Олег Батухтин
Красная S

Пролог. Intro

Запах. Это всегда начиналоcь с запаха. Затхлый, въевшийся за полвека в кирпич сладковато-гнилостный дух подвала перебивался поднятой с пола чьим-то неосторожным сапогом едкой химией дешевого портвейна «Солнцедар», пота, страха и пыли. И еще – запах отчаяния, того самого, что густеет в воздухе, когда понимаешь, что опять что-то пошло не так.

Студия? Смехотворное название для этой убогой каменной сумки под пятиэтажкой хрущевских времен. Сквот. Бомжатник. Убежище. Храм. Они называли это по-разному, в зависимости от градуса в крови и степени веры в сегодняшний день.

Сегодня это была «Студия Звукозаписи ВИА «Красная Сперма». Над дверью висел выцветший транспарант времен перестройки, когда здесь был клуб «Прометей». Кто-то, возможно с задатками художника, замазал черной краской название ушедшего в небытие заведения и вывел кривыми буквами: «КРАСНАЯ СПЕРМА. РЕП-БАЗА». Буква «З» в «базе» почти стерлась.

В центре комнатушки – микрофон. Старый, советский, модели «Октава». Его провода, похожие на окаменевшие кишки, тянулись к гудящему, моргающему лампочками усилителю «Радиотехника», который гитарист нашел на помойке и, по его словам, «реанимировал методами диалектического материализма». Стойка была сломана и перевязана изолентой. Микрофон кренился, как пьяный мужик на паперти.

Вокалист Владлен (более известный под прозвищем Бухарчик), потный, с трясущимися руками и пылающим взглядом, припал к микрофону губами, словно дешевая шлюха к херу дальнобойщика.

Когда-то накачанное на стройплощадках огромное тело вокалиста, теперь было рыхлым мешком, набитым портвейном и обломками амбиций. Лицо – багровая топографическая карта пьянства с лопнувшими капиллярами на носу и щеках. Грязные, редкие волосы слиплись на вспотевшем лбу. Бухарчик дышал тяжело и с присвистом, а его руки, лежавшие на микрофоне, мелко и неудержимо дрожали – вечный тремор после падения с лесов и выпитых литров «Солнцедара». Одно ухо было почти глухим, поэтому он кособоко повернул голову, пытаясь разглядеть гитариста единственным зрячим глазом, в котором горел истеричный огонек последней надежды и пьяного величия. Бухарчик закашлялся, поперхнувшись слюной словно собственным революционным пылом.

– Ну что, товарищи? – прохрипел он, пытаясь поймать в полумраке взгляд гитариста. – Запишем что-нибудь! Гимн, блядь! Последний гвоздь в крышку гроба этого… этого говна капитализьму! Запись пошла? Броневик!

Гитарист Петр Бронштейн по кличке Броневик, дерганый и нервный, с вечно воспаленными глазами хорька под огромными роговыми очками, съежился у древнего кассетного магнитофона «Электроника». Он был худ, как голодный пёс, а его спина сгорбилась под невидимым грузом невостребованных знаний и вселенской несправедливости. Грязные очки сползли на кончик носа, открывая воспаленный, усталый взор книжного червя, вечно копошащегося в чужих идеях. Его тонкие пальцы с чернильными пятнами и ссадинами нервно тыкали в то место, где должна была быть кнопка REC. Она отвалилась, и Петр прижал оголенный контакт отверткой, будто детонатор самодельной бомбы. Его дешевая клетчатая рубашка была расстегнута на потной шее, а слишком большая для него кожаная куртка висела мешком, словно пародия на бунтарский дух.

– Идет… идет запись, товарищ Бухарчик! – крикнул Броневик, голос его дал петуха. – Только… только не ори так в микрофон сразу, ты его перегрузишь! Тут и так на соплях… Остальные готовы? Дед? Давид?

Броневик оглядел загаженную комнату, выдергивая образы своих компаньонов, таящихся в душном полумраке.

В углу, на единственном целом стуле, сидел дед Бухарчика, который откликался исключительно на старый армейский позывной Шаланда. Его руки, узловатые, как корни старого дуба, лежали на барабанных палочках. Барабанная установка была сборной солянкой: ржавый малый барабан без подструнника, напольный том с треснувшим пластиком и тарелка, согнутая в нескольких местах, как старая армейская плошка. Шаланда смотрел куда-то поверх голов, в темноту. Его лицо, изборожденное морщинами глубже, чем трещины в стенах подвала, не выражало ничего, кроме усталости, накопленной за девяносто пять лет. Старик медленно кивнул, но было неясно – то ли в ответ Броневику, то ли своим мыслям. Его глаза, мутные, как грязный лед, видели не эту комнату, а что-то далекое – то ли цех завода, где он простоял полвека у станка, то ли очередь за хлебом в сорок седьмом. Шаланда поднял палочки, и костяшки его пальцев побелели от напряжения. Готов? Он был готов в этом миру только к одному – к тому, что скоро помрет. А пока – бил в барабан. Потому что внук просит. Потому что деваться некуда. Потому что пенсии не хватает на лекарства. Потому что…

Давид стоял чуть поодаль, прислонившись к сырой стене. В руках он сжимал дешевую пластиковую флейту – единственный в группе инструмент, купленный новым, на первые деньги с его работы – скотобойни. Давиду было семнадцать, но глаза смотрели старше – с той тихой, бездонной усталостью, которая бывает у детей из приютов или у мясников. Он не пил «Солнцедар». Он не кричал о революции. Он просто был здесь. Потому что здесь теплее, чем у пьяной тетки. Потому что Бухарчик делился едой. Потому что Броневик давал почитать книги. Потому что Шаланда молча кивал, когда Давид приходил с новым синяком. Потому что здесь ему дали крутое прозвище – Мясник. Он поднес флейту к губам. Его пальцы, привыкшие держать нож для обвалки мяса, легли на клапаны. Мясник не ждал чуда. Он ждал только своего места в общежитии колледжа, которое должно прийти на следующей неделе. А пока – надо играть. Лишь играть. Чтобы заглушить тишину, которая всегда наступала перед крахом.

– Давайте уже! – рявкнул Бухарчик, отхлебнув прямо из горла бутылки «Солнцедара». – Надо с душой! С лютой ненавистью к врагам народа! Я – глас улицы! Я – Бухарчик! Запись пошла! Броневик! Шаланда! Мясник! Раз, два, три! Дааавааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа-ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааай!

И пространство взорвалось…

ГЛАВА 1. Pioner Lager

Белая пена, янтарный костер!

Дух коллективизма нас как братьев сплотит!

Галстук алый – совести огонь!

Тот, кто не с нами – гниль и позор!

1

Вонь. В этой истории все начинается со смрада. Обоняние, как и музыкальный слух – важнейший способ восприятия окружающей действительности. Запах. Смесь блевотины, дешевой водки и мокрого асфальта – вот что вдохнул своими широкими ноздрями Петр Бронштейн, вынырнув из сырой арки подворотни своего дома. Хотя дом – слово слишком громкое для этой клетки в хрущевском улье.

«Броневик» – прозвище Петра, словно выдранное из плаката времён революции, теперь висело на нём, как старая нашивка: выцвело, но не отлипало, вызывая лишь оскомину горькой усмешки. Он шагал, пошатываясь, будто земля качалась под ногами не от водки, а от внутренней пустоты. Воображаемый митинг рассыпался в дымке будней, как испуганный светом утра фантом, затухли манифесты о вечной революции, проклятия «сталинской гидре», адресованные равнодушным спинам соседей по стране – спинам, повернутым к нему, как стены. В кармане шуршала одна-единственная сотка – жалкий оброк этому миру. В голове – густой осадок из сгоревших идей и перегоревшей веры и туман, в котором гаснут искры.

Запах вырвался из общего фона как нож. Острый, кислый, с прогорклым перегаром. За запахом сознание Броневика воспринимала звуки. Нелепые и жалкие. Мужские всхлипы, разрывающие вечернюю тишину где-то между воем сирены и скрежетом мусоровоза. У помойного контейнера в маслянистой луже, пожиравшей тусклый отсвет последнего живого фонаря, сидела глыба. Не человек – беспомощный комок отчаяния, закутанный в грязную телогрейку. Редкие, слипшиеся от слез и пота волосы липли ко лбу. Владлен «Бухарчик» сжался в комок, обхватив колени, и ревел. Не плакал – ревел, как раненый зверь в капкане, как белуга, выброшенная на берег.

Броневик подошел ближе. Его собственное революционное похмелье на миг прорезалось жутковатым любопытством и живым интересом к чужому горю. Петр присел на корточки рядом, едва удерживая равновесие на шаткой почве реальности.

– Э-эх… – выдохнул Бухарчик сквозь сопли и слюни, не видя товарища, глядя куда-то сквозь время. Голос был хриплым, как ржавая пила. – «Орленок» … Пепелище. Там… там же горело. По-настоящему горело. – Он бессильно махнул рукой, будто отгоняя видение. – Костер… не просто дрова, понимаешь? Свет. Тепло. Круг. Все в этом круге… едины. Линейка… не построение. Ритуал чистоты и порядка. Горн… не дудка. Крик. Зовущий. Ввысь.

Бухарчик попытался встать, но тело предательски качнулось, и он шлепнулся жопой обратно в холодную жижу. Казалось, сама земля отказывалась держать это посмешище.

– Взвейтесь кострами… – прохрипел Бухарчик обрывок гимна, и слова застряли в горле, превратившись в невнятный стон. – Мы… мы там были богами. Демиургами детских душ. Лепка… из глины будущего. Дисциплина – не палка. Каркас, блять! Порядок – не тюрьма. Гармония, сука ебучая. Коллектив… братство крови, скрепленное идеей, ебать меня под хвост. А теперь?.. – Он медленно повернул заплаканное багровое лицо, его мутный взгляд единственного зрячего глаза скользнул по темным, слепым окнам пятиэтажки – каменным склепам. – Теперь… съедено временем. Тлен. Все, что строили… рассыпалось в песок и пыль. И мы… мы этим песком… давимся, чихаем от пыли. – Он сжал кулак, тряся им в сторону невидимого врага. – Они убили не страну… они убили будущее. В нас. Оставили… эту… пустоту. Где даже слезы… пахнут ебучей безнадегой.

– Товарищ Владлен? – промычал Броневик. Его немного раздражало, что человек с таким сильным именем оскотинился до крайней степени. – Какой горн? Какой коллектив? Пионерлагерь? – Он фыркнул, и этот фырк был полон презрительного цинизма, за которым скрывалась собственная, не менее горькая, но закованная в теоретические измышления тоска. – Какие, к черту, в наше время пионерлагеря? Инкубаторы конформизма! Конвейеры по штамповке винтиков для машины буржуазного перерождения! Там не дух – там формальность! Не коллективизм – стадность! Ты оплакиваешь фантом, товарищ! Иллюзию, созданную для усыпления классового сознания!

Бухарчик медленно поднял лицо. Заплаканное, багровое, с лопнувшими капиллярами, похожими на карту загнивающей империи под кожей. В белесом зрачке, плавающем в красном озере склеры, отразился не столько гнев, сколько глубокая, животная обида на это кощунство. На это непонимание.

