Светлана Пермякова
Обычный день…

Глава 1. Смерть. Обычный день…

Соня готовила ужин. От этого привычного дела женщину отвлёк звонящий в спальне смартфон. Поставленный на зарядку и забытый, сейчас он весело звенел мелодией из какого-то сериала. Это дочки поставили на звонок – и хорошо, что не как раньше: кукареканье петуха. Какие только мелодии они ей не ставили. Было и мычание, и хрюканье, и кукование. Вспомнив всё это, и радуясь, что этот период, наконец-то, закончен и можно не ожидать от своего телефона неожиданных звуков, София бросилась в спальню, оставив на доске полуразрезанный помидор. Смартфон нетерпеливо вибрировал на прикроватной тумбочке, освещая тёмную комнату. На ходу закинула за ухо выбившийся локон волнистых тёмно-каштановых волос и схватила мобильник. В полумраке на экране ярко высветилось: «Василий Никитович» – шеф мужа.

Она немного удивилась. Начальник мужа, хоть и возглавлял филиал крупной транспортной компании, держался просто и демократично. И хоть и знал лично всех домочадцев своих подчинённых – звонил им крайне редко. Общаться с семьями сотрудников предпочитал в неформальной обстановке – на корпоративных пикниках или праздниках. А по телефону ему обычно звонили сами родственники его водителей, особенно в тех случаях, когда нужна была серьёзная помощь – здесь он был просто незаменим.

– Соня… – услышала она его голос. – София Александровна… – он сделал паузу.

София улыбнулась: Василий Никитович был в своём репертуаре. Он часто так делал в разговоре: сначала обращался к собеседнику по имени, потом по имени-отчеству, будто балансируя между дружеским и официальным тоном. Но сейчас в его интонации проскользнуло что-то чужое. Отчего улыбка у женщины погасла и она плотнее прижала телефон к уху.

– Сонечка… – он снова замолчал, а она вдруг услышала, какая звенящая тишина стоит в квартире. Муж в рейсе. Девчонки ушли в кино. Она готовит ужин. Обычный вечер. Обычная жизнь.

Необычный звонок.

Голос Василия Никитовича, чуть хриплый, говорил и говорил. Но София хоть и слушала, никак не могла понять, что он ей объясняет. Потом как-то сразу до неё дошёл весь смысл его слов, и она подумала: страшный сон. Ноги стали ватными, и Соню замутило. Ей показалось, что она падает в какую-то тёмную пропасть. Руки обмякли, телефон выскользнул и гулко приземлился на ковролин. Из динамика ещё доносился встревоженный голос шефа её мужа. Но она больше не слышала его. Над её головой возносился бездонный колодец, и свет, где-то высоко над ней становился всё тусклее и тусклее.

Всего три слова: «Авария. Он погиб». И свет погас…

Боль в груди резанула и заставила её открыть глаза. Сколько она была без сознания – минуту, вечность? Рука пыталась нащупать опору, чтобы встать, наткнулась на телефон. Она отдёрнула от него ладонь, как от огня, как от ядовитого скорпиона. И застонала от тянущей тяжести, разливающейся от груди к руке. Почувствовала, как над губой и на лбу выступил холодный пот. Снова попыталась подняться. И тут же услышала шаги в подъезде и весёлые голоса, которые ни с чем не перепутаешь – дочери возвращались домой. Звук открываемой двери поднял её ватное тело, и она, опираясь на стену, сделала несколько шагов по направлению к прихожей.

– Мам, мы дома! – Надя, средняя дочь, как всегда шумная – со стуком сбрасывает сапоги.

– Мама, мы вернулись! – спокойная старшая, Вера.

– Мама, ты где? – звонко кричит младшая, Любаша.

София, всё так же держась за стену, вышла из спальни.

– Девочки… папы… нет… Ваш папа умер – голос срывается. – Его везут… в за…

Воздух застрял в горле, не пуская страшное слово.

«…закрытом гробу» – не успела. Пол снова ушёл из-под ног.

София упала. Последнее, что она запомнила, – крик «Мама», пронзительный и гулкий, как эхо.

Вера, снимавшая с себя пальто и поправляющая за Надей обувь, обернулась – и с её лица сползла улыбка. Она бросилась к матери, попыталась её приподнять. Вернулась взглядом к сёстрам: Надя застыла – в глазах ужас, рядом с ней испуганно съёжилась Люба.

– Воды принеси! – крикнула Вера Наде, и та, дёрнувшись, словно от удара, побежала на кухню.

– Мамочка, что с тобой? – Вера попыталась приподнять мать. За спиной тихо заплакала Люба. Расплёскивая воду, прибежала Надя и дрожащей рукой протянула кружку старшей сестре.

Вера попыталась напоить мать. Не удалось.

– Надя, давай попробуем уложить маму на кровать, – скомандовала она сестре. Та с готовностью бросилась помогать – после матери студентка-сестра оставалась для неё главным авторитетом. Но мама, лёгкая и воздушная, та, которую всегда принимали за их сестру, теперь оказалась неподъёмной. Даже Люба, испуганная и плачущая, изо всех сил тянула маму своими по-детски тонкими руками, пытаясь помочь старшим. Но ничего не у них не получилось.

– Надо кого-то позвать на помощь, – произнесла Вера, глядя на Надю и надеясь найти в ней поддержку. Надька, ещё полчаса назад порывавшаяся купить энергетик, уверявшая старшую сестру, что «она в свои полные пятнадцать лет уже достаточно взрослая», сейчас чувствовала себя маленькой девочкой, совсем такой же, как и десятилетняя Любка. И также как младшая, от испуга совсем ничего не соображала.

– Кого? – почти беззвучно спросила Надя.

– Держи голову, – велела Вера сестре. Почему-то ей казалось, что самое важное – чтобы мама не лежала на полу, хотя бы её голова.

Вера вскочила и выбежала из квартиры. На лестничной площадке четыре квартиры. Напротив – пожилая пара Петровых – их не позовёшь. В квартире рядом – Стелла, молодая женщина, работающая технологом в пригородном районе и редко бывающая дома. Оставалась только тётя Женя – продавщица из «Мясной лавки», крупная, громкая, хваткая женщина. Сейчас она казалась единственным спасением.

– Тётя Женя, тётя Женя! – забарабанила Вера в металлическую дверь, потом нажала на кнопку звонка и снова начала стучать.

– Тётя Женя, откройте!

– Верка, ты чё с ума сошла? – распахнулась дверь.

– Мама упала, не можем поднять.

– О, Господи! – изменившись в лице и тоне, воскликнула соседка, – Что у вас там стряслось, Филатовы?

Грузная женщина торопливо зашла в соседскую квартиру, с силой захлопнув за собой дверь. На лестничной площадке снова воцарилась тишина. Петровы так ничего и не услышали – смотрели телевизор – звук был включён на полную громкость: глава семьи уже начал терять слух. А Стеллы, как обычно, не было дома. Её жизнь проходила где-то там, за пределами этого дома, а пустая квартира ждала хозяйку только по выходным. Выплеснувшееся на площадку горе утекло обратно. Лестничная клетка снова стала обычной бетонной коробкой – будто ничего и не произошло.

Мы ведь даже не догадываемся, что происходит за запертыми дверьми квартир, мимо которых проходим каждый день. Эти двери – лучшие хранители чужих секретов. Мы спешим по своим делам, не задавая лишних вопросов, не задумываясь о том, что скрывается за этими запорами. Изредка можем услышать обрывок разговора или стать невольными свидетелями соседской ссоры, ведущейся на повышенных тонах. И, жалеем, тогда, что стены, оказывается слишком тонкие – не всё, что происходит без нашего участия хочется знать. Так что спасибо закрытым дверям – стражникам тайн. Мы и так сейчас живём в век информации. Как говорится «Меньше знаешь – крепче спишь!»

Вот и этот разговор, который через несколько дней, после описываемых событий, проходил также за другой стороной закрытой двери. Но уже не Сониного дома, а больничной палаты на окраине города. И если бы Соня, лежащая в палате, в тот момент очнулась, то без труда узнала бы голоса за дверью.

– Побойтесь Бога, доктор! – воскликнул голос, привыкший быть громким и с трудом заставлявший себя быть тише в стенах больницы.

– Может, всё-таки есть хоть какая-то возможность? – вступил в разговор другой голос – спокойный, но твёрдый.

Первый принадлежал Сониной золовке Марии, второй – Сониной старшей сестре Веронике.

– Да вы в своём уме, женщины? – это уже голос врача-кардиолога, того самого, что лечил Соню. Сегодня снова было его дежурство и ему выпало «счастье» беседовать с родственницами пациентки, привезённой на скорой несколько дней назад.

– Вашу родственницу доставили в предынфарктном состоянии, ей нужен полный покой, а вы её на похороны собираетесь везти? – возмущался доктор.

– Так вы же медицина, вот и сделай ей укол какой, чтобы она смогла с мужем проститься, – взвывает первый голос. – Не по-христиански это – чтоб жена да мужа в последний путь не проводила!

– Маша, потише, – просит Вероника и продолжает, обращаясь к доктору: – Доктор, неужели всё так плохо? Её же перевели практически сразу из реанимации…

– Женщины, вашей родственнице нельзя вставать, а тем более волноваться, – отвечает доктор, обращаясь к более спокойной собеседнице.

– Оттого, что жена поедет на кладбище, она мужа своего этим не воскресит, а вот сама к нему отправится может легко, – это уже другой собеседнице.

Что бы подумала Соня услышав этот разговор? Навряд ли мы это узнаем. Впрочем, тот разговор, что произошёл между её родственницами позже, на больничной лестнице, и который Соня точно уж никак услышать бы не смогла, был бы для неё гораздо интереснее.

– Неправильно это, Маша, – говорила примирительно Вероника, спускаясь вниз вслед за Марией. – Не нужно ругать доктора, он же о нашей Сонечке беспокоится.

– О себе он беспокоится, – резко одёргивает свою собеседницу Маша. – Пожалел лекарство.

– Знаю, куда они их девают. Приедет какой мажор – так сразу вколют, а простым людям – шиш с маслом, – всё более распаляясь, высказывалась Сонина золовка, уже не сдерживая ни своего громкого голоса, ни своего буйного темперамента.

Вероника молчала. Она вообще не особо верила в какое-то мифическое лекарство, которое ставит больных людей на ноги в два счёта. Но в это свято верила Мария, а спорить с ней было довольно сложно, а учитывая её темперамент и травмоопасно.

– Да и Сонька ваша… – продолжала Мария, уже не различая в своём раздражении объектов недовольства, – слишком уже…

Не сумев найти подходящих слов, чтобы не оскорбить невестку, Мария в сердцах плюёт на ступеньки и, выражая всей своей широкой спиной возмущение, удаляется от родственницы.

– Маша, Маша, стой! – стараясь не кричать, зовёт Вероника. – Нельзя так, Маша!

– Соня впечатлительная, так и есть, – вроде как соглашается Вероника, – но она ведь так любила мужа…

– Между прочим, брата твоего, – не выдерживает и, немного пародируя Машу, язвит Вероника.

– Мимоза она у вас, вот что! – наконец-то находит слова её собеседница. – Как с серебряной ложкой в одном месте родилась. Тонкая, звонкая, – фыркает она пренебрежительно. – Жена поддержкой должна быть, опорой мужику, – добавляет тоном, не терпящим возражений.

– А если бы он не разбился насмерть, а покалечился, то как бы она его сейчас обихаживала, если такая… – здесь Маша опять замолкает и всхлипывает.

Женщины идут по лестнице молча. Только раз горько вздыхает Мария и тихо произносит:

– Всё не по-людски.

Наконец, они спускаются на первый этаж и выходят из больницы. Впереди ещё дорога – им нужно добраться до дома. До Сониного дома, что принял их в этом городе, и куда они примчались по зову горя. И сейчас они поедут домой, где их ждут племянницы. А ещё там в том доме полно забот – очень грустных забот, тех которые всегда настигают людей после смерти их близких.

А что делает дом домом? Что отличает его от чужого жилья, придаёт ту самую главную суть, которая создаёт те самые стены, как известно помогающие от любых болезней и напастей? Для Сони ответ всегда был прост – запах. Дом детства – это аромат бабушкиного капустного пирога, маминых духов, бензина от отцовской спецовки, лака старшей сестры. А как пахнет её собственный дом? Она не смогла бы описать это сразу – просто вдохнув при возвращении, она безошибочно узнавала: это её жильё, родное.

Но дом – это не только запахи. Это огромный оранжево-красный клетчатый плед, который выбирали всем семейством и потом умудрялись все вместе укутаться на диване. Это потрёпанный заяц, игрушка, перешедшая от Веры к Наде, а от Нади – к Любе. Это стены в детской, покрашенные в три разных цвета – по одному на каждую дочь. И это ещё множество разных мелочей и ритуалов, понятных только тем, для кого этот дом тоже родной, как и тебе.

Что должен чувствовать человек, вернувшийся домой после долгого отсутствия? Радость, наверное. Но Соня старалась не думать о своих ощущениях, когда выходила из такси и, опираясь на сестру, медленно поднималась на пятый этаж. Да, она была рада покинуть больничную палату. Но в груди, где должна была распирать радость, лишь ныло ставшее привычным чувство тоски. Острое, как боль в недолеченном переломе.

Вот и дверь в родной дом. Вероника, придерживая Соню под локоть, осторожно провела её через порог. «Всё будет хорошо», – пробормотала сестра, но её голос потонул в общем гаме.

Прихожая встретила её чужими ботинками, чужими куртками. С кухни тянет борщом – но не их борщом, не тем, что варили они. Что-то кричит на кухне Мария, стараясь перекричать грохот инструментов и спор громких мужских голосов, доносящийся, кажется, с балкона:

– «Нет, он же говорил, что хочет больше размер панелей брать!»

– «Так мы только такие взяли, что делать-то? Может в два слоя сделаем?»

Соня узнает голоса коллег мужа.

Они не знали, что Соню выписывают сегодня. А она сразу и не вспомнила, что муж после рейса собирался утеплять балкон.

Услышав, как хлопнула входная дверь, в прихожую уже бежит Мария, вытирая руки о фартук:

– «Ну, наконец-то! Вероника, давай её на кухню, я её бульоном напою…»

Соня медленно освободила руку от сестры. Прислонилась к косяку. Казалось, ещё шаг – и эта волна чужого шума, чужих запахов, чужих забот накроет её с головой. Она почувствовала головокружение и тошноту. Дом был переполнен, и ей словно не хватало в нём места. Даже воздух казался густым – от пара с плиты, от краски или лака, которым красили балкон, от чужих запахов, забивших их родной домашний.

Соня, словно пытаясь укрыться, шагнула в спальню и плотно прикрыла за собой дверь. Воздух здесь был другим – густым, застоявшимся, но до боли родным. Она глубоко вдохнула, потянулась к шкафу и распахнула створки…

Запах. Его рубашек. Его одеколона – того самого, с нотками дубовой коры. Её пальцы впились в косяк: воздуха не хватало. Колени подкосились, перед глазами поплыли тёмные пятна.

Дверь распахнулась с треском. Вероника уже была рядом – обнимала за плечи, вела к кровати.

– Всё, всё, ложись.

Соня не сопротивлялась. Позволила уложить себя, поправить подушку, укрыть одеялом.

– Я посижу, – Вероника устроилась на краю. – Как раньше, помнишь?

Глаза Сони предательски наполнились слезами. Она помнила. Те самые ночи, когда маленькой прибегала к сестре, дрожа от страха, а та не смеялась, а просто брала под одеяло.

– Спи, – говорит Вероника, точь-в-точь как в детстве. – Я тут.

И Соня, наконец, чувствует себя дома. Закрывает глаза и засыпает тяжёлым усталым сном.

Вероника, как и обещала, осталась сидеть рядом, тревожно наблюдая за прерывистым дыханием сестры. «Хорошо, что Соня вернулась домой, – думает сестра, – дома ведь и стены помогают».

Конечно, Соня должна была быть благодарна Марии. Не каждая золовка бросит семью и хозяйство, чтобы ухаживать за больной невесткой. Тем более, если считает, что та «мается дурью». Ну, не то чтобы совсем притворяется, но вот «эти ваши новомодные психич…психологические проблемы яйца выеденного не стоят». Поэтому к помощи по дому прилагаются и нравоучения, которые, по мнению Марии, должны быстрее поставить вдову брата на ноги.

– Делом займись – и вся грусть-тоска пройдёт, – поучала она Соню, энергично нарезая капусту.

Соня всё ещё была на больничном. Вера – на работе, младшие девочки – в школе, а Вероника на пару дней уехала домой. Так что они с Марией остались один на один.

– И таблетки твои дурацкие никому не нужны, химия сплошная. Какой от них толк? – продолжает свой монолог золовка, натирая морковь на крупной тёрке. – Вот покормлю тебя свеженьким да полезным и не заметишь как на ноги встанешь, – обещает она .

Соня молчит. Разговор происходит на кухне, где она, сидя на краю обеденного стола, раскладывает лекарства по таблетнице-«недельке». Когда стало известно, что на работу она выйдет не скоро и ей требуется долгое лечение, коллеги надарили ей этих пластмассовых коробочек – просто невообразимое количество. Теперь Соня заполняет их в любое время. Вот и сегодня она тихонько встала и прокралась на кухню, пока Мария убиралась в детской. Но «домомучительница» (как мысленно называла её Соня), определив, где находится её «подопечная», быстро нашла себе занятие – начала квасить капусту.

На кухонном столе появились заранее купленные овощи и огромная кастрюля, о существовании которой в своей квартире Соня даже не подозревала. Но уж точно золовка не могла привезти её с собой. Или могла? Мария энергично принимается за дело, недовольно косясь на горку пузырьков, блистеров и вкладышей на столе за своей спиной и даже фыркая носом, давая понять, что медицинский запах ей неприятен.

– Зачем ты их пьёшь, если они тебе не помогают? Травишь только организм, и так дохл… – запнулась, – слабенькая.

Соня молчит. Те лекарства, что ей прописали, не вернули её к прежней жизни – той, где она была счастливой женой и матерью, – но хотя бы помогли не падать снова и снова в чёрный колодец тоски и горя.

«Со временем вам станет легче, – уговаривала её врач с добрым, участливым лицом. – Многие пугаются слова «антидепрессанты», но они правда помогают».

И они действительно помогали: не сойти с ума от душевной боли, заставлять себя вставать с кровати каждое утро. Давали сил принимать кучу лекарств, чтобы снова не оказаться сначала на полу, а потом в больнице. Они давали возможность без слёз слушать дочерей, не думая каждую секунду о том, что их отца больше нет. Но смысла жизни они не давали.

И Соня молчала. Молчала, когда ругалась Мария. Молчала, когда её жалела Вероника. Молчала, даже видя, как от неё отдаляются дочери.

Молчала она и сейчас.

– Не понимаю, – всхлипнула Мария, – зачем братик мой переехал сюда? Что ему дома в селе не жилось? Всё ведь у нас есть: и работа, и учёба. Да и тебе бы с твоим экономическим нашлось бы место. Ну, может, не в вашей супер-конторе, но достойная – на жизнь бы хватило.

Мария снова полувсхлипнула, полувздохнула. С того самого дня, как пришла весть о гибели младшего брата в аварии и сердечном приступе у невестки, она держала свои эмоции в железной узде. Только этими судорожными всхлипами позволяя прорываться наружу своему горю. Ей нельзя было расслабляться – на ней были все заботы: три осиротевшие племянницы, похороны, поминки. И та бесконечная вереница дел, что приносит с собой чья-то внезапная смерть.

Помощники, конечно, находились – родня Сони, коллеги, сослуживцы брата, соседи, родители одноклассниц девочек. Все откликнулись на беду. Но управлять этой стихией помощи приходилось одной Марии. И лишь одну слабость она себе позволяла – те самые полувздохи-полувсхлипы, что вырывались в редкие мгновения, когда особенно остро вспоминался братишка.

Но жизнь продолжалась и требовала заботы о живых. Мысли о своей семье в селе тоже не отпускали: там ждали сыновья, муж, престарелые родители мужа. Их с братом собственные родители умерли давно, а вот свёкра со свекровью они «досматривали» в своём доме. Но сейчас она была нужна здесь. Ждала, когда жизнь в семье покойного брата войдёт в ровную колею.

Мария знала: никакая смерть не может разрушить жизнь. Та сила, которую она привыкла видеть в природе и называла для себя просто «жизнью», всегда торжествовала. Всегда находила путь, чтобы возродиться после любой потери.

И этот день настал. День, когда Мария, убедившись, что у невестки и племянниц всего достаточно, что они теперь проживут и без её присмотра, она решительно покинула их дом. Она уезжала последней – до неё уже разъехались все родные и друзья, собиравшиеся здесь в эти тяжёлые дни. В опустевшем доме остались четверо: четыре осиротевшие души. Одна, потерявшая мужа. Три другие – лишившиеся отца.

Всё это время, с того самого страшного звонка в их жизни, так получилось, что в доме постоянно толпились люди. Пришлось вытащить старый добротный раздвижной стол, чтобы уместить всех, и даже иногда приходилось доставать дополнительную серединку, удлиняющую и без того этот огромный стол ещё больше. Но теперь его спрятали. А они сели за обычный обеденный стол. Как раньше. Сели по старой привычке: мать – на своём месте, дочери – по бокам. Но та сторона, где всегда сидел отец, оставалась пустой. Конечно, когда он бывал в рейсе, его место итак пустовало, но там стоял «папин» стул, и все смотрели на него, радуясь предстоящей встрече. Но не теперь. Сейчас там зияла пустота. Провал, с новой силой напоминающий о потере. Когда они осознали, что остались один на один с этим молчаливым пространством, их захлестнула новая волна отчаяния.

У матери задрожали губы. Люба вся сжалась и в её глазах заблестели слёзы. Вера судорожно вцепилась в свисающую скатерть. Надя испуганно вглядывалась в лица сестёр и матери.

Казалось, что всё уже утряслось, боль, режущая напополам отступила. Но пустующая сторона стола снова резанула по ним, остро напомнив о неожиданной смерти мужа и отца. Эта общая боль сначала сжала их с огромной силой, и тут же разбросала, как горошины из лопнувшего стручка – каждая укатилась в свой угол, переживая трагедию наедине с собой. Каждая прятала горе от остальных, не желая делиться болью и ранить близких ещё сильнее. И в этот миг они перестали ощущать себя семьёй.

