Валерий Рябинин
Последний выбор князя Василько

XIII век. Эпоха, когда брат идет на брата, а за княжеский стол платят кровью. На востоке уже поднимается пыль от копыт непобедимой Орды. В это смутное время рождается ростовский князь Василько Константинович – правитель, чья душа стремится не к бранной славе, а к созиданию.

Вынужденный с юности держать в руках меч, он проходит путь от мальчика, познавшего горечь первого боя, до мудрого мужа, пытающегося сшить распадающийся мир. Но ни острый клинок, ни крепкие стены не могут остановить огненный вал, идущий с Востока.

Когда Русь падет под ударами Батыя, князю предстоит сделать главный выбор – не между победой и поражением, а между жизнью в бесчестии и смертью во имя того, во что он верил.

Это масштабный исторический роман о трагедии поколения и о силе духа, который не сломить даже в горниле величайших испытаний. История о том, что настоящая победа – это верность себе до самого конца.

Глава 1. Свет над озером Неро

Метель кружила над Ростовом третий день. Белые вихри плясали меж куполов Успенского собора, заметали торговые ряды, стучались в ставни боярских теремов. В княжеских хоромах, что высились над замерзшим озером Неро, готовились к празднику Рождества Христова.

– Скоро, княгиня Елена, скоро уж, – успокаивала повивальная бабка Ярослава, поправляя подушки в опочивальне. – К заутрене, глядишь, и разродитесь.

Константин Всеволодович, князь ростовский, мерил шагами гридницу. При каждом повороте тяжелый плащ на меховой подкладке взлетал за плечами. У расписной печи грелись бояре – старый Гюрята, молодой Семен Творимирич, тысяцкий Федор. Разговор шел о делах торговых – булгарские купцы привезли восточное серебро, да застряли на переправе.

– Подождут до Крещения, – махнул рукой князь. – Не впервой им зимовать в наших краях.

Вдруг где-то наверху, в женской половине терема, раздался крик. Константин замер, прислушиваясь. Потом быстрыми шагами направился к лестнице.

В этот миг городской колокол ударил к заутрене. Медный голос поплыл над заснеженными кровлями, и тут же ему откликнулись колокола малые – с приходских церквей, с монастырей за городской стеной. Ростов пел в ночи, встречая Рождество.

Княгиня Елена родила сына с последним ударом большого колокола.

– Живой! Крепкий! – выдохнула Ярослава, принимая младенца. – Ишь, какой беленький, словно снежок первый!

Старуха завернула дитя в мягкое полотно, поднесла к свече. При колеблющемся свете младенец казался прозрачным – кожа тонкая, жилки голубые просвечивают, волосики светлые, как лен.

– Константин Константинович, – прошептала измученная родами княгиня. – По деду нареченный будет…

Но князь, склонившийся над женой и сыном, покачал головой:

– Погоди, милая. Взгляни на него – весь светится, будто васильки в пшенице. Быть ему Васильком. А в крещении – Василием, по святому Великому.

Ярослава запеленала княжича покрепче и понесла показать боярам. В сенях споткнулась о порог – странное дело, сорок лет по этим хоромам ходила, каждую щелку знала. Вышла на крыльцо, глубоко вдохнула морозный воздух.

И тут колокольный звон оборвался. Не постепенно затих, как обычно, а резко, будто великан-звонарь разом выпустил все веревки.

В наступившей тишине раздался хриплый голос:

– Вижу! Вижу!

У подножия крыльца, прямо в сугробе, стоял на коленях городской юродивый Лихой Игнат. Седые космы разметались по плечам, глаза закатились, показывая белки.

– Степь горит без огня! – выкрикивал безумец. – Небо чернеет без тучи! Скачут тени на конях без седоков! Плачет земля русская! Ой, плачет!

Стража бросилась к нему, но Игнат уже валился в снег, бился в судорогах. Пена шла изо рта, пальцы скрючились.

– Несите его в людскую, – приказала Ярослава, крепче прижимая к груди спеленатого младенца. – Отпоите теплым квасом, укройте.

Но что-то кольнуло старую женщину под сердце. Сорок лет принимала она княжеских детей, видала всякое. Только такого страшного пророчества в час рождения – не припомнит.

Перекрестилась и поспешила в хоромы.

К крестинам метель утихла. Солнце выкатилось из-за лесов, осветило белое безмолвие. Озеро Неро спало подо льдом, только у берега, где били ключи, чернела полынья – дышало озеро, не давало морозу взять себя в полон до конца.

Успенский собор сиял, как снежная гора. Епископ ростовский Кирилл встречал княжескую процессию у врат. Константин нес сына на руках, рядом шла княгиня, поддерживаемая боярынями. Следом – бояре, дружинники, купцы, ремесленники. Весь Ростов собрался поглядеть на наследника.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

Святая вода коснулась головки младенца. Все ждали крика – редкое дитя спокойно переносит погружение в холодную купель. Но княжич молчал, только широко раскрыл глаза – серо-голубые, как небо перед грозой.

– Знамение, – шепнул кто-то в толпе.

Епископ тоже заметил необычное спокойствие младенца. Задумчиво погладил седую бороду, потом обернулся к иконостасу. Там, меж ликов святых, вился резной орнамент – виноградная лоза с листьями и гроздьями. А между листьев мастер-резчик вплел полевые цветы – васильки.

Владыка протянул руку, сорвал один резной цветок – дерево было старое, сухое, лепесток отломился легко.

– Нарекается раб Божий Василий, – произнес епископ, касаясь деревянным васильком лба младенца. – Да будет он тверд в вере, как этот храм. Да будет чист помыслами, как полевой цветок. Да не сломит его буря, как не сломила василек среди пшеницы.

После службы князь пригласил знатных гостей на пир. В гриднице накрыли столы, внесли жареных лебедей, поросят, пироги с рыбой. Мед лился рекой, заморское вино искрилось в серебряных чашах.

Но праздничное веселье то и дело прерывалось. Купец из Булгара, Махмуд, рассказывал последние вести:

– Неспокойно в степи, князь. Кочевники волнуются, на восток глядят. Говорят, там новый хан объявился, всех под свою руку собирает.

– Далеко восток, – отмахнулся боярин Гюрята. – Нам ли, за стенами каменными, бояться степняков?

– Далеко, да метко, – покачал головой булгарин. – Этот хан не такой, как прежние. Чингис имя ему. Железный закон у него – кто покорился, тот живет, кто противится – под корень. Города сметает, как пыль.

– Сказки, – фыркнул молодой Семен Творимирич. – Мало ли ханов в степи? Придут к нашим границам – встретим, как встречали дедов их.

Князь Константин молчал, задумчиво вертя в пальцах серебряную чашу. Потом поднял глаза:

– А что юродивый наш, Игнат? Очнулся?

– Лежит без памяти, – доложил тиун. – Бредит все про черное небо да коней без всадников.

– Игната слушать надобно, – неожиданно подал голос старый дружинник из-за дальнего стола. – Он при твоем батюшке, князь, неурожай предсказал. И пожар великий. Все сбылось.

Разговор становился невеселым. Константин поднялся:

– Будет о дурном! Сын у меня родился, наследник! Растить его будем для славы и чести земли Ростовской. За Василька Константиновича! Горько!

– Горько! – подхватили гости.

А наверху, в тереме, княгиня Елена кормила сына. Младенец жадно присосался к груди, причмокивал, сучил ножками. В окно било солнце, по стенам плясали радужные зайчики от наледи на стекле.

– Василек мой, – напевала мать. – Васильковый цвет мой ясный. Вырастешь – добрым молодцем станешь, людей защищать будешь…

За окном каркнул ворон. Княгиня вздрогнула, прижала сына крепче.

– Спи, мой свет. Спи, не слушай черную птицу. Мама рядом, мама бережет…

Но отчего-то тревога не отпускала материнское сердце. Словно тень легла на светлый зимний день.

***

Зима выдалась долгая. До самого Благовещения лежали снега, озеро Неро вскрылось только к Пасхе. Но княжич рос крепким – к весне уже переворачивался, тянулся ручками к солнечным пятнам на полу, гулил, когда мать пела колыбельные.

Лихой Игнат очнулся через неделю после Рождества. Ничего не помнил – ни своего пророчества, ни того, как бился в снегу. Только жаловался, что снятся ему сны нехорошие – все кони какие-то скачут, копытами гремят.

– Не иначе как бесы его мучают за святость, – решили горожане.

А весной пришла весть, которая заставила вспомнить зимнее пророчество. Купеческий караван принес известие: далеко в степях, за Великой рекой, хан по имени Чингис покорил все кочевые племена. Китайскую стену перешел, города жгет, людей в полон уводит тысячами.

– Вот оно, черное небо Игнатово, – шептались на торгу. – Вот они, кони без седоков – так быстро скачут монголы, что их самих за конскими гривами не видать.

Князь Константин выслушал купцов, наградил за вести, но виду не подал, что встревожен. Только велел дружинникам мечи наточить получше да в дозоры за город чаще ходить.

А маленький Василько тем временем учился ползать по медвежьей шкуре в материнской светлице. Солнце било в слюдяные окошки, пахло воском от свечей, ладаном от домашней божницы. Княгиня Елена вышивала пелену для церкви – золотыми нитями выводила херувимов.

– Ишь, ползун мой, – улыбалась она, глядя, как сын пытается дотянуться до клубка шерсти. – Весь в батюшку – упрямый. Что задумал, то и сделает.

И правда – княжич полз и полз, пыхтя от усердия, пока не схватил красный клубок. Победно взвизгнул, покатил по полу.

– Смотри-ка, – удивилась мамка Домна, входя со свежими пеленками. – Другие детки в его годы едва сидеть начинают, а наш уже как воин – к цели идет.

Княгиня перекрестила сына:

– Дай Бог, чтобы цели его были благие. Дай Бог, чтобы не знал он горя…

Но материнская молитва не всегда доходит до небес. Или доходит, да отвечает Господь не так, как просят. Ибо каждому свой путь начертан, и Васильку Ростовскому суждено было пройти свой до конца – через радость и горе, через битвы и потери, через подвиг и смерть.

А пока он рос, окруженный любовью и заботой. Учился ходить, держась за материнскую руку. Учился говорить – первым словом было "мама", вторым – "дать". Засыпал под сказки няни Домны про Илью Муромца и Добрыню Никитича. Просыпался с петухами и бежал к окну – смотреть, как солнце встает над озером.

Детство в Ростове Великом.

Глава 2. Звон больших колоколов

– Василько! Куда ты, пострел! – кричала нянька Домна, выбегая на крыльцо. – Вернись сей же час!

Но пятилетний княжич уже мчался через двор к воротам. Белая рубашонка развевалась, русые волосы растрепались, босые пятки мелькали по утоптанной земле.

– Молитву не дочитал, каши не доел! – причитала Домна. – Что скажу княгине?

Василько выскочил за ворота детинца и помчался к озеру. Утро стояло росное, июньское. Над водой клубился туман, в камышах крякали утки. У причала покачивались рыбацкие лодки.

– Дядька Нестор! – закричал княжич, увидев знакомую сгорбленную фигуру. – Возьми меня с собой!

Старый рыбак обернулся, усмехнулся в седую бороду:

– Э, княжич, рано тебе еще. Вон какой малой. Утопнешь – что князю-батюшке скажу?

– Не утопну! – Василько топнул ногой. – Я плавать умею! Мне ребята показывали!

– Боярские дети без присмотра шляются, им можно. А ты – наследник. Тебе положено в тереме сидеть, книжки читать.

Княжич насупился. Нестор вздохнул, поманил пальцем:

– Ладно, слушай. Не возьму в лодку, да научу кое-чему. Видишь озеро?

– Вижу.

– А что видишь?

– Воду, – пожал плечами Василько.

Старик покачал головой:

– Эх, княжич. Озеро Неро – оно как большое око Божье. Все видит, все помнит. Вот гляди – сейчас тихо, гладко. Это озеро думает. Мелкая рябь пойдет – смеется. А коли вдруг почернеет да забурлит без ветра…

– Что тогда? – заинтересовался мальчик.