– Пшел… – прошипел он, и слова вылетели, обрызгивая собеседника ядом злости. – Пшел ты на хуй… со своими… умными… книжными… словами. – Каждое слово выскакивало с трудом, как пробка. – Ты… в гробу… этого не видал. Не нюхал. Не чувствовал кожей… как оно жило. Тебе только-только тридцать исполнилось! – Он шумно втянул сопли, пытаясь собрать распадающиеся мысли. – Там… там был порядок. Не тюремный, а космический, вселенский. Как звезды… на небе. Каждый – на своем месте. И светили они вместе. Вместе на месте, епта. Чистота… не от мыла, от уверенности. Что ты… частица… чего-то… большого. Правильного. – Он закашлялся, горло хрипело, как засоренная труба. – А теперь?.. – Взгляд его метнулся по темным дворам, по мусорным бакам, по решеткам на окнах. – Теперь… хаос. Дикое поле. Волки… в спортивных костюмах. Или… битники эти… с их воем… в пустоту. Или люберцы… с их тупым кулачным правом. Махновщина! Голая, звериная Махновщина! Беспредел… как закон! И я… – Голос его сорвался в полный отчаяния и пьяной ярости крик. – Я ж хотел… нести им… свет! Ту самую… чистоту! Порядок! Правду! Как тогда… на вечернем сборе… когда тишина… и слова падают… как семена… в плодородную почву! Чтобы проросли! Чтобы поняли!

Слово «Правда» повисло в воздухе, как холостой выстрел. Оно ударило Броневика не меньше, чем Бухарчика. Но по-другому. Не как экзистенциальная тоска, а как искра в пороховнице его идей. Его глаза, обычно воспаленные и усталые, внезапно вспыхнули изнутри. Он рванулся вперед, потеряв равновесие, едва не грохнувшись лицом в ту самую маслянистую лужу, отражавшую их жалкое существование.

– Правда! – выдохнул он с почти религиозным пылом, хватая Бухарчика за рукав телогрейки. – Да, товарищ! Абсолютно верно! Истину! В самые массы! Сорвать лживые маски империалистической пропаганды! Растоптать гадов реставрации капитала! – Он говорил быстро, слюнявя слова. Его тонкие руки тряслись от адреналина. – Но инструмент! Каков инструмент?! Листовки? – Он фыркнул, как на плохую шутку. – Бумага! Ее сожгут, выбросят, подотрут сраки! Подпольные кружки? – Махнул рукой с презрением. – Фуфло! Герметичные склепы для избранных маргиналов! Нас не услышат! Нас затопчут этим… этим хаосом, о котором ты говоришь! Нужен… нужен гром! Крик, который прорежет этот вой!

Бухарчик замер. Казалось, он не слышал последних слов. Он утер лицо грязным рукавом телогрейки, оставив на щеке широкую полосу грязи, смешанной со слезами. Его мутный налитый кровью глаз, плававший в отеке, уставился куда-то в пространство над помойкой. В нем мелькнуло что-то дикое, первобытное – не мысль, а инстинкт, вспышка в потемках сознания. Казалось, он увидел это. Услышал.

– Музыка… – прохрипел он, и шепот его был похож на скрежет железа по камню. Не громко, но с такой силой внутреннего озарения, что Броневик инстинктивно отпрянул. – Вот он… Голос. Не улицы… Правды. Бормотание… которое не заткнешь. Который войдет… прямо сюда! – Он стукнул себя кулаком в грудь, издав глухой звон. – Как у тех… как их бишь… битников. Но не их вой… не их безысходный стон. Наш! Острый! Как нож! Правдивый! Революционный! – Он впервые за весь вечер попытался встать по-настоящему, опираясь на мусорный контейнер. – Группа… ВИА… Да! Ансамбль! Оркестр… для новой… симфонии! «Красная…» – он замялся, ища нужное слово, – «…Правда»! Или… «Молот»! Да! «Молот Правды»!

Броневик застыл – телом и душой, как будто мир выдохся вместе с ним. Весь его книжный, перегруженный теориями ум на миг остановился. Мысль была проста, как удар молота: его пламенные, никем не слышимые тирады о Троцком, личном катехизисе, перманентной революции… под гитарный аккомпанемент. Это было гениально. Не теоретически, по-человечески гениально, абсурдно, но прекрасно. Как выход из тупика. Тонкие губы Броневика дрогнули, пытаясь сформировать гримасу восторга.

– Товарищ… Владлен… – прошептал он с благоговением, впервые используя имя без иронии. – Да ты… не стратег. Ты… визионер! – Он схватил Бухарчика под локоть, пытаясь помочь ему подняться, его собственные пальцы цеплялись за грязную телогрейку, как за якорь спасения. – Гениально! Агитпроп… пересаженный на ритм и громкость! Прямой провод к ушам и сердцам масс! Вопль… не угнетенных… а пробуждающихся! – Энтузиазм поднял его на ноги. – Но… но нам нужны люди! Кадры! Революционные… музыканты! Барабанщик… гитарист… флейтист! Солдаты культурного фронта!

Бухарчик с кряхтением выпрямился и уперся обеими ногами в землю, с трудом удерживая хлипкое равновесие. Он задумчиво почесал щетину.

– Я умею играть на гитаре! У тебя… – продолжал Петр, с сомнением оглядывая товарища, – у тебя сильные голосовые связки. Но на нам нужны еще люди.

– Кадры… Ты прав, Броневик. Солдаты нужны. Оркестр революции не сыграет в два рыла. Кого? Кто в этом… дерьме, – Бухарчик кивнул на темные окна пятиэтажек, – …сохранил искру? Кто не сгнил до конца?

Броневик оглядел пятиэтажки и пожал плечами:

– Искру? Красную искру?

– Искры – под ногами. В грязи. Надо копать… –тяжело переводя дыхание Бухарчик вытирал рот рукавом. Глаза его сузились, будто высматривая тени в темноте. – Глубже! Мой дед. Шаланда.

Броневик поморщился и поправил свои огромные роговые очки.

– Твой дед? Старик? Он же… – Петр почесал затылок, подыскивая тактичное слово, – …едва ходит. И почти глух. Что он может?

Бухарчик, словно протрезвев, резко повернулся к товарищу. Лицо Владлена фанатично сверкало в полумраке, споря своей яркостью с мигающими уличными фонарями.

– Он – корень! Понимаешь? Живой корень, который углубляется в землю еще с того времени. Корень той чистоты, – тон Бухарчика приобрел истерические нотки, – он в армии играл. На ложках! В самодеятельности. У него ритм в крови и костях. Он – память. Барабан, что ложки… это сердцебиение. Ритм… марша. Или, может, похоронного марша, – Владлен выдержал театральную паузу, – без этого фундамента… наша правда – визг детей.

– Ритм, как диалектическая пульсация истории…, – Броневик задумался, в его мозгу со скоростью старой кинопленки замелькали образы и мысли, – Да. Материализация времени. Старик, как символ преемственности поколений. Пролетарская связь времен через барабанный бит. Гениально в своей простоте, Бухарчик! Но… барабан – костяк. Нужна плоть, мелодия. Нота инструментальная. Кто? Скрипка? Пианино?

Броневик оглядел помойки, словно здесь волшебным образом должно было появиться пианино или какой-нибудь другой музыкальный инструмент.

– Да!

Бухарчик радостно вскинул руку, тычя грязным пальцем куда-то в сторону зарешеченных окон мясного цеха, виднеющегося в конце улицы.

– Пацан. Тот… с бойни. Мясник. Хачатурян… Давид, – Бухарчик радостно вспомнил имя и завершил мысль.

– Мясник? Подсобник? Что он? На топоре играть будет? – Броневик презрительно скривил губы, – или на кишках?

Бухарчик схватил Броневика за рукав и ожесточенно затряс, тело Петра заколыхалось, как старая тряпка.

– Ты слепой?! Видишь только… книжки! Он – тишина. Понимаешь? Тишина… которая громче крика. Чешуя… как у мертвой рыбы на льду. Видал? В них – вся правда этого… ада. Весь ужас. Все рухнувшее в пыль, – громкость Бухарчика снизилась до шепота, полного мистического ужаса, – он не говорит… он молчит. И в этой тишине… слышно, как капает кровь. Слышно… ложь.

Бухарчик откашлялся и продолжил спокойным тоном.

– А вообще, он играет на флейте. Он же с моего подъезда. А флейта… Она как слеза. О! Плач над мертвым миром.

Броневик остолбенел. Мысль о «плаче над мертвым миром» показалась ему чудовищно глубокой.

– Флейта… Контрапункт хаосу… Да! Стон невинности, растоптанной системой! Жертва капиталистической мясорубки… ее стон, воплощенный в музыке! Это… это уровень «Страстей по Матфею» в пролетарском ключе! Ты видишь глубже, товарищ! Глубже всех моих теорий!

Бухарчик благостно улыбнулся, сдержанным кивком принимая похвалу.

– Значит… квартет! Ты – Гром Правды! Я – Гитара Революционной Теории! Старик – Барабан Памяти и Ритма! Мальчик – Флейта Невинной Жертвы!

Вот таким образом и образовался творчески активный костяк великого вокально-инструментального ансамбля.

2

Пыль, осевшая за десятилетия на линолеуме, смешивалась с запахами, въевшимися в стены хрущевской однушки: аптечная вонь камфорного спирта, кисловатый дух старого немытого тела, вечного томления вареной картошки и чего-то еще – сладковато-тлетворного, самого невидимого вещества старости и угасания. Воздух был густым, спертым, словно в запечатанном гробу.

Под тусклым светом лампочки-груши, затянутой паутиной и копотью, старик Шаланда возился над эмалированным тазом. Узловатые руки дрожали. Приклепанные ко дну стальные заплаты были последним бастионом против вечного протекания жизни. Безэмоциональный взгляд старика, опущенный в таз, сканировал не дыру в жести, а бездонную пустоту прожитых девяноста пяти лет.

В эту затхлую тишину, как огромный оползень, ввалился Бухарчик. Запах дешевой сивухи и пота предварял его, как надежный авангард. Он рухнул на колени рядом с дедом, перекрывая собой тусклый свет, и схватил старика за плечо, заставив вздрогнуть.

– ДЕД! – рев, рожденный в глубинах пьяного энтузиазма, ударил в самое ухо, едва не сбив Шаланду с табурета. Слюна брызнула на воротник старика. – Мы группу создаем! Музыкальную! Тебе место быть! Бить, точнее. На барабанах! – Каждое слово было ударом кувалды по хрупкому миру глухоты.

Шаланда медленно, с усилием, словно поднимая непосильный груз, оторвался от таза. Грязные озера его глаз, лишенные былой глубины, плавали в поисках фокуса, скользя по разбухшему, багровому лицу внука. Сознание цеплялось за знакомые обрывки.

– Что? – сухо прошелестел Шаланда. – Чепуха какая-то? Чего опять удумал? – Он махнул рукой, широким, усталым жестом отмахиваясь не только от слов, но и от всего мира за стенами этой конуры. – Делай что хочешь, но меня не трогай. Некогда мне чепухой заниматься… – Его взгляд снова упал на таз, на эту вечную протечку. Здесь была его война, безнадежная, но понятная.