Соня, сломленная и душой, и телом известием о смерти мужа, не могла сейчас укрыть своих детей, как птица прячет птенцов от дождя и холода. Не могла раскинуть крылья, чтобы защитить их. Она застыла в своём горе, словно муха в янтаре, безучастно наблюдая, как жизнь протекает перед её глазами, словно чужое кино, в котором ей не было места. Только внутри росло, пробивалось страшное убеждение…

В детстве она не раз слышала о проклятии: если мужчина свяжет жизнь с женщиной из их рода – он не умрёт своей смертью. Он обречён погибнуть. Смеялась, считая это глупой легендой. Но теперь, когда мужа не стало, перед глазами вставали другие мужчины их семьи – тоже ушедшие слишком рано. Все эти годы она отрицала проклятие.

Насмехалась.

А теперь он лежит в могиле.

А что, если это её вина – наказание за то, что не верила?

– Это я… – думала Соня, – это из-за меня…

София подняла глаза на дочерей – и впервые с ужасом осознала: проклятие не выбирает. Оно просто берёт. А значит, оно может коснуться и их.

И никто не сможет их защитить…

Глава 2. Сёстры. Когда пришла беда…

Домой возвращались поздно. Вера, улыбаясь, смотрела на смеющихся сестёр, думала о том, что это была замечательная идея – пойти всем вместе в кино. Люба их уговорила. Младшая – любимица всей семьи. У них с Надькой каникулы в школе, а она, Вера, уже в институте – второй курс, вроде уже и взрослая, но нет же, решила составить компанию младшим. И не пожалела – давно им так весело не было. В квартиру ввалились шумно, каждая хотела скорее рассказать маме всё самое смешное, что случилось этим вечером. Мама вышла из спальни, что-то сказала. Вера обернулась на её голос и увидела скользящую вниз по стене мать. Вера услышала слова, но не поняла их. Зрелище матери, осевшей на пол, парализовало девушку – её разум на мгновение стал пустым и беззвучным.

Страх. Он ударил первым. Она почувствовала, как всё тело моментально задеревенело. На мгновение она перестала дышать и тут же рывком кинулась к матери. Успела крикнуть сестре:

– Принеси воды!

И к маме:

– Мамочка, что с тобой?

А после всё как в кошмарном сне. Вера не помнила ни себя, ни того, что делала. Кажется, она немного пришла в себя, только когда в их квартиру вошла соседка. С её появлением стало легче. Тем более что соседка действовала точно, уверенно. Она, битая жизнью, давно разучилась пугаться. Про таких говорят «с ног не собьёшь». Действует без эмоций. С ней стало спокойнее.

Маму уложили на кровать.

– Скорую вызывай, Вера, – пощупав пульс у соседки, командует тётя Женя.

Оглянулась, глянула на девчонок, полуживых от страха. Улыбнулась им.

– Всё нормально будет с вашей мамой, – говорит наигранно весёлым голосом, – ничего страшного, бывает. Сейчас врачи приедут и быстренько её на ноги поднимут!

Вера в это время сбивчиво отвечает на вопросы диспетчера. Закончила звонок и смотрит вопросительно на соседку.

– Что случилось-то, Вер? – спрашивает соседка. – От чего она упала-то?

Вера вспоминает мамины слова.

– Мама что-то сказала про папу…

«Что она сказала…» – Вера снова судорожно вытаскивает из кармана джинсов свой смартфон – надо позвонить отцу. Кинула взгляд на маму – соседка озабоченно щупает пульс на бледной, безвольно лежащей на кровати маминой руке.

И Вера снова чувствует, как из желудка вырастает тошнота, перехватывая дыхание. Страшно.

Соседка командует:

– Вера, собери вещи для больницы, и документы возьми, с мамой надо будет поехать, – и, вставая, добавляет: – Я сейчас своего подниму, и мы за вами поедем, а потом тебя домой привезём.

– Надюшка, идите с Любашей, соберите для мамы пакет с зубной пастой, щёткой, мылом и полотенцем, – это уже тётя Женя обратилась к младшим.

Сердце, сжатое страхом, забилось снова – нужно было действовать, и она задвигалась, подбадривая сестрёнок.

Всё приготовили.

Вера вышла в коридор. Сколько она себя помнила, папа всегда работал шофером. Последние лет десять – в филиале крупной компании. Ему доверяли самые сложные машины, он ездил по самым трудным трассам и перевозил самые дорогие грузы. Поэтому было правило: папе в рейсе не звонить! Чтобы не мешать. Зато он звонил сам с каждой стоянки, в каждую свободную минутку. И всегда предупреждал, когда будет на связи в следующий раз.

Вера скользила пальцами по смартфону, вспоминая последний звонок отца. Что он говорил тогда? «Пару дней назад… трасса не сахар, позвонит нескоро…».

Вот и папин номер. Нажимает. Вместо гудков – «Абонент временно недоступен. Перезвоните позже».

Снова набор и те же слова. Снова-снова-снова…

«Папочка, ответь, ну, пожалуйста…»

Кому звонить? Она с ужасом вспоминает, что у папы сменился напарник и она не знает его номера. Кто подскажет, что делать? Она перебирает в памяти папиных коллег. Дядя Лёша, старый папин друг, они когда-то вместе работали, а сейчас он на пенсии.

Вера смотрит на часы – время 22:10. «Как странно…– думает Вера, – прошло всего 15 минут, как они вернулись из кино, а словно вечность промчалась…»

«Можно, это ещё не поздно – решает Вера, – у нас экстренный случай!»

– Дядя Лёша, – затараторила Вера, как только гудки сменяются покашливанием папиного друга в трубке, – извините, пожалуйста, у нас экстренная ситуация…

Он выслушал её сбивчивую речь, сказал «как разберусь, перезвоню».

Приехала скорая.

Всё закрутилось, засуетилось, помчалось с невиданной силой.

Чужие люди в белых халатах, громоздкая аппаратура, слова: «собирайтесь, быстрее».

Вера успела быстро сказать: «Надя, ложитесь спать, я поеду с мамой, вернусь поздно».

Мама на носилках.

Из подъезда в тёмную ночь.

«Быстрее, Вадим», – врач водителю.

Больница. Снова суета. Маму увозят. Ещё в скорой был звонок, Вера не успела взять. После пришла СМС. Вера открыла её, читает. Прислоняется спиной к холодной стенке и медленно сползает на корточки. Закрывает глаза руками. Соседка, разговаривавшая с врачом в приёмной, мельком смотрит на Веру. Подбегает к ней, бьёт по щекам. Вере под нос подсовывают ватку с нашатырём.

– Папа умер, – хрипло говорит Вера соседке.

Когда Вера вернулась домой из больницы, её встретили встревоженные сестрёнки. После того как маму увезли и все ушли, они сидели на диване, уткнувшись друг в друга, и молчали. Говорить было страшно. Надя не выдержала первая – сбе́гала на кухню и вернулась с тарелкой бутербродов и чайником. Люба, пока уходила Надя, уползла в угол дивана и сжалась там, съёжившись, крепко обнимая подушку. Надя попыталась дать ей бутерброд, но младшая, отрицательно покачав головой, ещё сильнее сжала подушку в руках. Вера устало села рядом с Любой.

– Не пичкай её, Надь, – попросила она сестру, глядя на то, как та пытается накормить сестрёнку.

Надька кивнула и продолжила машинально есть. Она не чувствовала вкуса, но это простое действие – готовка и еда – помогли отвлечься, и хотя бы на это время перестать бояться. Вера прикрыла глаза, стиснула с силой зубы, почувствовала снова этот жуткий ком в горле. «Нельзя, Вера, нельзя!»

– Надо позвонить папе! – громкий тонкий голос Любы, – Я знаю, что нельзя, но ведь мама заболела, папе надо позвонить!

Надя перестаёт есть и с испугом переводит взгляд с одной сестры на другую. Младшая ткнула кулачком Веру и с ожиданием поддержки уставилась на Надю. Вера открыла глаза и с ужасом поняла, что ей и только ей придётся рассказать им о смерти отца…

Рано утром, очнувшись после короткого неровного сна, Вера тихонько встала и вышла из зала. Укрыла пледом всё ещё спящих сестрёнок. Ночью после всех пролитых слёз, после страшных разговоров о том, что же с ними будет дальше, они задремали, прям там, на диване, все вместе. А теперь Вера за старшую. Теперь она отвечает за всех. Вера внутренне собралась, на миг сильно зажмурилась, выдохнула и взяла в руки телефон – нужно сделать множество звонков: родне, на работу отцу, друзьям. Но в первую очередь надо позвонить тёте Нике…

***

Когда на экране телефона появляется знакомый номер, мы не ждём плохих новостей. Родные имена обещают улыбки и тёплые разговоры. Но в то утро звонок от Веры стал исключением. Для многих близких людей семьи Филатовых он окажется одним из самых страшных звонков в жизни.

Вероника медленно, наслаждаясь вкусом, допивала свою привычную утреннюю чашку кофе, стоя у кухонного окна. За стеклом, в бледном свете осеннего солнца, оживал двор – три многоэтажки теснились рядом, как старые приятели, выпуская из своих подъездов людей, сверху похожих на суетливых муравьёв. Она проводила мужа и детей в школу и теперь, оставшись одна, обдумывала планы на день. Срочных заказов не было, а значит, можно было не спеша решить, за что взяться в первую очередь – за свои фриланс-проекты или домашние дела. От ленивых раздумий её оторвал телефонный звонок. На экране – имя племянницы, старшей дочери младшей сестры. Не задумываясь о возможных плохих новостях, Вероника привычным движением приняла вызов…

Сколько длился разговор, прошла минутка, две? Как быстро может перевернуться жизнь. Пальцы дрожали так, что она не попадала по буквам на экране. Бросила телефон, не дождавшись загрузки нужного сайта, и ринулась в спальню – собирать дорожную сумку.

– Дети… школа… муж… – вслух перебирала она, но мысли путались, обрывались. Только руки скоро и быстро накидывали вещи в открытую синтетическую пасть.

Снова схватила телефон, листает расписания: поезда – на одной вкладке, автобусы – на другой. «Если опоздать на этот, следующий только через три часа… А если успеть на тот – приеду на два часа раньше».

Смахивает страницы, набирает мужа. Гудки. Долгие, бесконечные.

– Алло? – его голос спокойный, будничный.

– Серёжа, – её собственный голос звучал чужим, – я уезжаю. Сейчас.

– Что? Куда?

– Близнецы… Их нужно забрать из школы. Я не смогу. Забери их. Я не знаю, когда вернусь.

– Подожди, ты меня пугаешь. Что случилось?

– Соня сестрёнка в больнице, но это не самое страшное – её муж, ты же помнишь он дальнобойщик – разбился насмерть. Девочки там одни… Я перезвоню с дороги, Серёжа, мне надо бежать…

В голове стучало только одно: поезд через час. Если опоздаю – следующий только вечером.

Такси. Надо вызвать такси. Нет, слишком долго.

Она выбежала на лестничную площадку, споткнулась, едва не упала.

Лифт. Где лифт? Она нажала кнопку, но он не ехал.

Вниз по ступенькам. Бегом.

На улице ветер ударил в лицо. Она задохнулась. Бегом до магистрали. Отчаянный взмах рукой.

– Такси! – крикнула она, не узнавая свой голос.

Машина остановилась.

– Вокзал. Быстро!

Двери захлопнулись.

«Успеть. Надо успеть!»

Больше никаких мыслей, только гул мотора и бешено стучащее сердце.

И чёрное, чёрное небо за стеклом.

Словно никогда не было утреннего кофе и безмятежного утра. Только тревога и натянутые как струна нервы.

Успела. Кинула сумку в ноги. Села.

Поезд тронулся, колёса начали выстукивать свой дорожный ритм. Тук-тук, тук-тук, тук-тук…

Вероника сидела у окна, и в стекле время от времени видела своё отражение. Ухоженная, она выглядит гораздо моложе своих лет. Про таких, как она, говорят «как с картинки». А она, глядя на своё отражение, видела только вереницу взлётов и падение. И чёрные полосы её жизни тянулись долго-долго, а белые мелькали так же быстро, как эти дорожные столбы за окном. Вот и сейчас, её хрупкое ощущение счастья, её веру в то, что всё наконец-то наладилось, смыло бессмысленной смертью зятя. Смерть снова пришла в их семью, снова напомнила о том, что она существует. И что ей всё равно счастлив ли ты или горюешь – она придёт за каждым и заберёт с собой в небытие.

А за окном мелькают поля, редкие деревья. В одно мгновение показался одиноко стоящий ветхий домик, и тут же пропал из виду.

«Как молодость моя промелькнула», – усмехнувшись, подумала Вероника. Рассмотреть тот домик толком не удалось, лишь смутное чувство осталось – жалость к неказистому, дряхлому строению, которое, кажется, никак не может окончательно умереть.

«А ведь когда его только построили, он был крепким и красивым. Новое и молодое – всегда красивое». Вероника смутно припоминала чьи-то слова – что время как водоворот: сначала широкое кольцо возможностей, потом всё уже и уже. Сначала у тебя всего много – времени, друзей, надежд, стремлений. А потом – всего всё меньше и меньше. Чем больше лет, тем меньше возможностей. А ещё что жизнь как качели – грусть-радость-грусть-радость.

Вероника вспомнила своё детство. Вечно пьяный отец. Вечно грустная мама. Ей было лет шесть, в школу она ещё не ходила, когда мама, взяла чемодан, её Нику под мышку – и ушла в никуда. Мама тогда часто плакала, и жизнь казалось печальной. Это – грусть. Потом встретила хорошего мужчину, который и маму полюбил, и Веронику. Радость. Потом родилась Соня… Сначала, казалось – это «грусть», думалось ей тогда, что отчим больше любить её не будет, ведь своя дочка родилась. Но нет – это радость была. Отчим к ней не изменился, а она, Ника, с первых дней Соню полюбила. Сестрёнку свою. Всё хорошо стало. Вот тогда-то задержались качели в радости. А потом бунт подростковый. «Я – взрослая. Я лучше знаю, что мне нужно». Никого не спросясь уехала в Питер поступать в художественное училище. И поступила. На бюджет. Ей даже выделили общежитие. Радость. Гордость. И ей, и семье.

А потом – любофффь, чтоб ей! И всё полетело в тартарары. Он – гений, она – его муза. Она и знать не знала тогда, что такое наркомания – думала, это от гениальности…

Ушла из училища, из общежития «попросили». Потом узнала: мама с отчимом ездили, искали её, после того как она перестала отвечать на их звонки.

А она «боролась за свою любовь…»

Качели.

Страшное было время…

Сколько оно длилось в её жизни? Около пяти лет. Даже не верится. Мама с отчимом отыскивали её, силком забирали домой. Убегала. Снова к нему. Как только сама не подсела тогда, Бог уберёг…

Потом то, то самое…

Даже сейчас сердце сжимается от боли…

От воспоминаний отвлёк звонок мужа. Поговорили. И мысли потекли уже в другом направлении. Вспомнилась первая ночь в квартире, в той, откуда сегодня уехала в такой нервной спешке. Она лежала тогда без сна, прислушиваясь к детскому шёпоту за стеной. Двое мальчишек-близнецов. Наверное, обсуждают её – «тётю Нику», с которой так весело гулять в парке, есть мороженое, ходить в кино. А теперь она впервые осталась у них дома.

Их мама умерла два года назад. С тех пор они жили только с отцом.

Она столкнулась с ними случайно – у ворот поликлиники. Серёжа, их отец, заблудился в незнакомом месте и вышел к взрослому корпусу. Тогда у неё даже сердце не дрогнуло – просто помогла мужчине с детьми. Потом встретила их в супермаркете. А теперь вот – лежит в его постели, а за стеной те самые дети. Перешёптываются. Вот она жизнь – иногда устраивает стремительные полёты-перелёты из пункта А – «Одиночество» до пункта Б – «Счастливая семья».

Серёжа ворочался рядом – такой молодой. На восемь лет младше. В её «за сорок» эта разница казалась пропастью.

Рука, как и тогда сама потянулась к шраму на животе. Нет, не сейчас.

Как же она металась тогда, сколько мыслей было: «дети чужие, мать помнят – не примут», «поживёт да и уйдёт потом к молодой», да и вообще – «что люди скажут». Приехала к Соне. Вся в раздрае, в смятении. А сестрёнка сказала, наливая чай: «Когда я родила Веру, ты боялась, что не полюбишь её. А теперь она твоя любимица». Из другой комнаты доносились крики младших – Нади и Любы, кажется, опять делили компьютер. Тоже любимые племяшки, каждая по-своему ей дорога. Для каждой свой уголок в сердце. С каждой – свои секретики. Родные…

Как странно всё-таки складывается жизнь.

И как же хочется спать под этот монотонный стук колёс.

Вероника закрыла глаза и глубоко вздохнула. У неё три племянницы. Два пасынка. И один шрам, который когда-то был для неё как приговор: «у тебя никогда не будет детей».

Стук колёс заглушил нарастающий шум. Ника повернула голову и увидела, как по поезду, расталкивая всех и вся, возглавляемая колоритной цыганкой, идёт пёстрая ватага. На миг взгляд Вероники попал в омут чёрных глаз цыганки, и ёкнуло сердце. Она почувствовала слабость и лёгкое головокружение. Как много лет назад, когда она оказалась в больнице после того кошмара – она держала за руку своего гения, а тот пытался выпрыгнуть из окна. Потом его прыжок и она, так и не отпустившая его руку…

Очнулась в больнице. Всё вокруг кружилось – отходил наркоз. «Радуйся, что жива осталась, но детей теперь точно не будет – выкидыш, пришлось всё вырезать, иначе бы кровью истекла». Санитарка ей выговаривала, протирая пол под её кроватью. Грубая правда, как пощечина.

А он был мёртв…

Она тогда заплакала – по-детски, отчаянно и горько. Потом позвонила маме. Они с отчимом приехали через три часа. Но даже этого времени ей, по сути, ещё девчонке, хватило, чтобы передумать всё на свете.

Маму она встретила словами:

– Мама, это наше проклятье, да?

Мать, прижав её к себе и успокаивающе гладя по голове, чуть помолчав, ответила:

– Не говори глупостей, нет никаких проклятий.

Вероника готова была поверить – если бы не это секундное замешательство, эта едва заметная пауза перед ответом. Но тогда ей стало так спокойно – даже самое большое горе растворяется, когда тебя обнимает мама. И она забыла обо всех своих тревогах…

Вероника встряхнула головой, отгоняя наваждение, и решительно потянулась за сумкой, стоя́щей в ногах. Она почти приехала. Её ждали другие заботы.

***

Никогда больше в своей жизни Вера бы не хотела вспоминать тот вечер. Вечер когда они потеряли отца и чуть не лишились матери. И глядя на сестёр, она понимала, что и они навсегда уберут эти воспоминания в самый дальний угол своей памяти.

Все эти страшные дни слились для Веры в единый бурный поток – бивший её сознание о крутые берега, дробивший на части, вырывавший куски души. Смерть отца и болезнь мамы, в один миг разбили привычную жизнь на множество осколков. Нечаянные слова, отцовские вещи, привычные дела – неожиданно резали такой болью, что хотелось спрятаться в тёмный угол, съёжиться и скулить. Хотелось забыть об этом хоть на мгновение. Но всё вокруг напоминало об их трагедии: дом, вещи, люди.

Она просыпалась и механически продолжала существовать.

Дом, внезапно опустевший в тот вечер, уже на следующий день, вдруг стал полон. Смерть, как брошенный камень на воде, собирала в свои круги-волны всё больше и больше людей. Родня, друзья, соседи, знакомые. Все они становились для Веры маяками, спасательными буями, мигавшими в кромешной тьме, не дававшими сбиться с пути. Было так много вопросов в эти дни, но всегда находился кто-то взрослый, кто тут же брал решение проблемы на себя. Но стоило Вере остаться наедине с сёстрами – и она захлёбывалась паникой. Улыбка становилась маской, спокойствие – спектаклем. Больше всего боялась Вера, что сёстры увидят её страх. Расползающийся горячим металлом по груди. Сжимающий сердце мёртвой хваткой. Та, первая волна страха, которая родилась в момент, когда она осознала, что они остались одни – без родителей, накрыла её, и не отпускала больше, ни днём, ни ночью. Она тонула медленно, всё глубже и глубже погружаясь в бездну своего испуга, без надежды на воздух.

Похороны прошли, как тяжёлый сон. Тётка Мария и Вероника взяли на себя все хлопоты – Вере оставалось лишь держать за руки сестёр и кивать в ответ на соболезнования. Именно тогда, глядя на чёрный провал в земле, где навсегда останется папа, среди, обтекающих их сочуствием людей, она почувствовала остро до физической боли: теперь именно на ней держится маленький мирок их семьи.

Кладбище, поминки…

Тётя Маша по-прежнему распоряжалась всем и вся, но родня всё чаще по каким-то домашним вопросам обращались к Вере, будто забыв, что ей всего восемнадцать. Это ведь был их дом и их город, и она должна была лучше знать, что где лежит и что где находится. Но она и сама не всё знала, или не помнила, а теперь, оказывается, должна была всё это знать и обо всём помнить – она стала старшей. Она и была всегда старшей. Сестрой. Отвечала за младших. Покрывала их мелкие шалости, ругала, следила. Но всегда, всегда – были родители, те кто решал действительно серьёзные проблемы. Надя неловко упала на физкультуре: разбила голову, вывихнула плечо – папа в рейсе, мама примчалась с работы быстрее, чем скорая приехала. А Вера узнала об этом только вечером. Любаша съела булочку в столовой – начала задыхаться, папа был в городе, приехал уже в больницу, куда отвезли дочку из школы. Оказалось у Любы аллергия на корицу, которая была в булочках. Вера узнала об этом только когда вернулась из института. А теперь всё это должна контролировать она. Всегда быть начеку. Всегда знать как поступить…

Люди вокруг искренне жалели их семью, суетились, предлагали помощь. Но Вера уже поняла: скоро все разъедутся по своим домам, оставив её одну с сёстрами и матерью. Мамой, которая теперь лежала в больнице – бледная, безмолвная, – ещё одна беспомощная душа на её руках. Сестёр она ещё как-то понимала – их страх был ясен, как детские слёзы. Но мама… Мама стала чужой, словно жила в другом мире, отделённом от них прозрачным, но крепким непробиваемым стеклом. И это пугало больше всего. Ей хотелось, как обычно, прийти к ней за советом, но мама, когда с ней говорили, казалось не только не слышит их, но и не видит. И Вере приходилось все вопросы решать самой, не смотря на все свои сомнения и тревоги. Родня, друзья, соседи разъезжались, расходились, и Вера всё больше и больше осознавала, что теперь она за старшую, теперь ей решать все бытовые вопросы. Всё то, отчего её всё это время отделяли родители в ежедневной будничной рутине – обрушилось на неё. И она пообещала себе, что обязательно справится, справится, во что бы то ни стало. Обязательно справится.