– Тогда жди беды. Озеро беду чует заранее, предупреждает. Я шестьдесят лет на этих берегах живу, знаю.

Василько присел на корточки у самой воды, вгляделся в темную глубину.

– А рыба там есть?

– Рыбы полно. Щуки, окуни, лещи. А в самой глубине, говорят, сом живет – с теленка размером. Только его никто не видел.

– Я увижу! – решительно заявил княжич. – Вырасту – поймаю!

– Может, и поймаешь, – улыбнулся Нестор. – Только запомни, княжич: не все, что в глубине прячется, наверх вытаскивать надобно. Иное лучше там и оставить.

Василько хотел спросить, что это значит, но тут послышался топот. Молодой дружинник в кольчуге бежал от ворот:

– Княжич! Мать зовет! Гневается!

Пришлось возвращаться. У терема ждала княгиня Елена – красивая еще женщина, только в русых косах серебряные нити появились, у глаз морщинки легли.

– Опять убежал? – Голос строгий, но в глазах тревога. – Сколько раз говорила – не ходи один к озеру!

– Мама, я с дядькой Нестором был! Он про озеро рассказывал!

Княгиня вздохнула, притянула сына к себе:

– Василек мой непослушный. Что мне с тобой делать?

От матери пахло травами – мятой, чабрецом, еще чем-то горьковатым. Этот запах последнее время преследовал Василька повсюду. Раньше мама пахла розовой водой и медом.

– Пойдем, – княгиня взяла сына за руку. – Дьякон Георгий ждет. Нынче новую букву учить будешь.

В маленькой горнице при домовой церкви пахло воском и старым пергаментом. Дьякон Георгий – тощий, с длинным носом – уже разложил на столе учебные принадлежности: восковую дощечку, стило, Псалтырь.

– Аз, буки, веди, – начал Василько скороговоркой. – Глаголь, добро…

– Не спеши, – остановил дьякон. – Буква – она как человек. К ней с почтением надобно. Вот смотри – "Азъ". Знаешь, что означает?

– Первая буква.

– Не просто первая. "Азъ" – это "я". Каждый человек с себя начинается. "Азъ есмь" – я есть. Понимаешь?

Василько кивнул, хотя не очень понимал. Взял стило, старательно вывел на воске косую палочку с завитком.

– А теперь сам придумай, на что похожа буква.

Княжич прищурился, повертел дощечку:

– На парус! Вот мачта, вот полотно надулось!

– Парус, значит, – усмехнулся дьякон. – Что ж, может, и правда поплывешь куда. Только помни: "Азъ" – это ответственность. Сказал "я" – отвечай за слова и дела.

После урока Василько долго сидел в своей каморке, водя пальцем по выцарапанной букве. "Азъ есмь Василько", – шептал он. Слова казались важными, взрослыми.

***

Как-то вечером, когда солнце садилось за леса, Василько снова оказался у озера. Но теперь не один – вся детвора княжеского двора собралась играть. В земле чавкала вода, липкий глинистый берег местами уходил под сапоги. Ребята визжали, кидались мокрыми комьями, кто-то сорвался с крутого откоса и плюхнулся в холодную лужу.

Озеро встретило Василька серым блеском. Лёд ещё не отошёл от берега – в полыньях покачивалась ржавая трава, обнажённые коряги торчали, как пальцы великана. Берег был скользкий, насквозь мокрый. Тишина глухая, как под колпаком. Ни кваканья, ни ветра – только редкие капли падали с деревьев в воду.

Вдруг Митька показал на воду:

– Глядите!

Озеро, спокойное весь день, вдруг почернело. Без ветра, без тучи – просто стало тёмным, как дёготь. И забурлило мелкими злыми волнами.

– Домой! – крикнул кто-то из старших. – Живо домой!

Дети бросились бежать. Василько обернулся на бегу – озеро уже успокаивалось, но чернота не уходила.

«Жди беды», – вспомнились слова Нестора-рыбака.

Беда пришла через три дня. Гонец из Владимира загнал коня. Великий князь Всеволод Юрьевич Большое Гнездо преставился.

Весь Ростов загудел, как улей. Смерть великого князя означала перемены. Большие перемены.

Василько стоял у окна, смотрел на двор, где в лужах отражались хмурые тучи.

Детство кончалось.

Глава 3. Под сенью Большого Гнезда

Похоронный звон плыл над Владимиром. Медные голоса колоколов сливались в скорбную песнь, уходили в серое небо, растворялись над потемневшими лесами, где снег в низинах еще не сошел. Ветер тянул сыростью, и под ногами хлюпала талая вода.

Василько стоял в Успенском соборе между отцом и дядей Юрием. Впереди, на высоком постаменте – гроб. Великий князь Всеволод Юрьевич Большое Гнездо отправлялся в последний путь.

«Дедушка», – подумал княжич, хотя видел грозного владыку всего два раза в жизни. Огромный был человек – плечи не проходили в дверь, голос гремел, как труба. А теперь лежит тихий, руки на груди сложены, лицо восковое.

– Вечная память! – возгласил митрополит.

– Вечная память! – подхватили певчие.

Князь Константин наклонился к сыну, шепнул:

– Поклонись деду, сын. Пусть все видят, что внук Великого Гнезда здесь.

Василько подошел к гробу, поклонился в пояс. Мертвец казался чужим – где грозные брови, где орлиный взгляд? Только седая борода та же, расчесанная, умащенная.

После отпевания – поминальный обед в палатах. Съехались князья со всей Северо-Восточной Руси. Восемь сыновей Всеволода сидели за одним столом – Константин, Юрий, Ярослав, Святослав, Иван, Владимир… Василько сбился со счета.

Василько сидел за детским столом с другими княжичами. Ели молча – даже дети чувствовали напряжение. Только младший Святославич, пятилетний, громко требовал еще меду.Разговор за столом шел тихий, осторожный. Все понимали – теперь, когда отца не стало, начнется дележ. Не наследства – власти. Кому Владимир, кому Суздаль, кому малые города? – Тише ты! – одернул его старший брат. – Не видишь – отцы наши думу думают?

И правда – взрослые князья о чем-то шептались, хмурились, качали головами. Василько видел, как отец с дядей Юрием переглядываются. Оба – старшие сыновья Всеволода, оба готовы вцепиться в главный стол, как волки в добычу.

Василька привели с собой – пусть княжич привыкает. Усадили на лавку в углу, дали деревянного коня.Через месяц после похорон деда князь Константин созвал бояр на совет. Собрались во владимирской гриднице – огромной палате с расписным потолком. За длинным столом сидели знатнейшие мужи: седобородый Гюрята, молодой Творимирич, воеводы, тысяцкие.

– Господа бояре, – начал Константин. – Отец наш преставился, царствие ему небесное. Теперь решать – кому на Владимирском столе сидеть.

– По завещанию покойного великого князя, – встал Юрий, – стол Владимирский – мой. При свидетелях сказано, в грамоте записано.

– Завещание против обычая идет! – возразил Константин. – Испокон веку старшему сыну – старший стол. Я старший – мне и княжить.

– Ты сам говорил, брат, что Ростовом править хочешь. Так правь Ростовом, а Владимир – мне оставь.

– И Ростовом, и Владимиром править могу! Как батюшка правил!

Голоса становились громче. Бояре переглядывались – не с тревогой, а с расчетом. Чью сторону выгоднее принять?

Василько слушал, но мало что понимал. Взрослые слова – "стол", "удел", "старшинство" – кружились в голове. Скучно стало. Тихонько сполз с лавки, нырнул под стол – там можно спрятаться в своем мире.

Под столом было свое царство. Полумрак, пахло воском от свечей и кожей от сапог. Сверху доносились уже почти крики:

– Война будет, коли не уступишь!

– Сам войны хочешь, Константин!

– Братоубийство на Руси начнется!

– Бог рассудит, кто прав!

Василько достал из-за пазухи уголек. Нашел под ногами дощечку от сломанной лавки. Начал рисовать то, что слышал. Вот меч – кривой, с зазубринами. Вот еще меч – прямой, грозный. Мечи скрестились. Вокруг – лица, злые, с оскаленными зубами. Война получалась.

Увлекся, не заметил, как голоса стихли. Вдруг скатерть приподнялась. Отец присел на корточки, заглянул под стол:

– Ты что там делаешь, Василёк? Покажи.

Взял рисунок, долго разглядывал каракули. Лицо его было не печальным, а жестким, усталым.

– Что это, сынок?

– Война, батюшка, – прошептал Василько. – Я слышал…

Константин тяжело вздохнул, но не для того, чтобы жалеть. Это был вздох человека, принимающего неизбежное.

– Верно слышал. Вылезай. Совет окончен.

Он помог сыну выбраться. Бояре уже расходились, лица хмурые. Дядя Юрий стоял у двери, смотрел на брата тяжелым взглядом. Увидел Василька и лицо его не смягчилось.

– Племянничек, расти. Может, в тебе разума больше будет, чем в отце твоем.

И вышел, хлопнув дверью.

Зима того года выдалась суровой. В декабре ударили такие морозы, что птицы падали на лету. Однажды вечером, когда метель разыгралась не на шутку, а в тереме было душно и пахло ладаном, княжич решил доказать няньке и самому себе, что он не боится ни тьмы, ни вьюги. Выскользнул из терема.

Сначала было весело бежать по рыхлому снегу, подставляя лицо колючим снежинкам. Он побрел вдоль высокой тесовой стены, все дальше от ворот, пока огни дома не скрылись за снежной завесой. Внезапно веселье прошло. Он оглянулся. Кругом была только воющая белая пустота. Заблудился.

– Мама! – крикнул Василько. – Нянька Домна!

Но крик утонул в реве ветра. Холод пробирался под шубейку, пальцы на ногах онемели. Стало по-настоящему страшно.

И тут из метели, словно вырос из сугроба, шагнул человек. Высокий, в медвежьем тулупе, с темной бородой, покрытой инеем. Он не спешил, не суетился, просто появился.

– Княжич? – голос был низкий, спокойный, без удивления.

– Я… я заблудился…

– Вижу. Далеко забрел. – Мужчина шагнул ближе. Его глаза в полумраке казались светлыми и очень внимательными. – Негоже наследнику в метель одному гулять.

Он без лишних слов подхватил мальчика на руки. От него пахло снегом, кожей и спокойной силой.

– А ты кто, дядька?

– Ратибор. Отцу твоему служу. В дозоре был. – Он нес легко, будто Василько был пушинкой, и шел уверенно, словно видел дорогу сквозь метель. – Дозорный должен видеть все. Даже маленьких князей, что ищут приключений в непогоду.

Скоро впереди замерцали огни города. У ворот стража всполошилась:

– Княжича нашли! Живой!

В тереме был переполох. Мать плакала, отец хмурился. Василька отругали, напоили горячим сбитнем, уложили спать.

А Ратибор остался в памяти – молчаливый, надежный, как крепостная стена. Первый защитник в первой беде.

На княжеском дворе собрались дети бояр и дружинников. Снег утоптали до твердости, место для игр расчистили. Пятилетний Василько стоял в стороне, у крыльца. Одет он был строже других – праздничная рубаха с поясом, за которым висел игрушечный ножик в кожаных ножнах.

– Эй, княжич! – окликнул его рослый мальчишка лет шести. – Чего стоишь, как истукан? Иди к нам!

Василько узнал его – Митька, сын боярина Творимирича.

– Не положено, – буркнул Василько.

– Положено-не положено, – передразнил Митька, и другие мальчишки захихикали. – Боишься, что ли? Маменькин сынок?

Слова кольнули как иголкой.

– Не боюсь!

– Тогда борись со мной, – предложил Митька. – Кто кого повалит. По-честному.

Остальные дети притихли, образовали круг. Василько глянул на окна терема – не видит ли нянька Домна и сбросил шапку, развязал пояс с ножиком.

– Становлюсь!

