только то, что предусматривает роль шехзаде. Эй, смельчаки, вы всё ещё готовы поменяться со мной местами?

С того момента, как Елена вернулась домой, прошло двенадцать лет. Я больше никого не смог ( да и не хотел ) полюбить. Я стал тем, кого во мне ожидали увидеть. Для матушки,– примерным послушным и внимательным сыном. Для отца, – дисциплинированным, исполнительным отважным шехзаде. Кем ты стал для себя, Мустафа?

Даша, 1545

«Этого не может быть. Этого просто не может быть! Такое случается лишь в предсказуемых американских фильмах, но никак не в жизни»

На негнущихся ногах я вышла из заселённой маленькими однотипными домами улицы и села на обочине дороги на какой-то валун. В голове набатом раздавался ответ женщин «1545 год».

Если вы часто фантазируете идею о том, чтобы было,  попади  вы  хотя бы на пару часов оказались в прошлом, прекратите делать это прямо сейчас, потому что единственное чувство, которое вы испытаете на самом деле,– это страх. Мерзкий вязкий страх, который будет сковывать вас изнутри и холодить руки, породит нарастающую панику. Вы захотите бежать, но бежать будет некуда. Вы будете вертеть головой, щипать себя за руки, и пытаться проснуться, но всё будет тщетно. Назад дороги не будет. Как вы здесь очутились и что нужно сделать для того, чтобы вернуться, конечно же, никто вам не скажет. Вместо того, чтобы с наслаждением и любопытством рассматривать быт людей из прошлого, вы будете стараться вести себя как можно незаметнее, чтобы не обратить на себя внимание, ведь ваш облик может сыграть с вами злую шутку.

Современная одежда, модная, красивая,– будет выдавать в вас чужака. Какие казни были уготованы в Османской Империи неверным и еретикам? Что делали с ведьмами? Слышала, что во Франции было два варианта развития событий: эшафот или костёр. Оставаться в таком виде было опасно, поэтому первое, что я решила сделать, это переодеться. Деньги, которые лежали в моей сумке, впервые в жизни не могли мне ничем помочь, поэтому приходилось искать какую-то альтернативу, и довольно быстро у меня в голове созрел план, как можно раздобыть одежду, соответствующую времени, но для этого мне нужно было как-то прошмыгнуть сквозь пост охраны. Да, да, вы не ослышались: это сейчас любой человек может беспрепятственно разгуливать по старой части Амасьи, а раньше эта улица была отделена мостом от города, и на мосту стоял пост охраны. Именно этот пост мне и предстояло пройти для того, чтобы оказаться в городе и там, забежав в первую попавшуюся мечеть, можно уже было придумать душещипательную историю о том, что меня якобы обокрали и поэтому я одета в такие…лохмотья. Иного объяснения этой одежде в рамках шестнадцатого века быть не могло. Спасал факт того, что я была одета в нежно-розовое  платье. Чтобы было , если бы на мне были современные джинсы, я даже думать не хочу. Про платье легко соврать, мол, в России сейчас такое носят девушки из неблагополучных семей, а что бы я говорила, окажись я в рванных по-современному джинсах и какой-нибудь клетчатой рубашке?

Нацепив на лицо придурковатую улыбку ( с дураков, как известно, спроса нет ), я пошагала в сторону моста. Нужно было сочинить какую-то более менее складную легенду о том, как я вообще пробралась в эту часть города и осталась незамеченной. Как я могла здесь очутиться? Как осталась незамеченной? Как докажу, что я не рабыня, которая пытается тайно сбежать из гарема в ночи?

Чем ближе я подходила к посту караульного, тем меньше уверенности оставалось внутри меня. А что, если схватят и кинуть в темницу, даже не выслушав? Средние века, мусульманская страна…Если мне не изменяет память, прав у женщин было с гулькин нос.

Память услужливо подкидывала самые нелицеприятные факты о судьбах женщин низкого сословия в Османской Империи, наводя на меня ужас. От меня до сторожки, в которой сидел постовой, оставалось каких-нибудь двадцать шагов, но вместо того, чтобы попытаться покинуть охраняемую территорию района шехзаде и раствориться в улицах города, я развернулась на сто восемьдесят градусов и быстро зашагала прочь с колотящимся сердцем.

Мышелова захлопнулась. Я оказалась заперта в относительно небольшом периметре, где кроме свиты шехзаде и его самого никому не дозволялось находиться. Понятное дело, что все, кто проживал здесь, знали друг друга в лицо, и скрываться долгое время у меня не получится. Объяснить, как я сюда попала тоже не представляется возможным, и единственное, что мне оставалось, это попробовать напрямую добиться аудиенции с шехзаде и давить на жалость. Не смертельный ли ход? А ну как он посчитает меня шпионкой и казнит, услышав, что я даже толком не могу ответить на вопрос « Как я проникла сюда, минуя стражу?» Конечно, в книгах по истории шехзаде Мустафу малюют редкостным добряком и самым справедливым из когда-либо правящих шехзаде, но так ли это было на самом деле, или это дифирамбы, спетые задним числом?

Я много раз представляла себе, что бы было, если бы мне дали шанс поговорить с реальным шехзаде Мустафой: в любом времени. То рисовала себе, как он вдруг оказывается в двадцать первом веке, то, наоборот, мои фантазии меня переносили на пятьсот лет назад. И всегда у нас всё так легко и непринуждённо складывалось. Сколько раз в своих мечтах я спасала его от смерти и меняла ход историю? И вот теперь, когда мне действительно выпал такой шанс, я сижу на земле за каким-то домом в самом конце улицы и молюсь только об одном: никогда не пересечься с шехзаде Мустафой.

«Думай, Даша, думай!» – я лихорадочно соображала, как перебраться через мост, пытаясь вспомнить расположение той улицы, на которой оказалась заперта. Какие же мы всё-таки беспомощные без телефона! Привыкли, что в любой момент всё можно посмотреть в интернете, а оказавшись без связи, даже дорогу найти не можем от пункта А к пункту Б. Я зажмурила глаза, и стала детально представлять себе ту часть города, в которой находилась.

Итак,  это небольшая улочка, которая растянулась у подножия горы всего на несколько километров, а может, даже и метров. С одной стороны улицы – горы, с другой – река. По обе стороны находятся маленькие, двух или трёх этажные белые дома. Выполненные в классическом османском стиле. Самый большой особняк, который находится в конце улицы, принадлежит шехзаде. Сейчас в нем расположен музей. А сбоку от этого особняка ещё одна узкая дорожка и ещё один мост, который тоже ведёт на противоположную улицу. Какова вероятность того, что там тоже стоит охрана? Стопроцентная. Но может там можно как-то пролезть под мост, минуя сторожку, и аккуратно спустившись к реке, попробовать привлечь внимание лодочника и перебраться через реку?

Взвесив все минусы и плюсы этого плана, я встала и решительно направилась в сторону дома шехзаде, где располагался второй мост. Как бы там ни было, а другого выхода из этой ситуации все равно у меня не было. Сидеть в тёмном закоулке без еды и воды долго я бы не смогла, а так хотя бы попытаюсь перебраться на ту сторону, где живут обычные горожане, по реке.

Дождавшись, пока на улице станет достаточно темно ( благо, в шестнадцатом веке ещё не было такой ночной иллюминации в городах, как сейчас ), я вышла из своего укрытия и пошла в сторону музея шехзаде, отмечая про себя, что Амасья мало изменилась за последние пятьсот лет. Разве что тропинки заасфальтировали и отелей понатыкали, всё остальное оставалось плюс минус таким же, поэтому я достаточно легко сориентировалась куда мне идти.

Стараясь как можно тише пройти мимо дома шехзаде, я на цыпочках кралась к мосту. Никогда бы не подумала, что тишина может быть настолько тихой и опасной. Мне, привыкшей к бесконечному шуму машин, звукам доносящейся отовсюду музык даже ночью было дико не слышать абсолютно ничего. Начинало казаться, что каждый мой неловкий шаг по земле отдавался гулким эхом по этим безлюдным, словно погрузившимся в сон улочкам. У средневековых людей не было ни телевизоров, ни телефонов, даже электричества не было, поэтому почти все ложились с заходом солнца, и вставали с восходом. Те единицы, которые моли позволить себе безлимитно жечь свечи, развлекали себя чтением, остальные же, поболтав с домочадцами после ужина, шли на боковую. Не спала только стража. Это не то, что современные вахтеры, которые в десять часов совершенно спокойно покидают свой пост и закрываются в прилегающей к рабочему помещению каморке. Стражники бодрствовали и днём, и ночью, и охраняли вверенную им территорию так, что и муха без досмотра не могла пролететь. Воможно, во мне говорил мой страх. На самом деле я понятия не имела, как работает стража, но рисковать не хотелось. И без того моё положение можно было по справедливости назвать опасным, так что усугублять его мы не будем.

Мустафа, 1545

После ужина с матушкой уснуть было за пределами возможного. Её нервическое настроение и параноидальные идеи передавались мне так, что потом ещё долгое время нужно было, чтобы успокоить свою душу.

Я попытался поработать над документами, но не смог сконцентрироваться. Перечитав один и тот же документ четыре раза и так ничего из него не поняв, я отодвинул бумаги и встал из-за стола. Походив взад-вперед по комнате, подошёл к книжному шкафу и принялся было за чтение, но и оно не шло. В голове продолжали звучать страшные пророчества матери относительно моего будущего и всех опасностей, которые мне стоит ожидать от младших братьев. «Яблочко от яблоньки недалеко падает, Мустафа. Вот увидишь, дети этой змеи ещё попытаются отравить своим ядом твою жизнь. Не будь доверчив, сынок, ты единственная радость, которая осталась в моё жизни. Если я потеряю тебя…»

Мама всегда ругала моё доброе отношение к младшим братьям, и давила на жалость, рисуя чёрными красками свою жизнь, после моей гибели. Ей казалось, что меня непременно должны были убить по приказу Хюррем Султан, словно она забыла, что на такую дерзость, как покушение на шехзаде, может пойти разве что самоубийца. Такое отец не простил бы никому. Я до сих пор помню, как горько он переживал потерю Мехмеда,– моего сводного младшего брата и первенца Хюррем. Султан Сулейман нёс своё горе с достоинством, как и подобает падишаху, но в его глаза навсегда залегла тень смерти. Этот несчастный случай, когда погиб мой брат, показал всем нам, какой сильной является отцовская любовь, даже если твой отец – сам султан и тень Аллаха на земле. Пережив однажды такой траур, разве будешь своими руками создавать потом очередной ад на земле для своей души? Я могу допустить. Что меня убьёт кто угодно, хоть сама Хюррем Султан, если той жить надоело, но только не мой родной отец. В эту ересь я не собираюсь даже верить. Матушка ранена поступком отца, да, он вонзил ей нож в спину в тот день, когда, открывая двери своего сердца для Хюррем Султан, навсегда захлопнул двери своих покоев перед носом моей Матушки, Махидевран Султан, от этого все её подозрения в адрес отца. Но женщины женщинам, а я сын. Эти понятия нельзя даже сравнивать. Да, когда мне было дет девять, я полностью поддерживал позицию матери и даже видеть отца не хотел, н с тех пор прошло много лет. Я на собственном опыте познал, как могут сводить с ума женщины и до каких крайностей может доходить влюбленный человек, и знаете что? Мне стало труднее винить отца. Быть может, отчасти я даже смог войти в его положение и понять. А вот матушка, моя бедная Махидевран Султан, так и не смогла выбраться из своего кошмара. Я бы даже не удивился, скажи она мне, что ей до сих пор снятся их свидания с отцом. Женщины живут чувствами, мы, мужчины, долгом.

Я тяжело вздохнул и окинул взглядом свои покои. Заняться было решительно нечем и я распахнул окно, чтобы подышать воздухом. Ночная Амасья была передо мной как на ладони. Жаль, что с годами я так и не смог её полюбить. Улыбнувшись своим мыслям и всматриваясь куда-то вдаль, я услышал какой-то шум в кустах. Это было похоже на возню случайно забредшей кошки или какого другого зверька. Тихое шуршание, шелест травы, мягкий, едва уловимые осторожные шаги по земле. Наблюдение за этим странным явлением отвлекло меня от скуки, и я высунулся наполовину из окна, стараясь разглядеть в темноте причину этих звуков. Внимательным взглядом я сканировал каждый куст под своими окнами, но не успевшие привыкнуть к темноте глаза отказывались работать, а шорохи тем временем продолжались. Теперь я уже отчётливо слышал звуки приминающейся травы, какие бывают при ходьбе. Лиса?

Аккуратно отойдя от окна, я рысью бросился в другой конец покоев и взял свой охотничий лук и две стрелы. Охотиться я любил с детства, был достаточно хорош в стрельбе из лука, и развлечь себя охотой был не против, к тому же добыча сама шла мне в руки. Как там говорят, на ловца и зверь бежит?

Вернувшись к окну и выждав, пока глаза адаптируются к темноте, я натянул тетиву и навострил уши. Моей жертве осталось сделать лишь один неосторожный шаг, наступить на сухие ветки или угодить ногой в ямку, как я тут же пойму откуда идёт звук и выпущу стрелу. От напряжения по лбу покатались капли пота, тетива была достаточно тугой, но я не собирался отпускать её раньше времени. Не привык проигрывать. Казалось, что время остановилась: ни единого шороха, ни единого движения, которое можно было бы уловить глазами. Ещё каких-нибудь пары секунд, и добыча будет в моих руках, или ей повезёт, и она сможет бесшумно ускользнуть от меня? Всё-таки предвкушение – лучшее чувство, которым Аллах наградил человека.

«Хрусть» – услышал я с левой стороны от окна и улыбнулся.

– Вот ты и попалась, милая! – я выпустил стрелу, выпрямил спину и оцепенел, услышав женский крик. Моя стрела попала в человека.

Глава 6

Мустафа, 1545

Я нёсся со второго этажа своего дома только с одной мыслью: «Я попал в человека!»

Я спешил помочь пострадавшей от моей стрелы девушки ( а в том, что это существо было именно женского пола не было никаких сомнений, она вскрикнула женским голосом), гадая, в какую часть тела попала злосчастная стрела. Ещё не хватало мне стать убийцей! И кого? Невинной , случайной девушки, которая, возможно, попала в беду, вот и скитается ночами.

Кусты, в которых, как я предполагал., лежала в траве, находились позади моего дома, под окнами моих покоев. Что в такой час могла тут делать девушка, не понятно: после захода солнца не принято в принципе находиться на улице, любой дозор ночных сторожей обязательно остановит тебя и задержит, если у тебя не найдётся уважительной причины нахождения на улице в столь поздний час.пытаясь вырвать из своей щиколотки плотно вошедшую стрелу и всхлипывая. Уж не беглянка ли эта из моего собственного гарема?