Справится. Не смотря на этот ком в горле…

***

– Верочка, что это ты придумала? – шёпотом спросила Вероника, сжимая в руках бумагу, с рукописным текстом сверху.

Разговор происходил в детской рано утром. Вероника, ночевавшая в детской вместе с племянницами, только что вернулась из ванной. Она специально встала пораньше, чтобы избежать утренней толкотни возле ванны и туалета. В квартире всё ещё было многолюдно – после похорон уехали не все, кое-кто из родни остался до поминок на девять дней. И вот, выискивая на столе неведимки, чтобы собрать волосы, она наткнулась на недописанное заявление: «Прошу отчислить меня из…». Сердце ёкнуло – Вероника бросилась к племяннице.

– А? Что? – испуганно приподнялась с кровати Вера.

– Это твоё? – протянула листок Вероника.

Девушка, сонно моргая, разглядывала бумагу, потом выхватила её из рук тётки и смяла её.

– Тётя Ника, я сама разберусь! – решительно заявила и отвернулась, натягивая на себя одеяло. – Другого выхода я не вижу, – пробубнила тихо Вера.

Вероника присела на край кровати, и, стараясь не разбудить младших, попыталась тихонько поговорить с племянницей. Вера же разговаривать не хотела и упорно куталась в одеяло. Напротив на двухъярусной кровати сонно заворочалась Надя.

– Пойдём на кухню, – решительно потянув за руку упирающуюся девушку, заявила Вероника. – Обсудим, пока не наделала глупостей.

Вера вяло сопротивлялась, но тётка была непреклонна.

У закрытой кухонной двери царила тишина – значит, никого. По крайней мере, так казалось. Обычно, там спала тётя Мария, и тогда её храп разносился по всей квартире. Но сейчас их ждал сюрприз: Маша, вопреки привычке, сидела за столом и… пила чай. Без привычного грохота. Заметив вошедших, она быстро смахнула слёзы:

– Чего это вы в такую рань-то поднялись?

И уже через минуту на кухне квартиры Филатовых разгорелся спор. Узнав, зачем пришли родственницы, Мария решительно поднялась со стула и заявила:

– И правильно, Верочка! Иди работать – всему, чему надо, на месте научишься. Институты эти вообще ничего не дают!

– Что ты говоришь, Маша? – выдохнула Вероника. – Девочка только начала учиться и учится прекрасно. Нельзя всё перечёркивать!

Спор разгорался не на шутку. Обе женщины старались говорить тише, чтобы не разбудить спящих дома. Виновница разговора дремала, подперев голову рукой, и сквозь сон ловила обрывки гудящего над ней разговора:

– Чего она там не видела в этом институте?

– Пусть хоть заочно закончит! Наработается ещё, успеет…

Где-то в квартире прозвенел будильник – скоро начнётся утренняя суета. Женщины переглянулись. Вера, наконец, открыла глаза: пора собираться.

– Даже не думай! – Вероника вцепилась в руку, поднимающейся племяннице.

– Бросай, Верочка! – не унималась Мария.

– Тёти… – Вера высвободилась и решительно направилась к двери. – Я уже всё решила – ухожу. Папы нет, маме лечиться долго… Не хочу, чтобы сёстры нуждались в чём-то, да и присматривать за ними тоже надо.

Вероника кинулась следом, Мария – к плите, ей надо было срочно готовить завтрак.

Наскоро поев, Вероника, провожая Веру, вырвала у неё обещание: сегодня – никаких решений. Но по опущенным плечам и пустому взгляду племянницы поняла – та уже смирилась. Может, Вере и не хотелось бросать институт, но ответственность, которую она на себя взвалила, велела сделать этот непростой шаг.

«Ну, уж нет!» – мысленно выдохнула Вероника и побежала быстро переодеваться и догонять племянницу. Через несколько минут, на ходу застёгивая плащ, она уже спускалась по лестнице, стуча каблуками. «Нужно перехватить её, благо, что институт недалеко». Догнала, когда девушка уже подходила к серому, упирающемуся шпилем в тёмное низкое небо, зданию вуза. Вера шла медленно, словно раздумывала над чем-то. Это было не очень похоже на её обычную летящую походку, стремительную и целеустремлённую. «Значит, сомневается», – подумала тётка и ускорила шаг.

– Пойдём вместе, – сказала она мягко, подхватив Веру под руку.

Вера вздрогнула от неожиданности, но поняв, что это «свои», обмякла, и с надеждой посмотрела на Веронику. Сегодня, как никогда за эти дни, она сомневалась в своём решении. Уход из института стал для неё последним шагом из прошлой жизни, безмятежной и радостной, в новую – полную тревог, обязательств и долга.

– Маша по-своему может, и права, но давай узнаем, какие варианты у нас есть. Нечего на себе крест ставить, – заявила Вероника и решительно потянула тяжёлую деревянную дверь…

Глава 3. Надежда. Непредвиденные обстоятельства

Надя стояла перед большим зеркалом, и впервые за долгое время ей нравилось её отражение. Девушка два года избегала зеркал в полный рост. С тех пор как умер отец. Но сегодня она, по собственному мнению, выглядела великолепно: новые стильные джинсы, модная белая рубашка с кружевными вставками, выгодно облегающая то, что надо, и скрывающая то, чего девушка так стеснялась – полные бёдра. И, конечно же, отличная укладка и макияж. Новый имидж она создавала совместно с соседкой Катькой, одноклассницей Веры. Катя в своё время не мучалась сомнениями насчёт поступления, сразу после одиннадцатого класса вышла замуж, прошла курсы маникюра и теперь принимала клиенток на дому, совмещая работу с воспитанием детей. Вот Надя и решила заглянуть к ней после школы: сделать маникюр и заодно уложить волосы поинтереснее.

Катя обожала болтать во время работы и частенько размышляла в процессе: а не пойти ли ей на курсы визажистов? А может, заодно и на парикмахерские? Но дальше мечтаний дело не заходило – зато соседки и непритязательные клиентки охотно становились её «подопытными». Сначала не особо и получалось, но со временем её стрижки, укладки и макияж стали по-настоящему стильными. Надя как-то даже подумала: «Может, она и не записывается на курсы потому, что и так всё схватывает на лету? Зачем платить, если результат уже отличный?».

Мастерица последним точным движением подкрутила расчёской непослушный локон, отступила на шаг и замерла, оценивая результат:

– Ой, Надюш! – вырвалось у неё восторженно. – Да ты ж чистая певица Адель с инсты! Прямо готовый бьюти-пост! Дай-ка я тебя сниму для портфолио, только не двигайся!

Надя всматривалась в зеркало и действительно находила сходство: те же мягкие черты, похожая улыбка. И фигура почти такая же. Недаром она взяла себе этот образ. Только глаза отличались: у неё – голубые, у Адель – зелёные. Но в целом очень похоже! Или ей просто хотелось в это верить? В последнее время её всё чаще одолевали сомнения в своей привлекательности. Да и в собственной ценности вообще.

После смерти отца и болезни матери она почти месяц ходила в школу урывками. Преподаватели смотрели на такую посещаемость сквозь пальцы, шли навстречу. Но потом оказалось, что нагнать упущенное не так-то просто. К тому же на Надю обрушились домашние дела – и сил на учёбу почти не оставалось. Конец учёбы в десятом классе Надя балансировала между тройками и четвёрками, что было особенно обидно на фоне успехов младшей сестры. Люба, скромная отличница, неожиданно стала звездой школы – побеждала на олимпиадах, блистала на конкурсах. И теперь Надьке то и дело напоминали об этом. Конечно, она была рада за сестрёнку, но в какой-то момент контраст между ними в учёбе стал настолько резок, что Надя даже подумывала о том, чтобы перейти в другую школу. Об этом она пошутила на семейном совете. И ей решили взять репетиторов. Вскоре Наде удалось вернуться на рельсы – пусть и не круглой отличницы, но твёрдой хорошистки точно. Она снова перестала чувствовать себя отверженной в классе, хотя и признавала, что это было только её ощущение. Ей больше сочувствовали, чем осуждали. Но сама Надя тогда будто проваливалась в яму, из которой не могла выбраться. Каждая тройка в дневнике казалась клеймом, а преподавательское «ты же способная, соберись!» – издёвкой. Она злилась на себя, на школу, на этот невидимый груз, который всё тяжелее давил на плечи с каждым днём. И заедала свои мысли шоколадом…

Но всё это было позади. Сегодня, в эту пятницу, на день рождения к однокласснице Алине, на который собирался весь класс и где планировался очень весёлый вечер, Надя шла в приподнятом настроении. Для них, одиннадцатиклассников, это был, можно сказать, неформальный прощальный вечер с детством. Скоро выпускные экзамены, потом поступления и уже совсем другая жизнь. Так что ребята собирались оторваться по полной. Оставалось только забежать в магазинчик, где она присмотрела подарок для именинницы.

Но сделать этого не успела – в общем чате всплыло сообщение от Бахрушиной Нельки. На вечеринку она не собиралась, заявив, что идёт с родителями в шикарный ресторан на их банковский корпоратив. Нелька всегда хвасталась размахом их мероприятий, и «детские дешёвые посиделки» её, конечно, не интересовали. Но что-то не получилось, и Нелька заявила, что «так и быть, она тоже придёт». У Нади резко упало настроение. Нельку она не любила – та вечно кичилась положением родителей и своим внешним видом. «Надо следить за собой, девочки, всегда», – трещала она на переменках, обсуждая маски, кремы, салоны красоты, брендовые духи и прочие атрибуты красивой жизни. И, естественно, любой, кто хоть как-то не соответствовал её стандартам, подвергался подколкам и насмешкам. Но так как в классе подобное поведение не очень приветствовалось, делала она это исподтишка.

А Надя, и так от природы полноватая, после смерти отца сильно поправилась и тут же стала любимым объектом для насмешек «светской львицы» Нельки Бахрушиной. Надька собиралась на эту вечеринку только потому, что Нельки там не должно было быть. Но теперь, несмотря на весь свой праздничный наряд, причёску, модный маникюр и наикрасивейший макияж, идти расхотелось. Там, в неформальной обстановке, Нелька и её свита, точно изведут её своими издёвками.

Надя резко развернулась и, пытаясь доказать самой себе, что Алинку она поздравит в понедельник, а сейчас лучше пойти позаниматься уроками, направилась обратно к дому. Пройдя несколько шагов, она снова повернулась в сторону магазинчика, но, не дойдя всего несколько шагов, остановилась. «В конце концов, экзамены важнее, лучше пойду позубрю», – утешала сама себя Надька, застыв возле входа. Её толкнула какая-то девушка, прошипев сквозь зубы: «Коровина, весь проход загородила». Надька покраснела, чувствуя, как удушающая волна жара залила не только лицо, но и всё тело, – и рванула прочь.

Она бежала, не останавливаясь, стараясь только ни о чём не думать. На одном из проходов между тесно заставленными пятиэтажками дорогу ей преградила выезжающая машина. Надька шарахнулась от неё и метнулась в другую сторону. Она мчалась как на пожар, между домами, захлёбываясь рыданиями. Ей стал безразличен и макияж, который от слёз наверняка уже весь потёк, и белоснежная рубашка и локоны, обрамляющие лицо, главное – убежать от своих мыслей. Но мысли стучали в голове, как молотом по наковальне.

«Вот идиотка, вся измаялась с причёской, а теперь убегаешь, как последняя дура… ». И тут же вспомнилась Нелька. «Ах, вот она наша бо-о-о-ольшая умница идёт» – так противным голосом пропевала Нелька, встречая её. А эти, подхалимки её – гиены, тут же хихикать начинают. «Господи, да когда это уже закончится? Почему я не могу не обращать на неё внимание? Не краснеть, не задыхаться от стыда, не чувствовать себя уродиной».

«Беги. Просто беги. Не думай об этих перешёптываниях за спиной. Главное – чтобы прямо сейчас они не видели, как у меня трясутся руки и как противно дрожит подбородок».

«Пусть думают, что я просто не пришла. Но, они всё равно найдут, над чем посмеяться. Всегда находят…».

Слёзы то ли закончились, то ли высохли на ветру. Надя перестала бежать и устало побрела через чужие дворы. На одной из дорожек Надя случайно наступила на банку из-под газировки, остановилась и со злостью пнула её. Банка с грохотом покатилась по асфальту. Надька догнала её и снова пнула. Странно, но на душе полегчало. Полетевшая банка стукнулась о бордюрчик, огораживающий детскую площадку от аллейки между домами, и отлетела в сторону. Девушка, войдя в раж, снова пнула её, потом ловко перехватила ногой, чтобы не дать врезаться в преграду, и отправила в другую сторону.

– Не, ну чё, крутой дриблинг, аплодирую!

Надька подняла голову и уставилась на говорившего – им оказался взрослый парень, лет, наверное, двадцати – двадцати пяти, сидевший на спинке скамейки, ногами на сиденье и грызущий семечки. Надька оглянулась и поняла, что она совсем одна в этом чужом для неё дворе.

– Ох ты… ой-ё-ёй…– прошептала девушка себе под нос и, развернувшись, быстрым шагом, направилась к виднеющемуся просвету между домами, стараясь поскорее выйти из незнакомого двора.

Она услышала, как парень соскочил со скамейки, и ускорила шаг.

– Эй, футболистка, я же восхитился, чего ты удираешь-то? Стой!

Тут уж Надька не выдержала и побежала, стараясь не слушать, что он ей кричит в спину. Выбежав из дворов, она увидела знакомый заброшенный ларёк и, теперь зная, где находится, устремилась в сторону дома.

Надя споткнулась о выбоину, но даже не замедлила шаг. А в их квартире в этот момент София тоже споткнулась – о слово «обязательно» в речи сестры:

– Ника, но у Нади как раз на это время ЕГЭ выпадает! Как я могу уехать? – София нервно зашагала из кухни в коридор, с силой сжимая телефон в ладони. Из телефона доносились размеренные реплики сестры, но вместо облегчения они лишь заставляли её кружить по квартире: мимо детской, в спальню – пока она не рухнула на кровать.

– Да, я понимаю, что ты приедешь и побудешь с ними… Но, может, ей сейчас нужна именно мать, а не просто «взрослый»?

Пауза. Сердце колотилось так, что в висках стучало. Она прилегла, стараясь дышать глубже.

– Нет, Ника, я не хочу получить инфаркт… И нет, второй раз льготную путёвку в этот санаторий мне не дадут. И да, там отличное лечение…

Ещё один довод сестры – и София громко вздыхает.

– Да, я верю, что Надя сдаст… Но это же её будущее! Как я могу не волноваться?!

– Да, врач рекомендовал и настаивал… – она резко поднялась с кровати. – Говорит, волнение приведёт к ухудшению, а мы только стабильности добились…

– Ника, но как я могу уехать, если у Нади судьба решается?! – повторила София своё главное сомнение.

Выслушав ответ сестры, София замерла. В груди снова заныло – не боль, а страх.

«А если тебя снова увезёт «скорая» прямо в день её экзамена?».

Этими словами сестра словно заглянула ей в душу. В её постоянные опасения, попасть в больницу и оставить девчонок снова одних. Но ведь она, по словам врача, «уже практически здорова»…

Этим же вечером, когда все собрались дома, состоялся их «семейный совет» – так они с дочками называли особые, заранее назначенные разговоры, когда нужно было всем вместе обсудить что-то действительно важное. София затеяла его специально на кухне. Позвала дочек попить чаю, выставила вазочки с конфетами, печеньем, фруктами. Когда все уселись и разлили себе чай, София, глубоко вздохнув, рассказала дочерям о льготной путёвке и настойчивых рекомендациях кардиолога воспользоваться этой возможностью и уехать на двадцать один день. Говорила она медленно, не поднимая глаз, будто боялась увидеть в их глазах упрёк.

– Я не хотела бы оставлять вас одних в такое время… – голос её дрогнул, – тётя Ника, конечно, приедет, побудет с вами, мало ли что…

Реакция последовала мгновенно. Дочки заговорили все сразу, перебивая друг друга:

– Конечно, надо ехать, мам! – воскликнула Вера.

– А к выпускному ты вернёшься? – тревожно спросила Надя.

– Пожалуйста, поезжай! – Люба схватила мать за руку, и её глаза подозрительно блеснули, словно она собиралась заплакать.

– Тихо! – Вера резко подняла руку, чтобы остановить гомон, и в комнате все моментально затихли. Даже София, собиравшаяся что-то сказать, замерла.

– Прости, мам, – смягчив тон, продолжила старшая, – но если это тот же санаторий… Они тебя в прошлый раз буквально поставили на ноги. Тем более врач настаивает – а он ведь зря советовать не будет.

– Тётя Ника… – начала Надя, ёрзая на стуле, – она всё время с нами пробудет или только на неделю заглянет?

– Мамочка, тебе правда нужно ехать, – не унималась Люба, решившая, что после Нади можно высказаться и ей. Люба даже подскочила со стула и обняла мать за плечи, словно боясь, что та передумает в последний момент.

София смотрела на дочерей – таких разных, и таких, как ей казалось, беззащитных в этот момент. София чувствовала, как тревога за них перемешивается с её собственными страхами и как все они разрывают её на части. Раньше она думала, что дети – это её продолжение. Теперь же понимала: они отдельные люди. И ей горько было видеть как сильно они изменились со дня смерти их отца. И со дня её болезни.

– Мы не младенцы, мам, – продолжала Вера, – Надю на экзаменах мы все поддержим, я лично буду провожать её. Готовить вечером буду, после работы, в крайнем случае, полуфабрикатов наберём.

– А раз тётя Ника приедет, так и она, скорее всего, и будет готовить. Деньги у нас есть, на непредвиденные расходы тоже карточка есть, – продолжала она уговаривать мать.

София внимательно разглядывала старшую дочь. Казалось перед ней другой человек. Ещё вчера Вера сомневалась в том, что поступит в институт, краснея, рассказывала о парнишке однокурснике, умела смущаться, робела. А теперь…

Понятно, что Вере пришлось стать главной в семье: перевестись на заочное, устроиться на работу, присматривать за сёстрами и ей больной матерью. Теперь в её голосе чаще звучали указания, чем вопросы. Она решала все вопросы быстро, без обсуждений. Когда она успела научиться так…

Пока она, София, болела и восстанавливалась, Вера стала относиться к ней как к ещё одной подопечной – хрупкой и требующей заботы. И это было больнее всего. Не собственная беспомощность, а то, как стремительно дочь сменила детскую мягкость на эту железную решимость.

А как на это реагировали младшие? София заметила, как напряглась Надя, когда Вера призвала всех к тишине. Как испуганно замолкла Люба. Надя, конечно, очень любит тётю… Но не в том ли дело, что не хочет оставаться наедине со старшей сестрой?

– Надь, – Вера перехватила руку сестры, не дав ей взять печенье из вазочки, и пододвинула другую – с яблоками.

Губы Нади сжались в тонкую нитку. Так и сидела – не шевелясь, под строгим взглядом Веры и сочувственным Любы.

София наблюдала за ними, повторяя про себя как молитву: «А если тебя снова увезёт скорая…». Встала со стула – увиденного было достаточно.

– Спокойной ночи, – поцеловала всех троих.

Веру – легко в щёку (старшая «не понимаю этих нежностей»). Надю – крепче обычного, несколько раз в макушку (средняя, как всегда, втиснулась в неё всем телом, уткнувшись лицом в плечо). Любашу расцеловала столько, сколько хотела младшая – та заливисто смеялась, цепляясь за мамину руку, дурачилась.

Решение созрело: она едет в санаторий. Будет точно выполнять все указания врача. Нужно осторожно распутывать узлы, затянувшиеся в семье за время её болезни. А для этого нужны силы и терпение. А значит, она должна быть здоровой. Должна – не только для себя, в первую очередь – для них.

***

Кажется, мама только вчера уехала в санаторий – и вот уже скоро вернётся. А сегодня у Нади закончился последний экзамен, и она неспешно пошла домой. Получив свой рюкзачёк и телефон после ЕГЭ, Надя оглянулась на одноклассников, торопливо набирающих родительские номера. Ей самой звонить не хотелось – решила, что, когда дойдет до квартиры, напишет в семейный чат: «Всё написала. Идём с одноклассниками в кафе-мороженое. Люблю вас, вечером созвонимся!».

Сегодня вышло так, что все близкие по непредвиденным обстоятельствам оказались заняты. Мама была на процедурах в санатории, она сама позвонит, как только освободится. Тётя Ника срочно уехала в другой город – та самая модельерша, которая шила выпускное платье, неожиданно потребовала немедленно забрать заказ («Горящие путёвки, сама понимаешь!»). Тётя, конечно, могла бы рискнуть с доставкой, но вдруг что-то случится с дорогим нарядом? Поэтому и поспешила за платьем, предупредив всех, что может быть какое-то время вне зоны доступа. Вера, провожавшая Надю с утра, застряла на работе – какой-то срочный отчёт, который необходимо сделать к завтрашнему дню, и теперь ей даже на звонки отвлекаться было нельзя.

Наде не хотелось, чтобы родные почувствовали себя из-за неё неловко – вроде бы важный день, а она одна. Тем более что дома её с нетерпением ждала Любаша. Но с ней была проблема: младшая сестра строго следила за её питанием.

«Во-первых, это вредно для здоровья, – поучала Надю Любаша. – Во-вторых, если поправишься, не влезешь в своё выпускное платье. А ты только вспомни, как его шили: мерки по видео снимали, фасон две недели выбирали, тётя Ника возила его туда-сюда на примерку…».

Сестра была права, но Наде от этого легче не становилось. Контролировать своё импульсивное переедание она не могла. Но зато за неё это делали сёстры – старательно подсовывая ей только «правильную» пищу. И, несмотря на то, что Надя была им благодарна, иногда такое их поведение её угнетало. Она и сама очень хотела похудеть. Вот, даже сейчас, идя из школы, она купила себе не большую шоколадку, а маленькую. И собиралась съесть её где-нибудь на улице, пока никто не видит. Надя предвкушала этот момент, когда развернёт шоколадку. Первый кусочек растает на языке, и наступит та самая тишина. Больше не будет мыслей, что она недостаточно хорошая дочь и сестра, недостаточно сильно старается для семьи, недостаточно худеет, недостаточно…

Просто сладость во рту и пустота в голове. Та самая благословенная пустота, когда тревога, грызущая изнутри день за днём, наконец-то, отпускает.