Сошлись на утоптанном пятачке. Митька был выше, как-то шире, руки длиннее. Первый толчок – Василько увернулся. Второй захват – тут уж не увернешься. Митька схватил крепко, потянул на себя. Василько полетел в снег, увлекая за собой противника.

Покатились, барахтаясь. Снег набился за шиворот, в рукава, в уши. Но Митька был сильнее. Наконец он навалился сверху всем весом, прижал Василька к снегу.

– Сдавайся! – пыхтел он.

Василько лежал, уставившись в серое зимнее небо. Хотелось выть от унижения. Проиграл! Князь, а проиграл боярскому сыну! В голове зазвучал мамин голос: «Князь не плачет при людях, Василек».

– Не сдамся! – прохрипел он сквозь стиснутые зубы.

Митька удивленно посмотрел на него. Ожидал слез, угроз, криков. А этот лежал, как маленький волчонок, – побежденный, но не сломленный.

– Ладно, – сказал Митька, отпуская его. – Хватит.

Встали, отряхнулись. Василько молчал. Слезы стояли в глазах, но не лились.

– Ты это… не дуйся, – сказал Митька неуверенно. – Ты для первого раза хорошо боролся. У меня три старших брата, я каждый день тумаки получаю. Хочешь, научу?

Василько молча кивнул. Короткий кивок, но в нем было столько достоинства, что мальчишки притихли.

Старый гридь Фрол, наблюдавший издалека, тихо сказал товарищу:

– Вот оно… А князь-то, гляди… с духом.

– То-то, – кивнул тот. – В деда пошел. Всеволод тоже терпеть умел.

Митька снял свою вязаную шапку, протянул Васильку:

– На, примерь. Как знак… ну, признания. Ты мужик, княжич.

Василько взял шапку. Велика была, съехала на глаза. И вдруг засмеялся – впервые за всю схватку.

– Дурацкая шапка, – фыркнул он.

– Сам дурак, – огрызнулся Митька, но добродушно.

И тоже засмеялся.

– Пойдем, малый, – Митька положил руку на плечо Василька. – Научу тебя падать правильно. А потом – как вставать. Это важнее всего – уметь быстро вставать.

С того дня они стали неразлучны. А Василько впервые в жизни понял: поражение – это не конец. Это начало.

Солнце поднялось высоко. С колокольни ударили к обедне. Василько с Митькой и другими ребятами уже с утра носились по лугу за теремом, ловили кузнечиков, затевали кулачные схватки и, переговариваясь звонкими голосами, устраивали гонки до речки и обратно.

– Смотри, княжич, как я быстро до вербы добегу! – задирался Митька, смеясь и размахивая рубахой.

– А я кузнечика поймал, гляди какой! – кричал в ответ Василько, поднимая вверх зелёного прыткого пленника, который отчаянно дрыгался в пальцах.

От жары лица у мальчишек раскраснелись, волосы растрепались, а рубашки насквозь промокли. Но никто не думал о времени, пока снова не раздался мерный звон большого колокола.

– Бегу! – спохватился Василько. – Мама велела к службе не опаздывать!

Помчался к церкви. Но у дверей остановился – там, в тени старой липы, стоял Лихой Игнат. Юродивый что-то бормотал, покачиваясь.

– …пыль с востока идет… тьма солнце покроет… кони реки выпивают…

Василько поежился. Хотел пройти мимо, но Игнат вдруг повернулся, впился в него безумными глазами:

– Ты! Белый княжич! Помнишь – я при твоем рождении кричал?

– Не помню, – пробормотал мальчик. – Я маленький был.

– Маленький… – Игнат хихикнул. – Все мы маленькие перед тем, что грядет. Слушай, княжич: научись ветер слушать. В нем – вести. В нем – предупреждения. Когда придет черный день, ветер тебе дорогу укажет.

Протянул грязную руку, словно хотел погладить по голове. Василько отшатнулся, бросился в церковь.

Служба шла своим чередом. Дьякон читал нараспев, свечи мерцали, дымил ладан. Княгиня Елена стояла впереди, рядом с ней – жены бояр. Василько пристроился сзади, стараясь отдышаться.

Но слова юродивого не шли из головы. "Научись ветер слушать…" Что за глупость? Ветер – он и есть ветер. Дует и дует.

После службы был обед в гриднице. Князь Константин восседал во главе стола, по правую руку – старшие бояре, по левую – младшие. Княгиня с боярынями – за отдельным столом, по обычаю.

Василько сидел рядом с отцом на маленькой скамеечке. Ему полагалась особая честь – отведать первым от княжеских блюд. Это означало, что князь признает его наследником, будущим хозяином стола ростовского.

– Ну что, сын, – спросил Константин, отламывая краюху хлеба. – Чему научился?

– Букву "Ижицу" писать. И бороться правильно. Ратибор учит нас с Митькой.

– Ратибор – добрый воин, – одобрил князь. – Слушай его. А букву покажешь после.

Разговор за столом шел о делах княжества. Урожай обещал быть добрым, торговля шла бойко. После обеда княжич побежал к матери. Княгиня Елена сидела в светлице, вышивала. Но руки дрожали, золотая нить то и дело выскальзывала из пальцев.

– Мама, ты чего грустная?

– Устала, сынок. – Улыбка вышла бледной. – Иди поиграй.

Но Василько не уходил. Подошел ближе, обнял мать за шею. Опять этот горький запах трав…

– Мамочка, ты болеешь?

Княгиня вздрогнула, прижала сына к себе:

– Нет, сынок. Просто устала. Иди, милый. Поиграй с Митькой.

Но княжич видел – мать тает как свеча.

Однажды княгиня позвала сына, достала из ларца маленький серебряный крестик на цепочке.

– Это тебе, Василёк. Носи всегда. Но знай, сначала поступь твоя, потом промысел Божий: без первой второму негде стать. Трудно будет – вспомни эти слова.

– Мама, зачем ты так говоришь? Будто прощаешься…

– Не прощаюсь, милый. Просто… хочу, чтобы ты запомнил. На всякий случай.

Надела крестик на шею сыну, поцеловала в лоб. Василько прижался к матери, чувствуя, как колотится ее слабое сердце.

В последний день мать попросила принести васильков – нарвать в поле за городом. Княжич с Митькой побежали, набрали полный короб синих цветов.

Княгиня улыбнулась, взяла один цветок дрожащей рукой:

– Василек мой. Молись за меня, сынок.

Закрыла глаза. Цветок выпал из пальцев.

На похоронах Василько не плакал. Стоял прямо, держал свечу, смотрел, как гроб опускают в землю. Только когда все ушли, упал на могильный холм, зарылся лицом в свежую землю.

– Мамочка…

Сильные руки подняли его. Ратибор. Постоял рядом, пока мальчик не успокоился.

– Первая большая потеря, княжич. Не последняя, увы. Но ты держался молодцом.

На могиле посадили куст шиповника.

В большой праздник – Покров Богородицы – князь Константин устроил пир. Съехались бояре, купцы именитые, духовенство. Столы ломились от яств.

Василько сидел рядом с отцом на высоком помосте. Ему нравилось смотреть сверху на пеструю толпу, слушать разговоры.

– А покажи, князь, меч родовой, – попросил кто-то из гостей. – Говорят, еще Мономах им владел.

Константин кивнул слуге. Принесли булатный меч франкской ковки в драгоценных ножнах. Князь извлек клинок – сверкнуло латинскими буквами клеймо.

– Вот он, красавец. Отец мой получил от деда, Юрия Долгорукого, а тот от своего отца, Мономаха Великого. Двести лет мечу, а как новый.

– Дай потрогать, батюшка! – попросил Василько.

– Держи. Аккуратно – острый.

Княжич взял меч обеими руками. Тяжелый! Едва удержал, чуть не выронил на пол.

– Осторожней, княжич, – поспешил Гюрята. – Оружие не игрушка.

– Тяжелый очень, – пожаловался Василько, с трудом передавая меч обратно.

– А как же иначе, – усмехнулся Константин. – Но жизнь заставит, легким покажется.

Гюрята молча кивнул, переглянувшись с князем. Константин понял взгляд боярина без слов.

– Придется, – согласился он. – Куда денется…

Вечером, когда гости разъехались, отец позвал Василька в оружейную палату.

– Меч этот твоим станет, – сказал он. – Но знай, сын, это не просто железо. Это не символ правды и не для защиты слабых. Слабых не защищают, ими правят. Этот меч – право решать, что есть правда. Кто его держит, тот и пишет закон. Понял?

– Понял, батюшка.

– То-то. А пока расти.

Февральский день выдался морозный. Князь Константин велел седлать коней.

– Поедем, сын, посмотрим, на чем княжество стоит.

Княжич ахнул от восторга. Его ждал настоящий конь.

– Сам поедешь?

– Сам!

Подсадили, и вот уже они едут по заснеженным улицам Ростова. Василько сидит прямо, изо всех сил стараясь держаться как взрослый всадник. Конь идет спокойно, фыркает, пар струится из ноздрей.

Снег под копытами утоптан до твердости камня. В окнах домов мерцает свет – где сальные свечи, где лучины. От печных труб поднимается дым, пахнет углем, хлебом, копотью. Люди, завидев княжескую процессию, выходят из домов, кланяются. Дети выбегают на улицу – поглядеть на маленького княжича верхом.

– Здравствуй, княжич! – кричит кто-то. – Расти большой!

Василько важно кивает.

– Будущее твое не в палатах, а вот тут, – негромко говорил отец. – Смотри и запоминай.

Первыми остановились у кузнечной слободы. Еще издалека слышен гул – десятки молотов бьют по наковальням в разном ритме, создавая металлическую музыку. Искры фонтанами вылетают из дверей, освещая сугробы.

Они спешились у большой кузницы, от которой валил жар. В открытых дверях – пекло. Горны пылают, меха накачивают воздух с ритмичным свистом. Молодой кузнец в закопченном кожаном фартуке увидел гостей, отложил молот.

– Покажи сыну, как дело делается, – велел Константин кузнецу.

– Гляди, княжич, – говорил мастер, – вот это горн. В нем железо покоряется.

– А ты сам научился? – спросил Василько.

– С детства. Тебе, князь, тоже знать надо. Князь без войска – не князь. Войско без мечей – толпа. А мечи куем мы.

– Дядька, а что сейчас куешь? – спросил Василько, не сводя глаз с волшебного действа.

– Подковы, княжич. Вот и для твоего коня есть, – улыбнулся мастер, показывая готовые подковы. – А хочешь посмотреть, как гвоздь делают?

– Хочу!

Кузнец взял щипцами раскаленный прут из горна, положил на наковальню. Молот упал один раз – прут сплющился. Второй раз – появилось острие. Третий – готов гвоздь, только красный от жара.

– Ловко! – восхитился княжич. – А я смогу?

– Вырастешь – научим, – засмеялся кузнец. – У нас в роду все кузнецы. Дед мой еще твоему деду латы ковал. А сын мой, – кивнул на подмастерья, – уже молоток держать учится.

Когда они отъехали, Константин сказал:

– Верно все говорит. Да только этот кузнец верен мне, пока казна платит серебром за его работу. Перестану платить – его молот будет ковать подковы для коней моего брата. Люди служат не идее, сын. Они служат силе и выгоде.

Следующая остановка – ювелирная слобода. После грохота и жара кузни – благословенная тишина. Здесь не стучали молоты – только тихое постукивание маленьких молоточков да шипят дуйки, паяльные трубки.

В мастерской старого ювелира было чисто и светло. Восковые свечи в медных подсвечниках освещали рабочие столы. Пахло воском, смолой, оловом. Мастера в теплых кафтанах и с повязками на голове склонились над тонкой работой.

– Это финифть, княжич, – объяснял седобородый ювелир, показывая миниатюрную пластинку. – Эмаль по серебру. Вот глядите – для церкви образок делаю.

На серебряной основе размером с детскую ладошку – лик святого Георгия. Змей извивается под копытами коня, копье блестит золотом. Краски яркие, словно живые – синие, красные, зеленые.

– Как же так тонко? – удивился Василько, осторожно наклоняясь над работой.