– Не чепуха, дед! – Бухарчик тряхнул его за плечо, заставляя вновь сфокусировать на себе внимание. На лице внука горел истеричный огонь последней авантюры. – Барабаны! Ты будешь играть! Как в армии, помнишь? Ты же рассказывал!

Слово «армия» зацепилось в запутанных нейронах Шаланды. Старик нахмурился, морщины на лбу сомкнулись в глубокую борозду. Он всматривался в пьяные черты, пытаясь найти в них отголосок того мальчишки, которого когда-то провожал в детский сад. Армия… Казарменный полумрак, запах сапожной ваксы и щей… И ложки. Деревянные ложки. Тук-тук.

– В армии… – проскрипел он, и в интонации мелькнул слабый отблеск чего-то давнего. – …на ложках играл… в самодеятельности… – Он замолчал, устав от усилия вспоминать. Потом тяжело, с хрипом, вздохнул. Весь его сгорбленный корпус подался вперед под тяжестью этого вздоха. – Ну ладно. Играть… – Согласие было не радостью, а капитуляцией перед назойливостью бытия. – Только громко не орите. Голова трещит. – Последнее было не просьбой, а констатацией вечной, изматывающей боли, поселившейся в висках.

Бухарчик уже ликовал, не вникая в тень, легшую на лицо старика. Дед подписался. Пусть не понимая куда, пусть по привычке кивая на все, что несет с собой эта шумная, пьяная капля его угасающей крови. Глухота была не препятствием, а благословением для этой сделки с неведомым будущим. В душной кухне повисло негласное согласие на участие в музыкальном безумии.

3

Воздух у входа в мясной цех был другим – резким, металлическим, пропитанным страхом и смертью животных. Въевшейся в бетон запах крови смешивался с едкой хлоркой, не способной перебить первобытную вонь разложения и кишок. Тусклый свет редких фонарей отбрасывал длинные, корчащиеся тени. Пар валил из вентиляционных решеток, как дым подземных крематориев. Именно здесь, в этом пограничье между миром живых и царством разделанных туш они подкараулили Давида Хачатуряна.

Парень вышел, сгорбившись, будто неся невидимую тяжесть. Худой до прозрачности, с настороженным, слишком взрослым выражением на мертвенно-бледном лице. Темные круги под ними казались синяками усталости. Давид нес тугой сверток, обернутый в грубую бумагу, из которой проступали жирные пятна. Одежда на нем пропахла смертью – сладковато-медный дух крови, от которого сводило скулы. Увидев две подвыпившие фигуры, перекрывающие путь в узком проходе между мрачными стенами цеха, парень инстинктивно сжался. Плечи подались вперед, взгляд метнулся в поисках путей отхода, как у загнанного зверька. В его позе читался вековой страх перед неожиданностью, перед чужой силой.

– Пацан! – Бухарчик, подогретый успехом с дедом и рюмочкой с водкой, шагнул вперед, распахнув объятия, пытаясь обволакивающе-братски притянуть его. Запах сивухи и пота наложился на смрад цеха.

Давид ловко, почти по-кошачьи, отпрыгнул в сторону. Огромные и темные как бездонные колодцы глаза настороженно изучали соседей по двору. В них не было особого любопытства, только усталая кроличья осторожность и глухая стена.

– Ты с нами! – не смутившись гремел Бухарчик, тыча грязным пальцем в грудь паренька. – В группу! Музыкальную! Ты… на флейте! – Он выпалил это как неоспоримый факт, как приговор.

Давид молчал. Сверток в его руках казался единственной реальной опорой. Он лишь крепче сжал его, костяшки пальцев побелели. Его молчание было громче крика, оно висело в едком воздухе, наполненное недоверием и вопросом.

– У меня нет флейты, – наконец прозвучало тихо, почти шепотом. Голос был плоским, лишенным интонаций, как чтение уведомления. – Тетка выкинула давно. – В этих словах – не сожаление, а констатация еще одной утраты в череде многих.

– Купим! – рявкнул Бухарчик, словно сокрушая возражение артиллерийским залпом. – Или… найдем! Главное – душа! – Он впился взглядом в бледное лицо, пытаясь разглядеть в нем искру, которую сам себе вообразил. – Ты у нас будешь… «Мясник»! – Кличка прозвучала как титул, как посвящение. – Круто? Звучит? – Он оглянулся на Броневика, ища подтверждения своей гениальности. Тот, стоявший чуть поодаль, с лицом, напряженным от попытки выглядеть значительным, молча кивнул. Он изучал Давида с холодноватым любопытством теоретика, видящего в нем «типичный продукт отчуждения».

Давид не ответил сразу. Его взор скользнул по грязным стенам цеха, по тусклому свету фонаря, по фигурам этих странных, пахнущих перегаром и безнадежностью мужчин. Потом он посмотрел в темноту, в сторону «дома», где его ждала пьяная тетка и вечный скандал. Любое место, любое занятие было предпочтительнее той камеры пыток. Здесь, по крайней мере, были люди. Пусть безумные, пусть пахнущие помойкой и иллюзиями, но другие. На лице мелькнуло нечто – не надежда, а скорее усталая капитуляция перед чуть менее горькой альтернативой. Он едва заметно пожал узкими плечами.

Они стояли в зловонном полумраке: пьяный пророк, теоретик-неудачник и юноша, пахнущий кровью и молчаливым отчаянием. Союз был заключен. Хрупкий, абсурдный, рожденный из алкоголя, ностальгии и полного отсутствия иных вариантов. Барабанный бой памяти, визг гитары революции и плач флейты жертвы должны были слиться воедино. Впереди их ждал подвал, какофония первых репетиций и медленное погружение в бездну их общего безумия. Начало было положено.

4

Подвал не дышал – он задыхался. Воздух был плотной субстанцией, сотканной из пыли десятилетий, едкого табачного нагара, кислого амбре немытого тела и, конечно же, дешевого портвейна. Как призраки клубились облака дыма от самокруток Бухарчика и Броневика сквозь неяркий свет единственной лампочки, облепленной мертвой мошкарой. Начавшиеся с пьяного задора споры о названии группы теперь висели в этом удушающем мареве тяжелым, безнадежным камнем преткновения. Освобожденный Броневиком от пустых бутылок «Солнцедара» стол казался старым грязным алтарем.

С налитым кровью и вином лицом Бухарчик уперся кулаками в шаткую столешницу. Его огромная тень, искаженная неровным светом, колыхалась на заплесневелой стене как угрожающий идол.

– Я говорю – «Красные Зори»! – его хриплый от крика и алкоголя голос ударил по ушам, заставив вздрогнуть даже таящегося в углу Давида. – Зори нового мира! Романтика рассвета! Чистота! – В его больной душе горел огонь ностальгии по чему-то никогда не существовавшему, по мифическому светлому прошлому, где он был не изгоем, но героем.

Съежившийся на деревянном ящике из-под овощей Броневик презрительно фыркнул. Он нервно поправил свои огромные, заляпанные отпечатками пальцев очки, сквозь которые его воспаленные глаза смотрели на собрата с холодным превосходством подкованного теоретика.

– Банальщина, товарищ Бухарчик! – выпалил он, и в его тоне звучало раздражение интеллектуала, вынужденного объяснять очевидное. – Мелкобуржуазная романтика в чистом виде! Нам нужно нечто радикальное! Режущее слух буржуа, разрывающее шаблоны обывательского сознания! «Четвертый Интернационал»! Или – «Троцкистский Молот»! – Он выпрямился, воображая плакаты с этими грозными названиями. – Вот это звучит как манифест!

– Если у тебя фамилия Бронштейн, то это не значит, что ты имеешь право клеймить именем Троцкого все, что пожелаешь, – резонно заметил Бухарчик.

Из угла, где дремал, опершись спиной о стену Шаланда, донеслось кряхтение. Старик медленно приподнял тяжелые веки, будто пробуждаясь ото сна на грани вечности. Его губы шевельнулись:

– «Старая Кляча» … Вот как надо назвать группу, – проговорил он, и голос его был похож на скрип несмазанных дверей. – Играть-то я еле могу… Кляча. – В этих словах не было иронии, только горькая, абсолютная правда угасания. Он снова опустил тяжелые веки, погружаясь обратно в свой внутренний сумрак, где не было ни революций, ни названий.

– Дед, не мешай! –раздраженно, как от назойливой мухи, отмахнулся Бухарчик. – Твои сухие мозги точно не родят ничего путного! – Фраза прозвучала жестоко, отрезая старика от настоящего, загоняя обратно в пыльные архивы истории. Он резко повернулся к самому молчаливому участнику собрания. – Давид! Что думаешь? Как назовемся? Решай!

Давид сидел на корточках у дальней стены, прижавшись спиной к холодному бетону. В руках у него был толстый кусок кости, принесенный с бойни – его скудный вклад в общее пропитание. Тонким, остро отточенным ножом (орудием его повседневного существования) он терпеливо, с почти хирургической точностью счищал остатки жира и сухожилий в грязноватую миску. При окрике он медленно поднял голову. Огромные и темные глаза были лишены всякого выражения, как у глубоководной рыбы.

Давид посмотрел на Бухарчика, потом на Броневика, затем его взгляд пробежался по спящему деду.

– Не знаю, – тихо без интонаций сказал он. – «Тихий час»? – Это прозвучало не как предложение, а как констатация единственного желанного состояния – полного покоя и тишины.

– Фу! – Бухарчик ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть окурки в жестяной банке. – Сопливо! Надо мощно! Эпатажно! Чтобы запомнили! Чтобы как плевок в рожу этому… этому капитализьму! Чтобы как нож под ребро! – Он замолчал, тяжело дыша. В его пьяном, воспаленном мозгу клубились образы: ослепительные пионерские костры, реющие алые знамена, слитные крики толпы, ощущение силы, принадлежности… И что-то темное, первобытное, животное, поднимающееся из глубин.

И вдруг – удар. Как разряд от оголенного провода их хрипящего усилителя. Не мысль – инстинкт. Примитивная, биологическая ярость творения и разрушения, сплавленная в одну чудовищную метафору. Глаза Бухарчика дико расширились, губы искривились в гримасе, не то экстаза, не то судороги.

– Красная Сперма! – заорал он, и слова повисли в воздухе, густые, липкие, осязаемые, как семенная жидкость.

Предложение Владлена встретила гробовая тишина.

Броневик замер с папиросой у рта. Дым застрял в горле, вызвав спастический кашель. Он уставился на Бухарчика, как на внезапно заговорившее чудище. Давид перестал водить ножом по кости. Его пальцы замерли. Даже Шаланда сконцентрировал свое внимание на последних словах внука.

– Да! – Бухарчик вскочил, опрокидывая табурет. Его тень на стене взметнулась гигантской, уродливой фигурой. – Мы же осеменим народ идеями! Зачнем дитя Нового Века! Наша музыка – это сперма правды! Живая, горячая, бьющая струей!

Владлен сделал откровенно непристойный жест рукой.

– Мы кончим в уши всем этим глухим невеждам своими текстами! Заполним их пустые черепа! Красная – потому что революционная! Потому что наша кровь! Наша ярость! Наше семя! Красная Сперма!