– Ничего страшного, сейчас тебе окажут помощь – успокаивал её я, сгорая от стыда за свой поступок. Она смотрела на меня большими синими глазами, полными благодарности, и не знала, что хозяином этой стрелы был я. – Ранее несерьёзное, через несколько недель сможешь хоть танцевать!Долго искать не пришлось. Незнакомка лежала в траве на склоне, которы вёл к реке, и тщетно пыталась вытащить из ноги угодившую в щиколотку стрелу. По её щекам текли крупные слезы, и она жалобно стонала. – Не двигайтесь, я сейчас помогу! Ловким движением руки я взял её на руки и, стараясь утешить морально, понёс в сторону своего дома. Пострадавшая не задавала лишних вопросов, лишь тихонько стонала от боли и шмыгала носом, а я уже втащил её в свой дом и отдавал на ходу приказы: – Чистую воду, бинты, лекаря! Немедленно! Положив несчастную на диван, я аккуратно осмотрел её ногу. Стрела вонзилась в щиколотку, но не прошла насквозь. Скорее всего, её остановила кость.

Она с с какой-то детской надеждой смотрела на меня испуганными глазами, и я молил Аллаха только об одном: чтобы всё действительно вышло так, как я ей пообещал. Хоть бы ранение не задело важные сухожилия и не приковало её к кровати на все оставшиеся дни!

Лекарь аккуратно вытащила стрелу из щиколотки названной гостьи, обработала рану спиртом, и перебинтовала ногу, после чего оставила нас и сказала, что придёт утром делать перевязку.Через несколько минут в дом вбежала лекарь в сопровождении моей личной охраны и, не задавая лишних вопросов, принялась оказывать девушке помощь. – Кто это такая?– шепнул мне на ухо Атмаджа, с подозрением оглядывая девушку. – Какая-то девушка… я услышал шорохи под окном и подумал, что это лиса, поэтому взял стрелу и выстрелил, но оказалось, что попал в человека. – Что она делала ночью под Вашими окнами, шехзаде? – Я не знаю, Атмаджа, да и какая разница?! Человеку нужно помочь. – Я ее уже видел, шехзаде. Это она тогда столкнулась со мной в дверях на выходе из вашего дома. А теперь снова она, но на этот раз уже что-то вынюхивала под окнами ваших покоев. Не слишком много совпадений? – Ты считаешь, что мне нужно бояться девушку ростом в полтора метра с таким хрупким телосложением? Брось, Атмаджа! —Не нравится мне все это. Утром нужно будет допросить её. Не вздумайте отпускать её просто так. – Позволь напомнить тебе – мои глаза сузились, а в голосе послышались стальные нотки – что приказы здесь может отдавать только один человек, и это я. Не забывался, Атмаджа ! Бей, недовольно поджав губы, опустил голову и принял наигранный виноватый вид, но его глаза метали стрелы. Я знал Атмаджу не первый год и готов был дать голову на отсечение, что он остался при своём мнении и угрызения совести его совершенно не мучили, наоборот, он считал, что хорошо и ответственно несёт свою службу, а мой неоправданная вспышка гнева была вызвана лишь инфантильностью.

– Ранение не опасное? – уточнил я

– Рана, конечно, не из приятных. Недели две-три придётся соблюдать постельный режим и не напрягать ногу, но потом, когда рана полностью затянется, нужно будет начинать разрабатывать ногу, выходя на ежедневные получасовые прогулки и увеличивая постепенно время, проведённое на ногах.

– Можешь идти – сухо ответил я – И ты тоже, Атмаджа. Оставьте нас одних.

– Только если Вы составите мне компанию. Мне итак неловко, что я доставила Вам столько хлопот.Я подождал, пока лекарь соберёт медицинские принадлежности, и за ними закроется дверь, а затем подошёл к дивану, на котором лежала девушка. – Тебе придётся остаться здесь, хатун – сообщил я незнакомке и сел на край дивана – как твоё имя ? – Эми… Эмине – Надо же… ты совсем не похожа на местную. Цвет кожи слишком бледный. И акцент. – Верно, я приехала из России, и нахожусь здесь, в Амасье, совсем недавно, всего пару дней – Где же ты остановилась и что привело тебя сюда ? – Я… Я попала в плохую историю – её голос начал срываться, подбородок задрожал и я решил не мучить её сегодня расспросами – Тебе нужно отдохнуть. Поспи, если что-то понадобиться, ты сможешь найти меня наверху. Она кивнула в ответ и вдруг её желудок издал характерное для голодных рычание. Она смущено покраснела , а я расхохотался в ответ : – Да ты голодна! Какой же я негостеприимный, ты уж меня, пожалуйста, прости! Я поднялся на верх, взял тарелку с фруктами и сладким ( все, что осталось от моего ужина) и спустился к ней: – Чем богаты, тем и рады, Эмине. – я поставил тарелку на столик перед ней и начал оправдываться – сейчас кухни уже закрыты и до утра мне нечего тебе предложить. Она улыбнулась в ответ и взяла кусочек пахлавы. Я не отвлекал её от трапезы разговорами и только рассматривал непрошенную гостью. Невысокого роста, худенькая девушка с тёмными волосами до локтя и не по возрасту чистыми, детскими синими глазами. У неё была располагающая внешность и ты начинал доверять ей ещё до того, как она произнесёт хоть слово. Не смотря на моложавый вид, лучики морщинок около её глаз подсказывали мне, что ей уже перевалило за тридцать, а количество этих, так называемых «гусиных лапок» выдавало в ней весёлого и жизнерадостного человека, который часто и много смеётся.  Спустя пару кусочков сладкого Эмине явно почувствовала себя спокойнее и даже завела со мной беседу: – Как Вас зовут? – Мустафа. – А что вы делали в такое время на склоне реки? – Такой же вопрос я хотел задать тебе, хатун. Что ты там делала и как вообще очутилась на этой улице? Эта территория закрытая, тут живёт шехзаде. – Я знаю, мне уже сказали. А попала я сюда как-то случайно. Заблудилась. «Она чего-то не договаривает. Заблудиться можно где угодно, только не на частных владениях шехзаде» – Заблудилась, значит… – Угу. А потом стала думать, как вернуться в город, но побоялась стражу и решила спуститься к реке в надежде увидеть лодочника, но, видимо, охрана все таки заметила меня и выстрелила. Мне Вас сам Бог послал, Мустафа! – Надеюсь, что и мне тебя послал не шайтан. Наелась? Наверное, после сладкого ты хочешь пить. Чаю?

– У меня никого нет… Я…я вынуждена сама содержать себя, как-то работать…Мне кажется, это было покушение. Возможно, меня хотели взять в рабство. Или моё платье, так отличающееся от того, во что одеты местные женщины, привлекло излишнее внимание. Не знаю – она говорила давно убедительно, но что-то в её рассказе все же не клеилось – И кому же понадобилось красть тебя? – Я его не знаю. Среднего роста, коренастый человек с длинными закрученными кверху усами. Он был одет во все красное, от сапогов до огромного головного убора. А ещё за его пояс была заткнута сабля. – По описанию похоже на янычара…Где же вы встретились? – Я прогуливалась по городу в поисках ночлега,и.. – Стоп, а как ты вообще из Российского Царства добралась до Амасьи? Разве девушка имеет права разгуливать по миру без сопровождения?

– Разве у тебя на родине для женщин есть рабочие места?

– Есть, конечно! Поварихи, ткачихи, швеи, да и прочий обслуживающий персонал....

– Персо…что? Что за диковиные слова ты говоришь?

– Прости, Мустафа, мой турецкий очень плох…

– Турецкий? Ты говоришь сейчас на Османском, но воможно ты права. Ты вполне могла перепутать буквы или ещё что-то…Для иностранцев это характерно. Да и ты ранена – я проверил, нет ли у неё температуры прикосновение ладони ко лбу. Лоб был холодным, значит, все в порядке, воспалительного процесса нет – Больно?

– Немного тянет. Я не пробовала наступать, наверное, тогда и будет больно – она спустила раненую перебинтованную ногу с дивана и хотела уже коснуться ступней пола, как я ловким движением перехватил её пятку и мягко вернул ногу на кровать:

– Не нужно – мне было ещё стыдно за то, что я ранил её, и не находил в себе смелости сказать ей об этом.– Уже светает. У меня завтра много день, да и тебе нужно спать: организм восстанавливается во сне.

Даша, 1545

Мустафа задул свечи, не спросив моего разрешения, и поднялся на второй этаж. Видимо, там находились его покои. А я осталась одна в освещаемой полной луной комнате. Светлело летом рано, и по моим ощущениям было уже начало третьего. Тьма рассеивалась, уступая место невероятно красивому оттенку неба, которым оно бывает только летом в предрассветные часы.

«Я попала в прошлое» – повторяла про себя я, любуясь просыпающейся Амасье, которая приветливо глядела на меня из-за окна. Сна не было ни в одном глазу. Я находилась в доме человека, о встрече с которым мечтала последние пять лет, на чью могилу приезжала загадывать желание и которое магическим образом сбылось. Может, мы действительно в прошлой жизни были вместе? Помнишь ли ты меня? Узнаешь?

Я перевернулась на свой любимый правый бок, закрыла глаза и попыталась уснуть. День был трудным, наполненным событиями, поэтому едва я прикрыла глаза, как меня поглотило состояние полудрёмы. В голове мелькали картинки с моей поездки в Бурсу, в комплекс Мурадие, где похоронен шехзаде Мустафа вместе со своей матушкой, Махидевран Султан. Я тогда жутко нервничала, потому что мы с подругой выехали из Стамбула слишком поздно, потом не сразу смогли объяснить таксисту куда именно нам нужно и он нас завёз чуть дальше, чем располагалось Мурадие. Я психовала и срывала свою злость на подруге, спустила на неё всех собак, так мне важно было успеть дотронуться до тюрбе своего шехзаде. С горем пополам мы отыскали и комплекс, и нужную нам гробницу, и успели попасть внутрь всего за час до закрытия.

Внутри тюрбе была невероятная аура. Как будто меня здесь ждали и были мне рады. Я спросила у подруги, не чувствует ли она здесь какой-то специфический запах, на что та отрицательно мотнула головой и добавила, что если человек чувствует на месте захоронения какой-то запах, то это признак того, что здесь обитает дух усопшего. Меня напугали её слова, и я постаралась не обращать на них внимание и сосредоточилась на мысленном общении с Мустафой. Я шёпотом приветствовала Мустафу и выражала ему своё почтение и восхищение. Ещё в автобусе, по дороге в Бурсу, я написала на листочке в клеточку письмо шехзаде, в котором просила его порадовать свою верную рабыню из двадцать первого века и дать ей возможность сфотографировать с тем актёром, который так безукоризненно сыграл его в сериале «Великолепный Век». Хотите верьте, хотите нет, моё желание осуществилось на следующий день!

Покидать последнее пристанище Мустафы было тяжело. Я всё никак не могла с ним наговориться, всё не могла надышаться этой аурой, которая здесь была. Первый раз мы вышли из тюрбе, и подруге захотелось посмотреть и другие захоронения. Я вроде бы пошла с ней, но то и дело оборачивалась назад и искала глазами тюрбе Мустафы. Под каким-то нелепым предлогом я попросила подругу зайти внутрь ещё раз, и ещё несколько раз дотронулась до его могилы и погладила тюрбан. Уходить всё равно пришлось: Комплекс был открыт до семи, да и отель наш был в Стамбуле, но уже тогда я была уверена, что дух шехзаде Мустафы узнал меня.

Сон потихоньку взял надо мной власть. Как ни странно, но я чувствовала себя здесь в безопасности.Именно здесь, под крышей этого дома, мне стало уже неважно, что не работает интернет, нет привычных бытовых приборов, кругом люди в нелепых одеждах и у меня пробита нога остро заточенной стрелой от наконечника стрелы. Я по удобнее устроилась на османском узком диване и уснула, но поспать мне толком не удалось.

В средние века день человека начинался с восходом солнца, и заканчивался с закатом. Точно так же, как мы можем слышать это сейчас в любом городе Турции, день начинался совсем рано с призыва муэдзина на утреннюю молитву. Азан, не проснуться от него просто невозможно. Я выждала эти жуткие несколько минут, которые длился призыв к молитве, затыкая подушкой голову, чтобы сделать этот звук хоть чуточку тише, но когда он стих, по дому заходили туда-сюда люди. Я не открывала глаза, но догадалась, что это были слуги шехзаде, которые бегали туда-сюда, помогая совершать Мустафе утренний туалет и одевать его к молитве. Засуетилось всё и вся, но я была намеренна доспать свои положенные часы, поэтому, стиснув зубы, молча ждала пока вся утренняя рутина будет сделана, и каждый разойдётся по своим дела, но не тут-то было! Когда слуги закончили с шехзаде, они начали тормошить меня. Пришла лекарь, сделала мне перевязку и напоила каким-то горьким, неприятно пахнущим отваром, который якобы нужен для того, чтобы не допустить риска заражения крови или воспаления ноги. Кое-как вытерпев эту экзекуцию, я обняла подушку и попробовала поспать ещё хотя бы пару часов, но меня опять растолкали, на этот раз уже к завтраку. Есть мне хотелось со вчерашнего дня, поэтому, почуяв запах свежих овощей и жареной яичницы, я тут же поднялась и с удовольствием принялась поглощать принесённые мне блюда. Вилка была с двумя зубчиками, но этого хватало, чтобы расправиться с яичницей, поэтому жаловаться было не на что, а восхитительный, ароматный чай с ромашкой послужил отличным завершением трапезы.

После такого плотного завтрака сон как рукой сняло, а вот в доме как назло сделалось тихо. Все приступили к выполнению своих обязанностей. Шехзаде пока что не спускался со своего этажа, а вот слуги покинули конак. В помещении остались только одна служанка, которая занялась уборкой и заменой свечей, да два охранника стояли в дверях, не пропуская внутрь никого постороннего без дозволения на то шехзаде.

Мне стало скучно. Не смотря на то, что интернет стал доступен простым смертным только тогда, когда мне было шестнадцать лет, а первые смартфоны вышли и того позже, моя зависимость от телефона была настолько сильной, что я испытывала панические атаки, если телефон разряжался где-то на улице. Сейчас я находилась там, где нет ни розеток ( электричество изобретут через двести лет ), ни уж тем более вышек мобильных сетей. Чем же себя развлечь?

Я окинула скучающим взглядом помещение, в котором вынуждена была валяться без дела на жёстком диване. Конак, в котором проживал шехзаде Мустафа, представлял из себя прямоугольное трёхэтажное здание, построенное в классическом Османском стиле. На первом этаже, на который меня и определили, не было ничего, кроме длинного, во всю стену, узкого дивана с тысячей маленьких подушечек, на котором я и проводила своё время. Меблировка была выполнена в стиле минимализм: помимо уже упомянутого длинного дивана, стояло два столика-табурета, стенной шкаф и пара сундуков. Пол был покрыт ковром, но не тем уродским, какие были в каждом доме при СССР, а добротный, вероятнее всего персидский ковёр с приятным, мягким ворсом и интересным, цветочным орнаментом. Судя по всему, на первом этаже конака не происходило никаких приемов. Этаж полностью предназначался для стражников и рабов, которые квохтали тут над уборкой и обслуживанием самого шехзаде.