– Терпение нужно. И глаз верный. И рука твердая, – ответил мастер, придвигая свечу поближе к работе. – Сначала серебро травлю – узор выедаю. Потом краски втираю – порошок такой, цветной. Потом в печь – чтоб закрепилось. Малейшая дрожь руки – испорчена работа.

– А не боитесь ошибиться? – спросил мальчик.

– Боюсь. Потому и не спешу. Здесь не сила нужна – душа и терпение. Всему учиться надо, княжич. Всему свое умение.

Старик показал другие работы – серебряные оклады для икон, золотые цепи, перстни с каменьями. Каждая вещь – произведение искусства, созданное простыми инструментами – резцами, молоточками, щипцами.

– Вот этот перстень, – сказал он, поднимая золотое кольцо с синим камнем, – три месяца делал. Для владыки нашего. Камень из Царьграда привезли, оправу я выделывал.

Позже Константин, взяв в руки серебряный оклад, сказал сыну:

– Красота. Но эта красота оплачена трудом и потом сотни деревень. Князь должен уметь этот пот собрать и обратить в то, что ослепит послов и купит верность бояр.

Последней была гончарная слобода. Здесь пахло глиной и дымом от обжиговых печей. Мастер крутил гончарный круг ногами, а руками лепил из серой глины кувшин.

– Смотри, княжич, – сказал он, не отрываясь от работы. – Была просто грязь, а станет – посуда.

Под умелыми пальцами глина словно сама принимала нужную форму. Сначала ком, потом донышко, потом стенки поднимаются, горлышко формируется.

– А если ошибешься? – спросил Василько.

– Размять и заново, – засмеялся гончар. – Глина прощает ошибки. Не то что железо – его не исправишь.

Показал обожженные горшки – красные, гладкие, звонкие. Тюкнул пальцем – зазвенело, как колокольчик.

– А это для кого?

– Для всех. Богатый купит расписной, бедный – простой. Но и тому и другому – есть надо.

Домой возвращались в сумерках.

– Умей все видеть, сыне, – сказал князь. – Эти люди – глина. В руках хорошего гончара она станет кувшином. В руках дурака – останется грязью. Береги их как свой главный инструмент. Но не забывай, что любой инструмент может тебя и поранить.

В Ростов приходили плохие вести. Юрий окончательно утвердился во Владимире, на письма старшего брата не отвечал. Бояре точили мечи, дружина готовилась к походу.

Ночью Василько не мог уснуть. Вставал, подходил к окну, смотрел на звезды. Где-то там, во Владимире, дядя Юрий тоже, наверное, не спит. Готовится к войне.

«Брат на брата пойдет – род ослабнет», – вспомнились чьи-то слова.

Но что может сделать семилетний мальчик? Только смотреть и учиться.

В дверь тихо постучали. Вошел отец, присел на край постели:

– Не спишь, сынок?

– Не спится, батюшка.

– Знаю. Тяжелые времена настают. – Помолчал. – Запомни, Василько: если вспыхнет война – ищи тех у кого ладони в шрамах, а не в перстнях. Их слово дороже золота. На них Русь и держится.

– Запомню, батюшка.

– То-то. А теперь спи. Завтра в дорогу.

Телега тряслась на каждой кочке, скрипели колеса, пыль столбом поднималась из-под копыт. Василько сжимал в руках деревянный меч – из липы, с вырезанным узором, который сам князь Константин заказал мастеру. Княжич был одет в праздничную рубаху с поясом, волосы причесаны, но от волнения все равно растрепались.

– Скоро ли, дядька Фрол? – спросил он в сотый раз.

Старый гридь, ехавший рядом верхом, засмеялся:

– Гляди, княжич, ныне не с бабами чай хлебать – ныне в рать глядеть поедешь! Потерпи малость.

Дорога вела через перелески и выжженные солнцем луга. Жаркое июльское солнце палило немилосердно, кузнечики трещали в траве, пахло сеном и пылью. Василько то и дело подпрыгивал на войлочных подстилках, норовя высунуться из телеги, чтобы лучше видеть.

– Сиди смирно, – ворчал слуга. – Упадешь еще.

Но княжич не мог сидеть смирно. Сегодня отец обещал показать ему настоящий военный лагерь, настоящих воинов. «Будешь как отец», – повторял про себя мальчик, и ноги подрагивали от предвкушения.

Вдруг из-за холма показался дым. Потом – яркие пятна шатров. Потом послышались голоса, ржание коней, звон металла.

Лагерь раскинулся на берегу реки как пестрый город. Шатры из парусины белели на зеленом лугу, меж ними развевались хоругви с изображениями святых и княжеских гербов. Дым от костров поднимался к небу, пахло печеным мясом и дегтем. Разноголосица дружинников сливалась в единый гул – смеялись, ругались, пели.

Василько вылез из телеги и замер в изумлении. Воины казались великанами. Щиты с гербами прислонены к кольям, шеломы блестят на солнце как «кастрюли» – так подумал княжич, разглядывая остроконечные шлемы. Один дружинник в кольчуге-сороконожке, заметив мальчика, низко поклонился:

– Здравствуй, княжич! Добро пожаловать в ратный наш стан!

У реки поили коней – рыжих, вороных, пегих. На кольях сушилось снаряжение. Громогласный смех воинов то и дело прерывался звоном – то ли мечи точат, то ли что куют.

– Дядька, а почему у всех такие страшные рожи? – шепнул Василько слуге.

– Не страшные, а суровые, – поправил тот. – Воин должен врага пугать одним видом.

Мальчик кивнул, стараясь запомнить. Воин должен быть страшным… то есть суровым.

– Сын мой! – раздался знакомый голос.

Князь Константин шел навстречу в простом воинском кафтане, подпоясанном широким ремнем с медными бляхами. На поясе висел меч в кожаных ножнах. Лицо загорелое, в бороде седина.

– Батюшка! – Василько бросился к отцу.

Константин подхватил сына, поднял на руки, потом поставил и положил тяжелую ладонь на плечо.

– Ну что, Василек, нравится наш стан?

– Очень! А можно я тоже буду воевать?

Князь засмеялся, но тут же стал серьезным. Повернул сына лицом к лагерю, указал рукой на дружинников:

– Вот, сыне. Видишь? Не злато и сребро – вот сила князя. Люди, верные люди.

Василько проследил взглядом за отцовской рукой. Воины занимались своими делами – кто оружие чистил, кто кольчугу чинил, кто просто отдыхал в тени.

– С ними – полон стол, – продолжал Константин негромко, но так, чтобы сын запомнил каждое слово. – Без них – и трон дубовый, как пень в лесу. Понимаешь?

Мальчик кивнул, хотя не до конца понимал. Но слова отца врезались в память крепко.

– А ну-ка, воин малый, меч возьмешь ли? – раздался веселый голос.

К ним подошел огромный дружинник с прозвищем Медведь – широкий в плечах, с лохматой бородой. В руках он держал настоящий боевой меч – длинный, тяжелый, с потертой кожаной рукоятью.

– Хочу! – не раздумывая ответил Василько.

– На, попробуй!

Медведь протянул оружие. Княжич схватился за рукоять обеими руками, попытался поднять – и тут же меч выскользнул, упал в траву с глухим стуком.

Дружинники, наблюдавшие за сценой, дружно захохотали. Но смех был добрый, без издевки.

– Ничего, ничего! – крикнул кто-то. – Пущай ныне тяжек – вырастешь, он сам тебя за пояс заскочит!

Другой воин подошел, помог поднять меч, потом достал из-за пояса обломок стрелы с выгравированным на древке символом – кружок с крестом внутри.

– Это тебе, княжич, на память. Моя первая стрела на войне – сам черниговского богатыря подстрелил!

– Правда? – глаза у Василька загорелись.

– Истинная правда! Хранить будешь?

– Буду! – торжественно пообещал мальчик, пряча подарок за пазуху.

Василько оглядел лагерь и заметил невдалеке низкую колоду – видно, дрова рубили. Идея пришла сразу. Он подбежал к колоде, вскарабкался на нее, встал во весь рост и поднял свой деревянный меч.

– Смотрите все! Я – князь Василько! – громко объявил он.

Дружинники обернулись, заулыбались. Мальчик попытался вспомнить, как машут мечами взрослые воины, и размашисто рубанул воздух. Почти упал, но удержался.

– Берегись, враг! – крикнул он и снова замахнулся.

Медведь, подыгрывая, схватился за бок и повалился на траву:

– Ай-ай, сражен в самое сердце! Пощады прошу, храбрый княжич!

– Пощады не будет! – Василько вошел в роль. – Ты плохой, а я хороший!

– Ой, помираю, помираю! – стонал Медведь, дрыгая ногами.

Остальные воины захлопали, засвистели. Кто-то крикнул:

– Вот это воин! Одним ударом великана свалил!

Константин наблюдал со стороны, и в глазах его светилась гордость пополам с грустью. Маленький еще, играет в войну… А вырастет – настоящую войну придется вести.

Солнце клонилось к западу, небо начинало розоветь. С дальнего шатра раздался звон бубенца – сигнал вечернего сбора. Дружинники стали расходиться по своим местам.

Василько спрыгнул с колоды, подбежал к отцу. Лицо раскрасневшееся, глаза блестят от восторга.

– Батюшка, а я, когда вырасту, стану в рати первым! – объявил он торжественно.

Константин присел на корточки, взял сына за плечи. Лицо его стало серьезным:

– Пусть так будет, сыне. Но знай – меч держать легко. Тяжелей – справу творить.

– Какую справу? – не понял мальчик.

– Узнаешь, когда время придет. А сейчас пора спать. Завтра домой поедем.

Они пошли к большому шатру, где была устроена княжеская опочивальня. Василько то и дело оборачивался, не желая расставаться с удивительным миром воинского лагеря.

– Батюшка, а дядька Медведь – он правда богатыря убил?

– Медведя и спроси. Воины любят байки рассказывать.

– А Ратибор где? Хочу его увидеть!

– Ратибор в дозоре. Но увидишь еще. Он теперь твоим наставником будет – я договорился.

В шатре пахло кожей и воском от свечей. На походной кровати лежали мягкие меха. Василько улегся, но сон не шел – в голове все кружились картины дня. Воины, мечи, кони, хоругви…

– Батюшка, – сонно пробормотал он. – А когда я большой стану, у меня тоже будет своя дружина?

– Будет, сын. Если заслужишь. Спи теперь.

Но еще долго мальчик лежал с открытыми глазами, слушая ночные звуки лагеря – тихие голоса дозорных, покашливание коней, далекую песню у костра. И мечтал о том дне, когда и он сможет называться настоящим воином.

За стенками шатра ночная Вёкса мерно плескалась о берег, и этот древний шепот воды казался Васильку таинственной песней о будущих подвигах, дальних походах и рыцарской славе.

Пока что это была прекрасная игра, полная света и радости.

Скоро он узнает правду. Но не сегодня.

В тот год Василько прошел обряд пострига. Обычно князей постригали раньше, но из-за смерти матери, деда и других забот – отложили.

Собрались в домовой церкви. Епископ Кирилл в золотой ризе, отец в парадном платье, бояре, дружинники. Василько стоял в белой рубахе, волосы распущены до плеч.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

Золотые ножницы блеснули. Прядь русых волос упала на серебряное блюдо. Епископ трижды обошел вокруг княжича, окропил святой водой.

– Отныне ты не дитя, но отрок, – возгласил владыка. – Время игр прошло, время учения настало.

Князь Константин взял сына за руку, вывел во двор. Там ждал боевой конь – не огромный, как у взрослых, но и не жеребенок. Гнедой, с белой звездой на лбу.

– Твой конь, сын. Имя ему – Ветер. Садись.

Дружинники подсадили. Конь понес. «Упаду – позор на весь век». Василько вспомнил, как учил Митька, как советовал Ратибор: «Коня не вяжут, его ведут».

Он расслабился, почувствовал ритм скачки. И конь послушался.

Отец ждал его с мечом – коротким, по росту.

– Это тебе. Учись владеть. Не забывай, что я говорил о мече. Теперь учись держать его в руках.