А шоколадка сейчас ей очень нужна была! Это был её приз за то, что пережила ещё один вызов от жизни.

Впрочем, экзамены не казались ей чем-то волнительным.

«Думай, что это просто контрольная, – говорила Вера. – Сколько их уже было, и ничего страшного».

А возможно, Надя не волновалась ещё и потому, что давно решила: в институт она не пойдёт. После одиннадцатого класса – сразу в колледж. И она была уверена, что для этого наберёт необходимые баллы.

Выучиться побыстрее, начать работать – вот её план.

Но сомнение всё-таки грызло её – хотелось, как и большинство одноклассников – мечтать о поступлении в хороший вуз и строить планы на дальнейшую взрослую жизнь. Только ей это «не светило». Их жизнь сильно изменилась после смерти отца.

И Наде, бредущей домой после экзамена, вспомнилось лето прошлого года, когда она впервые пошла работать. Ей повезло – старшая по подъезду, тётя Поля, устроила её на почту. Надя планировала работать по полдня месяц-полтора. А проработала два месяца и почти по полному рабочему дню. Было несложно – в основном сидела за компьютером и звонила по телефону, изредка сидела на выдаче. Тогда она почувствовала, как здорово приносить домой деньги и самой покупать себе какие-то вещи. Хотя, если честно, в деньгах семья особо не нуждалась. После гибели отца выяснилось: авария произошла из-за брака в новой фуре. Компания выплатила солидную страховку – мама положила её в банк, живя на проценты. Плюс пособие по потере кормильца для неё и Любы. А ещё девочки узнали, что родители при рождении каждой из них открывали на их имя личные счёта, которые периодически пополняли. Хотя трогать эти деньги не планировалось, само их наличие немного успокаивало.

До гибели отца Надя даже не задумывалась богатая их семья или нет. Денег всегда хватало, да и родители приучали быть экономными: «Лучше три качественные вещи, чем пятнадцать дешёвых». Их семья не была такой богатой, как семья Нельки, которая каждое лето заваливала школьный чат фотками из-за границы. Но и не бедствовала, как семья Тимки Ситникова: там пили родители, было пятеро детей, и им постоянно собирали деньги на еду, одежду и школьные принадлежности.

И Надя была встревожена тем, что после смерти отца и болезни матери всё изменится. Ей совсем не хотелось, как Тимке, прятать глаза, получая благотворительную помощь. Эту тревогу подпитывало и то, что Вера сразу перевелась на заочное и устроилась на работу. Мама тогда очень расстроилась – оказалось, родители много откладывали, и даже после трагедии средств должно было хватать. «Может, где-то ужмём бюджет, но на вас это не отразится», – уверяла София дочек на семейном совете.

Но когда мама надолго уехала на лечение, контроль над финансами она передала Вере. И Вера тогда сказала странную фразу: «От голода не умрём». Но продолжала работать без выходных. Надя, глядя на неё, понимала: без отцовской зарплаты прежней жизни не будет. «Значит, и мне нужно скорее начинать работать», – думала она, перебирая в голове все возможные варианты. Семейная трагедия заставила всех их – и её, и сестёр – повзрослеть раньше времени, перечеркнув прежние представления о жизни. И пока одноклассники после уроков бежали гулять или болтали о пустяках, Надя спешила домой – нужно было успеть приготовить ужин до возвращения сестёр. Теперь всё, что касалось питания семьи, лежало на ней. Для мамы – особые блюда по диете. Для Веры – что-то сытное, что можно съесть на бегу. Для Любы-«малоежки» – вкусное и интересное, чтобы уговорить хоть немного поесть.

Вера выдавала ей фиксированную сумму на продукты, и приходилось укладываться в эти рамки. Раньше Надя и не подозревала, сколько стоит молоко, а теперь могла навскидку назвать цены в трёх соседних магазинах. Она училась экономить на всём: если оставался хлеб – делала сухарики с разными приправами. Несъеденные вечером макароны – утром превращала в запеканку. И в памяти её телефона теперь хранилось больше рецептов, чем смешных картинок. Уроки она делала быстро, иногда на переменках. Потому что после школы нужно было бежать по магазинам. Выбора не было – если не купить продукты, семья останется без ужина.

Когда маме стало лучше, она снова начала вставать к плите. Вера ворчала: «Ты же ещё не до конца здорова!» – в её голосе слышалось скорее беспокойство, чем злость. Всё в доме подчинялось одному – оберегать маму от волнений.

Слишком остро врезалась в память та ночь, когда она упала без сознания…

А Надя каждый раз невольно перепроверяла, достаточно ли соли в супе и тот ли рис мама взяла для плова. Мама, замечая это, брала её за плечи и успокаивающе говорила: «Учёба – твоя главная работа сейчас». И со смехом добавляла: «Я вас с детства кормила, разве я могла разучиться?».

С учёбой действительно было сложно. Чем ближе были ЕГЭ, тем яснее становилось: без репетиторов не обойтись. Снова. И вот здесь Надю накрыло чувство вины. Сидя за учебниками, она слышала, как на кухне мама гремит посудой, и думала: «Раньше я хоть приносила пользу, а теперь только деньги трачу». И каждый раз, говоря матери об очередной оплате занятий у репетиторов, Надя опускала глаза – казалось, эти деньги она просто выкидывает в окно.

Но теперь всё позади, и Надя больше не будет проделывать дыру в семейном бюджете. С этими мыслями, разворачивая на ходу шоколадку, Надя уселась на качельку во дворе соседних домов – здесь можно было посмаковать запрещённую вкуснятину и потом уже с чистой совестью идти домой. Устроившись поудобнее девушка тихонько качалась на деревянной сидушке, глядя на тихий дворик: заросшую травой площадку, синий прямоугольник трансформаторной будки и чей-то серый металлический гаражик. Было тихо и по-летнему сонно. Солнечные лучи сквозь листву высоких деревьев, растущих по периметру площадки, путались в траве под ногами. Надя поддалась этой неге и даже чуть прикрыла глаза, тихонько качаясь вперёд-назад, вперёд-назад. Вкус шоколадки во рту дополнял удовольствие от этой неожиданной сиесты. И если бы не будка и гараж, то можно было представить, что ты в каком-нибудь парке. Вот-вот выскочит какая-нибудь белочка или птичка и уставится на тебя своими глазками-бусинками. Но вместо птички мимо пробежал испуганный кем-то кот. Боковым зрением Надя увидела движение возле дома напротив её качельки. Солнечные блики, мельтешащие сквозь густую листву, мешали разглядеть что-то чётко – всё расплывалось в золотистой дымке. Повернулась посмотреть и увидела фигуру мужчину, который быстро глянул на неё и чуть помедлив, нажал на кнопку домофона. Что-то сказал и зашёл в дом. «Наверное, курьер», – подумала Надя и лениво прикрыла глаза. Через какое-то время снова, нарушив тишину, прозвенел зуммер домофона, Надя, всё ещё прибывавшая в своём блаженном состоянии полусна, даже не обратила на это внимание.

– Ага, – весело воскликнул возле неё мужской голос, – вот ты и нашлась, футболистка!

Надька вздрогнула, застигнутая врасплох, и испуганно открыла глаза, недоумённо уставившись на парня, появившегося перед ней словно из воздуха. Она совсем не слышала его шагов. Синеглазый, светловолосый, со светлыми чуть волнистыми волосами, непокорно торчащими на голове. Кожаная папка, бейдж на груди – типичный деловой дресс-код. Вот только рубашка с закатанными рукавами и отсутствие пиджака выдавали: даже самый строгий офис сдался перед летним зноем.

И он совершенно не был похож на того гопника, которого она встретила пару недель назад и который обозвала её футболисткой. Но это был именно он. От неожиданности Надя совсем потерялась и почувствовала, как краснеет, от этого она смутилась ещё больше и, схватив свой рюкзак, решила просто-напросто удрать. Как и в тот раз. Но парень был начеку и осторожно, но крепко, схватив её за руку, улыбаясь, произнёс:

– Без номера не отпущу! – крепко сжал её запястье, но без боли. – От меня больше не сбежишь.

Надя нахмурилась, пытаясь высвободиться:

– Отпусти!

– Дашь номер – отпущу. – Ловким движением он перехватил папку под мышку, другой рукой доставая свой телефон. – Диктуй!

Глаза Надьки хитро блеснули. Она нарочито медленно продиктовала случайные цифры. Парень тут же набрал номер – из динамика раздался автоматический голос: «Номер не существует».

– Хитрюга! – Он рассмеялся, но в глазах вспыхнул азарт. – Давай по-честному!

Его взгляд упал на торец телефона, торчащий из кармана её рюкзака. Молниеносно сунув Наде в руки папку, он выхватил её смартфон. Девушка только ахнула – а его пальцы уже летали по экрану. Через секунду его телефон зазвонил.

– Теперь у меня есть твой, а у тебя мой номер. – Удовлетворённо улыбнулся он ей, возвращая телефон. – Жди звонка!

Рывком забрал папку, сделал два шага назад – и вдруг легко перепрыгнул невысокую металлическую ограду. Обернулся уже на бегу:

– Я тебя всё равно нашёл бы! – Крикнул, указывая в сторону её дома. – Ты же из того двора!

И исчез за поворотом, лишь в последний момент помахав рукой.

Надя застыла с разинутым ртом, бестолково сжимая в одной руке рюкзак, в другой – телефон. Глупая улыбка предательски расползалась по лицу вопреки всем попыткам сохранить негодующий вид.

***

А вы замечали, как быстро летит время? Особенно лето – кажется, только появилось в календаре, и вот его уже нет. Словно и не было вовсе. Эта быстротечность особенно ощутима, когда в жизни происходят перемены – желанные или внезапные.

Для Нади то лето превратилось в водоворот событий: окончание школы, новый статус студентки колледжа…

А ведь совсем недавно на её выпускной собрались все родные – впервые после смерти отца дом снова наполнился теплом. Надя в бледно-розовом платье казалась воплощением юности. Её звонкий смех наполнял комнаты. Старшие женщины перешёптывались: давно не видели её такой счастливой. А она, вся в предвкушении чуда, с гордо поднятым подбородком, как виновница торжества принимала поздравления.

Тётка Мария смахнула слезу, глядя на кружащуюся по дому Надю. «Ты бы гордился», – мысленно говорила она брату.

Рядом тётя Вероника, подперев щёку ладонью, вдруг вспомнила, как покойный зять в своё время шутливо грозился устроить будущим женихам настоящие рыцарские испытания. «Непременно с драконом!» – добавлял, подмигивая дочерям, вызывая у них радостный смех.

А София с тихой гордостью наблюдала за дочками. На мгновение ей показалось, будто в уголке комнаты мелькнула знакомая тень, и сердце ёкнуло – может, он и правда здесь, в этот особенный вечер?

Она знала, что его нет. Знала с тех самых пор, как два года назад ей позвонил начальник мужа, и у неё случился сердечный приступ. А потом были только белые больничные стены и нестерпимая боль в груди – не только от сердца. Но иногда, когда за окном грохотал грузовик, она невольно задерживала дыхание. Рука сама тянулась поставить лишнюю теперь чашку на стол – вдруг дверь распахнётся и раздастся его раскатистое: «Ну что, мои красавицы, встречайте бродягу!». Таким же звонким голосом, как в те счастливые дни, когда он возвращался из рейсов, пахнущий дорогой и бензином.

Разум тут же наносил ответный удар: нет рейса. Нет фуры во дворе. Нет его заливистого смеха.

Но сердце – глупое, непослушное – продолжало подбрасывать эти обманки, особенно в такой вечер, когда дом снова полон жизни. И дочери смеялись так же громко и весело, как при нём. Как он…

Недели прошли с тех пор, как гости уехали, но София продолжала бережно хранить оставшееся после них праздничное настроение. Это лето было особенным и для Сони. Она отправлялась в санаторий с четкой целью – вернуть себе здоровье раз и навсегда. Не просто подлечиться, а навсегда оставить позади страх очередного приступа, слабость, эту вечную оглядку на собственное тело. И – получилось.

Теперь, она с удивлением ловила себя на мысли: больничные карточки, лекарства на тумбочке, одышка при подъёме на пятый этаж – всё это казалось воспоминанием из чужой жизни. А в её настоящей – она снова могла крепко обнимать дочерей, спокойно решать проблемы и знать: завтра не придётся отменять всё из-за внезапной боли.

Это знание – что болезнь побеждена по-настоящему – наполняло её уверенностью. Теперь каждое утро начиналось не с проверки пульса, а с привычных забот: разбудить дочерей, приготовить завтрак. Не потому что «так надо» – а потому что она, наконец, снова могла. Её забота, как тёплое покрывало, постепенно укутывала дочерей, и те невольно расслаблялись, вновь ощущая себя под надёжным материнским крылом. Казалось, жизнь потихоньку возвращается в прежнее русло.

Но привычка – вторая натура. Дочери по-прежнему не сразу рассказывали ей новости, сначала советовались друг с другом – не станет ли это новое известие причиной маминого прежнего нездоровья. Их глаза по привычке ловили каждое изменение в её лице: не дрогнет ли бровь, не сожмутся ли губы? Однако теперь мама встречала всё с неизменным спокойствием: радостные вести – тёплым смехом и объятиями, проблемы – долгими разговорами за кухонным столом, где каждая трудность находила своё решение.

Если раньше тишину за ужином прерывали только осторожные фразы, то теперь Люба хохотала, размахивая вилкой, а Надя могла вскочить из-за стола со словами «Ну вас всех!», а потом и восе хлопнуть дверью – и это было нормально. София лишь прикрывала глаза, скрывая улыбку. Бурные эмоции девчонок звучали для неё как доказательство – всё идёт как надо. Только Вера всё время норовила навести прежний порядок – тишину и дисциплину…

Там, за окнами, бушующим ветром металась осень, но их квартира была наполнена мирным теплом – густым, как янтарный мёд, медленно стекающим с ложки в чай.

И этот вечер ничем не отличался. После ужина София и Вера разбирали посуду: одна вытирала стол, другая мыла посуду. Из комнаты доносился смех Нади и Любы – формально девочки делали уроки, хотя София прекрасно знала: средняя листала соцсети, а младшая, давно выполнив задания, корпела над очередным школьным проектом. Обычный семейный вечер.

Только сегодня Вера как-то особенно нервно расставляла тарелки. София поймала себя на мысли, что Вера в последние недели стала какой-то другой. Чаще задумывалась, реже спорила. И сейчас мать заметила, как дочь нервно кусает губу. «Наверное, переживает из-за сессии – подумала София. – Хорошо, хоть работаем вместе, могу подстраховать».

– Вера, что-то не так? – тихо спросила София.

Дочь резко выключила воду.

– Мам… Мне нужно сказать.

Её подбородок мелко задрожал, и глаза наполнились слезами.

– Я беременна. Третий месяц.

Внезапный шорох за окном – будто кто-то провёл когтями по подоконнику – прервал их. Обе машинально повернулись к стеклу, где в отражении мелькнуло что-то тёмное и сразу растворилось. Птица. Вера сглотнула и заговорила быстрее.

– Это… получилось случайно. На корпоративе. Первый раз…С Кириллом из кредитного… Потом ещё пару раз… Я не понимаю, как это произошло… Не знаю, почему не предвидела…Господи, какая я дура!

София увидела, как дочь затрясло от подступающих рыданий.

Мать мягко взяла Веру за плечи и усадила на стул:

– Садись. Успокойся. Всё решим.

Рука сама потянулась погладить дочь по голове. Их «ледяная королева» (как, оказывается, называли Веру младшие) вдруг прижалась к ней – так же беспомощно и доверчиво, как в детстве, когда верила, что мама может всё.

– Мы всё решим, детка, – прошептала София, крепче обнимая дочь. – Всё будет хорошо.

– Главное, чтобы на работе… – начала было Вера.

– Разберёмся, – перебила её София, – всё будет хорошо.

И крепче обняла дочь.

Глава 4. Выбор. Перекрёсток судеб…

Надя вышла из квартиры, прижимая к груди агукающего Мишеньку в переноске-«кенгуру». В одной руке – сумка, в другой – сложенная коляска. Из приоткрытой двери на неё смотрела Вера:

– Ты точно справишься одна? – крикнула Вера.

– Первый раз, что ли?! – буркнула Надя, продолжая спускаться по лестнице, стараясь не задевать стены и перила.

Сегодня в это раннее летнее субботнее утро, гулять с племяшом выпало ей. Вера, мать Мишеньки, мало того что училась заочно всю беременность, так теперь, к том же, когда сыну не было ещё и полугода, решила вернуться на работу. Поэтому все эти выходные она готовилась к сессии, чтобы сразу после неё выйти из декретного отпуска. Люба сегодня вечером отправлялась в очередной летний учебный лагерь, и мама помогала ей собираться. Так что утренняя прогулка с Мишей выпала Наде – чему она очень даже обрадовалась.

Бутуз с рождения был любимцем всей семьи. Его то и дело перехватывали на руки, а прогулки с ним считались привилегией. Очень редко гулять с ним выходил кто-то один, тем более в выходной день – кому-нибудь непременно хотелось составить малышу весёлую свиту. Иногда они всей семьёй отправлялись на вечернюю прогулку.

– Наверное, странное зрелище со стороны, – как-то задумчиво произнесла Вера, которую, кстати, во время прогулки так ни разу и не подпустили к коляске, – четыре женщины и одна коляска.

Вера, провожая взглядом спускающуюся с малышом Надю, задумалась. Вспомнила, как больше года назад, на кухне, рассказала матери о своей внезапной беременности.

Потом прибежала Надя, решившая попить чаю. Увидев, как мама гладит Веру по голове, впечатлительная сестрёнка не выдержала:

– Кто-то умер, Вера больна, мама с тобой всё в порядке? – с каким-то взвизгом завопила она. Глаза у неё округлились, и она уронила принесённую кружку на пол, кинувшись к маме и сестре.

На её вопли тут же примчалась встревоженная Люба.

– Что случилось, что происходит? – запричитала она, чуть не плача.

Через несколько минут, когда причина неурочных посиделок мамы с Верой была установлена, Надя и Люба радостно полезли обнимать старшую сестру, и весело запрыгали по кухне.

– У нас будет племянник или племянница! – вопили они радостно, напрочь забыв о волнениях, которые переживали ещё минуту назад. Потом начали спорить, кого же хотят больше.

А Вера прятала от них глаза – ей было стыдно. Она чувствовала, что подаёт дурной пример младшим сёстрам. Чувствовала свою вину, за то, что поступила не так, как учила их. Сама же твердила им «сначала брак, потом ребёнок». А у неё с точностью наоборот?!

– Это неправильно, – отворачиваясь от смеющихся сестрёнок, прошептала она, – всё должно было быть не так.

Мама тогда обняла её чуть сильнее и сказала:

– Всё случается тогда, когда ему случится и положено. Нельзя жизнь предугадать. Всему своё время, свой час. Не думай, Верочка, что всё можно распланировать!

«А разве не нужно всё планировать? Нужно! Чтобы не потонуть в хаосе, – подумала тогда Вера – Но как же это могло случиться с ней?».

Всё потому, что она расслабилась. Жизнь наконец-то наладилась. На работе её хвалили – она хорошо справлялась, несмотря на свою учёбу на заочном. А после получения диплома ей обещали повышение. И Кирилл… Он был такой… Взрослый, нежный, привлекательный. А она, из-за трагедии в семье, пропустила встречи, вечеринки и свидания – всё то, что было у её ровесников.

И ведь инициатором той близости с Кириллом была именно она…

Мама тогда, с того корпоратива уехала рано – приболела Люба. А Вера, после бокала шампанского почувствовала себя вдруг такой взрослой, раскованной. Потом был медленный танец, и он пригласил её. О, она давно уже заметила, как особенно он здоровается с ней, случайно встретившись в коридорах офиса, и как сейчас – с каким жарким интересом смотрит на неё. Ещё один бокал шампанского и она, Вера, решила показать себя «женщиной вамп» – роковой красавицей, и после танца предложила уединиться в дальней переговорной…

Кирилл, повёл себя как настоящий мужчина – был ласков и уважителен. Не раз переспрашивал: «Ты точно уверена, что хочешь этого?» – давая ей возможность передумать.

Она решила, что это только один раз…

А он начал за ней ухаживать. Цветы, театры, прогулки. Когда она впервые оказалась в его квартире, невольно представила всех женщин, которые были здесь до неё. И даже поделилась с ним опасениями, что и она такая же «приходящая». Но, всё оказалось не так. Коротко он рассказал ей о своём неудачном студенческом браке – начал с того, что якобы не сошлись характерами, скрыв, что жене нужна была лишь прописка. И детей она не хотела, но призналась в этом только после свадьбы. Что к его родителям, с которыми «молодые» жили поначалу, относилась ужасно грубо – и чтобы их не расстраивать, Кирилл как раз и снял квартиру. Брак продлился недолго, отбив у него всякое желание заводить новые отношения.

Но перед Верой – он не устоял.

Они тогда только начали по-настоящему узнавать друг друга.

А потом она забеременела и растерялась. То, что она оставит ребёнка, поняла сразу, как только увидела две полоски на тесте. Вернее, на пяти тестах, которые делала и делала, всё ещё пытаясь осознать происходящее.

Сколько же мыслей тогда билось в её голове?!

«И что теперь делать с Кириллом? Она не хочет свадьбы по залёту, это было бы ужасно и неправильно не только перед Кириллом, но и перед будущим ребёнком. А что скажут на работе и не только ей, но и маме, ведь они работают в одной компании. Как теперь ей помогать семье, если вскоре ей самой понадобится помощь? А этот статус матери-одиночки? Вдруг её начнут жалеть, а она это ненавидела больше всего на свете…».

Но мамины слова и объятия, весёлые возгласы сестёр, вдруг сделали её положение не тягостным и страшным, а вполне себе счастливым событием. Все страхи оказались напрасными – следовало сразу обратиться к маме.

Потом мать настояла, чтобы Вера рассказала Кириллу о предстоящем отцовстве.