Как раз в этот момент пожилая рабыня занялась подметанием пола.

– Меня зовут Эмине – приветливо начала я, цепляясь за возможность поговорить хоть с кем-то. А Вас как зовут?

Рабыня оторопело посмотрела на меня. Видимо, к ней впервые обратились на Вы и в целом заметили её существование.

– Как Ваше имя?

– Япрак....А Вы, госпожа, почему спрашиваете? Мне уж передали с утра, что у шехзаде гостья, я помешала Вам? Мне надо убираться. Сейчас тут закончу и поднимусь вверх. Там приберу покои шехзаде, а затем уже на третий этаж доберусь.

– А там что?

– Кабинет и библиотека.

– А где же шехзаде принимает посетителей?

– Да здесь и принимает, на том диване, на котором сейчас Вы. А уж ежели какие там паши или послы, так на то есть другое здание, в котором и приёмы проходят, и советы диванов, и вся политическая жизнь. Здесь. В этом доме шехзаде может навестить только разве что его валиде, Махидевран Султан, да его поверенные лица: Атмаджа бей и Ташлыджалы бей.

– Япрак, а Вы давно ту работаете?

– Что – что я делаю?

– Ну, служите…прислуживаете, как это назвать – я защёлкала пальцами, пытаясь подобрать нужное слово – в общем, состоите на этой должности.

Япрак захохотала низким, грудным голосом:

– А как купили меня на невольничьем рынке для услужения при конаке. Давно это было, когда шехзаде только – только приехал сюда. Помню, как тогда в второпях собирали нас всех: поваров, евнухов искали… Шуму-то было: сам шехзаде Хазретлери санджак беем будет!

– Повезло Вам. Быть при шехзаде, наверное, хорошее дело. Опять же таки,денежка своя имеется, и небось не малая.

– Крыша над головой, лепёшка и стакан чая,– большего мне и не надо -махнула она тряпкой, которой вытирала пот со лба – А ты не здешняя. Говор у тебя такой интересный, и простая ты слишком. Тебя откуда сюды прислали? В рабыни или сразу в фаворитки отдали?

– Вы угадали – кивнула я – Я русская. Приехала в Амасью пару дней назад и угодила в неприятность – я показала в сторону перебинтованной ноги и виновато пожала плечами.

– Шехзаде милостивый. Всем помогает, всех жалеет. Пусть Аллах будет им доволен! Выходит он тебя, только потом ты куда? На родину вернешься?

– Не знаю. Не за тем я приехала сюда, чтобы возвращаться обратно.

– А зачем?

Глава 7

[ из дневника шехзаде Мустафы ]

Зачем мне всё это? Богатства, драгоценности, меха, почести и слава? В этом ли бессмертие человеческой души? В этом ли служение Аллаху? Что останется после меня? Каким словом меня будут вспоминать потомки и будут ли?

Я родился в семье султана, но моя ли в этом заслуга? Не лучше ли свой статус в обществе рассматривать как великую миссию, возложенную на тебя Аллахом? Наши законы не походи на законы ни одного государства в мире. В этом сила и слабость Османской Империи. Но не настал ли часть залатать пробоину в палубе плывущего по волнам традиционного уклада корабля и сделать его могущественнее и сильнее?

Сегодня Ташлыджалы спросил меня, любил ли я когда-то так, что готов был отдать жизнь за эту девушку. Да, да, его всё ещё занимают дела сердечные, не смотря на то, что он влюблён совершенно безнадёжно и без шанса на какую-либо взаимность. Отсюда и его пропитанные горем стихи, думы о жизни и смерти, и увлечённость историей Данте Алигьери и его Беатриче.

Любить-то я, конечно, любил, но чтобы настолько…Думаю, нет. С самого детства мне привили идею о долге. Долге перед всем: отцом, матерью, Империей. Как будто я не человек, а просто набор функций, от выполнения которых зависит счастье всех вокруг. А как же я?

Меня словно нет. Я не могу позволить себе чувствовать, забываться, влюбляться…жить! Как говорят в Европе: «что доступно всем, кроме короля? – Любовь»! Даже там венценосные персоны не вправе самостоятельно распоряжаться своей личной жизнью и делить свою постели с теми, с кем это приятно.

И если с этим я смирился, – я же не какая-то там барышня, начитавшаяся запрещённых французских романов! – то наличие с наличием в Империи Закона Фатиха согласиться не мог. Кто и когда ввёл его в качестве обязательного процесса восшествия на престол? Как хорошо образованный человек, я досконально знал наши законы, и закон о братоубийстве, который содержится во второй главе Канун-намэ Мехмеда Второго, звучит следующим образом:

«И кому из моих сыновей достанется султанат, во имя всеобщего блага допустимо умерщвление родных братьев. Это поддержано и большинством улемов. Пусть они действуют в соответствии с этим.»

Допустимо, а не обязательно к исполнению! Почему этот важный нюанс все игнорируют? Откуда такая животная страсть к убийствам и кого.– членов своей собственной семьи, тех, с кем ты играя, сражался на деревянных мечах и беззаботно бегал по саду. Ну уж нет! Я намерен положить конец этому кощунству, и я сделаю это, чего бы мне это ни стоило!

Мустафа, 1545

День начался как обычно: омовения перед утренней молитвой, молитва, плотный завтрак, получасовая разминка,  а затем совет Дивана,– заседание с политическими деятелями санджака, которое проходит три раза в неделю.

Сегодня на этом совете было много вопросов относительно внешней политики, на которые я не рискнул давать прямого ответа. Хватило мне уже одного раза, когда я взял на себя храбрость сказать что-то сверх того, что могу говорить. Наказание не заставило себя долго ждать, и я был тут же отправлен в Амасью. Под благовидным предлогом, конечно, но я-то знал. Мы оба с отцом это знали.

Я деликатно свернул тему о внешней политики и перенаправил внимание пашей на состояние санджака. Не смотря на то, что я находился здесь уже четыре года, проблем не убавлялось: катастрофически не хватало школ, было всего одно медресе на весь город и катастрофически не хватало рабочей силы. Все старались, достигнув возраста шестнадцати лет, перебраться куда-нибудь поближе к столице, если не в Константинополь, то хотя бы в такие крупные города как Смирна, Бурса, Адрианополь и конечно же Алеппо.

Я сам бы с удовольствием уехал из Амасьи без оглядки, но долг шехзаде меня сковал сильнее, чем цепи сковывают рабов в темницах Топкапы. Я ненавидел этот город, понимал всех, кто при первой возможности уезжал отсюда, и все равно должен был оставаться здесь и продолжать делать всё возможное и невозможное, чтобы вверенные мне земли процветали, а не превращались с пустошь.Нужно было по возможности строить школы, хамамы, караван-сараи, медресе и приводить город в порядок, о чем я и высказался на совете. Один из пашей возразил мне, мол город не такой уж и большой, поэтому двух школ и одного медресе вполне достаточно, на что я возразил, что с таким уровнем образования в Амасье в обозримом будущем не останется ни лекарей, ни кадиев, ни имамов.

– Все, хоть сколько- нибудь образованные юноши покинули Амасью раньше, чем успели получить первое рабочее место, и если мы не увеличим количество людей, обладающих знаниями, мы вынуждены будем в ездить лечиться в соседние провинции. Вы этого хотите? Нет уж, дорогие мои, пока я здесь, такого не случится. Мы будем воспитывать свою молодёжь и развивать свой город. И точка!

После совета я вышел как выжитый лимон. Оратор был из меня хороший, однако я сам не верил в то, к чему призывал. Может ли такая речь кого-то на что-то сподвигнуть? Не думаю.

– Шехзаде, Вы в порядке? – спросил сопровождающий меня Ташлыджалы

– Да, Яхья. Просто плохо спал. Что у нас сегодня еще по плану, не помнишь?

– На сегодня никаких встреч не назначено. Если у Вас будут ко мне какие-то приказания, я к Вашим услугам, шехзаде.

– Нет, я поработаю в кабинете. Нужно составить отчёт о состоянии казны в Амасье, пересчитать налоги, которые я должен отправить в Константинополь, да и подумать, с чего начать благоустройство города.

– Если позволите – я утвердительно кивнул Яхье в ответ – Я бы начал обустройство города с культуры. Здесь человеку искусства некуда податься. Здесь вообще нет искусства. Никакого. Вот и получаются, что люди сидят по своим домам и умирают со скуки.

Я мягко расхохотался:

– Твоя чистая душа требует искусства. Что ж, в этом есть рациональное семя. Если людям будет где отдохнуть после работы помимо мечети, то у них появится стимул зарабатывать больше денег, чтобы тратить их на развлечения. А если им понадобиться больше денег, значит они станут усерднее и больше работать. Да и нам с тобой будет чем себя занять, Яхья. Нам ведь тоже нужна пища для ума.К тому же. Султан Сулейман тоже постоянно рассыпает награды щедрой рукой среди литераторов, архитекторов и артистов. Почему бы мне не продолжить эту добрую семейную традицию?

Ташлыджалы просиял. Он писал хорошие стихи, посвящал их прекрасной даме и искренне верил, что никто не догадался о том, что он безответно влюблён в мою сестру, Михримах Султан. Безнадёжно, конечно, но эти чувства его вдохновляли, а значит, имеют место быть.

Тема запретной любви была всегда популярна у писателей и поэтов. Почему-то о счастье читать не любили, а вот чем сложнее и драматичнее был сюжет, тем популярнее была описанная история. Никто не хотел читать о счастье, словно никто в него не верил. Есть ли оно, счастье?

Даша, 1545

– Какое сегодня число? – я обернулась к служанке, которая принялась протирать пыль.

– Шестое августа – ответила Япрак. Она была так занята уборкой, что её спина весь день практически не разгибалась. Мне очень хотелось встать и помочь ей хоть чем-то, но нога была ещё слишком слаба и не выдерживала мой вес.

Шестое августа. Стоп! Получается, сегодня у шехзаде день рождения! Праздновали ли его в средние века? А в мусульманской стране? Неважно! У меня появилось жгучее желание устроить для Мустафы что-то особенное.

– Япрак, знаешь какое у нас в Российском Царстве есть поверье?

– Поверье? Какое же?

Я похлопала ладошкой по дивану, на котором лежала, приглашая её присесть, а когда она села рядом со мной, схватила её за руки и с горящими глазами стала рассказывать:

– Если кто-то в доме лежит с травмой,– нога или рука сломала, ещё что-то там такое, ну, вот как у меня, нужно срочно что-то испечь в печке, и тогда вместе с тестом уйдут недуги.

Япрак звонко расхохоталась, выдавая добрый нрав и лёгкий характер, а я же крепко сжала её ладони и с надеждой заглянула в её глаза:

– Ну, пожалуйста, ну, пожалуйста! Давай испечём что-то! И чай вместе вечером попьём, а? Я помогать буду, честное слово. Ты мне пододвинь сюда табуретку, я и буду на ней тесто замешивать.

– Ладно, ладно. Если тебе на душе от этого легче станет, испечём пирог. Только какой: сладкий или мясной? Я повариха на все руки, всё, что хош, могу!

Я задумалась. Мой современный мозг рисовал милую картинку, где я подношу шехзаде Мустафе бенто-торт с какой-нибудь милой надписью и одной зажжённой свечей посередине, он его задувает и мы кушаем его налампампам, но представить такие тортики в шестнадцатом веке было сложно. Я нахмурилась и напрягла всю свою память, но к сожалению, вытаскивать оттуда было нечего: меня никогда не интересовала османская кухня и я понятия не имела, что кушали при султанах.

– А знаешь, Япрак, я совсем не знакома с вашей кухней. Поэтому положусь целиком и полностью на твой выбор. Тортик пусть будет небольшой, но очень сладкий, пропитанный, например, кремом или сгущёнкой.

– Чем-чем? Да, видно хозяйка ты не ахти какая, ну ничего, что-то да варганит для тебя старушка Япрак.

Она сделала хлопок руками друг о друга, как если бы уже замешивала тесто, и вышла из домика. Видимо, направилась в сторону кухонь.

Со старушкой она явно погорячилась. Хотя раньше продолжительность жизни редко превышала сорока – пятидесяти лет, а Япрак на вид было около пятидесяти, и по местным меркам она считалась уже дамой преклонного возраста. А ведь не только она, мне же тоже почти сорок…

Я помотала головой в влево и вправо, чтобы отогнать от себя неприятные мысли. Сколько бы лет мне ни было, а мне всегда на вид давали не больше тридцати, значит, не всё потеряно. «Нам столько, на сколько мы себя чувствуем» – повторила я свою мантру и обернулась на звук открывающейся двери.

– Кого я вижу! – на меня надвигался какой-то небритый мужик с каким-то первобытным выражением злобы на лице – Всё-таки удалось прикинувшись невинной овечкой просочиться в дом шехзаде? – ОТВЕЧАЙ КТО ТЫ ТАКАЯ !!

Он схватил меня за грудки, приподнял немного и стал бешено трясти так, что у меня голова задрожала как у китайского болванчика. Не понимая кто это и в чём я провинилась перед ним, я лишь смотрела на этого неандертальца изумлёнными глазами и вдруг нервно расхохоталась ему в лицо, за что тут же получила пощечину. Щека горела от боли, тем временем воинственно настроенный мужчина продолжал трясти меня за плечи и рычал что-то нечленораздельное. Я молилась только об одном: чтобы открылась дверь и хоть кто-то избавил меня от истерических припадков этого дикаря.

«Интересно, если бы я начала сейчас говорить ему что-то в своё оправдание, это спасло бы ситуацию? Не думаю»– Думаешь, если всех провела, то и меня сможешь? Как бы не так! Я таких, как ты, насквозь вижу!Отвечай, кто тебя подослал и с какой целью!

Пока я донимала его молчанием, он распалялся ещё сильнее. Его речь перестала быть похожей на человеческую, а он с пеной у рта продолжал выкрикивать какие-то обвинения и буравить меня яростным яростным взглядом. Когда его гнев всё же сошёл на нет, он отшвырнул меня от себя и вытер пот со лба:

– Я знаю, как разговорить тебя. Погоди, я выведу тебя на чистую воду,– мужчина погрозил мне пальцем, и в этот момент открылась дверь, за которой показалось улыбчивое лицо Япрак.

Увидев этого агрессора, она спешно опустила глаза в пол и поклонилась, а он вихрем пронёсся мимо её и пулей вылетел из дома, не забыв как можно громче хлопнуть дверью.