Броневик долго молчал. Кашель прошел. Лицо его было бледным под слоем повседневной грязи. Его перегруженный теориями ум лихорадочно работал, пытаясь облечь тот животный выкрик в броню смысла, найти в нем глубину, оправдать чудовищность. Он видел не пьяный бред, а… потенциал. Шоковую терапию.

Провалы в его сознании заполнялись псевдоинтеллектуальными конструкциями. Медленно, как бы нехотя, но с нарастающим внутренним жаром, он закивал. В его глазах за толстыми стеклами засветился знакомый Броневику огонек азарта, способный оправдать все, что угодно.

– Товарищ… Бухарчик… – начал он с почтительным придыханием. – Это… Это мощно. Поистине мощный образ! – Он встал, выпрямляя спину, обретая почву под ногами в привычной стихии анализа. – Биологическая метафора революционного творчества! Оплодотворение костного сознания масс живым семенем пролетарской истины! Осеменение лживых утроб буржуазного сознания! Да! – Его голос крепчал. – Это не просто вызов! Это… это гениально в своей провокационной мощи! Абсолютный разрыв с мелкобуржуазной эстетикой! Манифест плоти и крови Революции!

Давид не слушал. Он снова сосредоточил внимание на кости в своих руках. Его пальцы возобновили монотонное движение ножа. Казалось, ничего не изменилось. Ни громкие слова Бухарчика, ни восторженная тирада Броневика не проникли за ту глухую стену, что отделяла его от этого мира. Он чистил кость. Это было реально, это было сейчас.

Шаланда смежил веки. Глубокие морщины у рта дрогнули. Он едва слышно, только для себя, прошептал, а точнее выдохнул в затхлый воздух подвала:

– Дураки… – пауза, тяжелый, полный вековой усталости вздох. – Совсем крыша поехала…

Окутавшее сквот облако пыли и дыма, казалось, сгустилось. Как проклятие повисло в воздухе новое название ансамбля. «Красная Сперма». Рожденное в пьяном угаре оно было не началом, а симптомом. Симптомом медленного погружения в пучину их общего, гротескного и безнадежного безумия.

Броневик уже бормотал что-то о «противопоставлении биологического и политического», а Давид методично счищал последние остатки коровьей жизни с белой кости.

5

Следующие дни растворились в серой, вонючей прозе выживания, окрашенной безумием их затеи. Охота за оборудованием превратилась в сюрреалистический квест по задворкам умирающего города. Они рыскали, как стервятники над трупом цивилизации, только вместо плоти искали звук – искаженный, сломанный, мертвый. Звук, который предстояло оживить.

Броневик, возведя поиск в ранг «диалектико-материалистической практики», стал главным копателем помоек. Он облазил каждую зловонную кучу в радиусе пяти кварталов. Его худое тело извивалось среди ржавых банок, битого стекла и гниющих отходов. Очки-бинокли выискивали мерцание металла или пластика под слоем грязи. Запах энтропии въедался в одежду, смешиваясь с запахом его собственного пота и фанатичной убежденности. Его «трофеи» были жалкими реликвиями эпохи распада: усилитель «Радиотехника», гудящий, как умирающий шершень, да еще и с оторванной ручкой громкости – вместо нее торчали оголенные провода, к которым он примотал пассатижи, словно артериальный зажим; древний, покрытый жирной копотью кассетный магнитофон «Электроника», с единственной работающей кнопкой PLAY, остальные были вдавлены или отломаны; микрофон «Октава», похожий на ощипанную ворону – его защитная сетка исчезла, тем самым обнажив ржавый, уязвимый сердечник; гитара-уродец с грифом, изогнутым луком для стрельбы, на котором натягивались лишь три ржавые струны. Каждый предмет нес на себе печать отверженности, выброшенности. Броневик тащил их в подвал с торжествующим видом первооткрывателя континента мусора.

Вдохновленный пьяным азартом и ностальгией Бухарчик взял на себя «стратегическую операцию». Он вспомнил полузаброшенный детский клуб «Юность» – памятник мертвым пионерским мечтам.

Ночная вылазка приобрела характер партизанского рейда в тылу призраков. Лунный свет ледяными бликами скользил по заколоченным окнам и облупившейся штукатурке с угасшими лозунгами. Воздух пах пылью, плесенью и тоской. Пока съежившийся в тени Броневик дрожал от холода и паранойи, выполняя роль «шухера» у забитого фанерой входа (его очки запотели, тонкие пальцы судорожно теребили папиросу), Бухарчик, вопреки законам физики и трезвости, проявил удивительную для своей громоздкой туши ловкость. С пьяной целеустремленностью он втиснулся в разбитое подвальное окно, его одежда зацепилась за осколки стекла, порвалась. Из темной пасти подвала доносились глухие удары, скрежет, ругань и сопение. Наконец, он вылез: ободранный, запыхавшийся, но торжествующий, волоча за собой жалкие останки ритма: ржавый малый барабан, лишенный подструнника, с дряблой, заплесневевшей пластиковой мембраной; напольный том, его пластик был треснут, как лед на луже; и одну тарелку, согнутую в нескольких местах, словно ее пытались свернуть конвертом.

– Трофеи революции! – прохрипел он, вытирая пот и грязь со лба, оставляя темные полосы. Его зрачки сверкали в темноте, как у ночного хищника. – Теперь у нас есть ритм-секция! Барабанная дробь нового мира! – Энтузиазм был оглушителен, как выстрел в тишине кладбища. Броневик вздрогнул, оглядываясь по сторонам.

Давид же действовал молча и практично. На первую, мизерную зарплату с бойни, пропахшую кровью, он не купил еды или одежды. Он зашел в унылый «Детский мир» и выбрал самую дешевую пластиковую флейту. Ярко-синяя, легкая, как перышко, она лежала у него на ладони, холодная и невесомая. На фоне грязного металлолома и хлама, заполнявших подвал, она выглядела инопланетным артефактом – единственным новым, чистым, целым предметом в их арсенале. Мясник принес флейту и не говоря ни слова положил на относительно чистый угол стола.

Подвал – их «РЕП. БАЗА» – превратился в акустический ад. Гул усилителя, похожий на гудение трансформатора под напряжением, заполнял все пространство, становящееся физически осязаемым. К нему примешивался скрежет и визг гитарных струн под нервными, неумелыми пальцами Броневика, отчаянно пытавшегося выжать из кривого грифа что-то похожее на панк-версию «Интернационала». Глухие, бессистемные удары Шаланды по барабанам – не ритм, а хаотичный стук по дну перевернутой лодки, нарастал и затихал по воле усталых рук старика. И сквозь этот хаос пробивался тонкий, чистый, но неуверенный и бесцельный писк флейты Давида – как крик потерявшегося ребенка в грохоте битвы. Бухарчик, припав к оголенному микрофону, как к соске, орал что-то невнятное, хриплое о «гнилом Западе» и «непобедимой силе коллектива». Его дикция искажалась до неузнаваемости, превращаясь в звериный рык. Какофония была тотальной, мучительной.

Именно в этом оглушающем хаосе, как парадоксальный кристалл порядка, родилось семя песни. Вернее, его выносил в воспаленном мозгу Броневик. Вдохновленный не столько музыкой, сколько пьяными монологами Бухарчика об «Орленке», он исписал корявым, нервным почерком листок бумаги. На следующем «собрании», под аккомпанемент вечного гула и случайных ударов Шаланды он встал, выпрямившись с видом пророка, и торжественно провозгласил:

Белая пена, янтарный костер!

Дух коллективизма нас как братьев сплотит!

Галстук алый – совести огонь!

Тот, кто не с нами – гниль и позор!

– «Pioner Lager»! – объявил он, и в его глазах запылал оргазм подростка. – Песня-разоблачение! Документ эпохи о тлетворном влиянии западной пропаганды, отравляющей нашу молодежь! О потере священных идеалов пионерии! О разложении, которое началось с подрыва самих основ… О… – Он уже видел себя на баррикадах музыкальной критики системы.

– Стой! – окрик Бухарчика прозвучал как удар топора. Весь его огромный корпус напрягся. Владлен преисполнился негодованием и глубокой личной обидой. – «Lager»? Это же… пиво! Буржуйское пиво! – Он произнес слово с отвращением, как ругательство. – Ты песню про пиво написал, Броневик?! – В его голосе звенела плаксивая нота, как у ребенка, которому сломали самую дорогую игрушку. – Я тебе про «Орленка» рассказывал! Про настоящие костры! Про горны, от которых душа замирала! Про линейки под знамена! А ты – пиво?! Ты опозорил святыню!

Броневик вспыхнул, как сухая солома. Его бледное лицо залила краска гнева и презрения к непониманию.

– Ты ничего не смыслишь, Бухарчик! – зашипел он, забыв о приставке «товарищ». – Это гениальная игра слов! Символ! «Lager» – это и лагерь, и пиво! Западная гниль, проникающая даже в святая святых – в детский отдых! Пивная культура вместо пионерской романтики! Это – постмодернистская деконструкция мифа! – Он тыкал пальцем в листок, как в неопровержимое доказательство.

– Какая, на хуй, деконструкция?! – заревел Бухарчик, багровея до потери пульса. Вены на его шее набухли. – Ты опошлил святое! Пионерлагерь – это было… чисто! Светло! А ты вляпал сюда свое пивное дерьмо! Ты… ревизионист! Предатель идеи!

– Ревизионист?! – взвизгнул Броневик, срываясь на фальцет. Все его книжное самомнение было задето до глубины. – Да ты сам… мелкобуржуазный романтик! Ностальгирующий холуй прогнившего режима! Ты целуешь сапог, которым тебе же и пинали под жопу!

Слово «холуй» прозвучало как сигнал к атаке. Бухарчик с рёвом «Сукааааа!», ринулся на Броневика, как разъяренный бык. Тот, инстинктивно, поднял свою уродливую гитару как щит. Мощный удар Бухарчика пришелся по и без того кривому грифу. Раздался жалкий, сухой треск. Третья струна лопнула, хлестнув Броневика по щеке, как бичом, оставив тонкую кровавую полоску. Они сцепились, с грохотом повалившись на запыленный пол, и принялись валяться в клубах поднявшейся грязи, среди змеящихся проводов. Кулаки, пинки, хрип, проклятия. Шаланда перестал бить в барабан и закрыл лицо натруженными руками, его спина сгорбилась еще больше. Давид молча отодвинулся к самой стене, крепче прижимая к груди свою синюю флейту – островок хрупкой целостности в этом хаосе.

Драка была короткой и жалкой, но изнурительной. Оба быстро выдохлись, как спущенные шары. Они сидели на полу, спиной к спине, тяжело дыша, в царапинах, пыли и крови. Броневик дрожащей рукой вытирал кровь со щеки, размазывая грязь. Бухарчик сидел, согнувшись, держась за ушибленный локоть, его дыхание хрипело в груди. Они не смотрели друг на друга. Ненависть сменилась глухим, усталым презрением и обидой.

Тишину, нарушаемую только гулом усилителя и тяжелым дыханием, первым нарушил Бухарчик. Его шепот был хриплым, сдавленным, лишенным прежней мощи:

– Ладно… – Он выдохнул, словно выплевывая ком горечи. – Пусть будет… и про пиво, и про лагерь. – Это была не уступка, а капитуляция. – Но костры и горн – главное! Понял? Главное! – Последнее слово он выкрикнул с остатком ярости.