Он отреагировал радостно:

– Я всегда представлял, что сначала будет свадьба, а потом… ну, ты понимаешь, – улыбнулся он. – Но если уж так вышло… Может, это к лучшему, Вер?

Навряд ли Кирилл подозревал, как эта фраза подействует на неё! В его словах Вера услышала собственные опасения – свои самые болезненные мысли, озвученные им вслух, – и будто потеряла голову.

– Можешь не жениться! – отрезала она и оборвала с ним все контакты.

Матери Вера заявила чётко: «Видеть его до рождения ребёнка не намерена!».

Кирилл, вопреки своим принципам о том, что «на работе – только работа», начал подкарауливать Веру возле её отдела, надеясь поговорить. Но она молча обходила его, не желая разговоривать. София сначала старалась не вмешиваться в их конфликт, но, в конце концов, не выдержала – встретив Кирилла в коридоре, предложила поговорить где-нибудь вне работы, например, в кафе. После этого разговора с «тёщей» Кирилл перестал преследовать Веру. А спустя несколько дней мама как-то вечером, будто между делом, завела разговор:

– Мне Кирилл понравился, – сказала София, вытирая очередную тарелку. – Очень достойный молодой человек. Раньше я его воспринимала как коллегу, но при ближайшем знакомстве он произвёл прекрасное впечатление.

– Я и не говорила, что он плохой, – резко парировала Вера.

– Тогда мне не понять твоего упрямства, – мать повернулась к дочери, пристально глядя ей в глаза. – Объяснишь, милая?

– Мам, хватит! – Вера нервно дёрнула плечом. – Тема закрыта. Моё решение окончательное – никакой свадьбы!

Но София не сдавалась, и после нескольких разговоров Вера скрепя сердце согласилась, что Кирилл заслуживает, хотя бы права познакомиться с семьёй и получать вести о ходе беременности. И потихоньку Кирилл перезнакомился со всеми сёстрами Филатовыми. Люба называла его «медведем» и говорила, что он большой и добрый. Надя, с выражением лица «знающей женщины», отметила, что он «видный мужчина», вызвав взрыв хохота у мамы и Веры, к которому и сама весело присоединилась. Кирилла одобрили. Он покорил всех. Что уж говорить о Вере. Она самой себе не хотела признаваться, как сильно хочет стать его женой. Но только не так. Только не «по залёту». Для неё это было унизительно.

От воспоминаний Веру оторвал гулкий звук хлопнувшей входной двери подъезда – значит Надя с Мишенькой уже спустилась и вышли на улицу…

Надя, цепляясь локтями за стены узкого подъезда, выбралась на улицу. Вдруг кто-то выхватил у неё коляску.

– Давай помогу! – услышала она голос.

Знакомый голос.

Надя подняла глаза и увидела Андрея. Но ещё быстрее услышала тяжёлый запах перегара…

Андрей. Её Андрюшка. Тот самый парень, за которого она в первые месяцы знакомства готова была выйти замуж без раздумий. Тот, кто казался ей принцем.

А сейчас ей было противно смотреть на его небритое лицо, на покрасневшие глаза, которые виновато искали её взгляд.

Как же всё изменилось.

Совсем недавно произошла их встреча, такая романтичная, как в кино. Она тогда только сдала последний экзамен, купила шоколадку и села на детские качели в соседнем дворе, чтобы насладиться сладостью и свободой. И вдруг – он. Высокий, улыбчивый, со смешинками в глазах. «Вот я и нашёл тебя, футболистка!».

С того дня они начали переписываться и созваниваться в мессенджерах. Каждый день. Потом – долгие прогулки, когда не хотелось расходиться. Вскоре дни, когда они не видели друг друга, стали казаться пустыми и бессмысленными. Она просыпалась с мыслями о нём. Засыпала, прижав телефон к уху. Казалось, так будет всегда. Потом, краснея и смущаясь, она привела его в гости, познакомить с мамой и сёстрами. Он всех обаял и всем понравился. Только Вера, пребывающая всю беременность в плохом настроении, сказала: «Поживём, увидим, что он за фрукт».

Словно чувствовала…

А потом случилась зима.

В тот день он оставил ей голосовое, что у него умер дядя, и он не сможет сегодня с ней встретиться и, может быть, пропадёт на два-три дня. «Дело такое – похороны, сама понимаешь», – были его слова.

Надя прослушала сообщение уже после пары, начала ему звонить, но он не брал трубку. Она послала ему голосовым соболезнования и вопрос «может ли чем-нибудь помочь». Но он не ответил. Так и висело непросмотренное. Впервые за долгое время она легла спать без его смешного пожелания спокойной ночи. Долго ворочалась, никак не могла уснуть. Это было в среду. На следующее утро её сообщение было просмотренным, но неотвеченным. Она позвонила. Но он снова не взял трубку. Надя немного испугалась. Такого раньше не было. Она звонила ему, писала сообщения, но он не отвечал, только видно было, что просматривает. И так продолжалось несколько дней. Очень нервных дней, когда Надя могла думать только о нём, волноваться, строить жуткие предположения.

В пятницу, она, с трудом высидев пары, всё равно ничего не слышала и не видела, сразу после лекций побежала к нему на работу. Он приводил её туда несколько раз и даже познакомил с некоторыми коллегами. Её волнение было так сильно, что она даже не подумала о том, что и у кого будет спрашивать, просто бежала туда как в спасение – узнать, что с ним, жив ли он.

Было морозно. Недавно прошёл снег, и теперь он скрипел под ногами. Где-то, чтобы было быстрее, Надя срезала путь, оставляя подошвами своих сапожек первые следы на девственной белизне. Чуть запыхавшись, она подбежала к зданию дилерского автоцентра, где работал Андрей, и остановилась, чтобы отдышаться. За большими окнами виднелись люди. Некоторых она знала. Вот, например, Вадим – приятель её Андрея. Они даже были у него и его жены дома в новогодние праздники. Надя только подумала, что спросит у Вадима, где Андрей, как мужчина за стеклом словно почувствовал её взгляд – обернулся и пошёл к выходу.

Она зашла в офис. Встретивший её Вадим встревоженно спросил:

– Что случилось, Надя? – и переспросил. – Надя же? Я имя не перепутал?

– Нет… да… – чуть запутавшись, ответила она. – Где Андрей? Что с ним случилось, Вадим?

Мужчина немного удивился, потом оглянулся и смущённо повёл её в дальний угол смотрового зала, отрывисто и не очень понятно, объясняя по дороге:

– Он немного приболел и отпросился на эти дни. Должен быть дома, выздоравливать.

– Но он мне не отвечает! Я не знаю, что с ним… Это что-то серьёзное? – Надя вроде успокоилась, что он жив, но расстроилась из-за его болезни.

Вадим смотрел на неё то ли смущённо, то ли жалостливо – Надя никак не могла понять.

– Вот что, Наденька, идите домой и не волнуйтесь, – мягко сказал он, выводя её из офиса. – Я ему позвоню и узнаю, в чём дело. Может, с телефоном что-то… Такое тоже бывает.

И Надя неожиданно оказалась на улице – даже не заметила, как он её выпроводил. Она шла домой в задумчивости, терзаясь сомнениями: ей казалось, что Вадим что-то скрывает. Теперь, зная, что Андрей жив, она почти не имела предположений о причинах его молчания.

«Неужели Андрюшка женат?» – с ужасом подумала девушка. Больше никаких объяснений ей в голову не приходило.

Не дойдя до дома нескольких метров, Надя услышала звонок телефона – и увидела долгожданный, знакомый наизусть номер.

– Андрюша, ты в порядке? – выдохнула Надя, едва услышав щелчок соединения. Голос её дрожал. – Я места себе не нахожу… Ни звонка, ни слова…

В ответ – молчание. Потом шорохи, невнятное бормотание, и вдруг чужой голос, хриплый и грубый:

– Эй, Дюша, с кем там базаришь?

Пауза. Шарканье. Тот же голос, но теперь с отчётливой насмешкой:

– Какая ...... невеста?! – и пьяный хохот.

Трубку будто вырвали – новый голос, злой и громкий:

– Невеста, значит? Приходи, батю помянуть!

Невнятные звуки, и сквозь них, будто сквозь вату:

– Адрес знаешь, невеста? Кузнецова, восемнадцать, пятая квартира. И водочки прихвати, лучше две…

Резкие гудки оборвали речь.

Надя стояла, не в силах разжать пальцы. Мысли метались:

Кто этот человек? Если говорит «батю помянуть» – значит, родня? Но почему тогда трубку взял он, а не Андрей? И этот голос… пьяный, грубый…

Она мысленно перебирала воспоминания. За всё время – ни разу не видела Андрея даже навеселе. Даже в тот новогодний вечер, когда он заскочил с подарками для её семьи – огромной коробкой конфет, бутылкой премиального шампанского и электронной игрушкой для Любы – он лишь улыбнулся, но даже не притронулся к бокалу, который ему преподнесла Люба, чтобы выпить «на брудершафт».

Тогда она не понимала от чего он так себя повёл, а теперь слишком хорошо знала почему…

Придя домой в тот день, она не сказала родным ни слова. Может, потому, что сама не знала, что думать обо всём этом. Всю ночь она ворочалась, а утром, под предлогом «нужно забрать конспекты у однокурсницы», сорвалась на улицу – туда, где, возможно, ждали ответы. Разумеется, без водки. Хотя эти слова сильно врезались ей в память.

Она направилась в «Кузнечку» – так называли этот район, который был когда-то чуть бы не первыми кварталом города. Поэтому выглядел соответствующе – как декорации к художественному фильму о начале прошлого века. Невысокие дома, «убитые» улицы, неработающие фонари. Завод, жильё для рабочих которого здесь строили, пережил Великую Отечественную войну, и даже лихие девяностые, но проверку капитализмом двухтысячных не выдержал и закрылся. Ещё в девяностых, когда основное производство встало, этот район у городских стал называться трущобами. Там селились люмпены и отребье. Было много пьющих. Поэтому говорить в приличном обществе, что ты с «Кузнечки» было нельзя. Сразу решат, что ты из таких вот маргиналов. Поэтому Андрей и не рассказывал ей, где живёт. Потом он объяснял это просто: «Знаю, какая репутация у нашего квартала. Не хотел тебя пугать. Да и сам-то я ведь не такой, правда?».

«А какой он на самом деле? – мучила себя вопросами Надя. – Знаю ли я его вообще?».

Полная решимости узнать всю правду, она вошла в переулки.

«Кузнечка» – бараки, двухэтажки, парочка четырёхэтажек да две пятиэтажки в самом конце улицы, едва видневшиеся в морозном февральском воздухе. Улица, названная так в честь того самого купца, что когда-то основал здесь завод – старейшее предприятие города. Надя смутно припоминала школьные уроки по истории города: как сначала здесь делали сельхозинструменты, потом перешли на фабричное оборудование; как во время войны переключились на военное производство, а после – снова на мирное. Что именно выпускали в последние годы – она уже и не помнила. Не особенно-то детям интересно запоминать то, чему свидетелями они не были. Пару раз по детству она попадала в этот район, приходили в гости к кому-то из знакомых родителей. И она запомнила маленькие, уютные дворики с качелями, большими клумбами и деревянными скамейками у подъездов. Даже как-то, тоже зимой, лепила снеговиков во дворе с детьми родительских друзей, поглядывая на окна, где виднелась мама, следящая за ней сквозь запотевшие окна. А теперь во многих окнах – тряпки вместо занавесок, а во дворах, наверняка чаще слышна матерщина, чем детский смех.

Надя медленно шла вдоль домов, разглядывала облупившуюся штукатурку, кое-где – заколоченные фанерой окна. Во дворах – покосившиеся заборы и ржавые детские горки. Лишь несколько квартир выделялись стеклопакетами и застеклёнными балконами – островки уюта среди запустения. Но большинство домов выглядели не просто заброшенными, а покинутыми давным-давно. Вдали в морозной дымке, угадывались контуры пятиэтажек – потрёпанные, но на фоне этих развалюх почти презентабельные.

Надя ещё раз сверилась с адресом, который услышала по телефону. Так и есть – этот дом. Она повернула во двор и направилась к подъезду с табличкой «5–8 квартиры», из которого как раз выходила девочка лет пяти-шести, тянувшая за руку мальчика помладше. За ними степенно вышла крупная немецкая овчарка. Собака настороженно посмотрела на Надю, чуть обнажив клыки. Окно на первом этаже распахнулось, и из него высунулась женщина – в домашнем халате, с небрежно собранными волосами и кухонным полотенцем через плечо.

– Только перед окном гуляйте! – крикнула она. – Рекс, охраняй!

Заметив Надю, женщина прищурилась:

– А вы к кому? – в голосе сквозила подозрительность.

– Рекс, не тронь! – тут же добавила она псу.

– Мне нужен Андрей, – робко ответила Надя, переминаясь с ноги на ногу.

– Я Надя, – зачем-то добавила чуть позже.

– Подожди-ка… Филатова Надя? – встрепенулась женщина и, увидев утвердительный кивок, запричитала: – Ой, милая моя, заходи!

Она исчезла из окна, а через мгновение появилась в дверях подъезда, энергично маня Надю рукой. Рекс, перегородивший дорогу, оглянулся на детей, потом на хозяйку. Та кивнула – и пёс рывком рванул к заснеженным кустам.

– Проходи, налево сразу, дверь приоткрыта, – пропустила её женщина в подъезд. – Сейчас я приду, собаку дождусь.

Пёс быстро вернулся, и Надя, всё ещё сомневающаяся, медленно зашла в подъезд. Она уже стояла у приоткрытой двери, когда женщина забежала вслед:

– Вот же, холодина какая! – затем сразу к Наде: – А ты чего стоишь? Заходи давай! Андрюша все уши про тебя прожужжал – какая ты расчудесная. Пойдём скорее, у меня готовка на плите!

Она потащила Надю в квартиру, указав на забитую вещами раздевалку:

– Раздевайся, тапки там какие себе присмотри – и ко мне иди, на кухню!

– А где Андрей? – спросила Надя, не решаясь раздеться.

Но на кухне, наполненной шумом, её, похоже, никто не расслышал. И квартира, похоже, была пуста, никто не вышел на их разговор. Оставалось только действительно раздеться и идти к этой женщине. Надя сняла верхнюю одежду и сапоги, а из кучи тапок весьма потрёпанного вида выбрала более или менее приличную пару. Распахнув дверь на кухню, Надя опешила. Кухонька была так мала, что в ней не уместился бы даже их большой обеденный стол. В тесноте ютились плита, кухонный стол, протянувшийся от плиты до мойки, а напротив, стоял узкий столик, окружённый кучей стульев, спрятавших сиденья под столешницей. На самом столе красовались хлебница, пыхтящая мультиварка и стопка грязных тарелок. Над всем этим нависали кухонные шкафчики и полки, забитые всяческой утварью. Даже на стиральной машинке, притулившейся напротив мойки, громоздились кулёчки и пакетики. Казалось, хозяйка компенсировала нехватку метража, используя каждый сантиметр пространства.

Все четыре конфорки на плите были заняты: на дальних стояли две огромные пузатые кастрюли, а на передних разместились маленькая кастрюлька и сковорода, где поджаривался лук с морковью. Запах еды и пар, запотевшие окна, в которых женщина протирала стекло, чтобы увидеть детей во дворе. У Нади ёкнуло сердце – как мама когда-то следила за ней…

Женщина повернулась и заметила, как Надя недоумённо озирается по сторонам.

– Тесно у нас, да? – весело спросила хозяйка. – Ничего, в тесноте да не в обиде! Привыкли уже. Муж у меня строитель, дом нам строит, только он вахтами работает – потому медленно получается. А мы пока тут всем скопом теснимся.

– А про тебя Андрюша мне все уши прожужжал, – повторила женщина, энергично помешивая содержимое сковороды и поглядывая в окно – следила за детьми во дворе. – То и дело рассказывает, какая ты замечательная: и на модельера учишься, и готовишь хорошо, и семья у тебя приличная. А главное – красавица писаная!

Пропустив мимо ушей все сказанные комплименты, Надя уже чуть раздражённо спросила:

– А где Андрей? Мне сказали на его работе, что он заболел. Что с ним?

Женщина отвернулась от неё, внимательно вглядываясь в окно.

– Вот пострелята куда задевались-то? – встревоженно прозвучал её голос. – Ох, задаст им Рекс!

Засмеялась и, повернувшись к Наде, объяснила:

– Муж раньше кинологом работал, потом вот в строители подался – платят больше, но собак не разлюбил, Рекс у нас как ребёнок тоже, да ещё и за младшими следит.

– Меня, кстати, Нюрой зовут, вообще-то, Анной, но мне Нюрой больше нравится, так бабушку нашу звали, – протерев наскоро руки полотенцем, протянула ей женщина свою большую красную ладонь.

Надя вяло пожала руку и пытливо заглянула женщине в лицо.

– Садись, милая, не стой как чужая, – Нюра шумно вздохнула, поняв, видимо, что разговора всё равно не избежать, – сестра я Андрюшкина. Хоть и старше его на… Господи, прости, на пятнадцать лет. Я ж его, пацанёнка, с пелёнок растила…

Надя нервно переминалась:

– Тётя Нюра, простите, но где Андрей? Почему он не отвечает? Вчера какой-то…

– Ох, Наденька… – Нюра резко отвернулась к плите, громко стукнув крышкой кастрюли. – А вот пирожки с капустой есть, Андрюха их сильно любит. Налью тебе чаю?

– Нет! – Надя неожиданно для себя повысила голос. – Мне не до чая! Он пропал! Сначала про умершего дядю, потом… Мне кто-то пьяный звонил с его номера, звал «батю поминать».

Нюра замерла, её плечи вдруг ссутулились. Она медленно повернулась, и Надя увидела в её глазах усталость, такую же, которую видела только у мамы, когда та лежала в больнице, после смерти отца.

– Запил, – коротко бросила она. – С братьями двоюродными. После похорон. – Губы её дрогнули. – Я ж его предупреждала: «Андрей, не ходи ты к ним, пропадёшь». Да разве ж он меня слушает? Я для него давно не авторитет. Илья Петрович для него авторитет – начальник с работы. Он хороший человек, душевный, Андрюшка на работу взял после армии, не дал пацану пропасть. Только уехал куда-то да надолго, вот Андрюшка и закуролесил.

Она шмыгнула носом и резко распахнула форточку. С улицы донеслись крики детей и лай собаки.

– Домой давайте собирайтесь, пострелята, холодно сегодня, – крикнула она им.

– Не переживай, отойдёт. Не впервой – Нюра горько усмехнулась, повернувшись обратно к Наде.

Последние слова прозвучали так, будто она признавалась в чём-то обыденном, но очень страшном. Надя почувствовала, как у неё похолодели пальцы, которые она, даже не заметив как, сжала с такой силой, что они побелели.

– Да ты не думай, Наденька, – Нюра вдруг засуетилась, хаотично хватая тарелки со стола и снова ставя их на то же место, – мальчик-то он хороший, золотой! – Глаза её забегали, будто искали в кухонном беспорядке оправдания. – Умница, работяга… Да и к тебе, как относился! Говорил о тебе как. Жениться мечтал, на свадьбу деньги откладывал, говорил «хочу, чтоб как у людей всё было, чтобы Наденька моя королевой на свадьбе своей была».

Она опять отвернулась от Нади, подошла к полке, стала доставать какие-то банки, громко стуча крышками.

– Просто пить совсем не умеет, вот беда… – голос её дрогнул. – Ну не дано ему, как другим – грамотно, культурно… Гены ведь… – Нюра обернулась, и Надя снова увидела в её взгляде что-то безмерно усталое. – Отец наш помер по пьянке, мать за ним следом… А я, старшая, за всеми присматривала. И не досмотрела ведь…

Женщина вдруг шумно выдохнула и упала на стул, прижав руки к груди:

– Двоих сестёр схоронили мы уже с Андрюшей, тоже от нехорошей жизни погибли. От Машеньки детки остались, вот воспитываем теперь. А от Викуси нашей, красавица была необыкновенная, никого не осталось, пустоцветом умерла. И свои вон во дворе гуляют, – махнула она головой в сторону окна, – поздние они у меня, так не до своих было-то, пока брата с сёстрами ростила.

– А он же хороший, Надюш! – прошептала, и в голосе зазвучала почти мольба. – Не бросай ты его, а? Он… он ведь тебя по-настоящему… – всхлипнула женщина и вдруг спрятала лицо в фартуке.

Из коридора донёсся скрип двери и топот детских ног. Нюра мгновенно вытерла ладонью глаза, поднялась со стула и встряхнулась, будто включаясь обратно в роль хозяйки дома.

– Лёнька! Машенька! – крикнула она в дверь. – Сапоги в подъезде стряхивайте, да Рексу лапы обметите тоже! – И уже тише, Наде: – Видишь, какая жизнь. Всех ращу, всех оправдываю.

Она встала и вдруг крепко схватила Надю за плечи, заглянула в глаза:

– Только ты уж, если решишь уйти – не говори ему, что от меня узнала. Не хочу ваши отношения рушить. Пусть сам тебе всё расскажет. А то… – губы её дрогнули, – а то он мне не простит, что я его «опозорила» перед тобой.

В тот день она его так и не увидела – Нюра сказала, что «братаны увели его куда-то, а ей этих лбов здоровых остановить уже не было сил». К ней, к Наде, он пришёл через несколько дней, сказал, что потерял телефон. Потом был разговор, тяжёлый разговор, такой мучительный, но такой необходимый для них обоих. И он обещал, клятвенно обещал больше не пить. «Когда тебя встретил, всё по-другому для меня стало, твоё слово – закон». А потом снова запил. Она приходила к Нюре, разговаривала, снова выслушивала её просьбы «не бросать братика». Наверное, она бы давно рассталась с ним, если бы не одно «но» – Андрюха при всём своём разгильдяйстве был удивительно прямой, добрый, открытый и очень обаятельный парень. Его невозможно было не любить. Он был для всех «своим» и увы, именно поэтому, этого приятного паренька, покрывали всегда и везде – сначала в школе, когда он не хотел учиться, теперь и на работе, когда позволял себе напиваться. Он каждый раз так искренне каялся в своих проступках, каялся, что никак не получается пить «по-человечески», и что он такой слабохарактерный. И ему снова верили и снова прощали. Вот и Надька смотрела на него пьяного с презрительной жалостью, и никак, никак не могла оторвать его от сердца.