– Кто это был? – спросила я

– Атмаджа Тугрул бей – ответила Япрак, демонстрируя мне принесённый с кухонь маленький тортик, который я намеревалась подарить шехзаде на день рождение – Правая рука и верный соратник нашего шехзаде.

– Он немного нервный, не так ли?

– Не мне его судить. Он что-то сказал тебе?

– Как я поняла, он принял меня за шпионку.

– Это вполне в его духе. Однажды, по его невнимательности в гареме шехзаде очутилась одна девушка, которая во время хальвета напала на шехзаде с кинжалом в руках. С тех пор Атмаджа бей подозревает всех и вся, никак не может простить себя за тот случай.

– Но неужели шехзаде не сможет совладать с какой-то девчонкой?

– Я никогда не была на хальвете – Япрак перешла на шёпотом – Но думаю, когда человек лежит в постели без одежды и не ждёт беды, с ним может совладать даже женщина. А тортик я тебе испекла, как ты и просила: маленький, на два укуса. На, держи и выздоравливай.

Она протянула мне компактный слоённый тортик, который выглядел вполне себе аппетитно, и хотела уйти, но я потянула ее за рукав:

– Япрак, а ты не раздобудешь мне еще одну ма-а-а-а-ленькую свечку? Я хочу воткнуть её вот сюда – я указала пальчиком на середину торта.

– Это ещё что за…Хотя кто вас, жителей Русского царства, знает. Вы ж христиане, народ тёмный, диковатый.

Я хихикнула на слова Япрак, а затем по-детски надула губы и видя, как она, вытерев руки о фартук, идёт в сторону двери, захлопала в ладоши. Я смогу подарить Мустафе немного радости в день его рождения. Я прикрыла глаза, и наслаждалась кадрами, которое смонтировало моё воображение, как шехзаде удивлённо задувает свечи, а затем мы вместе едим тортик, болтаем, смеёмся и целуемся. Я случайно пачкаю нос в креме, откусывая ещё чуть-чуть от тортика, а Мустафа чмокает меня в нос, тем самым слизывая остатки крема. Я так давно представляла себе картины нашего счастья, что не испытывала при шехзаде ни смущения, ни неловкости. Жаль только, что я была для него пока что чужой и незнакомой девушкой, которая по случайности оказалась у него в гостях с перебинтованной лодыжкой. Что он думает обо мне? Задаётся ли вопросом, кто я и откуда свалилась на его голову? Нравлюсь ли я ему?

Мустафа, 1545

Я думал только о том, как наладить отношения с отцом и вернуться из проклятой Амасьи в родную Манису. Моя ссылка становилась невыносимой. Пару раз я посылал Отцу письма, в которых просил о встрече, но всегда получал отказ в ответ. Конечно, этот отказ был красиво оформлен: отец напоминал мне о важности моей миссии в Амасье, об опасности, которая грозит из-за участившихся набегов с гор и из-за религиозных мятежей. Так же в ответном письме отец не забыл ткнуть меня носом в официальную причину моего назначения в Амасью, а именно «необходимость опытного правителя на восточной границе во время войн с сефевидами. Конечно, мы оба знали, что это было неправдой. Меня направили именно сюда с целью изолировать подальше от Константинополя и уменьшить моё влияние и мою популярность среди янычар. Неужели кто-то и правда думает, что перевод из одного санджака в другой может как-то отразиться на любви солдат ко мне? Наоборот! С того момента, как меня перевели в Амасью, мне поступило много предложений о том, что пора бы собраться и вырвать власть из рук султана, провозгласив меня одиннадцатым султаном Оманской Империи, но я,как честный любящий сын реагировал на подобные предложения резко и однозначно, показывая, чтобы при мне никто никогда даже не заикался об этом. Не зря ли? Нет, не зря. Для меня такие понятия как честь и достоинство не просто слова. Даже если моя преданность будет мне стоить жизни, я предпочту смерть вместо того, чтобы поднять руку на родного отца.

Разобрав все бумаги, которые требовали срочного ответа, я ещё раз проверил поверхность письменного стола: в правой стопке лежали письма с моими ответами на прошения, которые поступили внутри моего санджака, в левой стопке расположились письма с отчётами, которые необходимо было отправить в столицу. Лежащее отдельно письмо предназначалось моему отцу. Отправлять его или нет я пока что не решил, слишком уж эмоционально оно было написано, да и не унижаюсь ли я? Поговаривают, что оправдывается только тот, кто чувствует за собой вину, а за мной никакой вины нет. Не подумает ли повелитель о том, что раз уж я из кожи вон лезу чтобы вымолить его прощение, значит у меня и правда «рыльце в пушку»?

Сыном падишаха был трудно, но об этом знает только шехзаде. Со стороны моя я выгляжу баловнем судьбы. Ещё бы, повезло родиться в венценосной семье. А что стоит за этим сомнительным везением? Страх быть задушенным палачами посреди ночи без объяснения причины? Понимание того, что рано или поздно придётся убить собственноручно своих братьев, всех, до единого? Отсутствие банальной отцовской ласки, который ведёт себя со мной в первую очередь так, как должен вести себя султан с подчинёнными, забывая о семейной связи между нами? Если вам всё ещё кажется это везением, то я с радостью обменяю свою судьбу на вашу. Уж лучше быть самым бедным человеком в Империи, но зато иметь дома любящую семью, которая всегда будет на твоей стороне, чем родиться в семье султана, и от каждого члена семьи ждать ножа в спину.

Я потёр от усталости свои глаза. На сегодня хватит. Нужно идти спать и перестать себя мучить бесконечными думами. Что от них толку? Судьба не колода карт, заново не раздашь. Погасив свечи, я встал из-за стола и вышел на улицу. Приятная тёплая ночь августа пахла яблоками, коими так знаменита моя проклятая Амасья. Летний ветерочек играл с моими волосами, пытаясь хоть немного развеселить меня, а звёзды не сводили с меня своих любопытных глаз. Я потянулся и сделал глубокий вдох, а затем неторопливым шагом побрёл в сторону своего конака. Как бы там ни было, а всё таки мы живы, значит, ещё ничего не кончено.

Глава 8

Мустафа, 1545

Я возвращался в свой конак в полном умиротворении. Что-то щёлкнуло внутри меня и положило конец внутренней борьбе. «Я больше не хочу бороться, я больше не хочу бороться!» – упрямо повторял я себе под нос, шагая домой. «Кто бы что ни говорил: матушка, тётушка, Ташлыджалы с Атмаджой…Я итак слишком долго плясал под чужую дудку. Ныне покойный Ибрагим паша управлял мной так, словно я марионетка в опытных руках кукольника, и теперь я хочу пожить для себя столько, сколько отмерил мне Аллах. Мне надоело постоянно оборачиваться назад и бояться, кто что подумает насчёт моих поступков. Я хочу жить своей жизнью, и даже рискну постараться быть счастливым столько, сколько смогу. День, два, три, неважно…! Главное, успеть побыть искренне счастливым!

Улыбаясь своим мыслям, я почувствовал долгожданную лёгкость во всём теле и остановился, чтобы запечатлеть в памяти этот момент. Казалось, что сама ночь преобразилась: полная круглая луна лежала на небе куском сливочного масла, а яркие звезды были рассыпаны по небу бисером, словно нерадивая хозяйка по случайности рассыпала детали незаконченной вышивки, а я шёл домой с полной уверенностью: счастье где-то рядом.

На первом этаже обычно не горело ничего, кроме дежурной одинокой свечи, поэтому я растерялся, увидев хорошо освещённую комнату и подстреленную мною девушку, сидящую на диване и что-то записывающую карандашом на пергаменте. Я успел совсем позабыть об этой незваной гостье.

Она подняла голову от листка, на котором выводила буквы, и обернулась на звук открывающейся двери, а увидев меня, широко и искренне улыбнулась, заливаясь краской. Я подарил ей в ответ свою улыбку и подошёл ближе, спросить ради приличия как она себя чувствует.

– Шехзаде, Вы не представляете как же это скучно – лежать целый день в кровати. Просто невыносимо! День тянулся самой неторопливой улиткой в мире, а из развлечений мне не смогли организовать ничего, кроме пары листков бумаги и затупившегося карандаша.

Я сел на край дивана и наблюдал за ней, не вслушиваясь в её слова и не пытаясь понять её ломаный. Голос девушки, которая вспыхнула как пламя в этой скучной серой Амасье, был бархатным, а её речь стремительной, торопливой и очень эмоциональной. «Вот как выглядит настоящая жизнь» – промелькнуло у меня в голове, прежде чем она успела достать из тумбочки какой-то пирог с зачем-то воткнутой свечкой посередине, которую она тут же зажгла от стоящей рядом свечи и протянула мне. Я машинально взял протянутый мне пирог и с недоумением посмотрел на девушку:

– Что это?

– Сегодня шестое августа – сияла она – День Вашего Рождения. С Днём Рождения! – она зачем-то захлопала в ладоши – Загадайте желание и задуйте свечу. Вот увидите, оно сбудется!

«Какая ересь. Полное отсутствие хоть какого-то образование. Чушь, несусветная чушь и язычество.»

– Ну же? Неужели Вам нечего желать, шехзаде? – она смотрела на меня так пронзительно, что мне на долю секунды показалось, как будто эта девушка знает обо мне абсолютно всё, но это было невозможным, поэтому я отогнал излишние, уже ставшие привычными или передавшиеся мне по наследству от матери, подозрения.

Девушка ( как она сказала её зовут?) не сводила с меня пристального взгляда, которым торопила меня, а я задумался: чего я хочу? О чём мечтаю?

Закрыв глаза, я постарался прислушаться к себе. Перед глазами промелькнули все моменты, в которых я когда-то был счастлив. Неужели их так мало накопилось за тридцать лет? Несколько ярких воспоминаний из детства. Из того, светлого детства, когда мама ещё не плакала по ночам, а папа всё свободное время проводил с мамой. Принятие присяги в семнадцать лет и отъезд в Манису. Эфсун, которая умерла во время аборта. Елена, которую пришлось отпустить домой из-за того, что она была вольной женщиной, мусульманкой, и я не имел права забирать её в гарем, хоть и любил. Как мне тогда было больно…И всё? Совсем всё? М-да, с хорошими воспоминаниями, как оказалось, у меня не густо. Почему-то стало грустно и…жаль себя. Впервые. Впервые за все эти годы, впервые за тридцать лет я пожалел самого себя. Ещё бы чуть чуть, и скупая мужская слеза предательски покатилась бы по щеке, но вместо этого я открыл глаза, не понимая, что и зачем делаю, задул одинокую ( прям как я ) свечу на пироге и вопросительно посмотрел на девушку.

– Загадали желание?

Желание. Я совсем забыл загадать желание. Да и что с того? Пирог. Жалкий кусок теста, пропитанный кремом, никогда не сможет дать мне то, о чём я мечтаю.

На всякий случай я кивнул головой, чтобы девушка перестала меня мучить непонятными обрядами,но она радостно захлопала в ладоши и всучила мне в руку кухонный нож, который взяла с прикроватной тумбочки:

– Та-даааам! – хохотала она – Теперь разрежьте своей рукой, рукой именинника, праздничный торт и будем пировать. Мне удалось уговорить Япрак раздобыть нам с кухни шербета – она широко улыбнулась и подмигнула мне.

– Ааа, ты просто хотела устроить пир – я начинал понимать, что к чему, и спокойно разрезал торт напополам. Вышло два больших куска,– пойдет так?

– Нуууу – она задумчиво почесала кончик носа, хмыкнула и махнула рукой – Большому куску и рот радуется. С днём  рождения, шехзаде!

Она смотрела на меня с такой надеждой, что мне стало не по себе и захотелось не расстраивать бедняжку. Я нацепил на лицу дежурную улыбку, и стал неторопливо есть пирог, пытаясь вспомнить как её зовут.

– Единственное, что я считаю у вас более менее съедобным, так это сладости и завтрак – не замолкала девушка – остальное есть просто невозможно. Честно!

Она говорила без остановки, а я, который из-за её вопроса насчёт желаний вскрыл коробку Пандоры своих воспоминаний, почувствовал, как по сердцу словно ножом полоснули. Если бы мне в детстве сказали, что душевная боль намного страшнее физической, я бы никогда не поверил, но сейчас я точно знаю, что боль тела длится от нескольких секунд до пары минут, в то время как душевные раны затягиваются годами. Или не затягиваются вообще.

Перед моими глазами отчётливо вспыхнул образ Елены. Простая деревенская девушка. Открытая, добродушная, не из робкого десятка, она звонко хохотала во время наших прогулок по берегу реки, бесхитростно делилась своими планами на наше совместное будущее и глядела на меня с обожанием. Мы были знакомы ровно два года, из которых только одиннадцать месяцев нам удалось пожить вместе в моем дворце в Манисы. Потом вести непонятным образом достигли столицы, их перехватил Ибрагим паша, приехал в санджак, отчихвостил меня, и я, под давлением Ибрагима, отослал Елену из дворца без объяснений причин. Я не смог найти слов, чтобы объяснить ей свой поступок. Мне было стыдно перед Еленой, за то что я не смог отстоять наше право на счастье; за то, что не смог найти подходящих слов чтобы по-человечески проститься, за всё, что не смог ей сказать и для неё сделать. Елена никуда не исчезла. Она и по сей день живёт где-то внутри моего сердца, и если я закрою глаза и шепну её имя, то непременно, где бы она ни находилась, окажусь рядом с ней. Пусть не физически, но духовно. Кто знает, что из этого важнее?

– Шехзаде, шехза-деееее! – я очнулся от того, что случайная гостья, имя которой я так и не вспомнил, тянула меня за рукав кафтана. Сфокусировав на ней свой взгляд, я спросил:

– А, что? Ты не наелась, хатун?

– Нет, всё в порядке. Просто Вы молчите, не отвечаете на мои вопросы…У Вас голова болит?

– Нет, просто устал немного. Ты в порядке? Лекарь что говорит, заживает нога?

– Она со мной не говорила. Я тоже хотела бы уже, наконец, ходить. Лежать невыносимо скучно. Мне совершенно нечем заняться – она капризно надула губки и продолжила ворчать –  Книг на русском языке тут нет, арабской письменности я не понимаю, интер…ну, короче, даже поиграть не во что!

– Как это не во что? Шахматы, нарды, манкала..Чем там еще занимаются девушки? Вышивка, в конце концов! Скажи Япрак, она принесёт тебе всё необходимое для рукоделия.

– Я не умею ничего делать руками, у меня руки под клавиатуру заточены!

– Под…что? У тебя омерзительный турецкий! Ты неправильно говоришь половину слов, из-за чего тебе порой невозможно понять. Если тебе так скучно, то с завтрашнего дня к тебе будет ходить калфа и давать тебе уроки османского языка. Хоть с пользой время проведёшь.

– С удовольствием! Языки изучать я люблю!

– Вот как? Я тоже. Я свободно владею османским, персидским, арабским и итальянскими языками. На каких языках говоришь ты, хатун?

