Александра Манаева
Тропа Истины

Глава 1

Глава 1.

Он услышал запах задолго до того, как земли рода Ардари показались на горизонте – гниль и дым. И тошнотворно-приторный аромат крови. Дом стоял, но не был домом. Двери распахнуты, как рана. Ойхо шагнул внутрь, ноги будто приросли к полу. Стены покрыты сажей, инеем и багряными брызгами. Обломки мебели, обгоревшие поленья, трещины в потолке…

Её глаза были открыты, но уже не видели ничего. Лицо выцвело, кожа стала холодной, как камень. Даже волосы побелели.

Живот был распорот.

Ойхо опустился на колени. Пальцы дрожали, когда он осторожно коснулся её руки. Холодная. Мёртвая.

Он закрыл глаза. Ветер выл её имя, и ему хотелось закричать вместе с ним, но горло сжалось, как петля. Воин рода Ардари не должен показывать боль.

Ойхо нежно и бережно взял на руки окостеневшее тело, стараясь не смотреть на страшную рану на животе возлюбленной.

– Почему? – прошептал он.

Ответа не было. Только ветер, свистящий в щелях, да запах смерти, заполняющий каждый угол дома.

Ответы должен дать шаман. Весь путь Ойхо проделал в тишине. Он вглядывался в распахнутые глаза Ании, надеясь, что все это страшный сон.

***

Шаман Арид ждал его у алтаря. Рука сжимала артефакт Хеоса.

– Тринадцатая… – произнес он. – Шиассы совсем озверели.

– Сколько их было? – голос Ойхо звучал глухо. – Я опоздал всего на день…

Арид не ответил. Он подошёл к свече, посмотрел на пламя. Затем на охотника.

– Прости, ты знаешь, я должен проверить, – голос Арида стал тихим.

Ойхо отвернулся. Он знал.

– Боги… – шаман закрыл глаза.

– Что там? Она заражена тьмой? Что же ты молчишь, Арид! – в глазах Ойхо мелькнула ярость.

– Нет, ее тело чисто, но… ты должен быть сильным, Ойхо. – Арид отвел глаза. – Они забрали ребенка. Нерожденному было три луны.

Земля качнулась под ногами. Ребенок. Он даже не успел узнать…

Скрип двери слился с воем ветра. Ойхо не мог пошевелиться. Он впился ногтями в ладони, пытаясь заглушить холод, но он полз по венам, вытесняя последнее тепло. И тогда он вспомнил: она сидит у огня, расчёсывает волосы, рассказывает о том, как хотела бы родить ребёнка. Ойхо тогда сказал, что ещё не готов. Что хочет провести время на охоте, принести ей подарок – зуб ящера или перо летающего змея. Она улыбнулась, погладила его по щеке и сказала: «Тогда я подожду. Я всегда буду ждать тебя».

***

Пламя погребального костра лизало небо, провожая Анию в вечность. Треск хвороста смешивался с хриплым шепотом ветра. Дым ел глаза, но Ойхо не моргал Ойхо стоял на коленях, держа в руках тонкий браслет из красной кожи Тьерна – последний подарок Ании. Его пальцы побелели от напряжения.

– Прости меня, – прошептал он.

Божественный огонь начал расти, жадно пожирая хворост, пропитанный маслами предков. Дым поднимался вверх, как душа умершей.

Сегодня пламя проводило её в вечность.

Завтра – он начнёт войну. И пусть боги смилуются над шиассами, потому что он – нет.

***

Красным багрянцем окрасило вершину горы заходящее солнце. Ойхо напряжённо смотрел, как дневной свет медленно скрывается за пиками Ардамасских гор – даритель жизни, отгонитель мрака.

Он выдыхал густыми облачками пара, закладывая красные стрелы, пропитанные солью Светлого озера, в расписанный шаманским защитным узором меховой колчан. Обветренные пальцы действовали плавно. Каждое движение отточено годами.

Его льдисто-серые глаза были холодны. За сурово сжатыми губами скрывались воспоминания, которые он не хотел видеть. Тело покрывали черные и синие ритуальные татуировки. Боевая коса с острыми шипами, ритуальный наряд воина – всё в нём говорило о готовности к войне.

Становясь воином, мужчина рода должен был сам изготовить боевой наряд. Выследить и убить священного черного Ардари. Обработать тонкую прочную кожу и вшить металлические пластины. Из сияющего рога дикого зверя шаман делал обереги, способные принести везение. Эти амулеты не раз спасали Ойхо: в темных лесах Ардамаса, на леденящих пустошах Маарга, среди смертельных болот Оглисса. За тридцать зим он прошёл тысячи дорог.

Ардамасские горы были коварны. Они собирали кровавую жатву среди тех, кто не почитал их. Отшельники верили, что горы живы. Иногда из их глубин доносились леденящие стоны. Говорили – это голоса камня. Ойхо же помнил одну ночь, когда сидел у костра с отшельником Рамисом.

– Ойхо, ты прошёл тысячи дорог, – сказал тогда Рамис, голос его казался приглушённым, будто висел в кронах деревьев. – Но есть лишь одна, которая открывает все тайны Вселенной. Тропа Истины. Прошедший её становится сильнее холода, хищников и злого дыхания руин. Я готов быть твоим проводником.

– Лестно твоё предложение, – ответил Ойхо, передавая кадку с медом. – Но ты знаешь, нет для меня большего счастья, чем после победы над зверем вернуться домой. К очагу. К Ании. Её глаза светят ярче всех звёзд.

Рамис хитро блеснул глазами, но не стал возвращаться к разговору. А на рассвете Ойхо ушёл своей дорогой.

Теперь он снова был здесь, у подножия Ардамасских гор. Но Ания больше не будет ждать его у очага. Она ушла. Навсегда. А он – остался.

Чтобы найти тех, кто это сделал.

Чтобы отомстить.

***

Ардамасские горы дышали холодом. Камни скрипели под ногами, будто шепча предупреждения. Ветер приносил запах гнили и пепла.

Ночь в Ардамасских горах способен пережить не каждый. Не из-за саблезубых кошек, что крадутся по скальным уступам. Не из-за гигантских пауков, плетущих липкие сети в пещерах. Даже не из-за того, как дневной зной сменяется ночным холодом, превращая дыхание в ледяные кристаллы.

Охотник прошептал древнюю молитву и поклонился седым склонам. Ойхо ждал шиассов – жрецов тьмы, облачённых в скорбные белые одежды. Несущих боль и страдание. Шиассы регулярно нападали на предгорные поселения: кто-то исчезал, кто-то был убит, а тем редким, что смогли выжить, не мог помочь даже шаман. В ночь гибели Ании погибло ещё двенадцать жителей рода Ардари. И четверых юных воинов жрецы забрали с собой.