Теперь они больше ссорились, чем разговаривали. В сердцах кидали друг другу обвинения. Переставали общаться. Но расстаться окончательно так и не могли…

Надя уже дошла с коляской до соседнего двора, когда туда заехала знакомая машина. Это был Кирилл. Он притормозил рядом, кивнул Наде через открытое окно, заглушил двигатель и вышел, запирая машину брелоком.

– Ах, ты мой толстожопик! – воскликнул он, выхватывая сына из коляски, подбрасывая в воздух и ловко подхватывая. – Улыбается! Папу узнал!

Прижав Мишутку к груди, он повернулся к Наде:

– Мы погуляем. Ты где нас ждёшь?

Надя обернулась назад, где поодаль стоял понурый Андрей.

– Можно я в твоей машине посижу? – попросила она.

Кирилл внимательно посмотрел на парня.

– Он тебя преследует? – кивнул в его сторону. – Прогнать?

– Не надо, – устало ответила Надя. – Просто разговаривать не хочу. В машину он, надеюсь, не полезет.

– Хорошо, – согласился Кирилл, передавая ей ключи. – Новые аудиокниги закачал. Разберёшься – не впервой.

«Не впервой…» – мысленно повторила Надя, устраиваясь в салоне.

«Вот и у Веры личная жизнь не складывается».

Она закрыла глаза, стараясь не видеть Андрея, который маячил у машины с виноватым видом, но не решался подойти. Он пытался доказать, что слушает её – ведь она запретила приближаться, когда он пьян или с похмелья. А сегодня пришёл только потому, что она два дня не брала трубку и не отвечала на сообщения.

В голове мелькнуло: «До чего же нелепо сидеть в машине возлюбленного сестры, тайком приехавшего навестить сына, и смотреть на своего любимого, которому сама же запретила приближаться».

Шпионские игры с Кириллом начались из-за Веры. Кирилл, долго пытавшийся наладить отношения с ней, в конце концов, устал и даже разозлился. Поэтому домочадцы договорились не сталкивать их лицом к лицу. Так и появилась эта традиция: кто бы ни выходил с Мишуткой гулять – сразу писал Кириллу. Он, по возможности, тут же приезжал. Вера, конечно, знала об этих фокусах, но молчала. А они делали вид, что не в курсе их странных отношений.

«Может, и правда на нас проклятие? – глядя на покорно сидящего на скамейке Андрея, подумала Надя. – Вон как всё сложно с мужчинами в нашей семье».

Она закрыла глаза и прибавила громкость. Из динамиков полилась классическая музыка – мощная, хаотичная, в точности как ураган эмоций, бушевавший у неё внутри. Казалось, только тонкий металл кузова сдерживал этот напор, не давая её чувствам и бравурной музыке, вырваться наружу.

Глава 5. Перелом. Точка возврата…

Вера выскочила из квартиры в домашней одежде – спортивных штанах и потрёпанном любимом худи, только обувь переменила на уличную. Помчалась по лестнице вниз через несколько ступенек, как в детстве. Нужно успеть отдать Любе, только что ушедшей на вечернюю прогулку с племянником, силиконовое кольцо для зубов. Без него Мишка, у которого резались зубки, начинал сильно капризничать. Она представляла, как выбежит из подъезда и скажет, смеясь сестрёнке:

– Любаша, я растяпа, кольцо для зубиков закинула прокипятить и забыла отдать тебе.

Она толкнула тяжёлую металлическую дверь подъезда и сразу увидела Кирилла. Он держал над головой весело смеющегося Мишку. Их сына.

Вера почувствовала, что она точно нырнула в воду с головой, даже слова Любы, стоящей рядом с Кириллом, услышала как сквозь толщу воды:

– Не забудьте, Кирилл, салфетки теперь в левом кармашке коляски, Мишенька всё тащит в рот…

Они обернулись на Веру одновременно. На лице Любы мелькнула виновато-удивлённая растерянность, а лицо Кирилла закаменело, застыло маской. Он прижал к себе сына, и Мишка тут же вцепился ему в волосы.

– Люба, вот… кипятила… – машинально пробормотала Вера и замолчала.

Вера не видела Кирилла со дня выписки из роддома. Нет, она прекрасно знала, что в их семье, каждый (кроме неё, естественно) кто выходит на прогулку с Мишенькой, сообщает об этом Кириллу. А он, если может, приезжает и гуляет с малышом. Без её молчаливого согласия никто бы так делать не стал. Придумала такой план действий София. Ей пришлось это сделать после скандального происшествия в роддоме. Тот самый эпизод в их жизни, который никто из участников не хотел бы вспоминать…

…беременность Вера проживала тяжело, но врачи считали, что виной всему «нервы», так как её анализы были в норме. Выписывали ей только успокоительное, да и то слабенькое, другое в её положение и нельзя было. Поэтому дома Веру оберегали от всего. И от Кирилла тоже. Чтобы у будущей мамы не было дополнительного повода нервничать. Благодаря Софии Кирилл был в курсе и её анализов, и настроения, и пожеланий. Поэтому многое, что Вера планировала для будущего ребёнка, обустраивалось и с его помощью тоже. Но Вера упорно делала вид, что Кирилла не существует.

Когда Веру увезли в роддом, София позвонила Кириллу. А после родов сказала дочери: «Кирилл хочет встретить тебя с малышом – ты ведь не против?». Вера и правда не возражала: она считала, что отец должен быть рядом с самого начала, и даже сама готова была его увидеть.

Но только его!

А он привёл родителей.

У Кирилла от них секретов не было, а внука они ждали, кажется, даже сильнее, чем их сын. Они вежливо избегали расспросов о странных отношениях Кирилла и Веры – ведь те не жили вместе и почти не общались, несмотря на то, что она носила его ребёнка и даже согласилась дать малышу его фамилию.

Но Вера, увидев их, оцепенела. Она улыбалась, отвечала на вопросы, делала вид, что всё в порядке. А потом не выдержала и отвела Кирилла в сторону.

– Как ты мог так со мной поступить?! – прошептала она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. – Они теперь считают меня либо гулящей, либо стервой, которая то ли ребёнка «нагуляла», то ли вообще не пойми что! Что твои родители обо мне подумают? Тебе вообще плевать на мою репутацию?

Кирилл молчал, ошарашенно выслушивая её. О, ему было что ответить! Он мог бы оправдаться – напомнить, что всё это время общался с ней только через Софию, как она сама просила, потому что «ей так будет спокойнее». Он мог напомнить, что как она и хотела, он не попадался ей, всё это время, на глаза. Мог бы добавить, что его родители – люди тактичные и ни за что не позволят себе осудить её. Но Вера дышала гневом, и он понял: сейчас любое слово лишь подольёт масла в огонь. Всё, что он мог сделать для неё – побыстрее закончить встречу и увезти родителей домой.

София увидела дочь, стоящую напротив Кирилла уже слишком поздно. Когда она передала внука родителям Кирилла и поспешила к Вере, то услышала только ответ мужчины:

– Я всё понял, извини, Вера, сейчас мы уедем.

Не поднимая глаз, Кирилл прошёл мимо Софии, она только мельком увидела, как играют желваки у него на скулах.

– Что ты опять наделала, Вера? – в сердцах воскликнула София, но тут же осеклась, увидев выражение лица дочери. Такое лицо было у Веры в детстве, когда она случайно ломала игрушки и слишком поздно понимала, что натворила.

Вера ткнулась маме в плечо, изо всех сил стараясь не разрыдаться:

– Я не так хотела с ними познакомиться, мам.

После этого случая Вера и Кирилл снова отдалились друг от друга. И появилась это конспирация с прогулками, в которую с удовольствием, как в игру, вплелись младшие сёстры. Им, как и Софии, хотелось помирить Веру с Кириллом, но больше всего их забавляла тайность этих «партизанских встреч» – шепотки, звонки, условные сигналы, как будто они устраивали не прогулки, а секретную операцию. А Вера делала вид, что ничего не знает. Эта игра в неведение давно превратилась для неё в привычку – удобно и не требует от неё никаких действий. Но сейчас, глядя на то, как Мишка теребит пальчиками волосы Кирилла, она впервые почувствовала: притворяться дальше невозможно.

Жаль, что в этот момент здесь не было Софии…

Со дня, когда Вера сообщила о беременности, София взяла на себя роль посредника между дочерью и Кириллом. Она пыталась сглаживать углы – объясняла Вере, что гормоны влияют на восприятие, а Кириллу напоминала о ранимости беременной женщины. «Вам нужно разговаривать друг с другом», – твердила она обоим. Но родители будущего ребёнка упорно игнорировали друг друга, будто соревнуясь в упрямстве. Но София не сдавалась, она при каждом удобном случае напоминала им обоим о том, хорошем, что было между ними и с ними. Постепенно её слова сделали своё дело – и Вера, и Кирилл начали сомневаться, что больше вместе им не быть. «Может, не всё потеряно» – думал каждый из них. Однако сделать первый шаг к примирению никто так и не решался.

А сейчас они стояли, всматриваясь друг в друга, стараясь прочесть то, что скрыто за взглядом.

Люба протянула руки к племяннику, который на руках у отца вдруг увидел маму и весело залепетал, и сказала Кириллу:

– А давайте-ка мне Мишеньку, мы с ним сейчас гулять пойдём.

Вера молча протянула сестре кольцо, из-за которого, собственно, и побежала за ней следом, а Кирилл, посадив малыша в коляску, медленно выпрямился. Их глаза снова встретились , и сцепились. Вера вглядывалась в лицо Кирилла и искала злость или неприязнь. И не находила. А Кирилл ждал, что Вера снова посмотрит на него тем жёстким взглядом, каким смерила его в день, когда заявила: «Жениться на мне не обязательно» – взглядом, ставшим привычным в их редких встречах. Однако теперь её лицо было спокойным и тёплым.

Они даже не заметили, как быстро Люба укатила от них коляску с сыном. Вера, не моргая, произнесла:

– Здесь поговорим или поднимешься?

– А как тебе удобнее? – Кирилл намеренно отвёл взгляд первым, точно давая им обоим передышку.

– Хотя, – он резко сменил тон, увидев обнажённые щиколотки Веры, – уже холодает. Поднимемся.

Они молча направились в подъезд. По лестнице на пятый этаж тоже поднимались молча, и оба с удивлением обнаружили, что такое долгое молчание не раздражает и не напрягает их. У обоих возникло чувство тихой радости от случившейся встречи. Так, ни сказав друг другу ни слова и прошли все этажи. И тихо закрылась за ними дверь…

О чём они потом говорили? Никто не знает. Кроме них в доме, на тот момент, никого не было. Их мог бы подслушать старый клён, растущий возле дома – его жёлтая макушка тихо качалась под ветром и словно заглядывала в окно, глядя на то, как эти двое сидят напротив друг друга. Но клён нам тоже ничего не расскажет…

С тех пор Кирилл стал приходить к Филатовым не таясь – свободно, по-семейному. Между ним и Верой постепенно наладилось то самое простое, спокойное общение, которого так не хватало все эти месяцы. Хоть они и жили отдельно, теперь Мишка мог в любой момент обнять и маму, и папу – и это было главное. Игры кончились. А через несколько недель Вера вместе с Мишенькой, переехали к Кириллу. Дом, раньше полный суеты, деловой, но очень трепетной и весёлой, такой, которая может возникнуть только там, где есть новорождённый малыш и четыре любящих его женщины, затих. В квартире Филатовых стало непривычно тихо. Люба снова ударилась в учёбу, почти не бывая дома, пропадая в школе или библиотеках. София после работы заезжала к молодым, всё ещё волнуясь и за их хрупкий мир, и за маленького Мишку, своего внука.

А Надя?

А Надю теперь чаще можно было увидеть на «Кузнечке», в квартире Топниковых-Цветковых, где она уже стала как родная.

Дома она почти ничего не рассказывала об Андрее. То ли потому, что радостных моментов оставалось всё меньше, то ли, подсознательно оберегая родных от своих возможных жалоб на него. Её любовь к нему была сродни катанию на качелях: сердце то сладко замирало в дни его трезвости, когда он напоминал того человека, в которого она влюбилась, то сжималось от леденящего страха при мысли: а вдруг это начало нового запоя? После разговора, когда Андрей признался, что иногда выпивает, но горячо заверил, что «знает меру и не допустит повторения прошлого», между ними всё изменилось. Не сразу и не явно Надя стала замечать то, чего раньше не видела в нём. Да и Андрей перестал скрываться. Без стеснения приходил на свидание с заметным запахом спиртного. «Я только рюмочку», «день рождения на работе справляли», «холодно было, подмёрз» – и таких оправданий она слышала всё больше и больше. Нет, он не пил каждый день, но она до ужаса боялась, повторения того кошмара: бесконечные гудки в трубке, а если она всё-таки дозвонится – пьяные крики его дружков и невнятное бормотание самого Андрея.

И она решила, что она и только она сможет помочь своему возлюбленному стать трезвенником. Тем более что у неё нашлась и соратница – Нюра, старшая сестра Андрея.

«Он же с тобой совсем перестал пить, – говорила Нюра Наде. – Я уж думала, теперь Андрюшка завязал!». И добавляла: «Ну а сейчас он, по сравнению с прошлым, совсем чуть-чуть себе позволяет!».

Но для Нади, в чьём окружении никто и никогда не пил, даже эти «чуть-чуть» и «по праздникам» казались страшным признаком. Она была уверена, что понимает природу его тяги – ведь сама когда-то боролась с зависимостью от сладкого. Разве это не одно и то же? Она же смогла! С появлением Андрея в её жизни шоколадки перестали быть необходимостью. Теперь ей хватало одной дольки там, где раньше съедала целую плитку. Разве алкоголь – не такая же вредная привычка, которую можно просто взять и бросить, если есть стимул?

Её похудевшая фигура была тому доказательством. Раз смогла она – почему не может он? Эта простая логика казалась ей неопровержимой. Надя даже не допускала мысли, что может ошибаться…

Чтобы не давать ему возможности выпить, Надя начала встречать Андрея после работы, и они вместе шли к нему домой. Ей нравилось бывать в его маленькой квартирке, где она постепенно узнавала историю его семьи.

Эту квартиру родители Андрея получили от завода, когда были молодой парой с новорождённой Аней на руках. Почти сразу родились ещё две дочери. Потом на заводе начались перебои, зарплату задерживали, и отец стал подрабатывать на стороне. С каждой «шабашки» он приводил новых друзей – «отметить». В их квартире всё чаще и чаще шумели их пьянки. Вскоре к ним присоединилась и мать. Пока была жива бабка – мать их матери, – внуки временами жили у неё. Только она о них и заботилась. После её смерти за младшими следила уже одна Нюрка, старшая сестра Андрея.

Вспоминать мытарства своего детства она не любила. Каждый раз, когда очередная пьяная компания гостей их родителей, не уместившаяся в квартире, оккупировала подъезд, не выдерживали соседи и вызывали полицию. Пустые бутылки, громкие матерные тосты, потасовки – обычный набор. «Опять семейка Топниковых», – качал головой участковый и вызывал опеку. Приезжала строгая тётенька-соцработник и детей изымали из семьи. Начиналась процедура лишения родительских прав. Родители в такие моменты резко трезвели, снова устраивались на работу, приводили квартиру в порядок и забирали детей обратно.

Андрей, как поздний ребёнок, не застал тех времён, но по рассказам сестёр знал: после каждого такого «изъятия детей» в их жизни наступала белая полоса – полгода, иногда год относительного спокойствия. Дети ходили в школу в новой одежде, родители работали. Пока однажды всё не повторялось: пьяные крики по ночам, чужие люди в квартире, вещи, исчезающие одна за другой. И снова – прогулы в школе, бедность, позор перед соседями.

В одну из очередных пьянок отец упал и ударился головой об угол кровати. Никто в пьяном угаре не заметил, как из раны засочилась кровь. Со словами «к утру проспится» его оставили лежать на полу. Утром отец был уже мёртв. А детей снова забрали в «распределитель». На этот раз они уже почти попрощались с домом, но мать всё-таки смогла взять себя в руки и вернуть детей. Только бросить водку так и не сумела. Поэтому, как только Нюрке исполнилось восемнадцать, она оформила опеку над сёстрами и братом, и они переехали в бабушкину комнату в бараке. Нюра пошла работать, завела огород и даже козу, за которой ухаживали всем семейством. Жизнь вроде наладилась.

Пока не выяснилось, что пятнадцатилетняя Машка – вторая дочь Топниковых, беременна от одноклассника. Скандал разгорелся нешуточный. Мальчик был готов жениться, но его родители, узнав, из какой семьи невеста, в один день собрали вещи и уехали из города, забрав с собой «несостоявшегося папашу». А Нюрке вручили толстый конверт с деньгами и просьбой «не портить мальчику жизнь».

«Ни сил, ни разумения у меня не было бегать, отцовство устанавливать, – признавалась потом Нюра Наде. – Хотя надо было… Всё-таки двойня родилась».

К тому времени и мать умерла, и Нюрка оказалась одна с кучей детей на руках. Денег вечно не хватало, Нюрка выбивалась из сил. И им помогла директор того самого «распределителя», Маргарита Ивановна. Она иногда узнавала через знакомых, как живут её бывшие подопечные. Вот и про Топниковых прослышала – пришла на помощь. Помогла разобраться и оформить причитающиеся им пособия, младших сестрёнок устроила в колледж, даже молочную кухню нашла для грудничков. Нюрка её мамой называла, и по всем вопросам к ней бежала. И та помогала. И когда Машку, мать двойняшек новый сожитель зарезал; и когда Вика, средняя сестрёнка сбежала с какой-то компанией, а её потом утонувшей в реке нашли. И с похоронами помогала, и с оформлением Машиных детей на Нюрку, хоть и с боем отвоевали тогда малышей. Уж очень активно пытались изъять двойняшек из семьи «для их же блага». Только Нюра такого позволить не могла – дети-то не чужие, родная кровь.

Надя тогда очень удивилась, представив, как же они могли все уместиться в такой небольшой двухкомнатной квартире. Ведь когда их здесь было семь человек, плюс большая овчарка и пушистый, красивый, но очень пугливый кот.

Когда двойняшкам Антону и Марине исполнилось семнадцать, их разыскал биологический отец. Он признал детей и забрал их с собой. Нюра, хоть и считала их родными, не стала противиться – их будущее с отцом выглядело более перспективным. Но связь с ними сохранилась – они регулярно звонили «маме Нюре». Во время одного видеозвонка Надю им представили как невесту дяди Андрея.

Девушка познакомилась и с Геннадием – мужем Нюры. Невысокий, крепкий мужчина. Его любимая шутка: «Анна, тихо, я тебя из топи в цветы вытащил» – намекала на смену фамилии с Топниковой на Цветкову. Наде шутка показалась странной. Но сам Геннадий ей очень понравился. Он был добродушным человеком, обожавшим своих детей – Машеньку и Лёньку.

Вся семья вместе с животными любила собираться вечерами в тесной спальне на огромной кровати – смотрели телевизор, играли в игры или просто болтали. Жили по принципу «в тесноте, да не в обиде». Надю приняли как родную, посвятив во все семейные привычки и традиции.

Узнала Надя и ещё об одном человеке, за которого Нюра, как и за «маму Марго» в церкви всегда свечки ставила «за здравие». Это был нынешний шеф Андрея – Илья Петрович. С которым, как оказалось, Андрей был знаком с подросткового возраста. Как раз тогда, когда начал подрастать и хулиганить. Нюра, как поняла, что с Андреем уже не справляется, снова к Маргарите Ивановне за помощью кинулась. А та, как-то позвала подростка к себе в центр на праздник какой-то и познакомила с Ильёй – спонсором их. Да и рассказал его историю, как пример, что жизнь свою ты сам сотворяешь.

Судьба двенадцатилетнего Ильи Казарина переломилась в один миг – после страшной аварии, унёсшей жизни всех его родных: родителей, бабушки и дедушки. Единственной оставшейся родственницей была древняя тётка отца, жившая где-то на краю света. Так, неожиданно, мальчик из хорошей семьи оказался в областном распределителе, всего в нескольких километрах от рокового поворота – места, где его детство разбилось вдребезги. Пока решалась его судьба, Илья быстро стал своим в центре, куда обычно попадали дети из неблагополучных семей. Никогда не спорил, не ныл, всегда первым вскакивал, если кому-то требовалась помощь. И всё это с тихой улыбкой, как если бы никакой трагедии в его жизни и не было. Но однажды ночью, когда Маргарита обходила комнаты, услышала она, как всхлипывает мальчишка, негромко, закусив край одеяла. Подняла осторожно, и в кабинет к себе повела, чтобы выплакался нормально. Дала успокоительного. Поговорила с ним, пожалела, а он попросил, лицо вытирая:

– Не говорите никому, что я плакал. Малышам здесь и так грустно, по родителям скучают. Я для них должен быть сильным.

Помолчав, добавил тихо:

– Папа всегда говорил: «Если тебе плохо, позаботься о тех, кто слабее».

Маргарита смотрела на мальчика и понимала: он превратил отцовские слова в защиту от собственной боли. И теперь в заботе о других он забывал о том страшном моменте, когда авария в одно мгновение сделала его сиротой.

Потом Илью перевели в детдом. Там он продолжал жить по отцовскому завету. Учился так старательно, что едва не получил медаль. По квоте поступил на модную IT-специальность, но на втором курсе осознал – не его. Перевёлся в политех, хотя учёба интересовать его стала меньше. Он открыл автомастерскую на наследство от той самой тётки, и дела практические ему стали интереснее теоретических лекций. Сам и гайки крутил, и с бухучётом разбирался. И на работу брал таких же, детдомовских как и сам, зная, как им нужен шанс.

Когда дело у Ильи пошло в гору, он стал помогать и детдому, и тому самому распределителю. Маргарита Ивановна специально отправляла к нему смышлёных подростков – чтобы видели: можно выбиться в люди, если не опускать руки. Для этих ребят Илья, прошедший тот же путь, был важнее всех воспитателей. Так, Андрей и познакомился с Ильёй. Сначала был просто экскурсантом, потом зачастил в мастерскую. Под влиянием нового авторитета даже учёбу наладил – в колледже, куда поступил после девятого, быстро вышел в хорошисты. После армии хотел было покуролесить, да Илья его в оборот взял – к работе приставил. Андрей всему учился: и машины чинить, и продавать их, и страховки оформлять.

А сам Илья развернулся вовсю – не только автомастерской занимался, но и кафе открыл, да пару магазинов техники прикупил. Вечно теперь в разъездах – дел невпроворот.