– Русский, мой родной, английский и турецкий.

– Хорошее образование для девушки из небогатой семьи. Откуда ты выучилась языкам?

– Моя семья жила в доме английского купца. Матушка прислуживала по хозяйству, батюшка смотрел за скотиной,– кормил куриц, уток, свиней; выгуливал коров, стриг овец. У англичанина не было в Московии семьи, поэтому он очень тепло относился ко мне, и учил английскому языку. Я не свободно им владею, но кое-что знаю.

– А турецкий как вошёл в твою жизнь?

– Когда мне было тринадцать лет, я, как и все крестьянские дети, начала работать. В деревне требовались поварихи и швеи, но я не умела ни того, ни другого. Тогда я пошла на рынок, а у нас в Московии собирается огромная ярмарка, и устроилась в торговую лавку помогать хозяину торговать, упаковывать товар, и разносить купленный товар по домам знатных людей.

– Торговец был турок?

– Ага – она улыбнулась и заглянула в мои глаза. Её глаза ярко горели, излучая доброту и теплоту. В целом у девушки была достаточно располагающа внешность. Ей хотелось доверять. Ей хотелось открыться.

– Это он дал тебе имя, которым ты представилась мне вчера?

– Нет. Я сама выбрала имя Эмине.

Отлично! Я забросил удочку, чтобы узнать её имя, которое я так некстати забыл, и она повторила его!

– Почему?

– Значение понравилось. Хорошо меня характеризует.

– Значит, ты надёжная, преданная и верная?

– Именно так! Знаю, преданность не всесильна.

Стоп. Откуда она знает эту фразу?Я те же самые слова писал в дневнике к тот день, когда меня лишили санджака в Манисе и отправили в Амасью. Всё -таки Атмаджа был прав и это шпионка, которая рылась в моих бумагах, читала дневник и сейчас проговорилась? Я насторожился.

– С чего такие выводы? В Османской Империи преданность на вес золота. Например, в услужении у султана не все те, кто происходил из знатных семей, добивались больших высот в карьере, зато все, кто был предан падишаху, получали и титулы, и хорошее жалование.

– Меня тоже предавали. И не один раз. Но знаете что? – она подняла глаза на меня и наши взгляды вновь встретились. Что-то было в этом её взгляде. Что-то неуловимое, потустороннее, глубокое и вместе с этим доверчивое и наивное.

– И что же?

– Неважно, как поступают другие. Важно как поступаешь ты сам.

Даша, 1545

Он смотрел на меня с недоумением, а я настолько привыкла фантазировать о нем, что еле сдерживалась от того, чтобы не накинуться на него с поцелуями и объятиями. На протяжении последних пяти лет я столько раз мечтала о нем перед сном, сочиняла небольшие романтические рассказы о нас с ним, часто мысленно обращалась к нему, называя его своим мужем, что сейчас не чувствовала себя так, словно передо мной был совершенно незнакомый, чужой человек. Для меня он был чем-то привычным и всегдашним, но я не могла ему об этом сказать, поэтому подозревала, что со стороны моё поведение кажется чересчур легкомысленным. Возможно, он считает меня легкодоступной женщиной или вообще видит во мне какую-то шпионку, но я не могла смотреть на него иначе, так заигралась я со своим воображением.

– На улице снова дождь. Вот уже два дня идёт, не переставая. Я так хочу спать. Спасибо за то, что уделили мне время, шехзаде. Торт был действительно очень вкусным. Надеюсь, у Вас хоть немного поднялось настроение. А теперь я, пожалуй, попробую уснуть.Понимая, что своим поведением я могу всё испортить, я постаралась придать своему лицу менее радостный вид и первая свернула беседу:

Благодаря Бога за то, что на самом деле меня не мучили мигрени, которые всегда приходят ко мне в гости во время осадков и терзают нестерпимыми головными болями, от которых редко когда какая таблетка помогает, я демонстративно перевернулась на правый бок и прикрыла глаза.

Шехзаде, явно растерянный таким поведением ( в кои-то веки кто-то посмел первым завершить с ним беседу! ), ещё немного посидел на краешке моего дивана, затем поставил  тарелку с недоеденным пирогом мне на тумбочку и поднялся в свои покои. Я только слышала, как скрипели ступени деревянной лестницы и еле сдерживала улыбку, которую вызывало у меня каждое движение шехзаде.

Неужели я здесь! Здесь, в Амасье, рядом со СВОИМ шехзаде!! Кто бы мог в это поверить? Может, на самом деле я оступилась и при падении настолько сильно ударилась головой, что мой разум в отставку подал, и на самом деле я лежу сейчас в какой-нибудь психушке под препаратами, а всё происходящее бред? Или может я впала в кому? Как бы там ни было, а вопреки моим ожиданиям, страшно мне не было. Главное, не перебирать в голове то, что может вызвать панику, и тогда всё будет в порядке.

Очень некстати мозг начал подкидывать всякие «а если…», но я мастерски направила ход мыслей в другое русло и решила, что буду думать обо всех последствиях моего пребывания в прошлом и поиска обратной дороги как-нибудь потом, а пока буду наслаждаться моментом и шансом, который редко кому выпадает.

Уснуть не удавалось. Еще бы! Столько эмоций, чувств и впечатлений! Столько всего хотелось посмотреть, сделать, сказать. Подстёгивало то, что я не знала, когда закончится сказка и меня вернёт в моё время. Не хотелось терять ни минуты драгоценного времени, и я в который раз пожалела о раненной ноге. Если бы не она, я бы столько всего могла посмотреть, столько сделать!

Дома меня никто не ждал, торопиться было некуда и не к кому, так что я спокойно наслаждалась удивительным приключением, которое выпало на мою долю. Я ведь всегда знала, главное, верить! Тот, кто верит в чудеса, обязательно попадает в них, и то, что сейчас происходит со мной ещё одно доказательство этому!

В целом, мне везло. Везло во всём, кроме любви. Я всегда влюбляюсь безответно, так уж повелось, а началось всё с одного парня, о котором я вам сейчас и расскажу. Мне было шестнадцать лет, и вроде бы ничего не предвещало беды, пока однажды по телевизору я не увидела одного артиста. Девятнадцатилетний безумно красивый брюнет с большими карими глазами, от которых просто невозможно было оторваться пленил меня с первого взгляда. С тех пор я стараюсь не смотреть в карие глаза,– для меня это слишком опасно.  И вот я решила, что добьюсь его, чего бы мне это ни стоило. Шансов, конечно, было мало, особенно если учесть то, что он был золотой молодёжью, а я обычной девчонкой из неблагополучной семьи. Наполеон Бонапарт, моя любимая историческая личность  говорил, "«В моем словаре нет слова «невозможно»." Прочитав однажды эту цитату, я сделала её своим девизом по жизни. Через два месяца с того момента, как я впервые увидела его по телевизору, я уже знала его адрес и телефон. Ещё через полгода мы были знакомы.

Отношения были сложными. Непростыми. У нас были абсолютно одинаковые дурацкие характеры, и каждый день мы пытались доказать друг другу, кто же из нас круче. Мы ссорились в пух и прах, ненавидели друг друга, любили, и снова ссорились.  Я была влюблена без памяти, молода и тогда еще не знала, что мужчинам ни в коем случае нельзя демонстрировать любовь и идти к ним с чистым, открытым сердцем. Нет, их такое не интересует. Им нужны игры и разные манипуляции манипуляции, на которые я просто не способна. Через какое-то время наши отношения закончились, но я не смогла его отпустить.

Мы были лучшей парой, а затем лучшими врагами, и именно в тот момент я поняла, что ненависть намного честнее любви. Не все те, кто говорили о любви, действительно любили меня, за то те, кто кричали ненавижу, никогда не врали. Ненависть всегда говорит правду.

Однажды со мной случилась беда.  Куча друзей, которая меня окружала, испарилась словно по мановению волшебной палочки.  Лучший друг сделал вид, что никогда не был знаком со мной, и я осталась одна. Тёмная полоса в жизни длилась несколько лет. И только один человек все эти долгие годы поддерживал меня и обещал, что все будет хорошо.  Это был тот самый мальчик, моя бывшая большая любовь и мой лучший враг. Человек, которого я любила всепоглощающей любовью и который с такой же силой ненавидел меня в ответ, стал единственным, кто протянул мне руку помощи, когда я падала с обрыва.

Я разлюбила его, когда мне было двадцать девять. Просто позвонила, извинилась за все те глупости, которые творила в его адрес и годы нервотрепки, сказала,  что хочу попробовать научиться жить без него. Он тогда бросил мне с вызовом "да ты не сможешь".

– Разреши мне хотя бы попробовать – попросила я, и больше никогда ему не звонила, не писала, и не видела. Сейчас мне тридцать шесть  лет. Я  по прежнему влюбляюсь безответно в карие глаза, так уж повелось, но однажды…

Я даже думала грешным делом, уж не мешает ли мне дух шехзаде Мустафы строить отношения с другими мужчинами, я ведь принадлежу ему, его рабыня? Мистика, конечно, но как утешение срабатывало безотказно: приятнее считать себя фавориткой шехзаде, а не невостребованной бабой под сорок. Хотя бабой назвать меня, конечно, сложно: подростковый стиль в одежде, невысокий рост, невероятное, детское жизнелюбие скрывало мой возраст лучше любого ботекса: больше двадцати семи мне редко когда давали, и мальчики засматривались на меня от двадцати трёх до тридцати. Плюсом назвать это сложно, ведь всем им не нужны были серьёзные отношения, плавно перетекающие в семейную жизнь, но моему самолюбию это всё-таки льстило. Представьте только, как приятно ходить на свидания с молоденькими мальчиками, и листая соцсети видеть обрюзгших, полу лысых морщинистых мужей своих знакомых!

У любой медали две стороны: самолюбие я тешила, но ночами ревела в подушку в голос от одиночества. Мальчики, с которыми я встречалась не могли дать мне заботу, чувство защищенности и всех прочих вещей, в которых нуждается абсолютно любая женщина. Да, да, даже если девушка бьёт себя в грудь и говорит, что она и бизнес сколотила, и квартиру сама себе купила. И на море возит себя четыре раза в год, ей все равно хочется чтобы рядом был внимательный и заботливый мужчина, в объятьях которого она будет чувствовать себя в полной безопасности.

Я была одиноким островом в море, что раскинулось от жизни до погоста, и вот сейчас я здесь, в двух шагах от того, кого называла идеальным мужем, считала заботливым смелым сильным шехзаде, и была абсолютно уверена в том, что в прошлой жизни мы были вместе. Стоп! Если мы были в прошлой жизни вместе, то получается, что у него сейчас есть прошлая версия меня. У него уже есть Эмине!

От внезапно пришедшей мысли в мою голову я подскочила на диване и завертела туда сюда головой. Захотелось немедленно найти домик, в котором располагается гарем, и узнать, кто конкретно ходит к шехзаде на хальветы и как часто. Есть ли у него фаворитка, любима наложница? Может, у него даже уже есть дети…Я ведь совершенно ничего о нем не знаю. Брать за основу сериал было бы смешно и глупо, а исторические книги никогда не писали ничего про любовь, потому что это не было отражено ни в одном документе и информация попросту не сохранилась до наших дней.

Сон окончательно меня покинул. Я попробовала встать, но раненая нога все ещё болела так, что наступить на неё было невозможно. Ревность скользкой мерзкой змеёй заползла в моё сердце так, что невозможно было усидеть на месте. От отчаяния захотелось кричать, плакать, ползти в гарем, лишь бы узнать, есть ли кто-то у шехзаде. Да и как не быть? Такой красивый, такой воспитанный, ухоженный, заботливый…Как всё просто в двадцать первом веке, а? Для того, чтобы узнать, свободен ли интересующий тебя молодой человек, достаточно посмотреть на его соцсети, но что делать в шестнадцатом веке, да ещё и в мусульманской стране, где отношения строились совсем не так, как мы привыкли это видеть, и максимально скрывались? А он не просто парень из соседнего села, он шехзаде. В его распоряжении есть целый гарем, никаких запретов на вечера в компании приятных стройных красавиц, которых ещё и обучили любовному мастерству так, что я им и в подмётки не гожусь. Уж куда мне до них, таких обученных и утончённых! Я ни на одном музыкальном инструменте сыграть не могу, а от моего пения из ушей может разве что кровь пойти, да и танцуя я как бревно! Он никогда на меня не посмотрит, тем более в сравнении с этими, обученными средневековыми эскортницами!

Чёрт! Даже отмотав время на четыреста восемьдесят лет назад я по-прежнему остаюсь чьей-то фанаткой, которая носится со своей невзаимной любовью, как курица с яйцом! Когда и кто навесил на меня этот проклятый венец безбрачия? В каком веке я так нагрешила, что расхлёбываю это уже не одно столетие? Кто отнял у меня право быть счастливой? Что я сделала не так?

Крупные слёзы обиды покатились по моим щекам. Я закусила краешек одеяла, чтобы не зарыдать так громко, как хотелось моей душе,  рухнула лицом в подушку и затряслась от беззвучных рыданий и чувства безысходности. За закрывшими глаза веками проплывали лица всех тех, кто вытер ноги о мои чувства, и казалось, беспросветная тьма и одинокое существование, на которое я была обречена, не закончится никогда. Я ведь не принцесса, а значит, никакой принц на белом коне не придёт и не спасёт меня. Точка.

Глава 9

Мустафа, 1545

Ещё один привычный день: утренняя молитва, завтрак, заседание дивана, стрельба, обед в саду с Ташлыджалы и Атмаджой, приём просителей, жалобщиков и послов, трёх часовая работа с документами, ужин с матушкой.

Последнее давалось сложнее всего. Нет, не подумайте: я люблю свою валиде и всегда заступаюсь за неё и защищаю её, но некоторые черты её характера мне очень тяжело переносить. Так сложилось, что она воспитывала меня одна, и до семнадцати лет я почти не общался с отцом, да и потом, в принципе тоже. Один раз приехал принять присягу, где был назначен санджак беем Манисы, да отправился в вверенный мне санджак. Затем последовало ещё парочку взаимных визитов, в поход даже сходили вместе, да на этом и заканчивалось наше общение. Интересно, у младших братьев такие же холодные отношения с отцом, или я чего-то не знаю? Страшно не хочется, чтобы слова матери оказались правдой. «Отец никого не видит, кроме сыновей этой змеи Хюррем!»; «Посмотри, Мустафа, Селима постоянно ловят на проступках, и где он? До сих пор в Манисе. А тебя чуть что тут же выслали за тридевять земель. О каком непредвзятом отношении ты мечтаешь, сынок?» «Дети Хюррем были с отцом до семнадцатилетия, конечно, он к ним прикипел, а ты ему словно чужой. Ты на его глазах не рос, как они, к тебе и отношение другое».