Ойхо смотрел на вершины, сжимая в руке красный браслет из кожи Тьерна. Перед внутренним взором встал вчерашний разговор с шаманом.

– Мне нужно оружие, Арид. – Ойхо ворвался в хижину, не утруждая себя приветствиями. В глазах лёд, в голосе сталь.

Шаман не отрывался от ступки, где растирал что-то едкое. Булькнуло в котле. Зеленоватый пар поднялся вверх, обжигая глаза. Арид одним движением высыпал в котел содержимое ступки, довольно хмыкнул. И только потом повернулся к Ойхо.

– Я ждал тебя, – его голос был спокойным, как гладь Светлого озера, – Боги говорили со мной вчера.

– Где были боги, когда шиассы пришли в мой дом? – спросил Ойхо, сжав зубы.

– Молчи о том, чего не знаешь! – шаман резко вскочил, оглядывая комнату. Амулеты зазвенели, – У каждого свой путь. И путь этот нам дают боги.

Он подошел к старому каменному столу, взял с него сверток хитинской ткани с вышитыми рунами.

– Они придут, когда ночное светило начнет таять, – голос шамана стал ниже, – Когда горы замолкнут.

Шаман начал раскачиваться. Каждое движение сопровождал перезвон амулетов и шорох перьев аарга, вплетенных в косы шамана.

– Ты должен сохранить ключ, – произнёс он многоголосьем, – Сохранить и сберечь.

Резко вздрогнув, Арид вернулся к обычному состоянию. Посмотрел на Ойхо печально. Протянул свёрток.

– Что за ключ? – охотник принял дар с ритуальным поклоном.

– Узнаешь, – шаман отвёл взгляд.

***

Тридцать зим охоты закалили его. Смерть была лишь тенью, всегда рядом, но никогда не пугающей. Но сейчас… сейчас он боялся не успеть. Ойхо сжал кулаки: если суждено умереть, то только с клинком в руках, пропитанным кровью шиассов.

Последний луч солнца скользнул по вершинам, словно золотая нить. Холод сжимал горы в ледяных объятиях. Травинки застывали, превращаясь в хрупкие изумрудные статуи – чтобы с первыми лучами вновь ожить.

Охотник замер, слившись с ночью. Его слух улавливал каждый звук: крадущуюся химеру в трёхстах шагах к востоку. Саблезубую кошку, затаившуюся у скального выступа. Щелканье лап акрахина – полутораметрового паука, подбирающегося к парализованной горной козе.

Дыхание Ойхо совпадало с ритмом гор. Он стал частью этой ночи, этого холода, этого движения жизни и смерти. Так охотились великие – растворяясь в мире, чтобы стать его господином.

Тишина.

Неожиданная. Абсолютная.

Все началось в миг, когда исчезли звуки. Сначала умолк ветер. Затем замерло дыхание ночи. Даже скалы, что веками шептались между собой, внезапно смолкли. Ойхо остался один посреди этой страшной пустоты – будто он был единственным живым существом на земле.

Тишина осела на плечи, как свинцовый плащ. Не просто отсутствие шума – она была плотной, как лёд, и холодной, как память.

Он услышал собственную кровь – глухой стук в висках, будто барабан войны, которую он не просил начинать. И тогда темнота вокруг ожила.

Тьма выползла из самой земли. Из трещин между черными камнями, покрытыми пеплом инея. Из расщелин хищных скал. Из глубин, куда свет никогда не достигал. Ойхо почувствовал её вкус на языке – кислый, горелый, как зола. Холод обвил щиколотки, поднимаясь вверх, будто живые лианы. Он хотел отступить, но ноги не слушались.

Сначала она говорила без слов. Мягко. Обволакивающе. Как колыбельная матери, которую он помнил только по запаху кожи и теплу рук. Шорохи, стоны, хрипы. Потом – голоса.

– Откажись, – прошелестела тьма голосом матери. – Откажись от имени своего. Я дам забвение.

Он знал этот голос. Так же, как знал запах трав, которыми мать пропитывала свои волосы. Её слова вонзились в него, как когти. Его пальцы побелели на рукояти лука. По виску скользнула капля пота, холодная, как могильный иней.

– Мама… мама… – детский плач эхом ударился о камни.

– Я же не умру, Ойхо? – рука сестры, сжимающая его руку, была совсем маленькой.

Сердце сжалось. Та самая, чей смех звенел в доме, пока её не разорвал Тьерн. Он помнил, как нашел ее окровавленной в запретном лесу. Как кричал до хрипа, когда глаза ее застыли.

– Откажись от имени, – снова зазвучал детский голос, но уже с ноткой издёвки. – Спаси меня хотя бы здесь.

Тьма зашептала голосом отца, которого Ойхо не видел с шести зим:

– Ты слаб, как тогда, когда не смог защитить сестру.

В груди что-то ёкнуло. Старая рана.

Щупальца обхватили лицо. Вонзились в глаза, уши, ноздри. Он задохнулся. Темнота проникала внутрь, выворачивая мысли наизнанку. Он видел их всех. Видел, как сестра бежит через лес, оглядываясь на него. Как мать закрывает лицо платком, пряча слёзы. Как Ания сидит у огня, гладит живот, где росла новая жизнь.

– Прими меня в сердце свое, – прошелестело прямо в голове. – И мы снова будем вместе.

Он знал этот голос лучше, чем собственный. Он мог бы найти его среди тысячи других. Это был голос Ании. Его Ании.

Он почувствовал, как внутри что-то треснуло. Его колени чуть подогнулись, но он устоял. Казалось, даже камень под ногами стал мягким, как зыбучие пески.

Из тьмы проступила фигура. Платье цвета неба, платок из глисского пуха, который она любила накидывать на плечи. Она улыбалась. То же выражение лица, то же тепло в глазах, что он так любил.

– Ну же, Ойхо… – она манила его, – Это же так просто. Иди же ко мне.

Её волосы блестели в свете невидимого костра. На шее – супружеский узор, что он сам начертил его после церемонии. На левом плече – родинка в форме полумесяца. Он целовал её каждое утро.

Его рука потянулась. Он хотел. Боги, как он хотел. Еще шаг – и всё закончится. Боль, месть, одиночество. Он будет с ней. Навсегда. Он сделал полшага.

Но в этот момент ветер пробудился. Резкий порыв ударил в лицо, возвращая вкус реального мира – металла, соли и смерти. Ойхо замер.

Перед ним не было Ании. Не было улыбки. Не было тепла. Только провалы вместо глаз. Чёрный рот без губ. Форма, созданная для того, чтобы сломить его.

– Ты не она, – прошептал Ойхо.