Броневик, скрипя зубами, кивнул, не глядя на него. Его мозг лихорадочно искал оправдание этому компромиссу. Теоретически… да, синтез тезиса (лагерь) и антитезиса (пиво) в виде песни о разложении идеалов под влиянием Запада… это все еще могло быть революционно. Двойственность. Он ухватился за эту соломинку.

– Ладно, – пробормотал он. – Да будет так.

Идея осталась. Но она была уже надтреснута, как тарелка Шаланды.

«Pioner Lager» – песня о потерянном рае, рожденная во взаимном непонимании. Первый аккорд к ее записи прозвучал не на гитаре, а в хрусте костей и лязге лопнувших струн.

Сразу после этого пришла мысль. Идея.

Идея Бухарчика – записать «Pioner Lager» не в душном сквоте, а «в натуре», на священных руинах лагеря «Орленок» – повисла в подвальном мареве как угарный газ. Ответом ей был не энтузиазм, а гнетущая тишина, нарушенная лишь тяжелым, скрипучим стоном Шаланды. Сам звук его стона был воплощением протеста костей и мышц против любого перемещения за пределы его кровати и дырявого таза.

Броневик нервно потирал переносицу и с волнением осматривал корпусы усилителя и магнитофона. «Транспортировка в полевых условиях… – бормотал он, – …неизбежно приведет к деградации материальной базы… бесполезная эксплуатация ресурсов революции…». Его опасения были не абстрактны – каждый провод, каждый контакт дышал на ладан. Давид молчал, казалось, он видел не подвал, а бесконечную дорогу обратно к пьяной тетке, к бойне. Но энтузиазм Бухарчика, разожженный утренней бутылкой «Солнцедара», был стихией, цунами, сметающим любые сомнения. Это было его крестовым походом к Гробу Господню пионерской веры.

6

Дорога в «Орленок» стала крестным путем. Проржавевшая и дребезжащая электричка увозила их все дальше от городской помойной цивилизации в царство запустения. Потом – два километра пешком. Дорога была не дорогой, а змеящейся раной в теле земли, покрытой коркой ухабов и бурьяном. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом пыльной полыни и гниющей древесины.

Бухарчик, пыхтя, как паровоз на подъеме, нес микрофон на кривой стойке (изолента свисала лохмотьями) и часть барабанов. Каждый шаг давался с усилием, но его язык работал без устали: «Вот здесь… линейка была! Под этим дубом… слышишь, как листья шумят? Так же шумели!», «А здесь… футбольное поле! Зеленое-зеленое… А теперь… крапива в рост человека! Сука!». Его ностальгия была крикливой, натужной, как попытка разбудить мертвых.

Броневик, согнувшись под тяжестью ящика с усилителем и магнитофоном, спотыкался на кочках. Соленая влага разъедала дорожки в слое грязи на его лице. Он бормотал сквозь зубы, обращаясь не к спутникам, а к невидимым судьям истории: «…рутинное подавление авангарда… даже в логистике… буржуазная инерция… эксплуатация культурного актива…». Давид шел молча, гитара Броневика (ее кривой гриф как бы указывал путь) и его ярко-синяя флейта казались нелепыми жезлами странных пилигримов. Позади всех, отставая на добрых пятьдесят метров, ковылял Шаланда. Он опирался на сучковатую палку, найденную у дороги, и волочил мешок с остатками барабанов. Каждые сто метров он останавливался, опираясь на палку, его грудь ходила ходуном, лицо приобретало цвет мокрой глины. Он не стонал, не жаловался – просто стоял, глядя в землю или в серое небо, собирая силы для следующих ста шагов. Его тишина была красноречивее любых слов.

Лагерь «Орленок» открылся им не постепенно, а сразу – как удар в грудь. Он лежал в ложбине, окутанный мертвой тишиной, нарушаемой лишь карканьем ворон – черных стражей этого кладбища пионерской утопии. Полуразрушенные кирпичные корпуса зияли пустыми глазницами выбитых окон, превратившись в черепа исполинов. Проржавевшие качели, потерявшие своих детей, скрипели на ветру жалобным, ледяным скрежетом. Заросший тиной и ряской бассейн напоминал болотную трясину, поглотившую смех и веселые брызги чистой воды. И над всем этим – облупившаяся бетонная стела. Когда-то гордый призыв «БУДЬ ГОТОВ!» теперь был едва читаем, как стершаяся надпись на древней могиле. Готов к чему? К смерти? К забвению? Тишина была не отсутствием шума, а активной, гнетущей субстанцией, давящей на уши, на легкие, на душу. Она впитывала в себя все, даже их шаги, делая их пришельцами в мире мертвых.

– Вот он… дух… – прошептал Бухарчик, без прежнего энтузиазма. В нем звучала не ностальгия, а щемящая, тоскливая потеря. Его широкое лицо осунулось. Он указал дрогнувшим пальцем на корпус, чуть менее других пострадавший от времени и вандалов. – Там… клуб был. Там… – Он не закончил. Слово «запишем» потеряло свою победную интонацию.

Внутри запах ударил с новой силой – сырость кирпича, пропитанного десятилетиями дождей, едкая, сладковатая вонь плесени, пожиравшей деревянные перекрытия, и подспудный запах разложения – может, грызунов, может, самой идеи, сгнившей здесь за ненадобностью. Воздух был спертым, ледяным. Пробивавшиеся сквозь дыры в прогнившей крыше лучи света были похожи на прожектора концлагерной вышки, высвечивая бесчисленные клубы пыли, танцующие в пустоте. Пол был усыпан битым кирпичом, осколками стекла, окурками и пустыми бутылками из-под дешевого пойла – свидетельствами недавних посещений таких же изгоев. На стене в лучах одного из световых столбов висела полустертая фреска. Пионеры в галстуках улыбались в светлое будущее, которое так и не наступило. Их улыбки казались теперь жутковатыми, мертвыми масками. Кто-то старательно, с почти сатанинской тщательностью, закрасил черной краской лицо одного пионера, нарисовав поверх аккуратную свастику – финальную точку на могиле иллюзий. Бухарчик отвернулся.

Установка оборудования в этом склепе пионерии была актом безумия или отчаяния. Броневик, бормоча проклятия «антисанитарии капиталистического запустения» и «тотальной деградации инфраструктуры», копошился среди мусора, отыскивая относительно сухой островок. К его собственному изумлению, в розетке у стены, заляпанной чем-то неопознанным, оказалось напряжение. Он воткнул вилку усилителя с видом сапера, обезвреживающего мину. Аппарат взревел, как подстреленный лев, его гул, многократно усиленный акустикой пустого барака и отраженный от голых стен, стал материальным, давящим. Шаланда, не глядя ни на кого, устало опустился на притащенный табурет перед своими «барабанами». Он положил палочки на ржавый обод малого барабана и уставился в пространство перед собой, его спина была согнута под тяжестью не столько лет, сколько бессмысленности происходящего. Давид молча прислонился к относительно целой стене, подальше от света и центра событий. Его синяя флейта была зажата в руке, как волшебный оберег. Бухарчик, превозмогая охватившую его апатию, водрузил кривой микрофон на треногу. Изолента хлопала на ветру, гулявшем сквозь щели. Он откашлялся, пытаясь принять ту самую «героическую позу», но поза вышла нелепой, сгорбленной, позой не трибуна, а проигравшего бойца перед последним, бессмысленным рывком. Гул усилителя заполнял все, заглушая даже карканье ворон. Сцена была готова к трагифарсу.

– Запись пошла! Броневик! Раз, два, три!

Команда Бухарчика сорвалась в гулкую пустоту барака. И началось. Какофония подвала здесь, под высокими, заплесневелыми сводами, обрела не эхо, нет – она обрела душу места. Зловещую, искаженную, дышащую холодом и эрозией. Гул усилителя не только заполнял пространство – он вибрировал в костях, сливаясь со скрежещущими, надрывными попытками Броневика выжать хоть что-то похожее на мелодию из двух оставшихся струн его урода-гитары. Звук был похож на предсмертный хрип. Шаланда бил палочками по барабанам с интервалами, которые не просто лишены ритма – они были антиритмом, хаотичными ударами по гробу собственных воспоминаний. В этот адский фон Давид вплетал чистые, высокие ноты флейты. Они были бессмысленны – они звучали как плач ангела над адом, пронзительно и безутешно.

Бухарчик вцепился в микрофон, как утопающий в соломинку. Он открыл рот, чтобы выкрикнуть: «Белая пена!», но вместо слов из горла вырвался спазм пьяного кашля. Он откашлялся, слюнявя микрофон, взгляд его дико метались по облупившейся фреске с замазанным пионером. Он попытался снова, напрягая все жилы, но слова гимна потерялись где-то в темных лабиринтах сознания, забитые реальностью руин. Вместо них – долгий, мучительный стон. Нечеловеческий крик, вырвавшийся из самой глубины, полный невыносимой тоски, пьяной безысходности и какой-то древней, неосознанной боли. Его слух нашел на чем сфокусироваться, на струйке коричневой воды, сочившейся сквозь дыру в крыше и падавшей каплями прямо в ржавый барабан Шаланды. Кап. Кап. Кап.

– Дух… – проскрежетал он в микрофон. Его голос, искаженный до неузнаваемости усилением и многократным эхом стен, звучал как шелест призрака, запертого в этих стенах навеки. – Где дух-то?.. Коллективизьм… – он выдохнул слово с презрением к самому себе, – Костры… Песни… – печальное качание головы. – А теперь?.. – Он оглядел разруху, трясущейся рукой тыча в пустоту. – Разруха… Забвение… Дети… где дети?.. – Он снова сорвался на жуткий, усиленный электроникой всхлип. – Пионерия… сдохла… А мы… мы тут… как последние… дураки… – Он замолчал, слушая. Кап-кап-кап. – …вот… и музыка… – простонал он почти беззвучно, и его плечи затряслись в немой истерике. Микрофон ловил лишь тяжелое, свистящее дыхание и бессвязные обрывки: «…все… пропало… все к чертям… дух… дух…»

Броневик замер. Его пальцы перестали дергать струны. Он смотрел на Бухарчика не с ужасом, а с окаменевшим прозрением. Шаланда перестал бить, его палочки замерли в воздухе. Только Давид, его лицо все так же без выражения, тихо поднес синюю флейту к губам. Он сыграл несколько простых, печальных нот. Не гамму. Не мелодию. Плач. Чистый, детский плач по чему-то безвозвратно утерянному. И произошло невероятное. Эти ноты легли. Легли на мерзкое кап-кап-кап воды в барабан. Легли на всхлипы Бухарчика. Легли на гул усилителя, превратив его в органный гуд. Легли на хаотичные удары Шаланды, придав им вдруг зловещую, похоронную простоту. Скрип струн Броневика влился в это как последний штрих абсурда.