В своего шефа, Илью Петровича, Андрей был влюблён просто до беспамятства.

– Илюха, ну, Илья Петрович, он человечище, – взахлёб рассказывал Андрей Наде, когда она в разговоре спросила о его шефе. – Он мужик, понимаешь? Такой, с большой буквы – мужик!

Андрей и правда видел в Илье всё сразу – и отца, которого так не хватало, и старшего брата, каким всегда мечтал иметь, и того самого человека, на кого хотелось равняться. Сам же Илья, если случайно слышал восхищённые дифирамбы, которые Андрюха ему распевал, неловко улыбался да отшучивался: «Да брось, я работу только людям даю, а всё остальное – их заслуга».

Но для Нади главным в этом человеке оказалось то, что Илья Петрович не пил. Мог пригубить, чтобы не обидеть собеседника или традицию уважить, но пить не пил. Слишком хорошо он помнил, как пьяный водитель забрал у него всю семью. К тем, кто не знал меры, относился с холодным презрением. Поэтому и Андрей при нём держался. Но стоило шефу отвернуться или впереди были долгие выходные – сказывались гены родителей-алкоголиков. Очень часто сдержаться он не мог – первая стопка неизбежно тянула за собой вторую, третью – пока не добирался до дна. Все благие намерения растворялись в алкогольном тумане.

Хотя он себя алкоголиком совсем не считал. «Ну, выпиваю иногда, а что прям никто не пьёт, я один, что ли, – огрызался парень на нравоучения Нади, – я меру знаю, просто тогда чуть перебрал – так и повод был – дядька родной помер». Однако Нюра внесла ясность: повод для такого «расслабления» (то есть беспробудного пьянства) у Андрея нашёлся лишь потому, что его шеф уехал в командировку на пару недель.

Надежда решила переломить ситуацию – взялась за Андрея всерьёз, задействовав все рычаги влияния. Сделала ставку на главные авторитеты: страх потерять уважение Ильи Петровича, стыд перед племянниками и, конечно, его любовь к ней. Для начала чётко обозначила границы: «Если ещё раз увижу со спиртным – сразу к твоему шефу. Как невеста пожалуюсь».

– Так и скажу, Андрюша, – уверяла его Надя, стоя в решительной позе – руки в боки, – Илья Петрович замуж за Топникова хочу, а он пьёт – помогите спасти его!

– Надь, да ты что?! – изумлялся Андрей её коварству. – Ты же знаешь, как я к шефу отношусь, он же меня алкашом сочтёт и уважать перестанет!

На это и собиралась надавить Надя, осознав, насколько Андрей дорожит доверием начальника.

К следующему шагу Надя привлекла племянников Андрея – Машеньку и Лёньку. Она подговорила их расспрашивать дядю о вреде алкоголя. А в те дни, когда он позволял себе выпить кружку пива, подучила детей интересоваться у дяди Андрея «почему от него так странно пахнет».

И основной посыл от себя: «Если любишь, бросишь!».

Надя к этому времени уже окончила техникум и вышла на работу в небольшое ателье, расположившееся недалеко от «Кузнечки», и теперь частенько забегала к Топниковым сразу после окончания рабочего дня. Так что свою программу по борьбе с алкогольной зависимостью Андрея она теперь проводила почти ежедневно.

Андрей искренне старался – почти не пил, и Надя уже предвкушала победу. Она даже начала прозрачно намекать на то, что теперь-то и будет уместно предложение руки и сердца.

Но всё изменилось в один вечер. Возвращаясь с работы, Андрей встретил старого друга детства, который с гордостью сообщил о рождении сына. Как было не выпить за такое событие? Чисто символически – одну рюмку коньяка. И в хорошем расположении духа поспешил домой. А дома царила праздничная суета – Надя помогала Нюре готовить ужин к приезду Геннадия с вахты. Андрей, слегка расслабленный после алкоголя на пустой желудок, вошёл в квартиру в самом благодушном настроении. Всё в его жизни налаживалось: хорошая работа, любимая женщина, дружная семья, а вскоре, может быть, и собственный ребёнок.

Он стоял в дверях кухни, освещённый тёплым светом, с такой искренней, лучистой улыбкой, что казалось – вот оно, настоящее счастье. И даже не заметил, как Надины глаза стали ледяными, когда она уловила лёгкий запах алкоголя. Схватив за руку Андрюху, Надя, не снимая фартука, потащила его в самый дальний угол квартиры и устроила настоящую выволочку.

Андрей поначалу всё ещё улыбался и, пытаясь поцеловать бушующую эмоциями девушку, уговаривал её не сердиться:

– Надюшка, да ты что, родная?! Я только рюмку коньяка за сына приятеля выпил, нельзя же было человека обижать, ты что?!

Но Надю было не остановить – она ругалась, твердила, что он всё испортил и что веры ему больше нет и не будет. Ссору закончила Нюра, крикнувшая с кухни, что ей срочно нужна помощь. Потом приехал Геннадий, они сели за праздничный стол, и всё это время Надежда была чуть более молчалива, чем обычно, чуть меньше улыбалась.

После ужина девушка наотрез отказалась, чтобы Андрей провожал её. Вызвав такси, она тепло попрощалась со всеми, кроме него…

Из дома прислала ему сообщение:

«Всё кончено. Я не верю тебе. Ты не смог сделать даже самого простого – перестать пить».

Андрей перечитал текст несколько раз, но так и не нашёлся что ответить. Он искренне не понимал – что он сделал такого? Одна рюмка за друга, не более. Он ведь действительно изменился: часто не пил, проводил выходные с Надей и семьёй. Разве она не видела, как он старался?

Утром попытался позвонить – но везде был заблокирован.

И тогда его охватила злость. Да, он благодарен Наде за заботу, но так вести себя из-за одной рюмки? Устраивать сцену, рвать отношения, блокировать? Это уже перебор.

«Отойдёт, – подумал Андрей, – всё вернётся в привычное русло». Но привычного больше не существовало. Когда до него, наконец, дошло, что Надежда надолго отрезала все пути к примирению, он попросил у сестры её телефон – и обнаружил, что та тоже в чёрном списке. Нюра в ужасе уставилась на брата:

– Андрюш, да что ж ты натворил?

– Нюр, хоть ты не начинай, – взвился парень, – не знаю, какая её муха укусила и за какое место.

Через несколько дней Андрей не выдержал и, купив огромный букет, пришёл к Наде на работу, где его ошарашили новостью: девушка уволилась.

Андрей помчался к Наде домой, но и там его ждал неприятный сюрприз. София Александровна сообщила, что дочь уехала к тёте и неизвестно, когда вернётся. Он попытался узнать адрес, чтобы отправиться вслед за своей строптивицей, но Надина мать его остановила:

– Андрей, я не знаю, что у вас произошло, но послушай меня – дай ей время, пусть подумает, – посоветовала она ему и добавила. – Может, и тебе нужно время подумать.

Андрей вышел из подъезда дома, где жила Надя, растерянным. Впервые за всё время в голове мелькнула страшная мысль: а что, если «по-прежнему» больше не будет? Он не понимал, что ему сейчас нужно делать, в голове смешались все слова и Надины: «я тебя предупреждаю, ещё раз и уйду», слова её матери «может, и тебе нужно время…». Он рвался всё вернуть – прямо сейчас, сию минуту! Втолковать этой упрямице, что стал другим человеком именно благодаря ей. Что она не имеет права уходить – ведь без неё все изменения теряли смысл. Он в ужасе представлял, как снова становится тем самым Андреем – со своей бессмысленной по большому счёту и безнадёжной жизнью.

Андрей вышел из подъезда. В одно мгновение его жизнь перевернулась. Теперь он понимал, что на самом деле означают слова «земля уходит из-под ног». Те самые слова, которые он раньше слышал, но никогда по-настоящему не понимал. «Да ладно, не может быть», – тупо твердил он про себя. «Ведь он же, правда, завязал! Неделями вообще ни капли алкоголя не принимал. И вот одна-единственная рюмка и всё к чертям?».

Он автоматически полез в карман за телефоном. Набрал номер. Снова это противное «абонент временно недоступен». На этот раз даже злости не было – только какая-то дурацкая пустота под ложечкой. Вспомнился тот Надин взгляд, как оказалось последний – не злой, нет, как будто она что-то поняла. Но почему она не поговорила с ним? Телефон зазвонил, Андрей с надеждой выхватил трубку из кармана, но это оказалась Нюра – сестра попросила купить по дороге домой картошку.

Андрея обуяла злость, он сбросил звонок, ничего не ответив сестре, и набрал номер двоюродного брата:

– Костян, – приветствовал он его, – выпить есть? Я сейчас заеду!

Шаг. Ещё шаг. Ноги сами понесли его в сторону остановки. «Всего одна рюмка, блин, – гвоздём сидело в голове, – как с дураком со мной обошлась. Если не веришь, то и не надо…».

Когда мы уходим, квартира затихает, словно затаив дыхание: солнечный зайчик замирает на стене, часы отсчитывают секунды громче обычного, даже холодильник гудит теперь осторожнее. По комнатам бродит тишина, не тревожа вещи на полках, лишь изредка отзываясь эхом на шаги за дверью. Но стоит ключу повернуться в замке – дом оживает: шторы вздрагивают от сквозняка, посуда на полках тихо звякает, приветствуя наше возвращение, а по полу пробегает ленивый солнечный луч, спеша занять своё место. Вы бросаете ключи на тумбочку – и квартира вздыхает с облегчением. Теперь можно шуметь: греметь крышками кастрюль, шуршать страницами книг, напевать водой в душе. Дом не просто ждёт. Он живёт вашим возвращением.

Квартира Филатовых в последнее время часто пустовала – Вера с Мишенькой жили у Кирилла, Надя уехала к тёте Веронике, София Александровна то и дело пропадала у старшей дочери с внуком. Люба уже привыкла возвращаться в тихий дом, где её встречала пустота и тишина. И в тот день она планировала провести вечер в одиночестве. Открыла дверь своим ключом, стала раздеваться и наткнулась взглядом на незнакомое мужское пальто, висевшее на вешалке.

«Вера с Кириллом заехали, что ли?» – мелькнула мысль, когда она шла на кухню, откуда доносились приглушённые голоса.

Распахнув дверь, сразу же увидела букет – огромный, пышный, стоящий в хрустальной вазе посередине стола. Потом – маму. И только затем незнакомого мужчину, сидящего напротив Софии. На столе стояла нераспечатанная бутылка вина и лежала большая коробка конфет.

– Люба, – мама поднялась со стула, слегка удивлённая, – я думала, ты сегодня задержишься в библиотеке…

– И поэтому ты устроила свидание? – Люба сама не узнала свой голос. Он прозвучал резко, с неприятными, шипящими интонациями.

– Люба?! – София нахмурилась от непривычного тона дочери. – Что ты такое говоришь?

– А этого дядю мне теперь «папочкой» называть? – девочка язвительно кивнула в сторону мужчины.

Тот бросил пронзительный взгляд на Софию, но Люба уже не сдерживалась и громко крикнула в лицо мужчине:

– Вам здесь не рады! Уходите! – её голос сорвался на визг, а по щекам потекли слёзы.

Она выбежала из кухни, со всей силы ударив дверью, а через мгновение тот же громкий хлопок донёсся из детской – Люба заперла её на замок, который раньше даже не трогали. Упав на кровать, она разрыдалась. Сквозь слёзы услышала, как хлопнула входная дверь. Потом шаги, кто-то подёргал ручку, потом стук:

– Люба, открой! Нам нужно поговорить! – тихий голос матери.

Но девочка натянула подушку на голову, зажав уши. Когда стук повторился, она вскочила и начала бить кулаками в дверь:

– Как ты могла, мама?! Это предательство! Ты забыла папу?!

За дверью на мгновение воцарилась тишина. Потом голос Софии, тихий, но твёрдый:

– Любочка, открой. Пожалуйста. Нам нужно поговорить, – повторила мать.

Но дверь осталась закрытой.

София тихо всхлипнула. Люба замерла, неужели мама плачет?

Щелчок замка прозвучал негромко.

– Ты… ты его забыла? – уже без крика, но с дрожью спросила Люба.

София сидела на полу возле двери детской, подняла к дочери заплаканное лицо:

– Как можно забыть? Я только что объясняла этому человеку, что не готова… Что до сих пор люблю твоего отца.

Люба растерянно моргнула. Мама вытерла слёзы:

– Он сам пришёл, принёс эти цветы… Я пыталась вежливо отказать, а ты…

Дочь потупила взгляд. София поднялась и осторожно прикоснулась к её плечу:

– Ты же знаешь, никто не заменит твоего папу. Никто.

Люба кивнула, и обняла мать, прильнула к ней всем телом. София закрыла глаза, сжимая дочь в объятиях. В этот момент она поняла яснее, чем когда-либо: вот и всё. Никаких чужих пальто на вешалке. Только эта квартира, где каждый уголок помнит его шаги. Только его дети и внуки. И бесконечное эхо его отсутствия. Она больше не будет даже пытаться – потому что некоторые потери не восполнить, а некоторые двери захлопываются навсегда. Как дверь детской, которую Люба только что открыла, но в её собственном сердце этот звук так и будет звенеть, как колокол – звук закрывающегося замка детской. Замка, которым раньше никто не пользовался.

Глава 6. Судьба. Разорванный круг…

София пришла с работы чуть раньше обычного. Дом встретил её тишиной. Никого. В последнее время такое случалось часто, и София даже стала привыкать к таким моментам одиночества. Она переоделась в домашний костюм – свободные трикотажные брюки и лёгкий свитер, – задумчиво провела рукой по пустому подоконнику, где ещё вчера стояли баночки с ростками зелени. «Значит, Надя уже высадила их, – подумала София. – Ну что ж, вот и будет чем заняться в ожидании дочерей».

Готовить ужин без девчонок всё равно было бессмысленно – Надя могла быть на очередной диете, а Люба, с детства страдавшая отсутствием аппетита, скорее всего, ограничится яблоком или морковкой. И София, с щемящим чувством предвкушения радости, решительно направилась на балкон, где её ждал зимний сад. Её тихий уголок, где душа отдыхала. Здесь, среди листьев и мягкого запаха земли, она словно попадала в другой мир, в другую реальность.

Как и большинство детей, София в детстве мечтала о собачке или кошечке. И мама однажды принесла домой котёнка, которого маленькая Соня с восторгом начала гладить и тискать. Правда, делала она это недолго – оказалось, что у неё сильная аллергия на кошачью шерсть. Собаку заводить в квартире отказывался отец – говорил, что крупной собаке не место в малогабаритной квартире, а мелкие – это вообще не собаки, а недоразумение. И Соня смирилась с тем, что животных она будет теперь любить только на расстоянии.

А потом, кажется, в классе шестом, на уроке ботаники был урок – прорастание семян. И Соня, неожиданно для себя, влюбилась в растения. Девочку так впечатлили эти опыты, когда из семечка проклёвывается зелёный стебелёк, что она начала проращивать всё подряд – помидоры, огурцы, мандарины. Любые семена, которые попадались под руку, подвергались обязательному возрождению. Каждый новый зелёный росток радовал её больше, чем новая игрушка. Так, у неё появилось хобби, и навсегда поселились домашние питомцы – растения. Вскоре родилась грандиозная цель – создать свой зимний сад.

Первым шагом на пути к воплощению задумки стал стеллаж, который муж установил на балконе – летом зелёные питомцы перебирались туда, будто на дачу. Позже начали утеплять балкон, грезя о настоящем зимнем саде, но командировки мужа и поиск идеальных материалов превратили эту затею в многолетний проект.

Этот зимний сад, тот, что был у неё сейчас, доделывали коллеги мужа – уже после его смерти. Специальные стеклопакеты, надёжно удерживающие тепло, стояли давно, а вот тёплый пол и влагостойкие стены успели появиться только благодаря его друзьям. А фитолампы под потолком помогал устанавливать Кирилл.

Она, наконец-то, достигла своей цели – у неё был настоящий зимний сад – такой, о каком она мечтала с самого детства.

Шагнув за балконную дверь, София словно перенеслась в лето – в воздухе витал терпкий запах земли и трав. Здесь, среди зелени, время текло иначе. Будто за окном и не было непогоды только зелень, пуфик и маленький столик с забытой книгой.

«Гистология» – красовалось на обложке. «Значит, Люба опять читала и забыла». Сейчас по всему дому валялись её учебники – младшая дочь готовилась поступать в медицинский и метила на бюджет. Шансы у неё были неплохие – всё-таки медалистка, победительница олимпиад.

София осмотрела зимний сад – и, как всегда, подметила: здесь остались следы всех дочерей. У каждой был свой уголок, каждая внесла что-то своё в этот зелёный мир.

Когда у Веры в школе проходил урок по проращиванию семян – тот самый, что когда-то пленил Софию, – девочка решила вырастить лимон. София в своё время прилагала куда больше усилий, чтобы сохранить росток, но теперь Вера, словно переняв эстафету материнской любви к растениям, с трепетом выхаживала маленькое деревце. Оно не только выжило, но и начало плодоносить. Позже Вера заберёт лимон с собой, переехав к Кириллу, а здесь оставит свои фиалки.

София ухаживает за ними тщательнее всего – чтобы дочь, приезжая в гости, всегда находила свои цветы живыми. Но, как назло, эти капризные растения ни у кого не росли так пышно, как у Веры. Теперь их светло-сиреневые лепестки каждый день напоминают Софии о старшей дочери.

Практичная Надя увлеклась выращиванием исключительно съедобных растений. Уже в десять-одиннадцать лет она провела свои первые опыты, и с тех пор на семейном столе всегда была свежая зелень – каждый раз разная, в зависимости от её настроения. То она с азартом выращивала зелёный лук для любимых пирожков, то переключалась на целые плантации укропа и петрушки, которых хватало и на салаты, и на заготовки.

Теперь её полки занимали современные «гроубоксы», где под искусственным светом росли: ароматный базилик, душица и мята для чая. А в тепличках попроще – всё та же столовая зелень. Но дальше трав эксперименты не заходили: Надю интересовало только то, что можно было съесть или заварить. Впрочем, и этого хватало, чтобы кухня всегда пахла летом.

И вот что удивительно – все дочери прошли через увлечение растениями, но у каждой это проявилось по-особенному, открыв новые грани их характеров.

Надя, например, расставляла свои мини-парники с почти ювелирной точностью – ровными рядами, с безупречным порядком. Это выглядело иронично, зная, что в обычной жизни Надя вовсе не была педанткой: её вещи вечно валялись по всей квартире, а обувь в прихожей она сбрасывала так, что домочадцы то и дело спотыкались, подбирая её.

Удивила Люба. Найдя статью о гибриде помидора и картофеля, она с азартом начала эксперимент. Долгие месяцы кропотливой работы – прививки, пересадки, бессонные ночи – и вот на балконе красовался легендарный «помидофель». Но когда цель была достигнута, Люба лишь грустно произнесла: «Жаль, папа не увидел…» – и полностью потеряла интерес к растению.

Это стало неожиданностью для Софии. Ведь Люба, всегда такая упорная, казалась идеальной преемницей для зимнего сада. Но после этого эксперимента что-то в ней переломилось – как будто вместе с выращенным гибридом она исчерпала весь свой интерес к растениям.

София вздохнула, наблюдая, как за окном ноябрьский снег медленно опускается на замёрзшую землю. Холодный мир за стеклом контрастировал с уютом зимнего сада – этого зелёного уголка, который почему-то оставил равнодушной младшую дочь.

Поливая цветы, София вдруг заметила яркое пятно в сером пейзаже за окном. Присмотревшись, она увидела молодую женщину с коляской. И цвет коляски, яркий, привлёкший её внимание был именно тот самый – невероятно кислотно-розовый цвет.

Таких расцветок давно уже не выпускали. Они были модными в те года, когда родилась Вера.

Соня застыла, прижав к груди лейку…

Ей было чуть за двадцать, когда у маленькой Верочки появилась та самая неоново-розовая коляска. Друзья мужа подарили им её в день выписки из роддома.

Она вспомнила, как тогда, поправляя такой же яркий козырёк над дочкой, вдруг поймала себя на мысли: «Я счастлива». Всё в её жизни складывалось удивительно гладко: отец, души в ней не чаявший, безоблачное детство, муж – одновременно любовь и друг. Учёба, работа, дети – будто сама судьба вела её, обходя острые углы.

И в тот же миг перед глазами возник контраст: мать, пережившая неудачный брак; сестра, с трагическим прошлым; подруги, с несбывшимися мечтами. А её жизнь казалась светлым пятном на фоне их испытаний.

Но эти воспоминания перебило другое: белый потолок больницы, писк аппаратов, руки, которые не слушались.

Тот день, когда всё рухнуло.

Неожиданный звонок. Голос в трубке…

Потом – испуганные лица дочерей, бесконечные коридоры, малопонятные слова врачей.

«Стресс-индуцированная кардиомиопатия», «кардиогенный шок». А потом – совсем простое объяснение: синдром разбитого сердца. Словно смерть мужа физически разбила её сердце на мелкие осколки.

Месяцы в больнице. Она лежала, глядя в окно, где шевелились голые ветки, и не думала ни о чём. Казалось, что и она сама умерла вместе с мужем.

Дочки приходили – и она видела, как их пугает её пустой взгляд. Как Надя говорит слишком громко и слишком быстро, будто заполняет собой эту новую, страшную тишину. Как Люба приносит тетради с пятёрками, но вместо гордости в её глазах – растерянность: мама больше не радуется, не гладит по голове. Как у Веры мелко дрожат губы, когда она пытается улыбнуться.

Они были осколками её сердца и жизни.

И только эта боль, причинённая страхом за них – острая, живая – говорила ей, что она ещё дышит. Что не умерла тогда, в тот самый миг, когда услышала страшные слова. Что, вопреки всему, она всё ещё жива.

Самое страшное было не то, что тело отказало, а то, что она не чувствовала ничего. Ни горя, ни тоски – просто пустота. Как будто кто-то выключил свет, и теперь всё, что раньше было ярким и тёплым, стало серым и холодным, как больничные стены.

Тогда она чувствовала себя несчастнее всех на белом свете…

«А сейчас? – София замерла, будто этот вопрос кто-то произнёс вслух. – Счастлива ли она сейчас?».

Она пережила смерть мужа. Пережила собственное сердце, разорванное пополам. Месяцы пустоты, когда единственным спасением казалось забвение – погрузиться во тьму, в ту самую последнюю тьму, где больше не существует боли…

Но ради дочерей собрала себя по кусочкам.