Стрела вылетела из лука прежде, чем он осознал движение. Красная вспышка пронзила образ, и тот расплылся, будто масло в воде. Щупальца завыли, сжались и отпрянули. Тьма откатилась к ближайшей расщелине, словно раненое существо, и скрылась в недрах гор.

Ойхо остался один. Почти.

Он никак не мог отдышаться. Ветер вернулся, бил в лицо снежинками, острыми, как иглы. На лице застыл пот и снег. Охотник стоял на краю обрыва, чувствуя, как сзади срывается вниз снежная позёмка, будто водопад. Острые камни сверкали серыми шапками снега. Их обвивали тонкие ветки низкого кустарника. Тьма по-прежнему была рядом. Он чувствовал её ненависть, как запах гнили после дождя. Но теперь она держалась на расстоянии. Она ждала.

Где-то глубоко внутри он понимал – это было не просто испытание. Это была попытка разрушить его. Разорвать на части через самые светлые воспоминания. Он закрыл глаза. Позволил себе на секунду представить – если бы он шагнул. Если бы последовал за голосами. Что бы осталось? Только тень человека. Еще одна душа, потерявшая себя в Ардамасских горах.

Он вытер лицо ладонью. Холод сделал кожу почти онемевшей.

«Может, это и есть их способ?» – подумал он. – «Шиассы не просто убивают. Они разрушают. Они берут тебя изнутри.»

Ночь только начиналась. Он ни на шаг не приблизился к мести. И чуть не погиб, не встретив врага лицом к лицу.

***

До рассвета оставалось не больше двух часов, когда реальность начала меняться. Воздух сгустился, будто замер в ожидании. Тишина навалилась плотной стеной. Ни ветра. Ни скрипа льда. Только глухое ожидание. Сквозь тропу, ведущую на вершину, выползала тьма. Она стелилась по земле, как живое масло, обволакивая камни, поглощая свет. Но теперь она была не одна. За ней шли двое.

Белые фигуры. Неземные. Их одежды были такими чистыми, что казались вырезанными из самого снега. Лица скрывали странные уборы, напоминающие древние маски из полупрозрачного хрусталя. Где должны были быть глаза – серебристый блеск, будто поверхность замёрзшего озера. Носа не было. Вместо рта – гибкий голубоватый отросток, свешивающийся к плечу. «Может, этим отростком они выпивают жизнь?» – подумал охотник.

Ойхо не видел ни одного участка кожи. Но он чувствовал взгляд. Холодный, насмешливый.

Шиассы двигались медленно, почти лениво. Каждый шаг был точен. Без лишних движений. За спиной каждого – сумы или горбы, в которые уходили их хоботки. Руки сжимали коробки, источающие желтоватое сияние. Они разговаривали между собой. Звук был слишком низким, слишком чужим. Охотник не понимал ни слова.

Времени больше не было. Он вскинул лук, направил стрелу в ближнего шиасса. Сто-сто пятьдесят шагов. Даже в ночи и метели – пустяк для опытного охотника.

Красная стрела вылетела, рассекая воздух. Пронзила сгусток тьмы, ударилась в грудь ближнего шиасса… И отскочила. Как мелкая галька от стены. Глаза Охотника расширились.

Он перезарядил. Выстрелил снова. Стрела в голову. В сердце. В шею. Все они просто отваливались. Что это? Его стрелы пробивали бронированную кожу подводных ящеров. Наконечники, обработанные солью Светлого озера, прорезают лёд, толщиной в два пальца. Даже огонь не берёт их. А эти жрецы – как скалы.

– Что за гриссовщина? – пробормотал Ойхо.

Шиасс вскинул руку. Луч. Ярко-серый, как зимнее небо перед бурей. Он ударил в руку охотника, держащую стрелу. Боль пришла сразу. Острая. Жгучая. Ойхо закусил щеку. Не закричал, но пошатнулся и упал на колено. Ни звука. Только искалеченный обрубок. Красноватый туман в глазах. Лук выпал из уцелевшей руки.

Но мысль осталась: «Ания». Только ради её имени он поднялся. Из кармана – скиннер. Металл, закаленный в огнедышащей горе Закиян. Клинок, что мог рассечь даже тело демона.

Левой рукой, дрожащей, Ойхо сжал скиннер. Двинулся вперёд. Шаг. Ещё шаг. Десять шагов до цели. Он слышал свой пульс, свое дыхание. Хриплое и надрывное. Чувствовал запах пота и смерти. Шиассы стояли спокойно. Они смотрели. И смеялись. Он видел теперь их лица ближе. Под хрусталем – человеческие глаза. Холодный, насмешливый взгляд.

«Они… люди?» – мелькнула рассеянная мысль.

Тьма овивала ноги жрецов, как кошка. Один из них играл с ней, вытягивая и отпуская её щупальца, как ребёнок играет с верёвкой. Ойхо знал, если он сейчас остановится – всё кончено.

Он вспомнил её лицо. Ее тело в огне. Клятву. И рванул вперёд. Как кобра. Как тьерн.

Тьма ударила ему в лицо. Ужас. Паника. Ледяной холод сдавил сердце. Лицо теряло краски, мышцы сжимались. Какофония криков, шепотов, стонов. Голоса умерших. Голос матери. Сестры. Ании. Они просили его сдаться. Уйти. Забыть. Ойхо чувствовал, как теряют краски его лицо и волосы. Как высыхают и сжимаются его мышцы и кожа. Возможно, он кричал. Воздуха в груди катастрофически не хватало, сердце билось рвано.

Остался всего шаг. Он сможет сделать только один удар. Короткий, резкий.

Лезвие скиннера скользнуло по хрустальной глади, не причинив ей никакого вреда. Но задел отросток чуть ниже маски. Прорвало. Коробок в руках шиасса замигал красным. Жрец занервничал, зажимая порез на хоботе, из которого сочился пар. Запахло озоном и пеплом.

Второй шиасс навел цилиндр на лицо Ойхо. Но сил у охотника больше не было. Сломленной куклой он упал к ногам своего врага.

Не смог… Горькое отчаяние билось тонкой жилкой на шее охотника, ощущалось привкусом желчи и крови, скатывалось теплыми дорожками к седым вискам. Пальцы дрогнули, но сжать скиннер не смогли.

Шиасс с поврежденном отростком схватил второго за плечо – и они растворились. Как мираж в пустынях Маарга. Тьма исчезла.

***

Ойхо смотрел мутным взглядом в бесконечную черноту неба. Редкие снежинки мягко касались его лица. Таяли, смешиваясь с кровью. Он не чувствовал их прикосновений. Не чувствовал ничего. Ни боли. Ни ненависти. Только пустоту.

Его правая рука теперь была лишь окровавленным обрубком. Лук валялся рядом, тетива порвана, древко сломано пополам. Красный браслет из кожи Тьерна, последний подарок Ании, все ещё сжимался в его левой ладони, впиваясь в кожу.