Это не было песней из текста. Это была другая песня. Песня самого места. Песня разрухи, тоски и безнадежного прозрения. И они ее играли. Неосознанно, не по нотам, но играли. Бухарчик, подняв голову, уставился на Давида. Слезы текли по его грязным щекам, смешиваясь с потом. Он не пел слов авторства Броневика. Он рыдал в микрофон. Гортанное, бессвязное бормотание, стон, переходящий в вой, ставший еще одним диким, первобытным инструментом в этом импровизированном реквиеме. Шаланда, не глядя, поднял палочки и начал бить медленнее, тяжелее, в такт каплям. Бум… Кап… Бум… Кап… Броневик, ошеломленный, машинально провел пальцами по струнам, извлекая скрежещущий, диссонирующий аккорд, который врезался в плач флейты как стилет. Хаос не исчез, он кристаллизовался в нечто жуткое, пронзительное, бесконечно печальное и невероятно искреннее. Их личная агония слилась с агонией места.

Эта странная, мучительная, не запланированная никем «запись» длилась несколько минут. Пока Бухарчик, выдохшись, не опустился на колени, уткнувшись лбом в холодную, пыльную плиту пола. Его рыдания стихли, осталось лишь прерывистое хрипение. Шаланда опустил палочки. Давид убрал флейту. Броневик стоял, ошеломленный, глядя на магнитофон. Раздался жалобный, громкий ЩЕЛЧОК. Пленка закончилась.

Тишина, наступившая после щелчка, была громче любого гула. Они записали песню. Но это была не «Pioner Lager». Это была песня самого «Орленка». Песня конца. И в этой песне не было ни «белой пены», ни «янтарного костра». Только капли воды в ржавый барабан и плач флейты над мертвым миром. Они записали правду. Ту самую, которую так искали, и она оказалась неподъемной.

7

Обратная дорога к станции была не просто мрачной – она была похоронным шествием без гроба. Молчание висело между ними тяжелее ящика с оборудованием, который угрюмо тащил Броневик. Каждый шаг отдавался болью в натруженных мышцах вместе с эхом песни в «Орленкe». Бухарчик, шатаясь, бубнил себе под нос не связные мысли, а обрывки оправданий, тонущие в алкогольном тумане: «…не так поняли… вибрация места… аутентичность… надо было громче…».

Он пытался натянуть тень былого энтузиазма на скелет стыда и разочарования. Броневик, спотыкаясь на выбоинах, тащил ящик – волок ковчег своих иллюзий. Внутри черепной коробки кипела лихорадочная работа: «…имплозия мифа… крах утопии как звуковой ландшафт… трагический реквием эпохи… надо переписать текст, усилить мотив распада…». Его интеллект, как жук-навозник, копошился в говеных идеях, пытаясь слепить новый шарик теории. Шаланда плелся позади, метрах в двадцати. Каждый его шаг был подвигом. Он не видел руин амбиций – он видел свою кровать, жесткую подушку, тишину. Это был единственный маяк в его личном мире, мотивирующий передвигать ноги. Давид, как тень, шел рядом с дедом. Мясник не говорил, но его присутствие было молчаливой готовностью подхватить старика, если тот споткнется. В нем не было осуждения, только привычная, глубокая усталость и понимание, что боль – неотъемлемая часть пути.

Их настигли на пустыре между последними сараями поселка и бетонным забором гаражного кооператива «Рассвет». Четверо. Не дети, но еще не мужчины – лет шестнадцать-семнадцать, возраст, когда злоба часто замещает растерянность перед миром. Спортивные костюмы не первой свежести, кроссовки с отклеенной подошвой. Лица туповато-агрессивные – застывшие в гримасе цинизма, преждевременной ожесточенности. Они перебрасывались бутылкой дешевого, теплого пива, как эстафетной палочкой своего бесцельного существования. Классические гопники, продукт распада, который они так ненавидели и в котором варились.

– Эй, деды! – крик самого крупного, с синяком на щеке, прозвучал не просто насмешливо – с ледяным презрением. Он окинул их потрепанную группу с профессионализмом мусорщика. – Че это вы волокете? Скарб какой-то? – Он ткнул носком кроссовка в ящик Броневика. – Сдайте в металлолом, мужики. Хоть на бутылку хватит. А то помирать с голоду будете с вашим… барахлом. – Его друзья захихикали сухо и безрадостно.

Униженная гордость Бухарчика, искавшая хоть какой-то выход, взорвалась, как пар в котле без клапана. Он швырнул свою ношу на землю, пыль столбом встала в предвечернем воздухе.

– Молчать, падаль! – рявкнул он, выплевывая слова. Лицо его побагровело. – Это не скарб! Это орудия культурной революции, блядь! Вы, сопляки безмозглые, ничего не смыслите! В ваши годы мы в «Орленке» идеалами дышали! Огонь в груди! А вы? Твари! Пороки! Разложение! Распад! – Он выкрикивал слова, как заклинания.

Парень с синяком усмехнулся. Усмешка была не глупой, а усталой, знающей цену словам. Он не стал кричать в ответ.

– Лагерь «Орленок»? – переспросил он с преувеличенным удивлением. – Та развалюха за поселком? Там теперь бомжи ширяются да стеклотару собирают. Твои идеалы? – Он отхлебнул из бутылки, смакуя момент. – Тебе, дед, водку жрать да под забором спать, а не впаривать нам сказки про светлое прошлое. Какие нахуй идеалы? Чтоб как ты – алкаш без дома? Или как он? – Он кивнул на Броневика, стоявшего с побелевшим лицом. – Умные книжки читать да в дерьме жить? Идеалы вонючего подвала?

Броневик, задетая интеллектуальная гордость которого перевесила страх, шагнул вперед, тряся сухим кулаком.

– Вы – типичный продукт системы! – закричал он, голос его дрожал от негодования. – Вас зомбировала буржуазная масс-культура! Гедонизм! Вы слепы к корням вашего положения! Вас эксплуатируют, отчуждают от плодов труда! Вам нужна не водка, а революция сознания! Пробуждение классового инстинкта!

– Революция? – перебил его другой гопник, тощий, с прыщавой кожей и гримасой, полной озлобленной насмешки. Он говорил резко, как стеклорез. – Это как у вас, умников, в девяносто первом? Когда все развалили к чертовой матери? Завод, где батя работал – закрыли. «Рынок», говорят. А рынок этот – для кого? Для дяди Рашида, у которого три ларька и «мерседес»? Или для тебя, с твоим пиздежем про революцию? – Он плюнул на землю, точно в сердце аргумента Броневика. – Батя говорит, раньше хоть работа была. Стабильность. А теперь? Шарашкины конторы, обман да «самозанятость». Вы революцию замутили, а жить лучше не стало. Хуже. Где завод? Где работа? Где эта ваша светлая жизнь после революции? В подвале?

– Капитализм! – попытался вставить Броневик, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Он навязывает вам ложные идеалы! Консьюмеризм! Вы гонитесь за вещами вместо…

– Че? – парень с синяком нарочито переспросил, артистично приставив ладонь к уху. – Не неси чушь, очкарик. Ценности? – Он протянул слово с убийственной иронией. – У меня ценность – чтоб мать не орала, что я дармоед. Чтоб на новые штиблеты хватило, а не на эти. – Он пнул землю своей поношенной кроссовкой. – Чтоб пива на вечер купить. А твои идеалы… Лагеря… Знамена… – Он окинул их группу долгим, презрительным взглядом, от ободранных ботинок Шаланды до засаленного пиджака Броневика, от синяка на роже Бухарчика до ящика с хламом. – Вы сами-то как живете? В развалюхе? По помойкам шарите? Вот она, ваша революция. – Он сделал мелкий, презрительный жест пальцами. – Пшик. Идиоты вы. Не революционеры, а клоуны. Цирк уехал, а вы остались.

Эти слова, обрубленные, грубые, но несущие в себе страшную, неприкрытую правду бытия, попали в цель – они разорвали последние покровы самообмана. Бухарчик увидел себя. Не трибуна революции, а пьяное, опухшее чудовище в грязной одежде, воющее о прошлом, которое, возможно, было лишь миражом его пьяного сознания. Он увидел жалкий хлам, который они тащили как святыню. Его лицо сначала побелело, затем налилось темно-багровой кровью. Идеологический спор был проигран, растоптан, развеян как дым. Оставалось только животное, слепое, позорное бешенство.

– Суки! Мразь! Да как вы смеете?! – Его рев был нечеловеческим, сплавом ярости, стыда, отчаяния и боли. Он не пошел, а рухнул на гопника, как подкошенный бык, забыв о возрасте, о весе, о реальности.

Исход был предрешен. Неловкий, пьяный удар Бухарчика легко парировали. Два точных, молниеносных удара в корпус – и он согнулся, захлебываясь воздухом, рухнув на колени. Броневика отпихнули, как назойливую муху. Он упал навзничь, очки разлетелись хрустальными брызгами. Шаланда инстинктивно замахнулся палкой, но его костлявую руку легко отвели, вырвав палку. Старик пошатнулся, едва не упав. Давид, не раздумывая, отпрыгнул в сторону, в тень гаража, прижимая к груди свою синюю флейту. Гопники, не смеясь уже, а с холодной, деловой жестокостью, принялись за работу. Это было не избиение, а казнь символов.

Ящик с усилителем и магнитофоном перевернули и методично, тяжелыми подошвами, превратили в груду пластика, стекла и исковерканного металла. Звон был коротким, финальным.

Микрофонную стойку сломали пополам о колено – сухой треск.

Гитару Броневика вырвали из его слабых, цепляющихся рук и с размаху швырнули о бетонную стену гаража. Дека треснула с жалобным, музыкальным звоном.

Барабаны Шаланды распинали в разные стороны, погнув обод малого, раздавив пластик большого тома. Металл глухо застонал.

Флейту Давида даже не тронули – дешевая пластмасса не стоила усилий. Она была нелепой в этом контексте разрушения.

– Вот вам и ваша революция, деды, – бросил гопник, глядя на кучу мусора, которая еще утром была их надеждой. Он плюнул на нее, смачно, с презрением. – На помойку ее. Как и вас. – Повернулся и пошел, не оглядываясь. Остальные последовали за ним, их фигуры растворились в сумерках. Гогота не звучало. Была только тяжелая тишина исполненного приговора.

Группа «Красная Сперма» стояла среди руин, не амбиций – иллюзий. Бухарчик, сидя на земле, держался за бок, каждый вдох давался со стоном. Кровь из разбитой губы стекала по подбородку, капая на грязную куртку. Он смотрел на сломанный микрофон, валявшийся в пыли, потом на уходящие тени гопников, потом глянул на своих друзей. Броневик ползал на четвереньках, ощупывая землю в поисках осколков очков, его лицо было бледным и потерянным. Шаланда стоял, опираясь на стену гаража, его глаза были закрыты, дыхание прерывисто. Давид подошел к нему, молча предложив опору. В сердце Бухарчика горело не только непонимание и злоба – там была и пустота.

– Маргиналы… – прохрипел он наконец, вытирая кровь рукавом. Голос был сиплым, разбитым. – Социальное дно… Грязь… Система их… вышвырнула на обочину… как и нас… – Он сделал паузу, глотая воздух. – Только они… они в этой грязи утонули. Смирились. Ничего святого… Ничего чистого… Только пиво да шмотки… – Он плюнул кровавой слюной. – Вот оно… лицо врага… Не буржуи с золотыми унитазами… Враг… здесь. Внизу. В грязи нашей же… разрухи… И мы… мы почти там же… – Он попытался выпрямиться, превозмогая боль. – Но у нас была Идея чистой правды! Они… они ее боялись! Потому и сломали! Боятся и будут бояться!