Я не мог не ужинать с матушкой, но каждая совместная трапеза становилась для меня чем-то невыносимым. Я не хотел слышать то, что она говорит об отце и братьях, но Махидевран Султан говорила без умолку. Мои жалкие попытки поменять тему разговора встречались прохладно, новая тема для беседы никак не поддерживалась и через пару минут она опять начинать старую песню о том, какие все вокруг плохие и что меня не сегодня завтра убьют.

Слушая одно и то же на протяжении стольких лет, волей-неволей заразишься этой подозрительностью, но я держался до последнего и как мог сохранял в памяти все светлые, совместно прожитые моменты с отцом и братьями. Конечно, их было мало, но они были и занимали не последнее место в шкатулке моих воспоминаний. Вот я маленький, несусь с деревянным мечом в руках по огромному саду дворца Топкапы. За мной гонятся служанки, но их длинные платья не позволяют им догнать меня и я, счастливый этим обстоятельством, несусь на поиски папы сломя головы. Нахожу его, как правило, в красивом большом шатре. Он гордо восседает на своих подушках и задумчиво смотрит на столик перед собой, на котором разложена карты мира. Напротив него сидит ещё молодой Ибрагим паша и, активно жестикулируя, что-то объясняет повелителю. Мне становится интересно, что они задумали, и я влетаю в беседу с обещаниями отрубить голову любому, кто посмеет пойти против султана Сулейман хана. Папа добродушно смеётся, поднимает меня одной левой и сажает к себе на колени, а Ибрагим начинает показывать на карте план похода, в который они пойдут осенью.

Когда родились погодки Селим и Баязид мне было девять лет. Именно в тот год мы с Матушкой покинули Топкапы и переехали жить в старый дворец, поэтому в детстве я не общался с братьями, да и наши мамы были против какого-либо общения. Шли годы, каждый рос сам по себе: Селим и Баязид во дворце, рядом с отцом ( как я завидовал тогда тому, что они могут видеть и говорить с папой каждый день, в то время как я, находясь в другом дворце, получал лишь редкие письма и ещё более редкие встречи). Я был ужасно зол на отца, а матушка только подливала огонь и настраивала не только против султана, но и против младших братьев. К сожалению, вышло с точностью до наоборот: вместо любой ненависти я проникся к братьям безграничной любовью. Расстояние помогло мне дофантазировать их образ в голове, а за редкостью встреч поводов для ссор у нас не было, вот и вышли идеальные отношения.

Когда мне исполнилось семнадцать лет, мы с матушкой поехали в Константинополь на присягу. Об этом моменте мечтает каждый шехзаде. Матушка подобрала самую дорогую для из которой сшили мне кафтан для присяги, а сам я усердно зубрил слова, которые необходимо произносить перед лицом султана и целым янычарским корпусом. Братьям на тот момент было уже по восемь лет, и разница в возрасте помогла меня почувствовать себя их покровителем: старшим, сильным, мудрым. Они были ещё желторотыми птенцами, а я уже успел пригубить несколько глотков из чаши под названием «судьба шехзаде», и, в отличии от них, знал, что закон Фатиха делает каждого из нас беспощадным убийцей собственных братьев. Выбора нет. Точнее, когда-то он, наверное, был, и его сделали в пользу братоубийства, так что теперь все шехзаде любят друг друга ровно до тех пор, пока жив их отец. Потом начинается резня, в которой победителем выйдет только он. Как это объяснить ребёнку? Как это осознать и принять когда тебе семнадцать? Как можно ужинать за одним столом, вместе посещать пятничный намаз, стоять друг за друга горой перед врагами и в конце поднять руку на того, для кого ты был когда-то роднее всех? Мне тридцать, и я до сих пор не могу принять этот закон.

Когда я принимал присягу, то около двух месяцев, пока меня не подготовили к переезду в Манису в качестве санджак бея, мы с матушкой прожили в Константинополе. Маме это давалось особенно трудно, потому что ежедневно она видела ту, которая украла её счастье. Хюррем Султан. Не знаю, любила ли Махидевран Султан ещё моего отца, или в ней больше играло задетое самолюбие, но пока мы там жили, матушка похудела так сильно, что на её лице появились ярко выраженные скулы.

За эти два месяца я очень сдружился с Селимом и Баязедом. Не столько потому, что мы были братьями, а больше из жалости. Я сочувствовал их судьбе. Я знал, как больно будет однажды узнать, каков путь у каждого шехзаде. Понимал эту боль, которую почувствует каждый из них перед тем, как примет то, что необходимо принять. И хотел хоть как-то облегчить их страдания. В каждом моем поступке, слове, жесте было столько любви, что мальчишки не устояли и открыли мне свои детские сердца. Селим по секрету рассказал, что боится вида крови и не хочет никогда ходить в походы. Баязид, наоборот, рвался в походы и сожалел о том, что не родился обычным солдатом. По его словам учится в Эндеруне намного интереснее, чем получать образование во дворце.

Потом я уехал в Манису. Встречи стали редкими, но я писал братьям длинные письма, посылал подарки, приезжал на важные советы в Топкапы, а один раз даже остался регентом на время похода. Отношения у нас выстроились крепкие, дружеские. Я мало-помалу открывал им неудобную правду о жизни шехзаде, делясь своим опытом, но делал это мягко, подготавливая их к главному. Когда настало время рассказать им про закон Фатиха, я увел их на охоту. Мальчишкам было двенадцать лет, мне двадцать один. За моей спиной уже был четырёхлетий опыт управления санджаком, опыт управления столицей в качестве регента и я в их глазах выглядел весьма солидно.

– Баязид – обратился я к младшему, и тот с готовностью подбежал ко мне – Мы сейчас охотимся на куропаток, стреляем по ним из лука, а вечером будем ими ужинать, но однажды придёт время, когда мы будем целиться друг в друга.

Он посмотрел на меня выпученными глазами и даже рот раскрыл от удивления:

– Это ещё зачем, Мустафа? Зачем нам стрелять друг в друга, мы же братья!

– Мы шехзаде, Баязид -вздохнул я -Мы делаем так, как положено. Принимаем присягу, не опускаем бороду, не заводим детей пока не покинем пределы Топкапы, не совершаем никях…

– Ну никях это глупости – хихикнул юноша -Меня эти глупые рабыни ничуть не интересуют. Что с них толку? Они даже говорить не могут ни о чем, кроме своих нарядов и причёсок, фуууу, скукотища.

– Ну, это ты сейчас так думаешь – я потрепал его по волосам – Есть правила, Баязид, традиции. И мы по ним должны жить. Слышишь?

Тот только кивнул головой, и заглядывал своими большими, детскими и такими невинными глазами в мои глаза, а я должен был сейчас разрушить его мир. Сам.

– Ты совсем глупый, Баязид – заржал Селим – Мустафа нам намекает на закон Фатиха, помнишь, мама говорила, что однажды начнётся война между нами и мы должны хорошенько подготовится, потому что в живых останется кто-то один.

– Враки! Как я могу пойти на тебя или на Мустафу? Селим, ты сам не понмиаешь о чем говоришь!

– А о чём по-твоему тогда говорила мама?

– Она имела в виду что мы будем бороться за трон, и самый умный и сильный из на станет султаном, а все остальные будут его во всём слушаться и превратятся в рабов.

– Аллаха! Превратятся в рабов Аллаха, Баязид. То-есть будут убиты и станут жить на небе.

Вспыльчивый Баязид не усидел на месте и полез на Селима с кулаками, а я ринулся их разнимать. Дрались они периодически: амбициозный холерик Баязид и мягкий неконфликтный Селим редко когда могли находится в одном помещении без ссоры долее десяти минут. Соперничали абсолютно во всем, но хитрый Селим всегда выходил сухим из воды, а дерзкий Баязид получал взбучку за двоих.

Я вынырнул из своих воспоминаний и потёр глаза. Матушка обмолвилась за ужином, что меня давно не было в гареме. Что ж, во избежании новых причитаний с её стороны, проведу сегодняшнюю ночь с кем-нибудь. Кто там у меня есть?

???

Если цена твоей собственной жизни – жизнь другого человека, значит, нужно принимать правила игры, наплевав на родственные связи и чувство жалости, которое так часто приводит нас совсем не к тому финишу, к которому ты шёл. Казалось бы, сущий пустяк,– уступить кому-то карету, кусок ткани, двести грамм риса или коня, – и вот ты уже голодный оборванец, который вынужден ночевать на улице из-за того, что уступил последних карету и коня. Доброта не должна причинять тебе неудобства, и уж тем более лишать жизни. Если я уступлю трон одному из своих братьев, меня не поблагодарят, а убьют. Я это усвоил слишком рано и вёл себя соответственно: внешне выглядел дружелюбным и соблюдал все правила приличия, а внутри готовился к предстоящей битве шехзаде. В повседневной жизни я не проявлял  интереса к трону, наигранно интересовался походами и воинской карьерой, в семейных разговорах соглашался с тем, что лучшим наследником престола стать может только шехзаде Мустафа, а из меня вышел бы неплохой главнокомандующим османским флотом. В общем, старался ничем не отличаться от других шехзаде так, чтобы про каждого из нас можно было сказать как хорошее, так и плохое.

Иногда я даже представлял, что говорит о нас Повелитель, оставаясь с Матушкой наедине:

«Мустафа слишком много на себя берёт, дорогая. Вон, гляди, собрал вокруг себя целую армию приспешников, того и гляди свергнет меня с престола силком. Селим грешит выпивкой, но для меня он абсолютно безопасен. Сидит себе в Манисе, попивает вино ( да, харам, но всё лучше, чем вокруг себя янычар собирать неизвестно с какой целью!), и не суёт свой нос куда не просят. Баязид вырос сильным и смелым воином, но что-то как-то слишком уж любит воевать и горячиться по каждому поводу. При таком правителе головы будут лететь направо и налево, а это не есть хорошо. Приструнить его как-то надо, да как? Возраст уже не тот, чтобы перевоспитывать. Джахангир неизлечимо болен, с него и спроса нет. Все мои надежды были на шехзаде Мехмеда, но Аллах распорядился иначе. Уж не Михримах Султан ли на трон сажать, Хюррем?»

На самом деле все были не так просты, как казались. Это в глазах отца мы были ещё детьми, которые не до конца осознают своё положение. На деле мы все давно уже выросли, всё поняли и смирились с будущим, которого было не избежать. Каждый держал в рукаве свой козырь, и мог его вытащить в любой, самый неподходящий для противника, момент. У меня тоже были свои козыри, но об этом потом. А ещё у каждого из нас были сторонники, которые тоже нет-нет да и подкидывали дровишки в начинающий разгораться костёр междоусобицы. К сожалению, их неконтролируемые никем действия, которые они мнили за помощь, иногда выходили боком: султан мог посчитать, что заговорщики действовали не самовольно, а по приказу шехзаде, и тогда суровая кара не заставляла себя долго ждать. В своё оправдание лишь скажу, что никто из шехзаде не был настолько глуп, чтобы предпринимать хоть какие-то видимые действия и рисковать своей репутацией в глазах отца. Мы действовали хитрее и чаще были со спины, а на людях широко улыбались друг другу, ходили вместе на охоту и играли навязанные ожиданиями общества роли любящих братьев.

Невинным из нас был разве что Джихангир. Не знаю, кому повезло больше: ему или нам, но из-за состояния своего здоровья из нашей смертельной гонки он выбил без особых потерь, даже умудрился сохранить себе жизнь, прекрасно понимая, что через какое-то время ему придётся похоронить нас одним за другим, и остаться с тем, кто займёт пост одиннадцатого султана Османской Империи, вытерев как ни в чем не бывало окровавленные руки после братоубийства так, как будто он только что подстрелил неосторожного перепела или косулю. Будет ли его любить Джихангир? Сможет ли простить все злодеяния и принять со смирением жестокие традиции осман, или навсегда затаит в глубине души обиду на нового султана, оплакивая по ночам насильно прерванные жизни тех двоих, кто не сумел выжить?

Быть шехзаде,– значит чувствовать себя лошадью на скачках, на которую все делают ставки. Повелитель, все паши и янычары уже давно выбрали себе любимчика в надежде, что именно их «жеребец» дойдёт до финиша первым и ликвидирует других. Одни пытаются как-то помочь тому, на кого сделали ставку, другие молча с азартом наблюдают как разворачиваются события, не принимая в этом активного участия, но все ждут. Что им наши жизни?

Верить никому нельзя. Даже когда хочется. Кто-то назовёт это излишней подозрительностью, а я назову это куда проще: судьба каждого шехзаде. Мы переписывались, ездили друг к другу в санджаки в гости, вместе участвовали во всех, требуемых нашими традициями, мероприятиях, дарили друг другу подарки.

Да, именно подарки были нашим оружием. Подарить отравленную пищу или одежду, пропитанную ядом, конечно, не рискнул бы никто: вряд ли за преждевременное убийство брата султан бы погладил по голове, поэтому действовали хитрее. Некоторое время назад я приобрёл двух симпатичную рабынь на рынке, и отправил их братьям в качестве подарка. Оба получили подарок, и девушки оказались в их гаремах. У одной девушки не было никакого задания от меня, а вот у второй, которую звали Лале, было задание подсыпать шехзаде яд во время трапезы, но не сразу, а спустя какое-то время, чтобы это выглядело так, будто девушку подговорил кто-то другой, когда она находилась уже в гареме.

–//-//-

Лале жила в гареме уже полгода. Но шехзаде Мустафу так и не видела. Складывалось, будто бы у шехзаде что-то не так с мужским здоровьем, настолько редко он вспоминал про свой гарем. В распоряжении Мустафы было двадцать три девушки, но среди них ни одной фаворитки, что тоже было делом нетипичным. Из сплетен, которые гуляли по гарему, девушка выяснила, что девушки побаивались шехзад, что он якобы проклят.

– Как проклят? – ахнула Лале, жалея о том, что её сюда отправили.

– А вот так! Все, в кого наш шехзаде влюбляется, умирают.

Лале нервно сглотнула. В е случае умереть должен был как раз таки шехзаде, а не она, а девушка продолжала шокировать её другими подробностями гаремной жизни в Амасье:

– Он и сам это знает, поэтому любовь ни с кем не крутит, в гарем заходит только по необходимости, и больше двух – трёх раз редко когда кого к себе вызывает вновь.

Шло время. Лале убеждалась в том, что всё, что ей говорили ранее, не было страшилкой для новеньких рабынь, а являлось правдой. Узнала она и про судьбы бывших фавориток шехзаде: одна девушка, у которой через пару недель после родов умер ребёнок, повесилась. Ещё одна по никому неведомым причинам сожгла себя заживо: просто однажды ночью подошла к факелу, которым освещался коридор гарема, и поднесла к нему свою длинную косу, которая, конечно же, мгновенно вспыхнула.