«Не смог…» – мысль была тусклой, как угли умирающего костра.

Стоя на пороге вечности, он переживал всё заново. Каждый момент.

Детство. Сестра смеётся, убегая в лес. Её крики, когда тьерн настиг её. Кровь на снегу – алая, как свадебные ленты.

Мать воет у погребального костра. Через месяц её не станет – боги заберут и её. Первая охота. Дрожь в коленях. Первый убитый зверь. Первая кровь на руках. Охота. Охота. Охота.

Долгая дорога домой. Встреча с отшельником, который говорил о Тропе Истины.

Ания. Её голос. Её смех. Её пальцы, впервые коснувшиеся его ладони – робко, будто боясь обжечься. Её кожа в свете очага. Губы, шепчущие его имя. Свадьба. Красные ленты в её волосах.

Он помнил всё. Помнил, как нашёл её на полу их дома. Серую. Холодную. Выцветшую, как старый пергамент.  Как стоял на коленях сутки. Как опускал её тело в божественный огонь.

«Я всегда буду ждать тебя…» Ложь. Она не дождалась. А теперь – только холод. И тишина.

Ойхо содрогнулся. Его тело начало неметь.

«Отшельник», – мысль, как искра, промелькнула в темноте. Рамис. Тропа Истины.

«Если выживу…» Но выживет ли?

Кровь сочилась из раны, окрашивая снег в тёмно-красный. Он больше не чувствовал холода. Дыхание стало поверхностным. Небо над ним дрожало, расплывалось, как вода в горном ручье.

«Ания…» Её имя стало последней мыслью. Потом – тьма.

Над горами повисла тишина. Снег продолжал падать. Снег продолжал падать, укрывая тело охотника белым саваном. Кровь на камнях медленно чернела, впитываясь в вечную мерзлоту.

Где-то вдали завыл ветер – будто звал, будто предупреждал. Но Ойхо уже не слышал.

Снежинки таяли на его веках, смешиваясь с последними слезами. Последний вздох превратился в облачко пара – хрупкое, как их с Анией счастье.

И исчез. Как исчезает всё в этих горах. Как исчезла Ания.

Как исчезнет когда-нибудь сама память о них.

Далеко в горах, у пещеры с наскальными рисунками, отшельник Рамис открыл глаза. Кость в его руке треснула пополам.

– Проснись, воин, – прошептал он в пустоту. – Она уже идёт…

Снег над телом Ойхо дрогнул.

Глава 2

Глава 2. Спасение

Ледяной ветер выл, разрывая плоть тысячами невидимых когтей. Пурга заметала тело Ойхо с методичной жестокостью – пушистые хлопья оседали на его ресницах, таяли в запекшейся крови на губах, медленно погребая под белым саваном. Грудь едва поднималась – неглубоко, с хриплым присвистом, будто душа цеплялась за тело кончиками пальцев.

– Гриссов ребенок! Аглая!

Лиас спотыкался о валуны, его крик тонул в войне стихии. Старик хватался за сердце. Проклятая высота высасывала последние силы. Он видел только мелькающий след маленьких сапожек, уже почти исчезнувший в снежной мгле.

"Рамис убьет меня… Кости предков, она же не выживет!"

Девочка упала на колени рядом с телом, даже не заметив, как острые кристаллы льда разрезали кожу. Ее пальцы, синие от холода, впились в замерзший браслет на запястье Ойхо – тот самый, из кожи Тьерна.

– Ты… живой? – голос Аглаи дрожал, как первый лед на весеннем озере.

Она прижала ладонь к его шее. Пульс бился редкими, слабыми толчками. За ее спиной с хрустом осел снег – Лиас, наконец догнавший беглянку, замер в ужасе.

– Дыхание есть. Руки нет. Крови полно, – проскрипел старик, сжимая посох так, что костяные амулеты звенели, как перепуганные зверьки. – Мертвец.

Аглая не слушала. Она уже срывала с себя шкуру рыси – ту самую, что Рамис подарил ей на восьмизимье. Ткань легла на страшную рану, мгновенно пропитавшись черно-красной жижей.

– Мы можем…

– Грисс тебя дери! – Лиас схватил ее за плечо, выдергивая прочь. Его дыхание пахло перегаром мха, который жуют старики от боли в суставах. – Даже не думай!

– Но Рамис клялся Великим Медведем… – Аглая вырвалась, и в ее глазах вспыхнуло что-то опасное, недетское. – Про путников в снегу…

– Рамис не здесь! – старик плюнул, и слюна замерзла в воздухе, как крохотный кинжал.

Ойхо приоткрыл веки. Сквозь кровавую пелену он увидел: девочка. Лет десяти. В шкурах, болтающихся на тощем тельце, как на вешалке. И глаза… Цвета пепла после большого пожара.

– Он смотрит, – прошептала Аглая, и в этом шепоте была странная надежда, будто она нашла не умирающего незнакомца, а потерянную игрушку.

Охотник попытался закричать. Предупредить. Шиассы рядом. Опасность.

Из горла вырвался лишь хрип, как у стариковского пса, которого он придушил когда-то из милосердия.

– Держись, – девочка наклонилась так близко, что он почувствовал запах – не детский, нет.

Как дым погребального костра. Как в тот день, когда он хоронил Анию.

Ее ладони легли на рану. И вдруг – тепло. Не то сладкое, обволакивающее, что дает очаг. А живое, пульсирующее, будто кто-то влил ему в грудь расплавленный металл.

– Аглая, хватит! – Лиас рванул ее назад, но было поздно.

На лбу девочки выступили капельки пота, тут же замерзающие в жемчужинки льда. Ее веки дрожали, а по рукам от запястий к локтям побежали… Нет, это не могло быть настоящим. Просто тени от снежных вихрей.

Тьма в его сознании попятилась, как зверь перед факелом. Ойхо судорожно вдохнул, и впервые за долгие часы почувствовал боль. Живую, яростную. Прекрасную.

– Ты меня слышишь? – Аглая улыбалась, но уголки губ подрагивали.

Он моргнул.

– Я знаю, ты хочешь уйти. – ее пальцы сжали браслет на его руке. – Но не сейчас.

Сердце Ойхо замедлилось снова. Теперь он тонул не в черной пустоте, а в теплом молоке. Где-то далеко Лиас матерился, волоча Аглаю прочь.

Последнее, что услышал охотник перед тем, как нырнуть в спасительный мрак:

– Не бойся. Я… я тоже их боюсь.

А потом – только вой ветра, оплакивающего мертвых. Или призывающего новых.

***

– Тащи его на скалу! Быстрее, гриссовка!