Сначала были мелкие стычки. Отряды Константина и Юрия встречались на границах, перестреливались, расходились. Потом начались осады малых городов, грабежи сел.

Василько видел, как меняется отец. Веселый, любивший книги и строительство князь становился суровым воином. Целыми днями в седле, на военных советах, в кузницах.

– Батюшка, зачем война? – спросил однажды княжич. – Вы же братья с дядей Юрием…

– Затем, что правда должна восторжествовать, – отрезал Константин. – Я старший. Мне и княжить во Владимире. Не понимаешь – молчи.

Но Василько не молчал. Ночами молился в домовой церкви:

– Господи, примири батюшку с дядей. Не дай братьям кровь пролить…

В конце марта пришла весть – к Константину идет на помощь новгородский князь Мстислав Удатный со своей дружиной. Старый воин, гроза половцев, решил поддержать старшего Всеволодовича.

– Теперь победа наша! – ликовали бояре.

Стали готовиться к решающей битве. Место выбрали у реки Липицы – там сходились дороги, удобно было и атаковать, и обороняться.

Накануне выступления войска на Липицу Василько прокрался в отцовскую молельню. Князь стоял перед иконами.

– Батюшка… Возьми меня с собой!

– Рано. – Голос стал жестким. – Ты – мой наследник. Если со мной что случится – ты останешься.

Константин опустился на колени перед сыном, взял его за плечи.

– Ты спрашивал, зачем война с братом. Слушай. Потому что правда не побеждает сама по себе. Правду насаждают мечом. Чем он острее, тем скорее все признают твою правду.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Я иду на Юрия не потому, что он плохой, а я хороший. А потому, что на этой земле не может быть двух хозяев. Как в берлоге не может быть двух медведей. Один убьет другого. Таков закон. И у людей, и у зверей.

– Но вы же братья…

– Брат, дядя, сват… Это все слова для церкви и для пиров. Когда речь идет о власти, есть только соперники. Дядя твой – волк по духу. И каждый из этих бояр, что кричат мне "слава!" – тоже волк, только помельче. Они чуют слабость за версту. Запомни это, Василько. Ты не имеешь права быть слабым. Никогда. Даже со мной.

Войско выступило на рассвете, 9 апреля 1216 года. Василько с башни провожал – конные и пешие, в блестящих кольчугах, с яркими стягами. Отец обернулся, помахал рукой.

Ждали две седмицы. Потом прискакал гонец – загнанный конь пал у ворот, сам всадник едва держался в седле.

– Победа! – выкрикнул, падая. – Князь Константин – великий князь!

Город взорвался ликованием. Звонили колокола, народ высыпал на улицы. Василько бегал по стенам, кричал вместе со всеми.

Но к вечеру пришли подробности. Битва была страшная. Юрий с братьями Ярославом и Святославом бились отчаянно. Новгородцы Мстислава решили дело – ударили с фланга, смяли владимирские полки.

Погибших – тысячи. Среди них много знакомых – дружинники отца, бояре ростовские. Река Липица красная от крови. После битвы в Ростов стали прибывать раненые. Василько с Митькой помогали – носили воду, перевязки.

Однажды утром княжич увидел под яблоней горлицу со сломанным крылом. Осторожно подошел. Птица затихла.

– Что нашел? – Рядом стоял Ратибор.

– Горлица раненая. Помочь надо.

Ратибор одним плавным движением опустился на корточки.

– Крыло сломано. Жить будет, если выходишь.

Устроили горлице гнездо. Через неделю птица начала поправляться.

– Видишь, – сказал однажды Ратибор, наблюдая за Васильком. – Князья за Владимир бьются, а страдает земля. Эта птаха не знает, кто из них прав, кто виноват. А крыло потеряла. Большая война всегда бьет по малым. Так то, княжич.

Горлица выжила, но летать не могла. Василько назвал ее Тихоней.

Прискакал гонец от отца. Великий князь Константин звал сына во Владимир. Василько с малой дружиной и боярами выехал в путь. Дорога дальняя – четыре дня пути. По сторонам – следы войны: сожженные деревни, вытоптанные поля.

Владимир встретил настороженно. Ворота открыли, но народ на улицах хмурый – привыкли к Юрию, Константина побаиваются.

Белокаменные соборы сияли на солнце. Дворец на высоком берегу Клязьмы казался неприступной крепостью. Во дворе – множество коней, повозок. Съехались князья и бояре со всей земли – присягать новому великому князю.

Отец ждал в тронном зале. Сидел в кресле Всеволода, в парадном платье, но лицо было усталое, серое, под глазами залегли тени.

– Сын мой, – протянул руку. – Подойди. Вот, бояре, мой наследник. Василько Константинович, князь ростовский. Ему после меня княжить.

Бояре поклонились. Но в глазах многих читалось: рано еще мальчишке такие титулы давать.

Вечером, когда остались вдвоем, отец сказал:

– Тяжело, сынок. Думал – утвержусь, порядок наведу. А вижу – братья мстить готовятся. Юрий в Городце войско новое собирает.

– Может, помириться? – робко предложил Василько.

– Поздно. Кровь пролита. – Константин тяжело вздохнул. – Да и чувствую я, недолго мне. Что-то нутро болит, сердце щемит. Потому и спешу тебя наследником объявить.

– Батюшка, не говори так!

– Правду говорю. Слушай меня, Василько. Если умру – дядьев слушайся. Особенно Юрия. Учись у него воинскому делу, он в нем велик. Но сердцу его не верь никогда. Он брат мне по крови, но враг по власти. А придет время – и ты князем станешь.

Осекся, закашлялся. Долго не мог отдышаться.

– Помни все, чему я тебя учил. О власти. О людях. О мече. – Он поднял с лавки родовой меч, обернутый в ткань. – Это тебе. Рано, знаю. Но боюсь, не успею передать, когда придет настоящее время.

Меч был тяжелый. Василько взял обеими руками, поклонился.

– Не посрамлю, батюшка.

– Знаю. Иди спать.

Глава 4. Дорога к оружию

Лето выдалось жаркое. Солнце палило с самого утра, воздух дрожал над прогретой землей, кузнечики трещали в траве не умолкая. На берегу Клязьмы, где река делала широкий изгиб, раскинулся небольшой лагерь – несколько шатров, кострище, загон для коней.

Девятилетний князь Василько Константинович стоял по колено в прохладной воде, плескался и визжал от восторга. Три дня назад дядя Юрий привез его сюда – «пусть мальчик привыкает к ратному быту». А главное – пусть учится у Ратибора.

– Довольно купаешься! – крикнул с берега наставник. – Иди сюда, воин. Дело есть.

Василько нехотя выбрался на берег, отряхнулся. Ратибор ждал у большого дуба, в тени которого была устроена учебная площадка. Рядом лежало оружие – мечи, топоры, копья разной длины.

– Сегодня сулицу осваивать будем, – сказал воин, поднимая легкое метательное копье. – Оружие это простое, но полезное. И в бою пригодится, и на охоте.

Сулица была длиной с Василька, древко из ясеня, наконечник узкий, острый. Легкая – мальчик без труда поднял одной рукой.

– А зачем она, дядька Ратибор? У меня же меч есть.

– Меч – дело ближнее. А сулица – дальнее. Враг к тебе с мечом идет, а ты его – раз! – и копьем встретил. Он еще до тебя не дошел, а уже мертвый.

Ратибор указал на мишень – старый щит, прислоненный к пню в двадцати шагах. На щите углем был нарисован круг.

– Видишь цель? Попади.

Василько взял сулицу, прицелился. Казалось просто – размахнуться и бросить. Взмахнул рукой, метнул изо всех сил.

Копье пролетело мимо щита, воткнулось в землю за пнем.

– Плохо, – покачал головой Ратибор. – Совсем плохо. Ты что, княжич, – руками думаешь?

– Почему плохо? Я же кинул!

– Кинул – не значит попал. Враг не пень, он не будет стоять и ждать, пока ты в него попадешь. А промахнешься – останешься без оружия.

Василько расстроился. Думал, что все будет просто – как в играх с боярскими детьми.

– Еще раз попробую!

– Нет, погоди. Сначала пойми – как это делается. Сулица – не камень, что лишь бы швырнуть. Она умная, живая. Ее надо чувствовать.

Ратибор взял другое копье, встал в несколько шагов от мишени.

– Смотри внимательно. Вот я стою, ноги на ширине плеч. Левая нога чуть вперед. Сулицу держу не за самый конец – вот так, чтобы в руке лежала ровно.

Воин показывал каждое движение медленно, чтобы мальчик запомнил.

– Теперь цель выбираю. Не просто на щит смотрю – именно туда, куда попасть хочу. В самый центр круга. Вижу его, словно уже попал.

Глаза Ратибора сузились, лицо стало сосредоточенным. Он замер на мгновение, потом плавно отвел руку назад.

– И бросаю! Не силой – душой! Не рука кидает – сердце летит к цели!

Копье просвистело в воздухе и с глухим стуком вонзилось точно в центр нарисованного круга.

– Ух ты! – ахнул Василько. – Здорово! А я так смогу?

– Сможешь. Только не сразу. Терпение нужно. И понимание.

Ратибор сходил за копьями, воткнувшимися в землю. Вернулся, сел на поваленное дерево, подозвал Василька.

– Садись рядом. Расскажу тебе, княжич, про оружие наше. Чтобы знал, с чем дело имеешь.

Мальчик с интересом устроился рядом. Ратибор любил рассказывать, а слушать его было интересно.

– Вот сулица, – начал воин, положив копье на колени. – Легкое оружие, для метания. Древко ясеневое – дерево крепкое, гибкое. Наконечник железный, кованый. Видишь – как листок ивы, узкий, острый. В кольчугу пробьет, в щит войдет.

Показал топор-секиру:

– А это – рубящее оружие. Топор большой, тяжелый. Им и кольчугу разрубить можно, и щит расколоть. Но работать надо уметь – неловко махнешь, сам себе ногу отсечешь.

Наконец взял меч:

– А вот это – царь оружия. Меч. Им и рубить можно, и колоть. И в ближнем бою лучше ничего нет. Только учиться надо долго. Мечом владеть – искусство целое.

Василько слушал, затаив дыхание. Каждое оружие казалось ему особенным, таинственным.

– А кольчуга зачем?

– Кольчуга – доспех защитный. Из железных колец сплетена, как рыбацкая сеть. Меч ее не прорубит, стрела не пробьет. Только тяжелая очень – попробуй день в ней проходить.

– Дядька Ратибор, а ты во всем этом воевал?

Лицо воина помрачнело:

– Воевал, княжич. И не раз. Видел, как братья на братьев идут, как русская кровь русской землю поит. Нехорошо это. Потому и говорю тебе – оружие нужно знать. Но главное – знать, зачем берешь его в руки.

– А зачем?

– Чтобы правду защищать. Чтобы родную землю от врагов беречь. А не для того, чтобы славы искать или золота.

После долгого разговора вернулись к упражнениям. Теперь Ратибор показывал каждое движение по отдельности – как стать, как держать копье, как прицелиться.

– Помни, княжич – не клинок режет воздух, а сердце твое летит к цели. Представь, что ты сам – эта сулица. Лети прямо, без сомнений.

Василько старался изо всех сил. Первый бросок – мимо. Второй – тоже. Третий попал в край щита.

– Лучше! – подбодрил Ратибор. – Еще!

К полудню мальчик наконец попал в нарисованный круг. Правда, не в центр – сбоку, но все-таки попал!

– Ура! – закричал он, подпрыгивая от радости. – Попал! Попал!

– Попал, – согласился наставник, но не спешил радоваться. – А теперь попади еще раз. И еще. Один раз – случайность. Воину нужна уверенность.

И они продолжали. Бросок за броском, попытка за попыткой. Руки у Василька болели, плечо ныло, но он не сдавался. К вечеру из десяти бросков в цель попадало уже три.

– Достаточно на сегодня, – решил Ратибор. – Завтра продолжим. А теперь – к реке. Смоешься и поешь.