Он умолк. Его последние слова повисли в наступившей темноте. Где-то в глубине гаражного массива завыла сирена – то ли полицейская, то ли пожарная. Холодная, тяжелая капля дождя упала ему на лоб. Потом вторая. Начинался дождь. Идея лежала у его ног грудой обмякшего металла и облезлого пластика – мертвая, лишённая смысла. «Pioner Lager» так и не был записан. Но записалась другая правда. Они записали правду. О себе. О стране. О гибели. И она звучала громче любого реквиема. Звучала тишиной после погрома, стоном Бухарчика и мерным стуком дождевых капель по разбитому корпусу магнитофона.

ГЛАВА 2. Красная ртуть

Встань, раб кредитов, сбрось ярмо!

Твои кумиры – дерьмо и тлен!

Их золотые унитазы – наш позор!

Мы – красная ртуть, мы взорвем их трон!

1

Караул сменился. Ушел сладковато-гнилостный дух подвала, приглушилась въевшаяся пыль и смрад портвейна. Теперь в сквоте, который они с упорством, граничащим с фанатизмом, величали «РЕП. БАЗА», витал новый едкий коктейль ароматов. Воздух был густым, спертым от поднятой пыли, в нем чувствовался едкий привкус озона – след короткого замыкания где-то в исковерканных проводах – и тяжелый, кислый запах пота, смешанного с горькой вонью мокрого металлического лома, разбросанного по сквоту после вчерашнего погрома.

«Химия разбитых надежд, – подумал Давид, – резкая, как нашатырь».

Среди этого хаоса, на заляпанном машинным маслом и ржавчиной верстаке, вытащенном со свалки гаражного кооператив «Рассвет», копошился Броневик. Его тонкие пальцы с въевшимися чернилами, заметно дрожали, но не от страха или бессилия. Это был тремор фанатичного упорства, сосредоточенной ярости ремонтника на вышке линии электропередач. Перед ним лежали жалкие останки былого инструментального оснащения: исковерканный корпус усилителя «Радиотехника», из которого торчали провода, похожие на вывернутые кишки, обнажая треснувшую плату. Рядом, как избитый солдат, покоился кассетный магнитофон «Электроника» – его панель была вдавлена, а уцелевшие кнопки потерялись. Треснутые очки Броневика, скрепленные в височной части толстым слоем изоленты, предательски съезжали на кончик носа, открывая красные глаза, в глубине которых горел не привычный революционный пыл, а иной огонек – азарт безумного часовщика, взявшегося починить сломанные часы Судного Дня.

– Диалектика материи, товарищи! – бормотал он сквозь зубы, тыкая раскаленным жалом паяльника (найденного в той же куче металлолома, что и усилитель) в оголенный контакт. Ядовитый дымок от припоя призывал слезы. – Отрицание отрицания! Разрушенная база… обязана синтезироваться в новое качество! – его манифест прерывал сухой кашель. – Эти гопники… слепые щупальца системы… думали, что сломали инструмент революции? Ха! – Он выкрикнул это резко. – Они лишь… стряхнули с него шелуху буржуазных наслоений! Оголили живую сердцевину! С этим можно работать.

На ящике из-под овощей, прогибающемся под его весом, сидел Бухарчик. Он сгорбился, напоминая запертого в клетку грустного медведя. Синяк приобрел грязно-желтый оттенок, губы покрылись коркой. Взор Владлена, тусклый и отсутствующий, был прикован к сломанному микрофону, бессильно валявшемуся в углу на куче проводов, напоминающих клубок мертвых змей. Его огромное тело, обычно раздутое пьяной яростью, казалось теперь тяжелым мешком, набитым мокрой глиной апатии. Он поднес к губам почти пустую бутылку «Солнцедара», отхлебнул. Вино не обжигало привычной волной – оно стекало холодной, тошнотворной жижей.

– Суть… – хрипло выдавил он, не отрывая взгляда от микрофона. – Суть в том, Броневик, что мы – последние лохи. Нас, как куриц затравленных, отпинали пацаны… даже не вспотев как следует. – Он швырнул бутылку в ближайшую стену. Стекло жалобно звякнуло, но не разбилось, покатилось по замусоренному полу. – Красная Сперма… Пшик. Мертворожденный уродец. Кончилось.

– Неверная постановка вопроса, товарищ Бухарчик! – резко обернулся Броневик, чуть не уронив паяльник. В его словах заиграла фонетика привычного фанатизма. – Во-первых, мы записали песню! Во-вторых, система дрожит! Она бросила шавок, чтобы задушить Идею в колыбели! Это верный признак – мы на верном пути! Хватит ныть! Надо – реорганизовать материальную базу! И – поднять боевой дух! – Он с остервенением ткнул паяльником в самое сердце платы усилителя. Раздалось злое, шипящее ПШШШ!, и вдруг – слабый, прерывистый, но несомненный ГУ-У-У-У-У… Тусклая лампочка-индикатор на корпусе усилителя судорожно моргнула раз, другой… и замерла, излучая слабый, но упрямый красноватый свет. – Видите?! – взвизгнул Броневик, вскакивая так, что очки едва не слетели. – Видите?! Пульс! Жизнь! Скачок! Материя откликается на зов революции! Нельзя бросать начатое!

Слабый, хриплый гул усилителя, похожий на астматическое дыхание, заполнил пространство подвала. Шум был жалким, лишенным прежней мощи, но в гробовой тишине, воцарившейся после разгрома, он прозвучал как симфония. Бухарчик медленно, словно скрипя всеми суставами, поднял голову. Его единственный зрячий глаз, затянутый мраком, уставился на тусклый огонек индикатора. Что-то дрогнуло в его отекшем, багровом лице – не светлая надежда, а скорее мрачный азарт загнанного зверя, почуявшего слабину в преследователе.

– Живой… – проскрипел он, с трудом поднимаясь с ящика. Тяжело вздохнул. – Говно, но дышит. Живое говно. – Он потянулся, кости хрустнули. – Ладно, теоретик. Ковыряйся дальше со своей… диалектикой. – Он оглядел загаженный, заваленный осколками их иллюзий и реального хлама гараж. Взгляд его стал сосредоточеннее, в нем появился проблеск прежнего командного настроя. – А мы… займемся этим бардаком. Приведем в божеский вид наш… опорный пункт. Шаланда! Мясник! Шевелите костями! На ноги! Порядок должен быть, даже в осаде!

Давид, притаившийся в самом темном углу, казался частью тени. Синяя пластиковая флейта, холодная и легкая, была прижата к груди, как амулет против хаоса. Его глаза, огромные и пустые, как выгоревшие окна брошенного дома, скользнули по развалинам их "РЕП. БАЗЫ" и уперлись в пол. Лицо ничего не выражало. В них точно не было выраженного желания наводить порядок. Только привычная, глубокая усталость, как у скотины после долгой дороги на бойню. Со стороны могло показаться, что он спит с открытыми веками.

Шаланда, сидевший на разбитом барабанном табурете издал протяжный стон, больше похожий на скрип несмазанной двери в заброшенном доме. Казалось, скрежет шел не из горла, а из глубины его девяноста пяти лет, сквозь время, из утробы его матери. Он попытался выпрямить спину – позвонки хрустнули, как сухие ветки под сапогом. Попытка превратилась в медленное, мучительное выгибание позвоночника, напоминающее разворачивающегося жука. Его зрачки, затянутые белесой пеленой времени, смотрели не на бардак – фронт работы, а куда-то сквозь заплесневелые стены подвала, сквозь бетон пятиэтажки, туда, где когда-то стоял токарный станок или висело знамя с серпом и молотом.

И вдруг – взрыв. Не физический, а энергетический. Бухарчик, до этого момента напоминавший разбитый, дымящийся реактор после аварии, вдруг вскипел. Странная, пьяная энергия, как последний всплеск адреналина у подстреленного зверя, хлынула из него. Он вскочил, вспучился, заполнив собой пространство у верстака. Его преображение было гротескным: не в героя, а в пьяного сержанта штрафбата, которому поручили навести порядок в окопах после артобстрела собственными же снарядами.

– Анафема! Проклятие на головы этих ублюдков! – заревел он с внезапной, дикой целеустремленностью. Его команды, хриплые, слюнявые, пересыпанные матом, как щебень битым стеклом, резали затхлый воздух подвала: – Мусор – вон! Нахуй! В адское пекло! Кирпичи – штабелем! По стойке смирно! Провода – не кучей говна, а по стене! Как Ленин по броневику! Тряпку, блядь, дайте! Чтоб я не видел ни пылинки! Здесь же не свинарник капиталистический, а… культурный фронт пролетариата! Давид! – он тыкнул грязным пальцем в юношу, – ты – щеткой! В атаку! Дед! – голос внезапно смягчился на полтона, – Ты… сиди. Сиди, герой. Не путайся под ногами, отдохни. Броневик! – тон снова стал командным, – Твой хлам – в угол! Аккуратно! Не бардак буржуазный, а порядок! Армейский порядок! По уставу, блядь!

Он не командовал – он извергал приказы. Сам схватил обломок фанеры, торчавший из груды мусора, как покосившаяся стела, и ринулся в бой. Пот лил с него ручьями, смешиваясь, капая в пыль и образовывая грязные стеклянные полусферы. Владлен орал, ругался, спотыкался о барабанный том, пинал пустую бутылку «Солнцедара», которая жалобно зазвенела, и каталась между ног участников группы. Бухарчик двигался с какой-то дикой, неукротимой яростью загнанного кабана, решившего унести с собой как можно больше охотничьих псов.

И парадокс: под этим нелепым, пьяным, матерным командованием хаос начал медленно, с скрипом, обретать черты подобия порядка. Не чистоты – но структуры.

Кирпичи, выловленные из-под обломков усилителя и гитары, сложились в подобие стола – кривого, но устойчивого. Провода, эти «окаменевшие жилы» их звуковой системы, Броневик, подхваченный общим порывом, кое-как прикрепил к стене скобами, согнутыми из толстой проволоки – получилось похоже на кардиограмму умирающего коммунизма. Пол, хоть и не вымытый (где вода? ведро прохудилось еще при Хрущеве), но подметенный Давидом (он работал молча, методично, со своей обычной сосредоточенностью мясника, разделывающего тушу), перестал хрустеть под ногами осколками и песком. Шаланда, наблюдая за Давидом, кряхтя наклонился, подобрал грязную тряпку (бывшую майку Бухарчика) и попытался протереть ржавый обод своего уцелевшего малого барабана. Движения были медленными, неуверенными, но в них была тень былой солдатской аккуратности.

Бухарчик остановился посреди подвала, тяжело дыша, как паровоз на запасном пути. Пот струился по его багровому лицу, оставляя белые полосы в слое грязи. Он постарался оценить результат. На его лице с капиллярами хмельной усталости, мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. Не триумф – а облегчение командира, который ценой невероятных потерь все-таки вытащил свой разбитый, деморализованный взвод из окружения прямо в болото. Все еще болото, грязное и вонючее, но уже не под прямым огнем.