Лиас хрипел, впиваясь пальцами в края шкуры, на которой волокли Ойхо. Снег хрустел под ногами, как раздавленные черепа. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием – ветер бил в лицо ледяными кулаками, вырывая из груди последние остатки тепла. Аглая спотыкалась каждые три шага, её тонкие ручонки дрожали от напряжения. Охотник весил больше, чем они с Лиасом вместе, и с каждым шагом казалось, что его безжизненное тело становится тяжелее.

– Он… он же умрет! – девочка всхлипнула, когда Ойхо съехал с шкуры, оставив на снегу кровавую полосу. Её пальцы вцепились в его плечо, стараясь удержать, но силы уже покидали её.

– Так и надо! – старик плюнул, и слюна тут же застыла на ветру. Его глаза бегали по скалам – там, в серой мгле, уже шевелилось что-то длинное и гибкое. – Чуешь? Тьерн близко. Пахнет смертью.

Ветер принес горький запах гнили – сладковатый, как разлагающееся мясо, с примесью чего-то металлического. Аглая резко обернулась. Между скал мелькнула тень с желтыми, как болотные огни, глазами. В темноте раздался низкий, хриплый рык, от которого по спине пробежали мурашки.

– Бежим! – Лиас рванул вперед, но девочка вцепилась в шкуру.

– Не бросим!

Она не видела, как из её ладоней выползли черные нити, впившиеся в рану Ойхо. Не слышала, как завыл ветер, будто сама земля застонала от её прикосновения.

Тень отпрянула, замерла на мгновение.

– Кости предков… – Лиас схватился за мешочек с костями предков, висевший у него на шее. Его голос дрожал. – Что ты за демон…

Но времени на вопросы не было – тьерн вернулся, теперь уже с глухим рычанием, разрывающим тишину. Его спина покрылась инеем там, где касалась снега, а из оскаленной пасти свисали сосульки застывшей слюны…

Лиас резко дернул Аглаю за рукав, толкнув за спину Ойхо.

– Не смотри в глаза! – прошипел он, но было поздно – желтые зрачки хищника уже зацепились за серебристые глаза девочки.

Старик судорожно сглотнул, когда тьерн сделал шаг вперед, затем… замер. Аглая не понимала, что происходит. В груди заныло, словно призрачные пальцы вцепились в сердце. Лиас вдруг отпрянул от нее, как от раскаленного железа.

– Что ты… – он не договорил. Его взгляд скользнул по ее рукам – там, где кожа соприкасалась с Ойхо, чернели тонкие прожилки, словно трещины на старом льду.

Тьерн не нападал. Этот старый хищник, чья шкура была исчерчена шрамами от копий, вдруг попятился, прижимая уши. Его рычание перешло в странное ворчание – звук, который Лиас слышал лишь раз в жизни, когда видел, как серый великан отступал перед лесным пожаром.

– Что за гриссовщина… – пробормотал старик, впервые за долгие годы чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он всегда знал, что девочка необычная, но это… Это пахло древней магией, той самой, о которой шептались у костров, крепче сжимая амулеты.

Они тащили Ойхо еще час. Лиас бросал на Аглаю косые взгляды, когда думал, что она не видит. Его пальцы то и дело тянулись к костяному ножу за поясом – то ли защищаясь, то ли готовясь нанести удар. Но каждый раз, когда тьерн снова появлялся из метели, старик невольно прикрывал девочку собой – древние инстинкты сильнее страха.

– Там, – хрипло сказал он, когда впереди показалась пещера. Его голос звучал странно – будто он видел призрак.

– Беги первой. И… не оборачивайся.

Тьерн выл им вслед, но не переступил черту старых рун, высеченных у входа. Лиас знал – это не конец. Просто отсрочка. И теперь он задавался вопросом, кого же они на самом деле принесли в логово Рамиса – спасителя или демона.

***

Ойхо бредил.

Он лежал на шкурах в дымной пещере Рамиса, тело покрывала липкая испарина. Временами он приходил в себя – тогда его глаза, мутные от боли, бессмысленно скользили по сводам пещеры, цепляясь за мерцающие на стенах рисунки.

– Ания… – хрипел он, и пальцы его судорожно сжимали воздух. – Не их ребенка… моего…

Рамис, склонившийся над котлом, бросил взгляд на девочку. Аглая сидела в углу, обхватив колени. Ее глаза следили за каждым движением отшельника.

– Он умрет? – прошептала она.

– Между мирами, – ответил Рамис, разрывая рубаху Ойхо. Под тканью пульсировали черные жилы, расползаясь по телу, как корни ядовитого растения.

Лиас, сидевший у входа, фыркнул:

– Может, так и оставить? Все равно одна нога в могиле.

Рамис повернулся к нему медленно, как старая гора.

– Готовь жертву.

Котел закипел с булькающим хрипом, будто на дне захлебнулся живой человек. Рамис медленно поднял обсидиановый нож – лезвие поглощало свет, оставляя после себя лишь черные полосы в воздухе, как раны в самой реальности.

Лиас втолкнул козла в центр круга, начертанного пеплом и солью. Животное не сопротивлялось – его глаза уже были мертвыми, стеклянными, хотя сердце еще стучало.

– Кровь за кровь, – прошептал Рамис и вонзил нож ниже уха.

Не крик – тихий, мокрый всхлип вырвался из перерезанного горла. Кровь не хлынула, а поползла густой черной струей, будто нечто внутри сопротивлялось смерти. Она стекала в котел.

Рамис бросал ингредиенты один за другим. Пальцы его двигались быстро, уверенно. Коготь тьерна с обрывками плоти. Глаз жертвенного козла. Обрывок красного браслета – якорь для сознания, связывающий живое с ушедшим.

Рамис протянул руку к Аглае:

– Твоя очередь.

Девочка отпрянула, но отшельник схватил ее за запястье. Лезвие брызнуло ее кровью в котел – три капли.

Кипящая жидкость взорвалась шипящими пузырями. Из них вырвались десятки полупрозрачных детских рук, хватающих воздух. Густой темный пар заполнил пещеру, пахло погребальным костром и металлом. Дышать стало трудно, казалось, что они здесь не одни. Из котла донеслось шипение, похожее на чьи-то голоса. Они молили и кричали на забытом языке.

Лиас упал на колени. Его вырвало.

Сознание Ойхо провалилось в белую пещеру. Стены пульсировали, как живая плоть. В прозрачно-красноватых камерах плавали беременные женщины с разрезанными животами. Было видно, как в разрезах шевелились черные плоды.

Одна из женщин повернула голову. Ее рот был зашит серебряной нитью.

– Держи его! – рявкнул Рамис.

Аглая прижала ладони к груди Ойхо. Из её пальцев вырвалась паутина из черных жил, впивающихся в его рану. Под кожей Ойхо образовались припухлости, словно жуки, расползающиеся по телу.