Сидели у костра, ели печеную рыбу, пили родниковую воду. Клязьма мерно плескалась о берег, где-то кричала сова, трещали поленья в огне.

– Дядька Ратибор, – спросил Василько, глядя на звезды, – а ты всегда воином был?

– Не всегда. Сначала обычным крестьянским сыном был. В деревне под Суздалем родился. Отец пахал землю, мать детей растила. Жили просто, но честно.

– А как воином стал?

– Половцы пришли. Набег сделали. Деревню сожгли, родителей убили, скот угнали. Меня чудом дружинники спасли – в лесу прятался. Вот и пошел к князю в службу. Мстить хотел. А потом… привык. Понравилось дело воинское.

Василько представил – как страшно потерять родителей, остаться одному. Ему стало жалко маленького Ратибора.

– А теперь ты меня учишь.

– Учу. Потому что помню – каково это, когда защитить некому. Ты, княжич, вырастешь – будешь людей защищать, тех кто за плугом стоит, кто землю пашет. Хлеб в амбаре сам не вырастет. А для этого сильным быть надо. И умелым.

– Я буду! – горячо пообещал мальчик. – Научусь всему! И сулицей меткой буду, и мечом храбрым!

Ратибор улыбнулся:

– Знаю, что будешь. Только помни слова мои – не клинок, а сердце. Без сердца воин – не воин, а убийца. Когда придет время идти на брата – отрубай рукав, не голову. Поднимай клинок, чтоб остался мост для мира. Завтра враг станет щитом.

Ночью Василько долго не мог уснуть. В голове крутились события дня – уроки метания, рассказы о разном оружии, история Ратибора. А больше всего – эти слова: "не клинок режет воздух, а сердце летит к цели".

Что это значит? И почему так важно? Зачем идти на брата?

Пока он не понимал. Но когда-нибудь поймет. А пока – надо учиться. Учиться быть воином.

За стенкой шатра мерно шумела Клязьма, и этот древний шепот воды был как колыбельная – успокаивающий, мирный. Завтра будет новый день, новые уроки, новые открытия.

А сулица обязательно будет попадать в цель. Обязательно.

Осенью 1217 года князь Константин взял сына на первую настоящую охоту. Не зайцев гонять собаками – на кабана.

Лес стоял золотой, под ногами шуршала листва. Загонщики с рогатинами прочесывали чащу, гончие заливались лаем.

– Держись рядом, – велел отец. – Кабан – зверь опасный. Одним ударом клыков коня распорет.

Василько сжимал в руках легкую рогатину. Сердце колотилось – страшно и радостно одновременно.

Вдруг впереди треснули кусты. Огромный вепрь выскочил на поляну. Щетина дыбом, глазки красные, клыки желтые.

Дружинники ударили копьями. Кабан взревел, метнулся в сторону. Одно копье сломалось, второе застряло в боку.

– Добей! – крикнул Ратибор Васильку. – Твоя добыча!

Княжич соскочил с коня, подбежал к раненому зверю. Кабан хрипел, из раны текла кровь. Смотрел на мальчика мутными глазами.

Рука с кинжалом дрогнула. Жалко стало – зверь уже не опасен, зачем убивать?

– Что встал? – Ратибор подошел сзади. – Бей!

– Жалко его…

– Жалко? – Воин покачал головой. – Гляди – он мучается. Рана смертельная, но умирать будет долго. Милосердие воина – быстрая смерть, чтоб не мучился. Понял?

Василько кивнул. Поднял кинжал, ударил в шею, где Ратибор показал. Кабан дернулся и затих.

– Хорошо, – только и сказал Ратибор. – Теперь ты знаешь, каково это.

Но Василько не радовался.

Смотрел на мертвого зверя и думал: вот она, смерть. Быстрая, милосердная. Но все равно – смерть.

Утро после княжеского сбора выдалось серым. Декабрьское солнце едва пробивалось сквозь низкие тучи, а во дворе ростовского терема царила странная суета – не праздничная, а тревожная, как перед грозой.

Василько стоял у крыльца, наблюдая, как слуги сносят остатки вчерашнего пира. Разбирали шатры для гостей, грузили на возы сундуки с дарами, выводили коней. Пахло дымом от потухших жаровен, прелой соломой, конским потом.

– Стой тут, – велел отец. – Дядя Юрий хочет с тобой поговорить.

И отошел, не объяснив. Лицо у князя Константина было усталое, под глазами – темные круги. Всю ночь не спал, принимал гонцов.

Снег под ногами – не белый, а серый, подтаявший. Ветер гонит по двору мусор – обрывки ткани, солому. И вдруг – звук, резкий, пронзительный. Крик птицы. Но не вороний карк – что-то чужое, дикое.

– А вот и ты, племянник!

Князь Юрий вышел из гридницы в окружении бояр. Шуба соболья распахнута, на груди – золотая цепь. Улыбается широко, но глаза холодные, внимательные.

За ним – сокольничий в кожаном кафтане. На руке, затянутой в толстую рукавицу, сидит птица. Белая, с темными крапинами. Голова в кожаном клобучке, на лапах – алые ремешки с серебряными бубенцами.

– Подрос ты, Василько. Смотри-ка – не всякий княжич в девять лет на кабана ходит. Достойный был удар. Слышал я.

Константин стоял чуть поодаль, в тени. Руки сцеплены за спиной, лицо непроницаемое. Молчит.

– Иди сюда, – Юрий поманил пальцем. – Не бойся.

Василько подошел. Вблизи птица казалась еще больше. Крылья сложены плотно, но чувствовалась сила – вот распахнутся, и не удержишь.

– Знаешь, что это за птица?

– Кречет, – выдохнул княжич.

– Правильно. Царь-птица. Из северных земель, с Белого моря. Тамошние охотники два месяца ловили, еле живого довезли. – Юрий кивнул сокольничему. – Давай.

Сокольничий осторожно пересадил птицу на руку Василька. Тот едва не вскрикнул – когти вцепились в рукав, пробили сукно. Тяжелая! И горячая – сквозь перья чувствуется жар птичьего тела.

– Держи крепче, но не дави, – подсказал сокольничий. – И не дергайся. Они нервность чуют.

Кречет повернул голову в клобучке, словно разглядывая нового хозяина. Потом встряхнулся, расправил слегка крылья. Бубенцы зазвенели.

– Он слушается, – негромко сказал Юрий, глядя на племянника в упор, – только если чувствует силу. Не грубость – силу. Понимаешь разницу?

Василько кивнул, хотя не очень понимал.

– С виду молчит, а внутри – буря. Сорвется с руки – не догонишь. Но если приручишь… – Юрий сделал паузу. – Лучшего охотника не найти.

Константин чуть сдвинулся, и солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, осветил его лицо. Челюсть напряжена, взгляд – как лед на Неро.

Юрий шагнул ближе, положил тяжелую ладонь на плечо Василька:

– Князь должен уметь держать в руках не только меч. Но и то, что может улететь.

Слова повисли в морозном воздухе. Василько почувствовал, как что-то изменилось – будто невидимая трещина прошла по двору. Ратибор, стоявший у коновязи, медленно покачал головой. Боярин Творимирич отвернулся, сплюнул в снег.

А отец… Отец вдруг развернулся и пошел к конюшне, бросив через плечо:

– Отведи птицу к сокольничим, сын. Пусть научат обращаться.

Голос ровный, но Василько знал – так отец говорит, когда очень зол.

Юрий усмехнулся:

– Иди, племянник. Дар не отвергают.

В сокольничьей избе пахло пером, сырым мясом, дегтем. На жердях сидели другие ловчие птицы – ястребы, соколы. Но кречет – особый. Для него приготовили отдельную жердь, обитую бархатом.

– Имя ему дашь? – спросил старый сокольничий, помогая снять клобучок.

Птица открыла глаза – желтые, немигающие. Смотрела на Василька, не отводя взгляда.

– Ярый, – сказал княжич. – За гордый нрав.

– Хорошее имя. К весне облетаешь – лучшего помощника не найдешь. Только знай: кречет – не слуга. Он сам выбирает, с кем ему быть.

Пока объясняли, как кормить, как держать, как приучать к руке, во двор начал падать снег. Крупный, мокрый. Сквозь открытую дверь Василько видел – отец и дядя Юрий стоят друг напротив друга. Молчат. Только снег падает между ними, как белая стена.

– …и никогда не снимай клобучок при чужих, – продолжал сокольничий. – Кречет должен видеть только хозяина. Иначе улетит к тому, кто сильнее.

Василько кивнул, но думал о другом. О словах дяди: «то, что может улететь». О молчании отца. О том, как дрогнула рука у обычно твердого как скала Ратибора.

Что-то важное произошло сегодня. Что-то большее, чем просто дорогой подарок.

Ярый сидел на жерди, поводил головой. Потом вдруг издал крик – резкий, пронзительный. Другие птицы встрепенулись, забились на жердях.

А во дворе Юрий уже садился на коня. Обернулся напоследок, посмотрел на окно сокольничьей. Улыбнулся. И в этой улыбке было что-то хищное – как у кречета перед броском.

Константин стоял неподвижно, пока брат не скрылся за воротами. Потом медленно пошел к терему. Снег уже засыпал его следы.

Василько прижался лбом к холодному стеклу. На руке все еще горели следы от когтей. Первые метки взрослой жизни.

– Он твой теперь, княжич, – тихо сказал сокольничий. – Береги. Такие птицы раз в жизни достаются.

Но Василько думал не о птице. А о том, что дядя Юрий смотрел не на кречета. На него смотрел. Оценивал. Примерял.

Как охотник – будущую добычу.

Зима 1218 года началась тревожно. Князь Константин все чаще прихварывал, подолгу лежал, принимал бояр в опочивальне. Лекари качали головами – сердце слабое, водянка, долго ли протянет.

Василько не отходил от отца. Читал ему Псалтырь, рассказывал о своих занятиях с Ратибором, показывал, как Ярый научился приносить добычу.

– Славный кречет, – слабо улыбался князь. – Дядю благодарил?

– Написал грамотку.

– Молодец. Родню беречь надо. Я вот… не сберег.

В конце января стало совсем худо. Константин уже не вставал, дышал тяжело, лицо посерело. Созвал бояр, продиктовал завещание:

«Стол великий Владимирский, как обыденно меж нами положено, брату моему Юрию. Землю Суздальскую ему же держать крепко. Ростовский стол с волостями – сыну моему Васильку; доколе он мал, править боярам ростовским во имя его. Прошу тебя, брат Юрий, хранить Василька и братьев его, не давать им обиды.»

Второго февраля, в праздник Сретения, князь причастился, благословил сына.

– Меч береги… людей береги… честь береги… – шептал побелевшими губами.

К вечеру впал в забытье. Василько сидел рядом, держал холодеющую руку.

– Батюшка…

К рассвету князь умер. Василько остался сиротой.

Ночь после похорон отца выдалась лунной и морозной. Василько ворочался на постели, не мог уснуть. В груди – пустота, словно вырвали часть души.

Не выдержал. Накинул шубейку, выскользнул из терема. Стража у ворот дремала – пропустили княжича без вопросов.

Шел к озеру, сам не зная зачем. Ноги несли туда, где в детстве с отцом гуляли, где мать васильки собирала.

У берега остановился. Лед серебрился под луной, снег искрился. Тишина такая, что звон в ушах.

И вдруг услышал шаги. Обернулся – из темноты выходят фигуры. Митька первый, за ним – Федька кузнецов сын, Гришка поповича, другие мальчишки со двора.

Подошли, встали рядом. Молчат. Что тут скажешь? У Митьки отец живой, у других – тоже. А Василько теперь сирота круглый.

Долго стояли плечом к плечу. Потом Митька достал из-за пазухи краюху хлеба, разломил, протянул кусок. Передавали по кругу, ели молча – поминальная трапеза по-мальчишески.

– Мы с тобой, княже, – наконец сказал Федька. – Что надо – зови.

Остальные кивнули. И Василько понял – не один он. Есть у него братья, пусть не по крови – по духу.

Вернулись перед рассветом. У ворот разошлись без слов.