Счастье. Какое странное слово. Она пережила и безграничное счастье, и такое же всепоглощающее горе. А потом случилось то, что однажды утром она проснулась и поняла, что боль больше не душит её.

Ощущает ли она сейчас счастье? Вряд ли знает точно – так же, как её цветы, не знающие солнца, не понимают, хорошо ли им под искусственным светом. Они просто живут, слепо тянутся к ближайшему источнику тепла. Как и она.

Как же редко бывали в её жизни мгновения, когда можно было задуматься о себе и о жизни в целом. Обычно мысли прыгали с одного на другое: дочери, работа, здоровье, родные.

Суета съедала всё время, заставляла бежать и впрямь как белка в колесе. Всё время нужно было что-то успеть, что-то не забыть. Вот и сейчас её мысли были заняты средней дочерью. София винила себя, что отнеслась несерьёзно к тому, что творилось с Надей тогда, ещё до отъезда к Веронике.

Она как мать, знала, конечно, что дочь часто бывает в семье Андрея. Знала и о том, что у возлюбленного дочери есть проблемы с алкоголем. Как-то раз София с Надей на улице столкнулись с Нюрой, и та показалась ей странной: женщина вступила в разговор испуганно, будто ожидала подвоха. Позже Надя объяснила, что Нюра просто боялась, будто София станет отговаривать дочь от брака с «такой семьёй», застеснялась и «вообще повела себя как дурочка, стыдно-то как…». Разве не мало было «звоночков»?

Впрочем, о замужестве дочь пока не помышляла. По крайней мере, так утверждала. Да и разговаривали они редко – София то мирила Веру с Кириллом, то переживала, как они уживутся после переезда, то тревожилась за внука Мишеньку. Все мысли были о старшей, а средняя дочь, как и младшая, совсем исчезли с материнского радара.

Люба уже давно не доставляла хлопот – жила по строгим правилам: только разрешённые поступки, никаких глупостей. Всё её время поглощала учёба, бесконечная и методичная. Надя же на все расспросы отвечала одно и то же: «У меня всё нормально, не переживай» – ровным голосом, за которым невозможно было разглядеть, правда ли это.

Пока не произошёл этот внезапный отъезд Нади к тёте Веронике. Дочь за три дня успела уволиться, договориться о новой работе у знакомой Вероники, собрать вещи и уехать. Разговор вскользь был – Надя хотела бы поработать с модельером, приятельницей тётки. Но что отъезд случится, так стремительно, София не ожидала. Хотя потом поняла – никто не ожидал, даже сама Надя…

Но как только дочь уехала из дома, как ни странно, у них появилось время для разговоров «по душам». Теперь по телефону Надя рассказывала о том, что действительно её мучило: о пьянстве Андрея, о том, как не выдержала и была вынуждена бежать. Сам её побег из города ясно показывал – просто так оставить эти отношения она не могла. Слишком сильной была её любовь. Слишком глубоко она привязалась к его семье. И когда появился этот вариант – сбежать к тётке – она воспользовалась им без раздумий.

Надя провела у Вероники около года, а потом вернулась.

– Триумфально, – вспоминала Вера, и в её голосе звучали нотки восхищения. – Просто триумфально.

Дело в том, что встречать Надю на вокзал поехали именно Вера с Кириллом. Обычно сдержанная, Вера потом рассказывала об этом моменте с непривычной живостью:

– Стоим на платформе. Поезд пришёл, пассажиры выходят – Нади нет. И вдруг… – здесь Вера сделала театральную паузу, – появляется этакая дамочка. Шляпа, тёмные очки, каблуки, идеальный брючный костюм, всё тон в тон. Загораживает весь проход, все на неё оглядываются. Я даже подумала: «Вроде поезд немосковский, откуда такая лакшери взялась?». А она снимает очки – и это Надя. Наша Надя!

Надя действительно преобразилась до неузнаваемости. За год она похудела, сделала элегантную стрижку и, работая у модельера, полностью обновила гардероб. Метаморфоза получилась впечатляющей: если уезжала она нервной девушкой с одним потрёпанным чемоданом, то вернулась уверенной в себе красавицей, с тремя новенькими модными дорожными сумками.

Наде невероятно повезло попасть на работу к Елене Витальевне Ильинской, которая сшила ей волшебное выпускное платье. Она оказалась не просто мастером, а настоящим художником. Главное – стала для Нади прекрасной наставницей.

Спасаясь от мыслей об Андрее, Надя полностью погрузилась в работу. Мастерская стала её убежищем: раскрой тканей; кропотливая ручная вышивка; создание эскизов; бесконечные примерки и подгонки. Весь день занята, мысль лишняя в голову не проскочит.

Елена Витальевна, обычно сдержанная в похвалах, однажды провела пальцем по её шву и заметила: «У тебя руки как у моей бабушки-золотошвейки. Таких ровных стежков не купишь ни за какие деньги». Эти слова стали для Нади настоящей поддержкой и помогли ей поверить в себя.

Особенно Надю увлекла работа с бисером. Монотонный процесс – игла, нить, бусина за бусиной – действовал успокаивающе, почти вводил в транс. Машинная вышивка тоже приносила удовольствие, но ручная работа нравилась ей больше. Возможно, потому, что именно в этом у неё действительно получалось превзойти других.

Ильинская не могла нарадоваться на её работы, хотя изначально брала её в мастерскую без особого энтузиазма. Теперь же не уставала повторять: «У тебя золотые руки!», искренне восхищалась она.

Когда Надя вернулась в родной город, в ней сразу угадывалась перемена. Спина прямая, подбородок чуть приподнят, шаг размеренный – больше не было той суетливости, что выдавала в ней прежде неуверенную девчонку. Она действительно многому научилась. Теперь её взгляд, привыкший выхватывать малейшие погрешности, автоматически отмечал: здесь перекошенный шов, там неверно рассчитанная посадка по фигуре, здесь небрежно обработанный край.

Это было уже не просто умение – настоящее профессиональное зрение, когда недостатки кроя читались как открытая книга. Она могла с первого взгляда определить, где торопился мастер, в каком месте экономил ткань, а где просто не хватило терпения. Оказывается, недаром, она всё детство подшивала платья куклам, выдумывала им фасоны. Но главное – она теперь понимала, что хорошая одежда не просто скрывает недостатки фигуры, а создаёт новую реальность. Тот самый волшебный момент, когда человек надевает идеально сидящую вещь и вдруг расправляет плечи, начинает двигаться иначе – увереннее, грациознее.

Вот только оказалось, что никакие профессиональные успехи не могли заглушить главный вопрос: правильно ли она поступила, уйдя от любимого человека?

По ночам этот вопрос звучал особенно громко.

Оказалось, что найденное призвание совсем не помогает решать личных вопросов. Счастье так и осталось где-то там, в прошлом, вместе с Андреем.

За время жизни у тётки Надя несколько раз пыталась начать новые отношения.

– Мам, это всё не то, понимаешь? – в трубке слышался её усталый голос. – Сидим в кафе. Он и симпатичный, и умный, и ухаживает красиво, а я смотрю на него и чувствую, будто он в другом мире. Как будто между нами стеклянная стена. Он – там, я – здесь…

София молча слушала, улавливая на том конце лёгкий вздох.

– Может, просто время ещё не пришло? – осторожно предполагала она.

– Время? – Надя горько усмехалась и после паузы добавляла: – А может, мне вообще никто не нужен?

Тишина в трубке становилась красноречивее любых слов. Обе прекрасно знали, о ком сейчас молчат.

Вероника в разговорах с сестрой тоже жаловалась:

– Сонь, ей, кажется, никто неинтересен. Каких только парней с ней не знакомили – ни один не понравился. – И повторяла, как эхо: – Может, нужно время?

Время, вопреки ожиданиям, не залечивало Надины раны – лишь сковывало её сердце ледяной коркой, словно замораживая её боль.

Из этой задумчивости о судьбе дочери Софию вывел какой-то шум. Она встала с пуфика, на который машинально опустилась, погрузившись в свои мысли, и открыла дверь балкона – кажется, возле входной двери, что-то происходило.

София обеспокоенно шагнула в сторону неясного шума.

В прихожей, запыхавшаяся и растрёпанная, стояла Надя – она суетилась, пытаясь одновременно снять обувь, стянуть с себя куртку и избавиться от съехавшей на локоть сумки. София, замершая в дверном проёме с лейкой в руках, лишь растерянно наблюдала за этой неожиданной суматохой.

– Мам! – дочь буквально налетела на неё, слова вырывались пулемётной очередью: – Он там стоит, не знаю, заводить его или нет, может, пусть домой идёт, завтра увидимся… – даже не переводя дыхания: – Мам, мне срочно надо с тобой поговорить! – и сразу: – Он вообще чокнутый, у него всё разладилось!

Капли с леечки закапали на паркет. София машинально начала искать, куда бы её поставить – хотела было вернуться и поставить на место, на полку в зимнем саду, но Надин вихрь требовал немедленного внимания.

– Дочка, переведи дух и объясни нормально, – ровным голосом произнесла София. – Кто там стоит? И почему он вдруг «чокнутый»?

Но Надя уже сбросила ботильоны и умчалась вглубь квартиры. София лишь вздохнула, временно пристроив лейку на тумбочку и принявшись собирать раскиданную обувь. Она прекрасно знала: когда Надю накрывает такой шторм, придётся запастись терпением.

Дочь продолжала метаться по квартире, пока не схватила телефон:

– Андрей, всё, иди домой! – выпалила она в трубку. – Нюре передавай привет. До завтра.

Пока Надя выдыхала, София успела: вернуть лейку на место в зимний сад, поставить чайник, накрыть на кухне.

– Идём на кухню, пить чай, ураганчик мой, – позвала она, придерживая дверь. – Расскажешь, что случилось.

В её голосе не было раздражения – только привычная, годами отточенная материнская выдержка. Она знала: сейчас энергия бури уляжется, и можно будет спокойно поговорить с дочерью.

Оказалось, что на этот раз, Надя разволновалась не зря. То, что она рассказала, впечатлило даже Софию.

Но, начнём с самого начала…

Теперь, когда в Надином резюме появилась солидная запись о работе у известного модельера, перед ней открылись новые возможности. Она выбрала самый пафосный дом моды в городе – тот самый, что занимал историческое здание в центре. После техникума она не смела даже подумать, чтобы туда зайти – казалось, что такие места не для новичков. Но сейчас всё было иначе. Опыт, пусть и небольшой, придал ей уверенности. С гордо поднятой головой, Надя направилась к массивным дверям с позолоченной фурнитурой, чувствуя, как сердце колотится не от страха, а от предвкушения.

Внутри царила та же роскошь, что и снаружи. Надя вошла, стараясь не выдать внутреннего волнения. Её встретила уставшая администратор, бегло просмотревшая резюме.

«Директор сегодня в Москве на презентации, – сообщила она, пробегая по Наде оценивающим взглядом. – Оставьте резюме, перезвоним».

Надя кивнула. «Если не возьмут – найду что-то другое, – подумала она, спускаясь по лестнице, – в крайнем случае на старую работу вернусь». С этими мыслями и вышла на улицу. В задумчивости побрела по улице. «Стоило ли уходить от Елены Витальевны?» – мелькнуло в голове. Вспомнились тоска по дому, капризные заказчицы… Хотя здесь, наверняка, таких тоже полно. А ещё – чувство, что она обременяет Веронику и её семью, хотя те ни разу даже не намекнули, что она им мешает. Можно было бы снять квартиру, но тогда нахлынет ностальгия. Рядом с тётей, казалось, будто и родной дом где-то близко.

Запутавшись в мыслях, Надя даже не заметила, как вышла на тихую аллейку у парка. На углу сверкало новое кафе – полностью стеклянное, прозрачное, как аквариум.

И перед этим кафе Надя замерла, будто споткнулась о собственные мысли. Сердце стукнуло гулко, громко, так что в голове отозвалось и замерло. Воздух застрял где-то в горле.

Там за стеклом, сидел Андрей. Но не тот, которого она помнила. Похудевший, с коротко остриженной головой. Руки – сцеплены. Локти – в стол.

Она не дышала. Не могла. Потому что это был он – и в то же время как будто и не он.

И вдруг – резкий удар под дых – к Андрею, тому, сидящему за стеклом подлетела длинноногая блондинка в мини-юбке, и он вскочил к ней, радостно приветствуя. И Надю наконец-то отпустило оцепенение. «Ах, вот как! – взорвались в мозгу мысли. – Я страдаю, мучаюсь, а он обо мне забыл давно!». Какая-то неведомая сила вихрем понесла её к этому кафе. Она с такой силой распахнула дверь, что все в кафе обернулись.

– Ты… ты… – только и могла выдавить Надя, яростно тыча в Андрея пальцем. Дыхание сбилось, превращая речь в прерывистые обрывки.

Больше слов не было. Только комок в горле, и жар в щеках.

– Надя! Надюшка! – почти крикнул Андрей, вскакивая со стула, на который только что опустился.

А блондинка… Надя мгновенно узнала её – Ритку, ту самую «Семь-бед», как звали её на андреевской работе. Та тоже вскочила, всплеснула руками и тут же ринулась обниматься:

– Надюшка, какая же ты красавица! – воскликнула Рита, с восхищением оглядывая Надю с ног до головы. – Совсем не узнать!

И тут же прикрыв ладонью губы и округлив глаза, уставилась на Надю:

– Вы же так и не виделись с тех пор, да?! – показывая глазами на Андрея и снова возвращаясь взглядом к Наде, прошептала Рита.

А Надя расслабленно опустилась на стул. Ревновать к Рите было бессмысленно – эта девушка была ей хорошо знакома. Рита, как и Андрей, работала в автоцентре, где к ней все относились как к «дочери полка».

Эта гламурная красотка, с ангельскими голубыми глазами и чувственными припухлыми губами (причём абсолютно естественными) обладала удивительным талантом попадать в нелепые ситуации. Как и большинство сотрудников Ильи Казарина, Рита была круглой сиротой. Несколько раз её пытались удочерить, но всегда возвращали обратно. Милый ребёнок с невинным взглядом был совершенно неуправляем. «Нельзя» для неё просто не существовало. И когда Маргарита Ивановна, случайно узнав о Рите, заинтересовалась своей маленькой тёзкой, она только развела руками: «Как этот ребёнок до сих пор жив?».

Например, в пятилетнем возрасте Риточка как заворожённая целый день наблюдала за рыбками в новом аквариуме, подаренном детскому дому кем-то из спонсоров. Ночью, когда все спали, она (каким-то чудом!) выловила всех рыбок голыми руками и пересадила их в жестяной тазик. Шум подняла воспитатель, которая при ночном обходе не нашла в кроватях несколько воспитанников. Обнаружили детей на первом этаже, они стояли вокруг Риты, крепко сжимающей тазик в полумёртвыми рыбками. «Мы должны отпустить их на волю!» – объявила она и потребовала открыть им дверь, чтобы идти к реке.

Потом была история, когда Рита, забравшись на берёзу под окном директорского кабинета, увидела «запертую кошку» – пушистый комок в кресле. С детской непосредственностью она бросила в окно камень, чтобы освободить животное, и разнесла стекло вдребезги. Когда перепуганные взрослые ворвались в кабинет, «кошка» оказалась вязаной шапкой директора.

– Но она же дышала! – искренне недоумевала Рита, пока её оттаскивали от осколков.

В двенадцать лет она открыла «салон красоты» и всем девчонкам предлагала сделать ножницами для бумаги «авангардные» и «асимметричные» чёлки. В итоге у нескольких воспитанниц на голове были причёски, больше похожие на следы от газонокосилки.

В четырнадцать она сбежала с одноклассником, мальчиком из благополучной семьи. Пара планировала обвенчаться в церкви соседнего района – Рита даже сделала себе фату, стянув марлю из медпункта. Нашли их на ближайшей автобусной остановке. Одноклассник был тих и печален, потому что очень проголодался, а энергичная Рита радостно строила планы на их дальнейшую жизнь.

В восемнадцать лет Риту устроили работать к Илье Петровичу. Её взяли личным секретарём – больше для присмотра, чем для работы. Но неожиданно выяснилось, что у этой бесшабашной девчонки уникальный дар: она безошибочно чувствовала людей. Она могла несколько минут пообщаться с человеком и определить «мутный это тип или нормальный». Однажды её чутьё спасло Илью от многомиллионного мошенника на переговорах – после этого к Рите он стал относиться как к живому талисману. И она, от которой изначально на работе ничего не ожидали, вскоре стала по-настоящему ценным помощником.

Но это ничуть не мешало Рите продолжать влипать в истории, а вернее, вытворять свои фирменные выходки. Как-то раз она умудрилась укатить на клиентском BMW – просто села «попробовать, как там педали», случайно завела двигатель и рванула с места. Увидев машину без номеров, за ней бросились два экипажа ДПС с мигалками, но она, не растерявшись, сделала несколько лихих манёвров и чудом удрала от них, после вернув авто в центр без единой царапины.

Вот такая она была – искренняя, как ребёнок, без тормозов и без капли подлости. Девушки даже не ревновали к ней парней, потому что Рита попросту не умела кокетничать или строить козни. Её доброта была врождённой – без расчёта, без задней мысли. Может, именно поэтому её так любили, хоть и приходилось постоянно вытаскивать её из передряг, куда она попадала по своей наивности.

Кстати, Андрей был чем-то похож на Риту, такой же прямолинейный, обаятельный и «без царя в голове». Они даже внешне были немного похожи, и их иногда принимали за брата и сестру. И вот теперь Рита решительно была настроена помочь Андрею вернуться на работу в автоцентр, из которого его уволили за пьянство и дебош. Это он так «отметил» разрыв с Надей.

После увольнения Андрей, решивший, что и «сам справится», начал шабашить с двоюродным братом – на разовых полукриминальных заказах по разборке машин. Илья Петрович, скрипя зубами, вытащил его из одной такой истории, хотя уже почти вычеркнул бывшего протеже из жизни. «Ну что, справился?» – огорчённо спросил он, напоминая Андрею его же слова. В голосе звучала усталость, но не торжество.

Позже Андрей устроился на стройку, где на него упала металлическая труба – правда, лишь по касательной, – но в больницу он попал, и его даже остригли налысо, чтобы зашить рану на голове.

И снова во всём этом разбирался Илья Петрович: договаривался о лечении, находил редкие лекарства, а потом решал вопрос по незаконной стройке, где произошёл несчастный случай. А всё потому, что каждый раз, когда брат вляпывался в новую историю, Нюрка звонила именно ему.

– Илья Петрови, простите Христа ради, опять к вам… – плакала она в трубку.

– Ничего, разберёмся,– вздыхал Илья Петрович.

А теперь, выйдя из больницы, Андрей искренне хотел вернуться в автоцентр. Поэтому он позвонил Рите – договориться о плане: как устроиться обратно и, главное, как выпросить прощение у Ильи Петровича.

В этот момент их застукала Надя.

Надя, увидев Андрея – похудевшего, с остриженной головой, со шрамом, просвечивающим сквозь короткие волосы, – про себя подумала: «Ну и дура же я, если прощу его». Но когда сердобольная Рита в красках описала всё, что происходило с Андреем без неё, Надя не могла оторвать от него взгляд. «Без меня он совсем пропал, – думала она. – До чего дошёл…».

Вспомнила, как тайком следила за его соцсетями, как сердце сжималось при каждом новом фото, как анализировала каждую его подписчицу. И вдруг поняла: все эти попытки забыть его были самообманом. Решение созрело мгновенно.

И вот теперь дома, Надя наконец-то выпалила:

– Мам, слушай… Я к Андрею возвращаюсь.

София подняла брови, но Надя, не дав ей заговорить, замахала руками:

– Да-да, знаю, знаю! Сама же от него ушла, в другой город уехала… Но посмотри, что без меня творится! Это же не мой Андрюха!

Они сидели за столом, чай в чашках уже остыл. Надя нервно перебирала предметы на столе – то хватала сахарницу, то передвигала корзинку с печеньем, то крутила в руках вазочку с фруктами.

– Тот парень, что ночью полевые цветы мне нарвал, только потому, что я вечером обмолвилась, что люблю их… – голос её дрогнул. – Он же никуда не делся. Просто… потерялся. А один он… – Надя замялась, подбирая слова, и вдруг выдохнула: – Как щенок под дождём – совсем расклеился.

София молчала, и Надя, будто оправдываясь, добавила:

– Не думай, мам, не из жалости. Буду теперь как танк: ни капли спиртного, ни шальных дружбанов. Не справлюсь – сама уйду. Но попробовать обязана… Ведь если не я, то кто его, дурака, на путь истинный наставит?

София даже спорить не стала. Видела, как дочь горит этим решением, и лишь кивнула, соглашаясь. Потом отправила её спать.

Позже, когда вернулась из библиотеки Люба – уставшая, осунувшаяся за время подготовки к экзаменам, – София уложила и её.

Уже почти засыпая, она услышала, как скрипнула дверь.

– Мам, ты спишь? – шёпотом спросила Надя.

– Заходи, – так же тихо ответила София, приподнимаясь на локте.

Надя шмыгнула в комнату, как мышка скользнула под одеяло, уткнулась лицом в материнское плечо и зашептала торопливо, встревоженно:

– Мам, а я ведь всё время о нём думала… Всё это время…

Помолчала, потом голос её стал ещё тише:

– Мам, а вдруг из-за меня у него и были все неприятности? Из-за нашего проклятия у него всё так в жизни плохо стало? Я же помню, как прабабушка говорила, что все женщины нашего рода навсегда прокляты.

«Полюбишь – погубишь». И это правда, да? Папа умер… А теперь и я, тоже, получается, гублю Андрея?

София молчала, и Надя резко приподнялась, пытаясь разглядеть мамин взгляд в темноте. Когда мама повернула голову, в темноте неожиданно блеснули её глаза – всего лишь отблеск фар проезжающей машины… но Надя вздрогнула. «Мы же не ведьмы, какие-то, – испуганно подумала Надя, – не может же этого быть!».

Глава 7. Проклятье. Кровные линии…

Вероника приехала в родной город по делам. Остановилась у младшей сестры – в той самой квартире на пятом этаже, где бывала сотни раз: и с переездом помогала, и в гости заходила, и праздники встречала.

Было дело, приезжала Вероника, к младшей сестрёнке, в её семью, как в последнее пристанище, где можно остановиться и побыт

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.