Рамис наблюдал, как зрачки девочки расширяются, пока не поглощают все белое. Ее кожа покрылась трещинами, как высохшая глина.

– Она не выдержит, – прошептал Лиас.

– Она должна, – ответил отшельник и влил в рот Ойхо кипящий отвар.

Тело охотника выгнулось дугой. Изо рта хлынула черная жижа.

***

Первые три дня после ритуала Ойхо казался мертвым. Рамис разжимал его зубы и вливал в него целебный отвар. На четвертый день охотник впал в беспокойство. Он метался по шкурам, царапал пол ногтями уцелевшей руки, говорил что-то на непонятном языке.

В очередной раз Ойхо казалось, что кто-то лизал его культю. На краю ложа сидел тьерн. Его желтый глаз следил за каждым движением.

– Не бойся, – сказала Аглая. Ее голос звучал странно. Будто двое говорили в унисон. – Он теперь твой.

За дверью звучали молитвы Лиаса. А в углу пещеры тень Ании качала младенца, которого никогда не родила.

Ойхо хотел закричать, но, вдруг, услышал голос Рамиса. И почувствовал на губах горечь трав. После этого видения оставили его. Он наконец-то провалился в спасительную темноту.

Через две недели Ойхо открыл глаза.

– Где… – голос его скрипел, как несмазанная дверь.

Аглая, дремавшая у очага, вздрогнула. На ее руке все еще виднелись тонкие шрамы от черных нитей.

– Ты жив, – сказала она просто.

Ойхо попытался встать – культя правой руки дернулась, словно пытаясь схватить несуществующий лук.

– Грисс, – прошептал он, глядя на обрубок.

Аглая неожиданно фыркнула:

– Зато теперь тебя не заставят мыть котел.

Охотник уставился на нее, затем неожиданно хрипло рассмеялся. Это звучало как скрип ржавых петель.

За дверью Лиас прижал к лицу мешочек с костями предков – смех в доме Рамиса был страшнее любых криков.

***

– Гриссов калека!

Удар был безумным. Ойхо врезал культей по каменной стене – гулкий стук, хруст кости, брызги крови. Боль ударила, как молния сквозь череп. Но он даже не дернулся. Его лицо было покрыто потом и грязью, будто он уже неделю не спал, не ел, не пил – только ненавидел.

Он пришёл в себя две недели назад. Встал на третий день. Начал тренироваться на четвёртый. Но тело больше не слушалось.

Лук был сломан. Обломки валялись в углу пещеры, рядом с потрёпанной сумкой стрел – всё, что осталось от прежней жизни. Всё, что осталось от его прежней жизни. Он попробовал освоить другое: нож, ноги, даже зубы. Но каждый удар левой рукой был неуклюжим, каждый шаг – шатающимся. Культя цеплялась за одежду, путалась в складках ткани, как чужая плоть. Как проклятие, что нельзя сбросить.

Сегодня он снова пытался. Привязал кинжал к остатку правой руки ремнями. Получилось что-то вроде когтя – жалкого, смешного. Ударил по мешку с песком. Лезвие соскользнуло. Почти поранило его самого.

– Ты рвёшь швы, – раздался спокойный голос за спиной.

Ойхо резко обернулся. Рамис стоял в проёме, затянутом шкурой, его фигура казалась ещё массивнее в полумраке пещеры. Глаза отшельника, тёмные, как смола, изучали охотника. Без осуждения. Без жалости.

– Мне плевать, – прошипел Ойхо, яростно срывая ремни. Под грязными бинтами проступила кровь, свежая и горячая.

Рамис молча подошёл, взял кинжал и воткнул его в землю у ног охотника.

– Ты не вернёшь руку, избивая стену.

– А что вернёт? – Ойхо сжал зубы. – Твои зелья? Твои кости?

Отшельник не ответил. Его взгляд скользнул по стенам пещеры – низким, гладким, испещрённым древними схемами и знаками. В центре тлел очаг. Дым стелился по потолку, оседая на пучках сушёных трав и амулетах из когтей и зубов. Пахло горелыми корнями и сладковато-тухлым мясом. В другом конце пещеры, за грубой занавеской из шкур, спала Аглая. Лиас сидел у входа, точил нож и бросал на Ойхо косые взгляды.

– Ты злишься не на меня, – наконец сказал Рамис. – И не на стену.

– Я злюсь на себя! – Ойхо рванул скиннер с культи и швырнул его в угол. Металл ударился о камень. – Я был охотником. Теперь я…

Он замялся. Слова застряли в горле, как рыбья кость.

– Теперь ты жив, – закончил за него Рамис. – И это пока всё, что от тебя требуется.

– Для чего? – Ойхо рассмеялся. Резко, как треск рвущейся тетивы. – Чтобы волочиться за вами, как пёс на привязи?

– Чтобы научиться.

– Чему? – Охотник язвительно оскалился. – Плевать в потолок и жевать мох, как Лиас?

Старик, до этого хранивший молчание, резко поднял голову. Его глаза блестели в полумраке, как уголья в пепле.

– Лучше жевать мох, чем ныть, как баба на первых родах, – проворчал он. – Ты думаешь, ты первый, кто потерял руку? В ледяных долах полно калек. Одни сдаются. Другие находят способ.

– Какой? – Ойхо шагнул к нему.

– Тот, что работает, – Лиас плюнул под ноги. – Кто-то привязывает крюк. Кто-то учится драться ногами. А кто-то… – Он бросил взгляд на Аглаю, затем на Рамиса. – Ищет другие пути.

Ойхо последовал за его взглядом. Девочка спала, свернувшись калачиком, пальцы сжимали край шкуры, как будто даже во сне она боялась отпустить. На запястье у неё виднелись тонкие чёрные шрамы. «Нить жизни», так назвал их Рамис.

– Она спасла тебя, – тихо сказал отшельник. – Но ты не хочешь быть спасённым.

Ойхо отвернулся. Он ненавидел эти слова. Ненавидел, что они звучали правдой.

– Я не просил её.

– Мёртвые не просят, – отрезал Рамис. – Ты хотел умереть?

Тишина. Даже Лиас замер, перестав точить нож.

Ойхо закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Ании. Разрезанный живот. Холодные пальцы. Он видел ее каждую ночь.

– Я хотел отомстить, – прошептал он.

Рамис кивнул, как будто ждал этого ответа.

– Тогда научись жить с тем, что осталось. Или умри. Выбор твой.

С этими словами отшельник развернулся и ушёл вглубь пещеры, оставив Ойхо стоять среди кровавых следов.

Лиас, сидевший у входа, фыркнул:

– С таким рвением ты скорее себя прикончишь, чем шиассов.