2

– Вот… – выдохнул он, вытирая пот и грязь со лба тем же рукавом, что минуту назад махал, как знаменем. Звук был хриплым, но без прежней безнадеги. – Теперь… база. Опорный пункт. Революционный плацдарм. – Он перевел тяжелый взгляд на Броневика. Тот, забыв про мир, ликовал, припав к одному наушнику от чудом ожившего магнитофона «Электроника». Из динамика несся слабый, хриплый гул – кардиограмма жизни, пусть и агонизирующей. – Ну что, стратег? – Бухарчик хрипло усмехнулся. – Уши продуло? Куда дальше? Штурм Зимнего откладывается? Или на Кремль двинем? Там, говорят, золотых унитазов – завались.

Броневик резко снял наушник, как будто его укусили. Его лицо, обычно бледное и осунувшееся, сияло нездоровым, интеллектуальным возбуждением. Глаза за толстыми, заклеенными изолентой стеклами пылали, как у Моисея, узревшего горящий куст.

– Товарищи! – провозгласил он, вскакивая и распрямляя спину. Голос сорвался на обезьяний писк от энтузиазма. – Нам нужна не только материальная база! Нам нужен… идейный заряд! Мощный импульс для агитпропа нового типа! Враг не дремлет, он эволюционирует! – Он лихорадочно полез в карман своего засаленного, некогда клетчатого пиджака. Карман порвался, но Броневик вытащил мятый, заляпанный жирными пятнами листок – рекламку, вырванную из почтового ящика их подъезда. Он развернул его с торжеством первооткрывателя. – Смотрите! Вот он – лик нового Зверя! «Пробуди Титана внутри себя! Деньги, Успех, Власть и Золотые Унитазы – за 24 часа! Бесплатный вводный тренинг от Сергея Сергеича – ТОП-эксперта по прорывным финансам! Сбрось оковы бедности!»

На рекламке во всю ширину красовался улыбающийся мужчина. Улыбка – слишком белая, слишком широкая, как оскал. Взор – острый, холодный, с хищным блеском удава, оценивающего добычу. На нем был костюм, который хотел казаться дорогим, но выдавал себя дешевым блеском пуговиц и неестественной лаковостью. Фон – кричаще-желтые золотые слитки и зеленые долларовые купюры, сливающиеся роскошную штору.

– Видите? – Броневик тряс листком перед их лицами, как знаменем перед атакой. Голос дрожал от праведного гнева и научного азарта. – Вот он – враг в чистом, концентрированном виде! Новые хищники эпохи! Не тупоголовые гопники с кулачным правом окраин, а… инфоцыгане! Торговцы воздухом! Шарлатаны, эксплуатирующие базовые инстинкты! – Он ударил пальцем по ухмыляющейся физиономии «ТОП-эксперта». – Они продают иллюзии успеха, высасывая последние соки, последние копейки из отчаяния обманутых масс! Эксплуатация мечты о лучшей жизни – вот их грязный капитал! Нам надо их… разоблачить во всей их мерзости! Записать их ядовитый дискус… и алхимически превратить в наше оружие! В песню! Гимн сопротивления! – Он выдохнул, переводя дух, и закончил с пафосом: – «Красная ртуть» – против их золота унитазов! Идем! Сегодня же! Бесплатный вход – это наш формат! Революционный авангард должен быть в эпицентре идеологической битвы, товарищ Бухарчик!

Бухарчик тяжело и хрипло вздохнул, с мокрым присвистом где-то глубоко в груди. Он потер щетинистую щеку ладонью, жест был небрежным, размашистым, пальцы как обычно, слегка дрожали. Его плавающий взгляд, скользнул по подвалу, зацепился за микрофон. Тот торчал на кривой стойке, перемотанной изолентой, как фаллос сумасшедшего робота, готового к последнему, бессмысленному акту.

– Прервись, Броневик… – буркнул он, отхлебывая прямо из горла бутылки. Вино пролилось на майку, оставив темное пятно. Он не обратил внимания. – Только вот что, теоретик… – Внезапно он резко повернул голову к Петру, прищурив единственное зрячие око. В потухшей радужке вспыхнула не одна лишь подозрительность – что-то дикое, животное, почти паническое. – А эта твоя манера… «товарищ Бухарчик», да «товарищ Бухарчик» … – Он протянул кличку, как будто пробуя на вкус что-то горькое и знакомое. – Откуда дровишки? Кто тебе нашептал, что я – Бухарин? А? – Голос его резко поднялся на октаву, стал пронзительным. – Я тебе не Николай Иваныч, блядь! Не предатель! Не тот, кто сдал революцию буржую! Не тот, кого потом… – Он резко замолчал, сглотнув ком. В пьяном сознании всплыли обрывки школьных уроков, плакаты с врагами народа, черно-белые кадры кинохроники с судилищем. Слово «расстреляли» он не произнес, но оно висело в спертом воздухе подвала, как запах гнили. – Хотя… – Он налил остатки «Солнцедара» в грязный стакан, рука дрожала, вино расплескалось. – Ты что, намекаешь? Что я тоже реформатор? Что и меня… тоже списали? Как старую клячу? Как этого… Бухарина?

Броневик замер, будто в него воткнули нож. Очки мгновенно съехали на кончик носа, открывая широкие, испуганные глазки. Он понял, куда метит пьяный ум Бухарчика, и холодный пот выступил у него на спине. Параллель была опасной, взрывоопасной в этом накаленном состоянии.

– Товарищ Владлен! – затараторил он, отчаянно размахивая руками, словно отгоняя саму мысль. – Речь не о политических аналогиях, ни в коем случае! Клянусь догмой! Это чисто… чисто фонетическое созвучие! Лингвистический феномен! – Он нервно поправил очки. – Ваше… ммм… пристрастие к горячительным напиткам… В просторечии «бухать» … Естественная ассоциация! «Бухарин» – «Бухарчик»! Звуковая метаморфоза! Понимаете? Никакого идеологического подтекста! Чистая лингвистика! Никакого намека на исторические… эээ… коллизии!

Бухарчик медленно поднял стакан, не сводя с Броневика своего мутного, но внезапно сфокусировавшегося взгляда. В нем мелькнула опасная искра – не просветление, а пьяная догадка, рожденная на стыке ярости и абсурда. Он долго смаковал слова, перекатывая их во рту, как глоток любимого портвейна:

– Бухарин… Бухарчик… – протянул он, растягивая слоги. Внезапно его лицо, искаженное подозрением и обидой, преобразилось. Губы растянулись в широкой, нездоровой, почти безумной ухмылке, обнажая редкие желтые зубы. Он громко, булькающе хохотнул, так что портвейн брызнул из стакана.

– Ха-ха-ха! Ага! Понял! – выкрикнул он сквозь смех, тыча грязным пальцем в воздух в сторону Броневика. – Бухарин? Хуярин! Вот она, рифма-то какая! Прямо в точку! Чистая правда, теоретик! – Он с силой грохнул стакан о кирпичный «стол», стекло звякнуло, но выдержало. – Ладно! Принимается! Так и зови, знамя ради, Броневик! Хуярин, так Хуярин! Главное – не предатель! Не ревизионист! Я – свой! Наш! Понял?

Броневик, бледный и все еще взволнованный, замер на секунду, потом тоже нервно, с облегчением захихикал. Кризис, казалось, миновал, пьяный вихрь в голове Бухарчика сменил направление, найдя выход в грубоватом, но спасительном каламбуре. Он кивнул, быстро поправляя очки:

– Понял, товарищ… эээ… Владлен! Чисто фонетически! Абсолютно!

Бухарчик захохотал, брызгая слюной.

– Так, о чем это мы? – спросил Бухарчик, угомонившись, – а, да, золотые унитазы…

Бухарчик прищурил свой зрячий глаз, внимательно разглядывая улыбающегося «ТОП-эксперта» на мятом листке. Его багровое лицо исказилось в гримасе, где смешались скепсис, брезгливость и злая насмешка. Он хмыкнул – смешок был похож на бульканье воды в засоренной канализации.

– Броневик, – начал он хрипло, тыча толстым пальцем в бумажку, – ты там под очками-то не перегрелся? Мозги не закипели от твоей диалектики? – Он ткнул пальцем себе в висок. – Нам бы, понимаешь ли, бутылки стеклянные собрать. Хоть на новую струну для твоей гитары-калеки… или, не дай бог, на хлеб. А ты – на сборище лохов! На тренинг! Там же одни… – он поискал слово, – …лапшевесы сидят! В кредитных ошейниках! Им мозги промоют, как унитаз этим… – он кивнул на рекламку, – …Титаном Сергеичем. А нас – охрана с дубинами вынесет, как мусор. Или, хуже того, впарят курс «Как стать миллионером за три дня» – в кредит!

Броневик взметнулся, как ошпаренный. Его заклеенные очки съехали на кончик носа, открывая, тлеющие безумными угольками глаза.

– Именно к ним, товарищ Владлен! Именно к ним! – запальчиво парировал он, тряся рекламкой, как знаменем перед атакой. Голос его вибрировал от праведного гнева и научного азарта. – В самое логово Зверя! Чтобы вдохнуть их изнанку! Услышать этот… этот ядовитый сироп их лжи из первых уст! Зафиксировать механизмы манипуляции! – Он прижал листок к груди, будто святыню. – Нам нужен аутентичный яд их риторики для нашей песни! Чтобы каждый аккорд, каждая строчка «Красной ртути» пропитались их мерзостью! Это же… полевые исследования экстремальной важности! Сбор бесценного материала для культурного… диверсионного акта! Мы станем акустическими партизанами, товарищи!

Идея висела в воздухе – безумная, как сам их проект. Но после чуда с хрипящим усилителем и подметенного (хоть и не вымытого) пола, любая безумная идея казалась спасительной соломинкой.

Шаланда сидел неподвижно, как каменный идол на разбитом табурете. Его мутные глаза, затянутые пылью прожитой жизни, смотрели не на рекламку, а куда-то сквозь стену, туда, где, возможно, висел плакат «Слава КПСС». Он не одобрял и не осуждал.

Давид, притаившийся в тени, молча сунул свою синюю флейту в глубокий карман рваной куртки. Движение было быстрым, точным, как у зека, спрятавшего пику перед шмоном. Пустой взор Мясника скользнул по железной двери.

Бухарчик тяжело вздохнул. Дыхание напоминало стон разбитых мехов. Он с грустью зыркнул на почти пустую бутылку «Солнцедара», стоявшую рядом с кирпичным «столом». Он потянулся к ней, обхватил горлышко грязными пальцами – пальцами, которые когда-то таскали кирпичи на стройке, а теперь тряслись от вечного тремора.

– Ладно, блядь… – проскрипел он, откручивая крышку с жестом обреченного. – Идем, профессор маразма. Послушаем… как стать Титаном. Может, хоть поржем. – Он глотнул прямо из горлышка, сморщился. – Дед! – Бухарчик повернулся к Шаланде, стараясь говорить громче. – Ты… с нами? А? Значки захвати! Те, что в мешочке! – Он показал на карман телогрейки. Нацепим на лацканы, пусть знают, сволочи!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.