Находится в гареме такого шехзаде было страшно, но Лале была здесь на задании, наградой за которое была свобода. А что может быть важнее свободы? Вы только представьте себе, какое это счастье: просыпаться, когда захочешь, есть, что захочешь, делать что захочешь и когда захочешь. Жить по чужой указке привыкаешь, но свобода всё равно остаётся самым заветным подарком, которого ждёшь от судьбы, и который так редко выпадает на чью-то долю.

– Если у тебя всё получится, то ты не только останешься жива и получишь свободу, но так же я обеспечу тебе достойное содержание до конца твоих дней, хатун,– говорил ей хозяин, сажая в карету.Заполучить свободу можно было всего несколькими способами: выйти замуж за того, за кого распорядится валиде, и стать свободной после смерти своего престарелого мужа ( а выдавали, как правило, за уважаемых пашей лет пятидесяти и более ); самой дослужиться в гареме до глубокой старости и быть отправленной на покой и заслужить свободу в качестве награды за какое-то задание. Лале выпал третий случай: её направили в качестве подарка в Амасью, вручив баночку сильного быстродействующего яда.

– Отправляйся немедленно в хамам, Лале хатун, тебя ночью шехзаде ожидает. Да по-шустрее!Прошло уже полгода, а Лале даже ни разу не видела шехзаде. Как тут исполнить приказ и получить свою награду? Создавалось ощущение, что шехзаде Мустафа, и правда, болен по-мужски. Лале, которая в начале так обрадовалась возможности обрести свободу так скору, начинала терять всякую надежду и считать свою миссию просто невыполнимой, как сегодня к ней подошла калфа и сказала:

Вот она! Отличная возможность справиться с заданием. Лале быстро отбросила пяльца в вышиванием и, широко улыбаясь, поспешила в сторону хамама, представляя, как будут проходить её дни, когда рабство закончится.

Даша, 1545

Современный человек, который орёт, что стал совершенно свободным по сравнению с людьми из двадцатого столетия, как последний наркоман зависит от гаджетов. Смартфон как продолжение руки. Без него мы не знаем сколько сейчас времени, как куда-то пройти, не можем вызвать такси или расплатиться в магазине. Отними его у нас, и мы, как беспомощные дети, впадаем в панику, выпадая из жизни.

Первые два дня я была настолько поглощена сюрреалистичностью всего происходящего, что забыла о том, что раньше без телефона в руках не могла даже дойти до «Пятёрочки», а если он разряжался где-то в дороге, то мучилась паническими атаками. Здесь же, пока я пыталась поверить во всё происходящее, разглядывала быт и пробовала невкусную для современного человека средневековую еду, наслаждаясь общением с шехзаде, я на некоторое время забыла про телефон, но сегодня день не задался с самого утра.

Проснувшись после вчерашней ночи, которую я провела, рыжая в подушку почти до рассвета, я почувствовала первые признаки паники. Диагностированное несколькими годами ранее тревожно-фобическое расстройство вернулось со всеми своими симптомами: тахикардия, приступы паники, бессонница, неконтролируемое чувство страха и ощущение приближающейся смерти. Чувства, которые я не пожелаю испытать даже самому злейшему врагу, но с которыми я жила с триннадцати лет.

Очень не вовремя я вспомнила, что таблетки, которые я принимаю от тахикардии, остались в номере отеля и я осталась без них. Обнаружение этого факта только добавило паники: а что, если сердечный ритм сам по себе не успокоится, ведь он с таблетками не всегда сразу приходил в норму? Как раньше жили без таблеток от аритмии? Что вообще в средние века делали с такими болезнями, которые вроде как болезнями и не считаются, но доставляют кучу неудобств и заставляют испытывать сильный страх? Я вспомнила всё, что когда-либо читала про тахикардию. Так, Даша, успокойся. Тахикардия не является болезнью, это либо признак панической атаки, либо расстройство блуждающего нерва, либо временный сбой…Временный? Помню, как-то когда у меня дома закончились таблетки, тахикардия длилась почти пять часов, не проходя, и я начала боится, выдержит ли сердце столько времени такого усиленного ритма. На следующий же день я побежала к терапевту, и он, в отличии от меня, не воспринял всерьёз моё заболевание, сказав, что это не опасно, что редко когда любой тип аритмии указывает на проблемы с сердцем, и что тахикардия не требует отдельного лечения. Возможно, это и так, но так как я накручивала себя мыслями из серии «Что будет, если сердце так и не успокоится и не перерастёт ли учащённый пульс в инфаркт?», то сердце моё без таблеток достаточно долго приходило в норму.

В попытке отвлечься ( а я за собой замечала, что стоит мне сместить фокус внимания с учащённого пульса на что-то другое, как я тут же успокаивалась, и пульс опускался до привычных восьмидесяти ударов в минуту ) я встала с кровати и попробовала наступить на больную ногу. Больно, но вполне терпимо. Рана затягивалась довольно-таки быстро, потому что на все всегда всё быстро заживало, как на собаке, но долго ходить я пока не могла. Аккуратно, стараясь почти не давить весом на ногу, я доковыляла до тумбочки, на которой была моя сумочка. Внутри лежал телефон, зарядка от него, загран.паспорт, несколько бесполезных в оказавшихся условиях тысяч турецких лир, блеск для губ, расчёска, духи и…таблетница!! Я тут же схватила её в руки, открыла, и увидела что там есть все необходимые таблетки: анаприлин, тералиджен, МИГ. Выпив необходимую дозу анаприлина, я подуспокоилась и повеселела. Повертела в руках телефон и включила экран. Надо же, есть ещё целых пять процентов. Можно попробовать сфотографироваться с шехзаде, только как ему объяснить, что это за аппарат такой и что такое фотографироваться.

Я наслаждалась ощущением телефона в руках. Не смотря на то, что связи не было, сам факт того, что я верчу в руках айфон как-то успокаивал. Я вернулась на диван и залезла на него, сложив ноги по турецки и решила снять короткое видео с обстановкой османского домика. Освещение было хорошее: огромные османские окна способствовали максимальному проникновению света в помещение ( ну ещё бы, электричество-то пока не изобрели ), и кадр должен был выйти хороший. Я посмотрела в зеркало,– вид, конечно, не ахти. В принципе я не нравилась себе без макияжа, а тут ещё и вид был заспанный, залежавшийся, растрёпанный. Кое-как приведя себя в Божеский вид, я поставила камеру на 0,5, перевернула телефон основной камерой на себя, и начала снимать обзор на средневековую обстановку конака шехзаде. Это, такое привычное и родное занятие, помогло мне отвлечься, возвращая меня на несколько минут в привычную рутину. Снимая и комментируя обстановку, я развеселилась и даже не услышала, как открылась дверь домика и внутрь вошёл тот самый агрессивный бородач. Он в два шага преодолел расстояние от двери до меня, и, выхватив из моих рук телефон, начал рычать что-то на османском языке. Османская разговорная речь мало чем отличалась от современного турецкого, и понять его я принципе было можно, правда, та злоба, с которой он произносил каждое слово, и тот запал, с которым он это делал, превращал всё в пустой набор непонятных для меня звуков. Он тыкал в телефон, видимо, пытаясь узнать у меня, что это, а я лихорадочно соображала, на что может быть похож айфон и за что его можно выдать. В голову, как назло, ничего подходящего не приходило, а этот дикарь уже схватил меня правой рукой за горло и прижал к стене. Мне стало трудно дышать, и я закашлялась. Мои жалкие попытки высвободиться закончились ничем, и я не на шутку испугалась. Неужели я так глупо умру, попав в прошлое? И как это будет выглядеть в 2025 году? Как пропала без вести, или что?

Жить хотелось сильно, не зря же говорят, что инстинкт самосохранения базовый, а значит один из самых сильных. Я пыталась ударить его ногами в пах, дотянуться руками до лица, но он был в разы выше меня и сильнее. От недостатка кислорода голова начала кружиться. Только бы не потерять сознание, только бы не потерять сознание. Почему никто не приходит? Я повернула голову влево и с надеждой посмотрела на дверь, но подмога не приходила. Попыталась кричать, но изо рта выходил не крик, а хрип, который вряд ли кто мог услышать. Силы покидали меня, перед глазами всё помутилось. Неужели он и правда убьёт меня? Это конец, такой нелепый?

О чём люди думают перед смертью? Что испытывают: страх, смирение или надежду? Чьи лица проносятся перед глазами в этот момент? Когда-то я прочитала, что люди перед смертью вспоминают того, кого сильно любят или любили. Я не вспоминала никого, и не чувствовала ничего, кроме упрямого неверия в то, что умираю. Время будто остановилось: я не слышала  абсолютно никаких звуков и медленно теряла сознание, даже перестав сопротивляться.

Глава 10

Мустафа, 1545

С годами хальветы стали чем-то обыденным, девушки в гареме – предсказуемыми и однотипными, а сам половой акт давно перестал представлять из себя что-то большее, чем ряд физических упражнений с вознаграждением в виде тридцати секундной эйфории. Я уже не запоминал ни лица тех, кого приводили в мои покои на ночь любви, не ощущал ни трепета ни, нежности. Пустота. Наверное, это самое страшное, что может испытывать человек,– чувство безразличие.

Я машинально приготовился к хальвету, занял своё привычное место у окна, спиной к двери, и ждал, когда после стука в дверь и моего позволения ко мне войдёт та несчастная, которой выпало сегодня выпить из моего стакана равнодушия пару горьких глотков. Надо будет на утро отправить ей щедрый подарок, чтобы как-то сгладить свою холодность. Не забыть бы.

Я обернулся уже в тогда, когда рабыня стояла на коленях в паре шагов от меня, опустив низко голову так, чтобы видеть только пол, и покорно ждала, когда я разрешу ей встать. Порядок действий, который диктовали обычаи: рабыня, которая не смеет даже глаз поднять или издать звука без дозволения на то мужчины, и властный султан или шехзаде, который берёт девушку за подбородок, разрешая тем самым не только встать, но и взглянуть на него.

Для девушек поход на хальвет был судьбоносным моментом потому что он, во-первых, сулил сундучок с тканями и украшениями утром, а во-вторых продвигал их по иерархической лестнице внутри гарема. Так, девушка, побывавшая на хальвете хотя бы раз, из самого низшего статуса джарие становилась гёзде, которая побывала в покоях господина неоднократно, икбал, а те, кому удалось родить сына, становились султаншами.

Я знал, что гарем это некий прообраз армии: свои порядки, режим, звания. Именно поэтому там, как и в военно-политическом кругу, зачастую разыгрывались самые настоящие баталии и плелись интриги. Калфы, которые работали в гареме и следили за порядком, старались следить за тем, чтобы не было открытых конфронтаций и драк, но предотвратить мелкие пакости, которые девушки делали друг другу, было невозможно. Как женщинам запрещено было лезть в дела мужчин, так и мужчины в свою очередь никогда не занимались делами гарема, разве что там случалось что-то совсем из ряда вон выходящее будь то нападение на кого-то или драка.

Я подошёл к рабыне, аккуратно взял её за подбородок и позволил встать на ноги, а затем заглянул ей в глаза. Её горящие любопытством глаза пронзили меня, я же не испытал ничего, кроме чувство стыда за свою бесчувственность. Не хотелось ничего, даже спрашивать её имя. К чему все эти бесполезные разговоры, если я её больше никогда не увижу?

Даша, 1545

Я очнулась на своей диване. В комнате не было никого. Приподнявшись на подушках, я потёрла шею. Я спаслась? Но как? Совсем ничего не помню. Голова болела немилосердно, но пробовать здешние лекарства рисковать не хотелось. Хватит и того, что мне каждый день во время перевязки мажут ногу какой-то вонючей кашеобразной жижей, от которой тоже не ясно, чего ждать: заживления или заражения крови.

– Очнулась? – Япрак внесла какую-то ароматную выпечку, от которой ещё шёл пар. Видимо, только из печи. – Я принесла нам к чаю, правда, они не сладкие, а с фаршем, но тоже вкусно. Или тебе хотелось бы сладкого?

Забота Япрак до слёз растрогала меня. Только сейчас я поняла, насколько, живя столько лет одиноким бобылём, я отвыкла от человеческой заботы. За последние пять лет ни один человек не приехал ко мне, когда я плохо себя чувствовала. Никто не привозил мне лекарства и не заваривал горячий чай, всё и всегда я делала сама, в любом состоянии. А тут, совершенно незнакомый человек принёс перекусить, думая, что я могла проголодаться.

Тем временем Япрак расставила традиционные турецкие стаканчики, поставила булочки и села на подушку, лежащую на полу, напротив меня.

– Что со мной было? – спросила я, с хватая рукой тёплую мягкую булочку и вдыхая аромат свежего хлеба.

– Наверное, ты хотела попробовать походить. А может меня искать вставала или по нужде, не знаю, но когда я вошла в дом, ты лежала вон тут – она указала пальцем в сторону той стены, у которой меня зажал агрессивный хмырь, собираясь придушить,– Я думаю, тебе не хватает свежего воздуха. Надо спросить позволения у шехзаде, и если он разрешит, выводить тебя посидеть в саду. Ходить пока не советовала бы, но посидеть на свежем воздухе было бы полезно. Ты как? Что скажешь?

– Я была бы тебе очень признательна! Дома так скучно! Тебя постоянно нет, шехзаде со мной не сидит. Я от тоски галлюцинации видеть начну скоро – захохотала я.

– Это точно. Без воздуха нельзя. Даже овец пастись выпускают, а тут живой человек взаперти сидит, нехорошо.

Я с благодарностью посмотрела на Япрак и улыбнулась. Кажется, я успела обрести себе здесь подругу, значит, уже будет по легче, но почему же тот подонок не довёл своё дело до конца? Почему оставил в живых? Проучить хотел или не знал, как потом объяснить шехзаде мою внезапную кончину? Кстати о шехзаде…

– А шехзаде ещё не вернулся? За окном так темно…который час?

– Уже поздно. Солнце село. Шехзаде сегодня в гареме ночует, велел привести кого-то на хальвет.

– На хальвет…а он разве не в своих покоях принимает наложниц?

– Нет, ты что? В домике, где живёт гарем, есть отдельные покои для этого. Но он скоро вернётся. Шехзаде никогда там не ночует.

– А у шехзаде есть фаворитка?

– Нет, нету. По секрету скажу тебе,– проклятье на нем.

– Что, проклятье? Что за…какое ещё проклятье, Япрак, ты о чем?

– Все женщины, с которыми у него были чувства, умерли. Вот поэтому в гареме бояться, если он зовёт кого-то на ночь любви более одного – двух раз.

– А он что?

– Что он…Он и не зовёт никого больше пары раз. Знает.

– А дети у него есть? Ну, может от предыдущих, умерших девушек?

– В том-то и дело, что нет. И это тоже неспроста. Никто от него понести не может. У всех его младших братьев кажется есть дети, а ему Аллах не даёт. Говорю ж, проклятье.