Ойхо повернулся к нему, глаза горели.

– А у тебя есть идеи, старик? Или только мох жевать да брюзжать?

Лиас не стал спорить. Просто достал из-за пояса метательный нож и бросил его к ногам Ойхо.

– Попробуй левой. Если хватит дури.

Охотник схватил нож, сжал в кулаке. Прицелился в потрёпанную мишень на стене. Бросок.

Мимо. Лезвие ударилось о камень и отскочило, как щепка от волны.

– Дерьмо, – пробормотал он.

– Зато живое, – сказал Рамис из темноты. – А значит – научишься.

Ойхо посмотрел на культю, на кровь, сочащуюся из свежих ран. Потом на нож.

И поднял его снова. Ещё раз. И снова. И снова. Пока рука не начала помнить движение. Пока боль не стала частью его дыхания.

***

Два месяца в пещере Рамиса текли, как густая смола – медленно, клейко, пропитывая каждый день запахом дыма, трав и старой крови.

Пещера жила. Её стены, покрытые древними знаками, мерцали в свете очага – то ли от сырости, то ли от чего-то иного. Иногда Аглая водила пальцем по тонким линиям. Ей хотелось знать, кто нарисовал эти странные узоры? В углу пещеры, за занавеской из кожи небесного ящера, хранились кости, сушёные травы и склянки с жидкостями, которые лучше не разглядывать. В черном котле на очаге вечно что-то кипело, булькало или шептало.

Аглая стала тенью Рамиса. Она носила дрова, перебирала травы, иногда – по его молчаливому кивку – добавляла в отвары свою кровь. Её руки, покрытые тонкими чёрными шрамами, двигались уверенно. Но глаза… они оставались слишком взрослыми для ребёнка.

Лиас не доверял никому. Чаще всего он сидел у входа, точил нож или вырезал что-то из подобранной коряги. В такие моменты старик становился задумчивым и печальным. Иногда он бросал взгляды на тренирующегося Ойхо – то презрительные, то оценивающие. Жевал горький мох, спал чутко и всегда первым слышал, как завывает ветер между скал.

А Ойхо… Ойхо учился. Сначала – просто ходить. Потом – держать нож. Потом – бросать его левой рукой так, чтобы лезвие вонзалось в мишень, а не отскакивало, как щепка. Культя болела, но боль стала привычной, как дыхание. Он не знал, станет ли это силой или проклятием, но чувствовал, что меняется.

Каждое утро он выходил на площадку перед пещерой, где ветер выдул снег до голого камня. Там, под порывами метели, он тренировался до тех пор, пока пальцы не немели, а в висках не стучало яростью.

Однажды Рамис молча взял его за запястье, разжал пальцы и вложил в них не нож, а обломок рога, обмотанный кожей.

– Попробуй.

Это было не оружие, а протез – грубый, тяжёлый, но им можно было бить, цепляться, даже резать, если приноровиться. Ойхо ненавидел его. Ненавидел то, как рог сидит на культе, как кожа натирает кожу. Но через неделю он уже мог разбить им голову козлу.

Аглая наблюдала. Иногда приносила ему воду. Иногда – просто сидела рядом, и тогда Ойхо замечал, как её глаза темнеют, будто в них поднимается пепел.

Лиас говорил, что девочка – демон. Рамис молчал. А Ойхо… Ойхо просто тренировался.

***

Аглая проснулась с хриплым всхлипом. Горло сжалось в спазме. Сон ещё не отпустил – его образы жгли глаза, звуки продолжали звучать в ушах.

Белые стены. Сначала – запах. Тяжёлый, удушливый, смесь ржавого металла и разлагающейся плаценты. Он въедался в ноздри, оседал на языке липкой плёнкой. Голубоватый свет хрустальных шаров, висящих под потолком. Стены дышали, покрытые пульсирующей слизью, она сочилась вниз, как расплавленный воск, с шуршащим звуком лопающихся пузырей.

В прозрачных коробах женщины. Их животы были аккуратно распороты от лобка до грудины. Края ран стянуты серебряными нитями, которые звякали при каждом движении, как колокольчики. Внутри – не дети. Не звери. Что-то другое. В разрезах животов шевелились сгустки черной субстанции, словно плоть сама себя переваривала.

Что-то шевелилось с влажным чавканьем, будто десятки ртов жевали сырое мясо.

Одна из женщин повернула голову. Хруст позвонков. Её зашитый рот растянулся в улыбке – нити впивались в губы, сочилась сукровица. Из разреза на животе выползли пальцы – длинные, с ободранной кожей, с крючковатыми ногтями. Они царапали стенки камеры с противным скрипом ногтя по камню.

– Ты тоже станешь колыбелью, – мягко произнесла женщина. Голос монотонный и равномерный. В нём слышалось бульканье, будто в лёгких застаивается вода.

Аглая попятилась. Под ногами что-то зашуршало. Она посмотрела вниз – из трещин в полу выползали пуповины. Чёрные, блестящие, как переваренные кишки. Они извивались, как слепые змеи, оставляя на металле липкие следы ферментов. Обвились вокруг лодыжек с мокрым шлепком, впитываясь в кожу. По ногам побежала тёплая жидкость – густая, с запахом крови и чего-то химически-горького.

Из тьмы пуповин выползли дети. Их кожа была полупрозрачной, как выделанная кожа горного козла, сквозь неё просвечивали чёрные сосуды. Внутри – что-то двигалось, пульсировало. Они тянули к ней руки, суставы выворачивались с глухим хрустом.

– Мама, мы голодны, – зашептали они хором. Их голоса звучали как скрип ножа по кости.

Один прижался к её животу. Его пальцы, холодные и скользкие, как сырая рыба, впились в плоть. Боль пронзила тело – острая, жгучая, с отзвуком где-то в глубине матки. Аглая закричала, но вместо звука из её рта хлынула тёплая, солоноватая жидкость.

Она проснулась. Горло болело от беззвучного крика. Во рту – вкус крови и желчи. Руки до локтей покрывали чёрные прожилки, пульсирующие в такт учащённому сердцебиению. Они шевелились под кожей, как живые.

– Ты видела, – прозвучал голос Рамиса. Он стоял у котла, его глаза были белыми и мутными, как у мертвеца.

Аглая сглотнула ком в горле. Запах из сна всё ещё витал в ноздрях, смешиваясь с дымом очага. Где-то в глубине живота ныла тупая боль – как будто пальцы из кошмара всё ещё там, внутри.

– Тянуть больше нельзя, – Рамис подошел к девочке и протянул ей деревянную миску с горьким отваром, – через три дня выступаем к Тропе.