Весна девятнадцатого года пришла рано. В марте уже ручьи зажурчали, почки на вербах набухли. На учебном плацу за городской стеной грязь по щиколотку, но Ратибору это не помеха.

– Сегодня, княже, проверим, чему научился. Бери меч.

Василько взял учебный клинок – затупленный, но тяжелый, как настоящий. Ратибор тоже вооружился.

– Правила простые. Бьемся до трех касаний. Кто первый соберет – победил. Начали!

Опытный воин двинулся неспешно, меч опущен. Обманчивая расслабленность – Василько знал, что Ратибор способен ударить быстрее молнии.

Отскочил в сторону, попытался ударить сбоку.

Ратибор легко отбил, крутанулся на пятке. Тупое лезвие мазнуло по плечу княжича.

– Раз!

Василько стиснул зубы. Еще два касания – и позор. Начал кружить, высматривая слабое место. Вспомнил урок – "не рукой бей, а сердцем". Расслабился, позволил телу двигаться само.

Ратибор атаковал сверху. Княжич поднырнул под удар, ткнул мечом в бок. Попал!

– Хорошо! – одобрил воин. – Один-один. Продолжаем.

Бились долго. Василько падал в грязь, вскакивал, снова шел в атаку. Ратибор не давал поблажек – бил жестко, сбивал с ног. На третьем падении княжич не смог сразу подняться – руки дрожали от усталости.

– Встать! – рявкнул наставник. – Князь не валяется в грязи!

Василько с трудом поднялся. В глазах темнело, дыхание сбилось. Но сдаваться – позор хуже смерти.

Собрал последние силы, бросился вперед. Ратибор отшагнул, выставил подножку. Княжич полетел кувырком, но в падении умудрился задеть мечом ногу противника.

– Два-два! – объявил подошедший Митька, следивший за боем.

Последняя схватка. Оба устали, двигались медленнее. Василько понимал – силой не возьмет. Нужна хитрость.

Сделал вид, что оступился. Ратибор шагнул вперед для завершающего удара. И тут княжич резко присел, перекатился, ударил снизу вверх. Меч коснулся груди воина.

– Три-два! Победа!

Ратибор опустил оружие, улыбнулся в бороду:

– Молодец, княже. Хитрость применил. В бою все средства хороши. – Помог подняться. – Запомни урок: кто не падал – не воин. Главное – вставать. Всегда вставать, даже когда сил нет.

Лед на Клязьме уже темнел, местами проступала вода, но мальчишки все равно выбежали поиграть – последний раз перед ледоходом. На высоком берегу чернели стены великокняжеского двора – Василько теперь жил тут, во Владимире, под надзором дяди Юрия, с тех пор как в Ростове замолчали колокола.

Василько с Митькой кидали друг другу кожаный мяч, набитый сеном. Рядом возились младшие – среди них двоюродный брат Василька, семилетний Мстиславка, сын князя Владимира Константиновича.

– Василько, лови! – крикнул мальчонка и побежал за укатившимся мячом.

– Стой! Туда нельзя! – заорал княжич, увидев, куда бежит братец.

Поздно. Лед под Мстиславкой треснул, мальчик с криком провалился. Темная вода сомкнулась над головой.

Не думая, Василько бросился вперед. Лед трещал под ногами, но княжич успел – нырнул в полынью.

Холод ударил как обухом. Дыхание перехватило, руки свело. Но Василько нащупал в темной воде маленькое тело, рванул вверх.

Вынырнули. Мстиславка захлебывался, бил руками. Край полыньи крошился, не держал. Василько пытался вытолкнуть братца на лед, но силы уходили. Холод сковывал, тянул вниз.

«Вот и конец», – мелькнуло в голове.

И тут сильные руки схватили за шиворот. Ратибор!

Воин прибежал на крики, мощным броском растянулся на льду. Вытащил обоих, потащил к берегу. Там уже собрался народ – растерли снегом, завернули в тулупы, понесли в город.

В тереме княжичей отпаивали горячим сбитнем, укутывали мехами. Мстиславка всхлипывал:

– Прости, братец… я не хотел…

– Живой остался – и молчи, – прохрипел Василько. Горло драло от ледяной воды.

Дверь скрипнула. На пороге встал Юрий. Без свиты, в дорожной шубе, со льдом в бороде.

– Хорошо. – Юрий кивнул. Молчание затянулось. Потом коротко: – Доблесть и глупость часто ходят рядом. Сегодня тебе повезло. И ты не ошибся.Он оглядел обоих, шагнул к Васильку. – Воды хлебнул? – Бывает, – отозвался тот. – Идти смог сам? – Мог.

Он не обнял, не похлопал по плечу. Просто развернулся к выходу. Уже у дверей, не оборачиваясь:

– Такие вещи не забываются. Учти.

И ушёл.

Май выдался теплым и сухим. Во Владимире готовились к большому походу. Великий князь Юрий решил усмирить Волжскую Булгарию – давнего торгового соперника.

Василько знал о приготовлениях, но не смел надеяться. Мал еще – одиннадцать лет всего. Какой из него воин?

Но однажды утром в покои вошел сам великий князь:

– Собирайся, племянник. Едем на смотр войск.

За городом, на широком лугу, выстроились полки. Конница блестела доспехами, пехота ощетинилась копьями. Стяги реяли на ветру – владимирские, суздальские, переяславские.

– Восемь тысяч воинов, – с гордостью сказал Юрий. – Булгары трепещут уже.

Объехали ряды. Воины приветствовали великого князя, стучали мечами о щиты. Василько смотрел во все глаза – вот она, настоящая рать!

У шатра военного совета Юрий остановился:

– Ну что, Василько Константинович, князь ростовский? Хочешь в поход?

Сердце ухнуло вниз. Неужели?

– Хочу, дядюшка! Очень хочу!

– Батюшка! – взмолился вдруг подбежавший Всеволод, сын Юрия, ровесник Василька. – И меня возьми! Я тоже воин!

– Рано тебе, сын. А вот Василько… – Великий князь задумался. – Он уже князь, людей из полыньи спасает, с Ратибором на мечах бьется. Пожалуй, пора.

Достал из седельной сумы сверток, развернул. Маленький стяг – белое полотнище, на нем вышит синий василек.

– Это тебе. Будешь командовать ростовским отрядом – пятьдесят молодых дружинников. Ратибор при тебе воеводой. Справишься?

Василько принял стяг дрожащими руками:

– Справлюсь, дядюшка! Не посрамлю!

– Верю. Выступаем через три дня. Готовься.

Обратно в город Василько летел как на крыльях. Первый поход! Настоящая война! Он больше не мальчик – он воин!

У терема ждал Митька:

– Ну что? Берут?

– Берут! – Василько показал стяг. – Я теперь командир отряда!

– А меня? – с надеждой спросил друг.

– И тебя возьму! Будешь оруженосцем!

Мальчишки заорали от восторга, пустились в пляс прямо во дворе. Слуги смотрели, улыбались – молодость, что с нее взять.

А в небе кружил белый кречет Ярый. Клекотал громко, словно тоже радовался. Скоро в путь, скоро в полет над бескрайними просторами.

Детство кончилось. Начиналась новая жизнь – жизнь воина.

Глава 5. Кровь на булгарской земле. Лето,1219.

Рассвет над военным лагерем под Владимиром занимался медленно, нехотя. Июльская ночь цеплялась за землю росистым туманом, и первые петухи в ближних деревнях пели надрывно, словно предчувствуя беду. Василько не спал – лежал на войлочной подстилке в походном шатре, слушал, как снаружи позвякивает железо о железо, скрипят седла, переговариваются вполголоса дозорные.

– Не спится, княжич? – тихий голос Ратибора раздался из темноты.

– Не спится, дядька.

Старый воин поднялся со своего места у входа, подошел ближе. В предрассветных сумерках лицо его казалось вырубленным из темного дерева – одни глубокие морщины да седая щетина.

– Оно и понятно. Первый поход – дело волнительное.

Снаружи раздался пронзительный клекот. Василько вскочил, откинул полог шатра. На колу для стягов сидел Ярый, белый кречет, подарок дяди Юрия. Птица била крыльями, кричала, срывалась с насеста – никогда прежде княжич не видел своего любимца таким встревоженным.

– Ишь, расклекотался, – Ратибор вышел следом, прищурился на птицу. – Чуйку имеет. Кречеты – они смерть за версту чуют.

– Чью смерть? – спросил Василько, и голос предательски дрогнул.

Ратибор помолчал, потом положил тяжелую ладонь на плечо мальчика:

– Того не ведаю. Может, вражью. Может… – Он не договорил, но Василько понял. – Слушай меня, княже. Ты хоть и молод, но уже не дитя. В поход идешь – значит, готов должен быть. К чему угодно готов.

– Я готов! – горячо воскликнул княжич.

– Готов, говоришь? – Ратибор усмехнулся невесело. – Вот что скажу тебе, Василько Константинович. Ты – князь. По крови, по праву. Но с кровью… с кровью не играют. Первая – она всегда остается. Тут, – он ткнул корявым пальцем себе в грудь, – и тут, – коснулся виска. – На всю жизнь остается. Запомни это.

В лагере забили сбор. Загудела труба, и сотни воинов начали выползать из шатров, натягивать кольчуги, проверять оружие. День начинался.

Солнце поднялось высоко, когда огромное войско великого князя Юрия Всеволодовича двинулось на восток. Десять тысяч воинов – конных и пеших – растянулись по дороге на версты. Впереди – стяг великого князя с золотым львом на алом поле. За ним – знамена удельных князей, бояр, воевод.

Василько ехал в середине колонны со своим маленьким ростовским отрядом – пятьдесят молодых дружинников, почти мальчишек. На древке копья трепетал его личный стяг – белое полотнище с вышитым синим васильком. Рядом на невысоком жеребце трясся Митька, теперь официально – оруженосец князя.

– Жарко-то как, – пожаловался Митька, вытирая пот со лба. – И пыль эта… Кхе-кхе!

Действительно, июльская жара стояла немилосердная. Тысячи копыт поднимали такие клубы пыли, что дышать становилось трудно. Мошкара лезла в глаза, в нос, облепляла вспотевшие лица. Доспехи накалялись, словно сковороды на огне.

– Терпи, – буркнул Василько, хотя самому хотелось сбросить душную кольчужку. – Воины мы или кисейные барышни?

Но шутка вышла натужной. С каждой верстой пути веселое возбуждение первых дней сменялось тревогой. Вокруг все чаще попадались следы войны – сожженные деревни, вытоптанные поля. Булгарские дозоры отступали, не принимая боя, но их присутствие чувствовалось – дымки на горизонте, потревоженные птицы над лесом.

К вечеру четвертого дня похода передовые отряды достигли границы булгарских земель. Здесь, на левом берегу Волги, великий князь приказал разбить лагерь.

– Завтра переправа, – объявил Ратибор, вернувшись с военного совета. – А там уж – как Бог даст.

Ярый, привязанный к шесту у княжеского шатра, не переставал беспокоиться. Птица металась на путах, хрипло кричала, роняла перья.

– Нехорошо это, – покачал головой старый сокольничий Ермила, приставленный ухаживать за кречетом. – Сроду такого не видывал. Будто бес в него вселился.

Василько лежал в походном шалаше, сплетенном из веток, и никак не мог заснуть. Где-то вдали ухала сова, в кустах шуршали мелкие зверьки. А может, это были не зверьки? Может, булгарские лазутчики подкрадывались к лагерю?

Рядом на охапке сена ворочался Митька. Вдруг княжич заметил – рука друга, сжимающая рукоять меча, мелко дрожит.

– Митя, – шепнул Василько. – Ты чего?

– Да так… – Голос у Митьки сорвался. – Слушай, Васька… А если убьют?

Вопрос повис в душном воздухе шалаша. Василько хотел сказать что-то бодрое, подбадривающее, но горло сдавило. Он и сам думал об этом все эти дни. Смерть – она ведь не разбирает, князь ты или смерд.

– Не думай об этом, – наконец выдавил княжич.