– Проклятых принцев любовью лечат – уверенно сказала я, не зная. Радоваться ли от того, что у него нет постоянной наложницы, или сходить с ума от ревности из-за того, что Мустафа сейчас, вот прям в эту самую минуту, с кем-то развлекается.

– А ты?

– Что я?

– Ты уже здесь несколько дней. Тебя никто не будет искать?

Её вопрос полоснул меня прям по сердцу. Ведь действительно, в своём, двадцать первом веке получается, что туристка приехала в Амасью, заселилась в отель, вышла прогуляться в музей шехзаде и больше не вернулась. Конечно, в регистрационной карточке у них есть все мои данных, правда, толку от этого ноль: у меня ни мужа, ни семьи. Нет никого, кому бы можно было позвонить и сообщить страшную весть о пропавшем без вести человеке. В принципе мало кто заметит моё исчезновение, разве что ученицы, которым я даю уроки турецкого, и больше никто. Как это страшно,– осознать, что ты абсолютно никому не нужна настолько, что даже в экстренной ситуации тебя даже не попадут в розыск.

– Эй, да ты опять побледнела. Что с тобой сегодня? Я открою окно. Голова не болит?

– Да, мне и правда сегодня что-то нехорошо, Япрак. Спасибо тебе. Можно я лягу спать?

– Так ты и не поела ничего, и чай не допила. Голова кружится? Тебя тошнит? Позвать лекаря?

Чем больше она проявляла заботу ко мне, тем сложнее было сдержать слезы, которые готовы были вот-вот политься из глаз. Я легла на левый бок, отвернув от Япрак лицо, укуталась с головой одеялом и, буркнув «Спокойной ночи», сделала вид, что сплю.

Как только дверь за Япрак закрылась, я вылезла из одеяла и дала волю чувствам. В доме не было ни шехзаде, ни слуг и я, пользуясь случаем, дала выход чувствам и зарыдала в голос. Да, в круговороте ежедневных дел, с бесконечными социальными сетями мы не замечаем того, насколько мы на самом деле одиноки, но стоит отобрать все гаджеты, которые отвлекают от реальной жизни и создают иллюзию того, что ты востребована ( а как иначе, несколько тысяч подписчиков и лайков, я нужна людям! ), и мы неминуемо сталкиваемся нос к носу с одиночеством, которое шептало  на ухо мерзким, издевательским тоном голоса  «Смотри, ты одна. Никому нет до тебя дела.Жива ли, мертва ли…какая разница?Ты никому не нужна! После твоей смерти никто никогда тебя не вспомнит, никто не придёт к тебе на могилу.». От таких слов по коже шли мурашки, и я закрывала ладонями уши, как упрямый ребёнок, который не хочет ни слышать, ни принимать правду. Самое обидное было то, что слова, которыми Одиночество било меня по щекам, являлись правдой, а от правды, как говорится, не уйдёшь.

Ну почему, почему так? Неужели я и правда какой-то лишний человек на этой планете? Неужели я не нужна никому ни в современном мире, ни даже в прошлом? Япрак сказала, что Мустафа – проклятый шехзаде. Но проклятой здесь была только я. Почему? Что я сделала не так? Неужели кому-то перешла дорогу, и на меня навели порчу? Или это бумеранг за когда-то сделанное и давно забытое зло кому-то в детстве? Как известно, дети жестоки, но я не помню того, чтобы кого-то обижала. Скорее, было всегда наоборот.

– Ну почему, почему, почему, почему именно мне суждено быть вечно одинокой? В чем я провинилась? В чёёёёём??? – кричала я, захлебываясь слезами – За чтооо?

В этот момент кто-то схватил меня за руки и прижал к своей груди, терпеливо претерпевая хаотичные удары моих кулачков по своему телу. Я трепыхалась в руках этого сильного мужчины, как рыба, которая пытается вырваться из цепких рук рыбака и прыгнуть обратно в реку, но все мои попытки были тщетны. Он прижал меня к себе, а когда я, устав от попыток высвободиться из этих объятий, обмякла в его руках, стал гладить меня правой рукой по голове, давай мне успокоиться и выплакать все накопившиеся слёзы.

– Ну всё, всё, всё. Всё позади. Я рядом. Тебе ничего не угрожает – приговаривал он тихим шёпотом, и тут я по голосу узнала шехзаде. Я прижалась к нему крепче и прошептала в ответ:

– Мустафа…Ты…Ты пришёл. Ты почувствовал и не оставил свою бедную рабыню в лапах накатившей депрессии.

– Я рядом. Всё в порядке. Ты просто устала. Устала находиться вдали от дома. Устала сидеть в четырёх стенах. Я всё понимаю. Совсем скоро это закончится. Где ты живёшь? Я прикажу, чтобы тебя на карете доставили до дома. Потерпи еще чуть-чуть. Нога почти зажила, совсем немного осталось, и я отпра....

Я не дала ему говорить. Подняв голову вверх, я закрыла его рот своими губами и мы слились в страстном поцелуе. Он пытался что-то говорить про то, что скоро отпустит меня даже не догадываясь, что всё моё счастье заключалось в нём одном.

Странная ситуация: для Мустафы я была случайным человеком. Незнакомка, которая совершенно случайно оказалась в его доме, которую, как бездомную собаку, подобрали под окнами и приютили, чтобы вылечить и выкормить, и, если ей повезёт, оставить у себя, в том время как для меня он был кем-то родным. Кем-то, о ком я давным-давно всё знала ( ещё бы, столько книг перелопатить о его судьбе ). Кем-то, к кому я относилась так, будто мы прожили в браке не менее десяти лет ( виной тому сотни бессонных ночей, во время которых я визуализировала нашу счастливую, полную любви семейную жизнь ). Мне было с ним легко и комфортно, потому что для меня он давно уже стал близким человеком, а ему это могло показаться подозрительным. Ещё бы: мусульманская страна, строгие средневековые правила, и та детская непосредственность, с которой я я относилась к нему, могли вызвать кучу ненужных вопросов, поэтому я отстранилась от него, опустила стыдливо глаза и наигранным тоном скромницы сказала:

– Простите, я…Я не знаю, что на меня нашло, шехзаде. Этого больше не повторится.

– Ни о чём не беспокойся – он погладил меня по щеке и улыбнулся – Я всё понимаю. Хочешь сладкого? Говорят, оно женщинам настроение повышает.

Я пожала плечами, а он стал подниматься наверх. Видимо, в его покоях был накрыт столик с чаем и сладостями для перекуса. Пока шехзаде не было, я вытерла слёзы, поправила волосы и похлопала себя по щекам, чтобы немного освежить лицо. Сколько дней я не была в душе? Сколько не красила лицо? Чёрт, наверное, я сейчас так плохо выгляжу: красные от слёз глаза, припухшее лицо, ещё и без макияжа. В таком виде я вряд ли заинтересую шехзаде, нужно завтра же попросить Япрак отвести меня в хамам. Слава Богу, в сумочке есть косметичка: посмотрим, как отреагирует Мустафа, когда увидит меня при полном параде.

Тем временем мой принц уже спустился с лестницы с тарелочкой, на которой лежали аппетитные кусочки пахлавы и лукума. Как только я увидела этот натюрморт, живот призывно заурчал.

– Ого – засмеялся Мустафа, услышав урчание моего живота – Да ты не на шутку проголодалась. Тебя не забывают кормить?

Его весёлое настроение передалось мне, и от недавней грусти не осталось ни следа. Я уселась на кровати поудобнее, сложив ноги по-турецки, и с аппетитом стала уплетать пахлаву за обе щёки.

– Знаешь – продолжал шехзаде, который сел напротив меня на подушку, которая лежала на полу и была предназначена для того, чтобы на ней сидели во время трапезы и тоже налегал на сладкое – Я думаю, что тебе стало так грустно потому что ты постоянно сидишь дома. Это моё упущение. Занимаясь государственными делами я сосем забыл о том, что у меня дома находится гостья, которая заперта в доме абсолютно одна. Я умею не только признавать свои ошибки, но и быстро исправлять их, поэтому завтра же мы с тобой совершим небольшую прогулку.

– Я бы с радостью, шехзаде, тем более я обожаю прогулки, но боюсь, моя нога ещё слишком слаба для такого, хотя мне безумно, безумно надоело сидеть в четырёх стенах наедине с собой.

– Не беспокойся. Для прогулки, которую задумал я, тебе хватит сил.

– Заинтриговали.

– Ещё бы – он щёлкнул меня по носу как маленького ребёнка – Так что веди себя хорошо.

– Обещать не буду, но постараюсь.

– Впервые слышу такой ответ.

– В смысле?

– В прямом. Обычно мне дают только положительные ответы.

Я засмелась:

– Простите, я забыла, что Вы шехзаде. Впервые в жизни разговариваю с человеком с таким статусом в обществе. Скажу честно, беседовать со столь высокопоставленными лицами мне ранее не приходилось, поэтому могу что-то делать не так, как того требуют местные правила приличия.

– Правила просты: будь скромна, учтива, вежлива и покорна. Этого достаточно.

– С последним будут проблемы – буркнула я так, чтобы шехзаде не смог разобрать мои слова.

– Ну как, наелась? Теперь уснешь?

– Да, спасибо за заботу. Всё было очень вкусно.

– Вот и славно! Надеюсь, тебе стало лучше и теперь ты сможешь заснуть.

– Надеюсь, что так и будет. – я с благодарностью посмотрела в его карие глаза, которые светились добротой и спокойствием, и мне так не хотелось отпускать его, но задерживать его у меня не было ни повода, ни права. – Спокойной ночи!

– И тебе спокойной ночи, Mâvi boncuk.

Прежде, чем уйти, Мустафа по-отечески поцеловал меня в лоб и поднялся к себе наверх. Как бы мне хотелось сейчас уснуть в его объятиях, но пока что это был невозможно. Пока что. Посмотрим, что будет впереди.

???

Чтобы победить нужно держать ситуация под контролем. А чтобы держать ситуацию под контролем, нужно находиться как можно ближе к сопернику, чтобы видеть обстановку изнутри, а не снаружи. На поверхности у каждого из нас всё выглядит красиво: все мы с виду культурные и порядочные люди, которые знают в какой ситуации как следует себя вести, что сказать, что надеть, но стоит нам оказаться у себя дома, где нас никто не видит, как маска тут же слетает с наших лиц и мы выпускаем из клетки своё настоящее «Я».

Именно по этой причине я никогда не делаю выводы о состоянии дел соперника по внешним признакам. Снаружи всех всегда всё хорошо, ведь никто не выносит сор из избы. Чтобы увидеть, как у человека на самом деле обстоят дела, нужно идти к нему в гости. Именно там откроется, что мужчина в приличном кафтане сидит дома на одном хлебе и воде как раз таки чтобы позволить себе именно такой кафтан. Именно дома ты услышишь, как скандалит та самая семейная пара, которая в обществе смотрится идеально. Только дома ты обнаружишь, что человек, который сыпет цитатами, чтобы прослыть умным, не имеет дома ни одной книги, и на самом деле нахватался верхушек, не имея за плечами никакого образования.

Девушка, которую я в качестве подарка отправил в гарем брата, обещала прислать мне в письме засушенную розу в том случае, если ей удаться сблизиться с шехзаде и побывать на хальвете несколько раз. Прошло уже полгода, но заветного письма я так и не получил. Неужели Мустафа так углубился в дела санджака, что даже не заглядывает в гарем? А как же физиологическая потребность? Допустим, он ни в кого не влюблён и не хочет никакой романтики, но должен же он как-то удовлетворять потребности тела, которые нам диктуют инстинкты? А что, если Лале чем-то выдала себя, и её давно уже казнили? Или, наоборот, она очаровалась шехзаде и решила пойти наперекор моему приказу?

Вариантов развития события была куча, и мне это не нравилось. Не люблю развилки. Всё должно идти согласно плану, без каких-либо отклонений. Я сам поеду к брату в гости и выведаю всю обстановку. Но ехать одному в такую даль, тем более без повода как-то уж слишком подозрительно. Сделаем этот визит семейным. Мустафа всегда любил, когда мы собирались все за одним столом и ьбеседовали за ужином. Наивный! Ему кажется, что мы все так близки, но на самом деле между нами пропасть. Разные матери, десятилетняя разница в возрасте, раздельное детство. Когда я родился, Мустафа не жил во дворце. Впервые я увидел его только спустя семь лет, когда он приехал в столицу на опоясывание мечом Османа, но затем он почти сразу отправился в санджак, и с тех пор не приезжал в столицу. С чего бы мне испытывать к нему тёплые братские чувства? Всего этого я не понимал, но был рад пользоваться тем, что на братских чувствах можно играть.

Я сел за стол и стал писать письмо нашей сестре, Михримах Султан, в котором предлагал ей нанести визит Мустафе в Амасью, объясняя это тем, что все мы давно не виделись, и пока нет никакого похода и все сидят по санджакам, можно встретиться, в противном случае ещё чуть-чуть и мы забудем, как выглядим. В том, что Михримах разделит мои мысли и с энтузиазмом примет приглашение, сомнений не было. Она та еще любительница семейных посиделок, которые, в виду того, что мы все живём далеко друг от друга, случались довольно-таки редко, чтобы от них отказываться. Запечатав письмо своей печатью, я положил его на стол. Утром посыльный принесёт свежую почту, и заберёт письма, которые я подготовил к отправке. Довольный собой, я приказал готовить к хальвету одну из рабынь и пошёл готовиться к приятному времяпрепровождению.

Лале

В гареме все мечтали попасть на хальвет, ведь дорога в покои шехзаде была устлана золотом. После ночи любви рабыня получает украшения, хорошие ткани, золото, а если хальветы становятся регулярными, то и собственную комнату, улучшенное меню и роскошные наряды. Какой женщине не хочется всего этого? На хальвет обычно рвались, только не в гареме Мустафы. Так как его считали проклятым шехзаде, то девушки предпочитали оставаться нищими, зато живыми рабынями. Именно по этой причине факт того, что меня выбрал шехзаде, не вызвал сплетен и завистливых взглядов в мою сторону. Скорее, сочувствие. Любая другая на моем месте молила бы Аллаха о том, чтобы это было в первый и в последний раз, но только не я.  Я сделала всё, что было в моих силах, лишь бы понравиться Мустафе, запомниться ему, не стать одной из, а врезаться в его память. От этого зависела моя свобода, а что может быть дороже этого?

Кто не был рабом, тому не понять, каково это: вставать, когда тебя будят, делать то, что велят, есть то, что дают и никогда, вы слышите?, никогда не иметь возможности сделать что-то, что тебе действительно хочется. Ты не можешь отказаться от работы, выйти в любое время на улицу или прилечь, когда плохо себя чувствуешь.На всё это ты должна сперва получить разрешение, а что может быть унизительнее этого?

Стать свободной…такой шанс выпадает одной из ста, и раз уж мне посчастливилось попытать своё счастье, я пойду на всё, чтобы выиграть в этой игре.