– Как не думать-то? – Митька приподнялся на локте. В темноте блеснули глаза. – Вон, Федор-кузнец рассказывал – стрела в глаз попала его брату под Рязанью. Так и помер, даже охнуть не успел.

Где-то в ночном лесу раздался крик – то ли птица, то ли человек. Оба мальчика вздрогнули.

– Это дозорных режут, – прошептал кто-то из молодых дружинников в соседнем шалаше. – Булгары ночью, как кошки. Подкрадутся – и ножом под ребро…

– Заткнись! – рявкнул чей-то голос постарше. – Спать давайте, нечего байки травить.

Но сон не шел. Василько лежал, вслушиваясь в ночные звуки, и холодный страх медленно заползал под кольчугу, сдавливал грудь. Он вспомнил слова Ратибора: «Готов должен быть. К чему угодно». А готов ли он? Готов ли умереть в свои одиннадцать лет?

Полог шалаша откинулся. На фоне звездного неба возникла знакомая фигура.

– Не спите, соколики? – Ратибор присел на корточки у входа. – Оно и понятно. Я вот тоже в первую ночь перед боем глаз не сомкнул. И знаете что? Выжил. И во вторую ночь не спал – и опять выжил. А на десятый раз как младенец засыпал. Привычка – великое дело.

– А страшно было? – спросил Митька.

– Страшно? – Ратибор хмыкнул. – Да так, что портки мокрые были, не побрезгуй за слово. Только вот что скажу вам, молодые. Страх – он не враг воину. Он – советчик. Страх заставляет быть осторожным, внимательным. Кто не боится – тот первым и гибнет. А кто страх признает, но не дает ему собой владеть – тот и живет долго.

Старый воин поднялся:

– Спите, коли можете. А не можете – хоть лежите, силы берегите. Завтра… – Он не договорил, но мальчики поняли. – Живыми будете – не забудете эту ночь. Мертвыми… что ж, мертвым все едино.

Когда Ратибор ушел, Василько выполз из шалаша. Ярый сидел на насесте, нахохлившись. При виде хозяина птица встрепенулась, захлопала крыльями. Несколько белых перьев медленно опустились на землю.

– Ты тоже чуешь, да? – прошептал княжич, протягивая руку к кречету. – Завтра многие падут.

Ярый наклонил голову, позволил погладить себя по груди. Под пальцами Василька бешено колотилось птичье сердце.

Битва началась не так, как представлял себе Василько. Не было торжественного построения войск, звука труб, вызова на поединок. Все случилось внезапно, страшно, хаотично.

Ростовский отряд стоял в резерве, позади основных сил. Великий князь Юрий берег молодых – пусть понюхают пороху, но в самое пекло соваться незачем. Передовые полки уже схватились с булгарами у небольшой заставы, контролировавшей переправу. Оттуда доносились крики, звон железа, ржание коней.

Василько сидел в седле, вцепившись в поводья так, что костяшки пальцев побелели. Рядом Митька что-то бормотал – то ли молитву, то ли заговор от стрелы.

– Держитесь, хлопцы! – крикнул Ратибор, объезжая строй. – Наше дело – стоять и ждать. Приказ будет – тогда и двинемся.

Но булгары оказались хитрее. Пока основные силы бились у заставы, небольшой отряд степняков сумел обойти русское войско по лесу и ударил с тыла – как раз там, где стояли ростовцы.

Первым Василько увидел стрелу. Она прожужжала мимо уха, воткнулась в землю. Потом еще одна, и еще. И вдруг из кустов с диким воем выскочили всадники в пестрых халатах, с кривыми саблями наголо.

– К бою! – заорал Ратибор. – Копья вперед!

Но молодые дружинники растерялись. Кто-то попятился, кто-то замер в оцепенении. И тут стрела попала в цель. Митька вскрикнул, схватился за плечо.

– Митя! – Василько рванулся к другу.

– Живой я, живой! – прохрипел оруженосец, но лицо его побелело.

И в этот момент из придорожных кустов выскочил булгарин – пеший, с коротким мечом. Может, отбился от своих, может, специально залег в засаде. Увидел двух мальчишек, оскалился – легкая добыча! – и бросился вперед.

Время словно остановилось. Василько видел все до мельчайших подробностей – грязное лицо врага, редкую бороденку, безумные глаза. Видел, как взметнулся меч. Как Митька пытается закрыться раненой рукой.

Тело среагировало раньше разума. Княжич дернул копье с седельного крюка, качнулся вперед и ударил. Не целясь, не думая – просто ткнул острием туда, где мелькнула вражья грудь.

Удар. Хруст, с которым железо входит в тело. Булгарин дернулся, выронил меч. На лице – удивление, непонимание. Медленно посмотрел вниз, на древко копья, торчащее из груди. Попытался что-то сказать, но изо рта хлынула кровь.

И упал. Неестественно, кукольно. Подогнулись колени, он осел в пыль. Копье вырвалось из слабеющей руки Василька, осталось торчать из мертвого тела.

Мгновение абсолютной тишины. Даже звуки боя вокруг словно стихли. Василько смотрел на убитого и не мог поверить. Это сделал он? Он убил человека?

– Ты… ты его… – Митька смотрел расширенными глазами.

Подскакал Ратибор, спешился. Наклонился над телом, проверил. Мертв. Вытащил копье, протер о траву, подал Васильку:

– Держи. Твое оружие, твоя победа.

Княжич смотрел на окровавленный наконечник и не мог взять. Руки тряслись.

– Добить бы надо было, – продолжал Ратибор спокойно, словно ничего особенного не произошло. – Раненый враг опасней здорового. Но для первого раза… достаточно. Митька, рану перевяжи. А ты, княже, в седло. Бой не окончен.

Действительно, булгарский налет захлебнулся так же внезапно, как начался. Степняки отступили, оставив несколько тел. Основные силы великого князя взяли заставу, битва была выиграна.

Но для Василька все изменилось. Он убил человека. Врага, да. В бою, защищая друга. Но все равно – убил. И булгарин был молод, может, лет восемнадцати. Почти мальчишка.

***

Вечером того же дня разбили лагерь на отбитой у булгар заставе. Праздновали победу – первую в этом походе. Костры горели ярко, воины пели песни, хвалились подвигами. Раненых было немного, погибших – еще меньше. Удачное дело.

Василько сидел за шатром, подальше от веселья. Желудок скручивало, во рту стоял привкус желчи. Он уже дважды блевал – тихо, чтобы никто не видел. Князь не должен показывать слабость.

Рядом примостился Митька с перевязанным плечом. Рана оказалась неглубокой – стрела только чиркнула, не задев кости. Повезло.

– Спасибо, – тихо сказал оруженосец. – Я бы… он бы меня…

– Не говори, – перебил Василько. Говорить не хотелось. Думать – тоже.

На насесте дремал Ярый. Кречет успокоился после боя, теперь сидел нахохлившись, изредка встряхивая перьями. Несколько белых перышек валялось на земле – Василько машинально поднял одно, вертел в пальцах.

Скрипнули шаги по траве. Ратибор. Сел рядом на бревно, помолчал. Потом заговорил негромко:

– Тошнит?

Василько кивнул. Стыдно признаваться, но врать наставнику не хотелось.

– Это нормально. Я после первого убитого три дня есть не мог. Все чудилось – теплый запах, хруст костей… – Воин сплюнул. – Пройдет. Не сразу, но пройдет.

– Он ведь… молодой был.

– Был. И тебя убил бы без раздумий. Таков закон войны, княже. Убей, или убьют тебя. Середины нет.

– Ты говорил… первая кровь навсегда остается.

– Говорил. И не соврал. Ты понял теперь, что это такое? Воинская слава?

Василько поднял глаза на наставника:

– Это не слава…

– Вот именно. – Ратибор кивнул с удовлетворением. – Вот теперь ты стал ближе к настоящему делу. Война – это не про победы и подвиги. Это про смерть, холод и молчание. Про то, как остаться человеком, когда вокруг все превращаются в зверей.

Старый воин поднялся, отряхнул портки:

– Поплачь, если нужно. Поблюй еще. Но завтра – снова в седло. Поход продолжается, и это был только первый бой. Будут другие. И ты должен быть готов.

Когда Ратибор ушел, Василько долго сидел в темноте. В руке – белое перо кречета, скомканный стяг с васильком. Где-то у костров пели воины, праздновали победу. А одиннадцатилетний князь думал о молодом булгарине, который никогда больше не встанет.

– Прости меня, – прошептал он в темноту. – Я не хотел. Но иначе… иначе было нельзя.

Ярый встрепенулся на насесте, посмотрел на хозяина немигающим глазом. И промолчал. Даже птица понимала – слова тут бессильны.

Поход продолжался еще две недели. Были другие стычки, мелкие бои, осада небольшого булгарского городка. Василько участвовал во всем – теперь его уже не держали в резерве. Убил еще двоих – в общей сече, где не разберешь, чей меч нанес смертельный удар. Но первого помнил. Лицо являлось во снах.

В начале августа великий князь Юрий решил, что довольно. Булгары запросили мира, согласились на дань, на торговые уступки. Цели похода были достигнуты.

Обратная дорога казалась длиннее. Те же поля, те же леса, но Василько смотрел на них другими глазами. Вот деревня – обычная русская деревня. Бабы с ребятишками выбежали поглядеть на войско. А где мужики? Может, в поле, а может – полегли где-нибудь, как тот молодой булгарин. У него ведь тоже, наверное, была мать. Может, жена. Может, дети…

– О чем задумался, княже? – Митька ехал рядом. Рука зажила, от раны остался только тонкий шрам.

– Да так… – Василько не стал объяснять. Митька не убивал. Не поймет.

Последняя ночь перед Владимиром. Расположились у той же речки, где стояли по пути туда. Василько сидел у догорающего костра. Ратибор дремал неподалеку, изредка похрапывая. Где-то в темноте переговаривались дозорные.

– Он ведь не старик был, – вдруг сказал княжич. – Тот булгарин. Молодой совсем. Я разглядел.

Ратибор открыл один глаз:

– Не спится?

– Не спится.

Старый воин сел, подбросил веток в костер. Пламя взметнулось, осветило усталые лица.

– Да. Молодой был. И кто-то его ждал. Мать – точно. Может, невеста. Братья, сестры. Теперь не дождутся.

– Зачем ты так говоришь? – Василько сжал кулаки. – Лучше бы утешил!

– Утешить? – Ратибор покачал головой. – Нет, княже. Ты должен помнить. Должен знать цену каждой жизни. Иначе превратишься в тех князей, что ради славы и добычи готовы на всё, на любые жертвы. А ты… ты другим должен стать.

– Каким?

– Воином, который обнажает меч только когда нет другого выбора. Князем, который бережет жизни своих людей. И даже врагов… даже врагов не убивает без нужды.

Василько кивнул. В горле стоял комок, но плакать он не будет. Мужчины не плачут.

– Я запомню. Обещаю.

– Верю. – Ратибор встал, потянулся. – А теперь спи. Завтра домой.

Но сон не шел. Василько лежал, смотрел на звезды. Где-то вскрикнула ночная птица – не Ярый, тот спал на насесте. Обычная сова или сыч.

А может, это душа убитого булгарина кричит? Может, не найдет покоя, пока убийца жив?

«Прости, – снова мысленно повторил княжич. – Я буду помнить тебя. Всегда буду помнить».

На рассвете двинулись дальше. Владимир встретил победителей колокольным звоном, радостными криками. Великий князь Юрий ехал впереди, улыбался, махал рукой. За ним – знать, воеводы, простые воины. И где-то в середине – маленький ростовский отряд под стягом с васильком.

Василько Константинович возвращался домой. Но это был уже не тот мальчик, что уезжал месяц назад. Первая кровь изменила его навсегда.

Ярый расправил крылья на насесте, прокричал приветствие родному городу. Но крик вышел не победный – печальный, словно плач. Будто кречет тоже понимал: беззаботные дни его хозяина остались там, на пыльной дороге у булгарской заставы. Вместе с молодым врагом, который никогда не вернется домой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.