Глава 3

Глава 3. Пепел и тени

Тени от костра извивались по стенам пещеры, будто древние духи, шепчущиеся о судьбах живых. Аглая сжала колени, вжимаясь в холодный камень. Её собственная тень на стене росла, вытягивалась, искажаясь в чуждые очертания. Шрамы на её запястьях пульсировали тусклыми тенями. Словно черные мотыльки, пойманные в ловушку.

Пещера была той же, что и всегда. Низкие своды, мерцающие от пламени древние узоры на стенах, запах трав, смешанный с горелым мясом и старой кожей. Но для Аглаи всё изменилось. Воздух вибрировал от невидимой опасности. Кошмар прошедшей ночи всё ещё полз по её мыслям, цепляясь за разум, как паутина за одежду. Даже привычный треск дров звучал иначе – тревожно, будто предостерегая.

Рамис молча перебирал амулеты, изредка бросая на Аглаю задумчивые взгляды. Белые клыки тьерна, черные камни с рек Маарга, кости, испещренные рунами. Каждый предмет он подносил к губам, шептал что-то и лишь затем укладывал в мешок из человеческой кожи. Аглая не понимала, что он говорит, но голос Рамиса изменился. Стал ниже, тяжелее.

– Через три дня выступаем, – сказал он, затягивая ремни на последнем свёртке.

Лиас, сидевший у очага, судорожно сжал пальцы. Костяные амулеты на его запястьях задрожали в предчувствии беды.

– Грисс тебя дери! – он швырнул хлеб, который жевалКрошки разлетелись по полу, точно белые кости, сыплющиеся из треснувшего мешочка. – Всех нас в могилу сведёшь!

Аглая вздрогнула и посмотрела на Лиаса.

– Что уставилась, гриссова девчонка? – Лиас вскочил, опрокинув чашку с чаем. Тёмная жидкость растеклась по столу. – Думаешь я не слышу, как ты кричишь во снах?

Старик рваным движением поднес мешочек с костями предков к лицу.

– Ты не человек! – прошипел он. – Что ты за тварь?

Свободная рука Лиаса легла на рукоятку костяного ножа, убранного в складки ткани на животе.

– Может ты и сама демон? Отвечай! – он был готов. К чему неясно. Но готов.

Аглая отпрянула и обняла себя крепче. Постаралась не показать, как ранят слова. Она знала, что старик не любит её. Но до этого момента не понимала насколько.

Рамис встал между ними. Его тень накрыла Лиаса, как могильный холм.

– Хватит, – голос Рамиса прозвучал громом. Он подошел к Лиасу и положил ему руку на плечо, – Не лезь к девочке. Вспомни, зачем ты сам здесь.

Злость погасла в глазах Лиаса. На смену ей пришла боль. Он ссутулился, его руки задрожали. И вдруг он показался Аглае не страшным, а жалким. Старым человеком, который боится собственных теней.

– Ты прав, – прошептал старик. – Ты всегда прав.

Рамис вернулся к амулетам. А Лиас шаркающими шагами побрел к выходу из пещеры. Аглае показалось, что на его лице блестели слёзы. Или это был просто дым, щипавший глаза?

Девочка подошла к отшельнику. Взяла свисающий пучок трав и начала сноровисто перебирать.

– А что случилось с Лиасом? – Аглая не смотрела на Рамиса. Она сворачивала и разворачивала одну и ту же ветку айры в ожидании ответа. – Он плакал?

– Это его тайна. – отрезал Рамис. И отобрал из рук девочки редкое растение. – Или его покаяние.

Девочка не обиделась, отшельник часто говорил загадками.

– А когда Ойхо придет? – Аглая взяла новую ветку из пучка.

– Сегодня и придет, – Рамис хмыкнул, и отодвинул пучок айры от девочки, – ты готова к дороге?

Аглая опустила голову. Тяжело и протяжно вздохнула.

– Мне страшно, – голос был чуть слышен. – А вдруг я… правда демон?

Рамис аккуратно поднял лицо девочки за подбородок. Его зелёные глаза, обычно холодные, сейчас казались тёплыми, как летнее солнце.

– Все мы немного демоны, девочка, – голос звучал мягко.

– И ты?

– Все. – Он отвернулся. – Иди поешь. Скоро придет Ойхо с добычей.

***

Ойхо вернулся, когда солнце истекало за горизонт рваными клочьями света. Он волочил тушу орона – крупного, мохнатого зверя с широкой спиной и коричневыми пятнами на боках. Шкура дымилась от тепла. На снегу оставалась алая полоса, будто кто-то рассыпал по земле рубины.

Остановившись у входа в пещеру, Ойхо вдруг почувствовал чей-то взгляд. Он резко обернулся.

В кустах шевельнулось что-то большое. Жёлтый глаз сверкнул во мгле – и исчез. Тьерн.

Сердце Ойхо забилось чаще, но не от страха – от чего-то другого, тёплого и липкого, что поднималось из глубины его существа.

Он посмотрел на культю. Под темной кожей что-то шевелилось.

***

Пещера встретила Ойхо уже привычным запахом дыма и сушёных трав. Рамис растирал в ступке что-то, от чего воздух горчил. Аглая сидела у стены, зашивая разорванную сумку.

– Здесь будет достаточно, – бросил охотник, кинув тушу у входа.

Рамис кивнул, осматривая добычу.

– Мы выступаем через два дня.

– Он идёт? – Ойхо кивнул в сторону пещеры, где должен быть Лиас. Но того не было.

– Он скоро вернётся.

– А она? – Ойхо кивнул на Аглаю. Голос его был спокоен, но пальцы сжались в кулак.

Рамис посмотрел на него. Без вопросов. Без пауз. Только взгляд, полный знания.

– Да. Она тоже.

– Зачем? – голос Ойхо стал резче. – Это не место для ребёнка!

Аглая вскочила.

– Я не ребёнок!

В глазах охотника мелькнула темная ярость. Он пристально смотрел на Рамиса.

– Это девочка!

– А ты калека, – Отшельник спокойно встретил взгляд Ойхо. – И всё же ты идёшь.

Аглая вжалась в стену. Её глаза расширились.

– Я… я могу помочь.

Ойхо засмеялся и, резко развернувшись, ударил протезом по стене. Камень треснул, кровь брызнула на рисунки предков.

– Помочь? Ты даже не понимаешь, куда мы идём.

– Понимаю! – воскликнула она, и шкура соскользнула с её худых плеч. – Я…

– Заткнись! – он шагнул вперёд, и девочка отпрянула, ударившись спиной о камень. – Ты не понимаешь! Только смерть, которая сначала заберёт тебя, потом нас, а потом…

Рамис встал между ними.

– Довольно.

Охотник скрипнул зубами. Его культя дернулась. Он замер.

– Я ухожу до завтра, – сказал отшельник. – Готовь провизию.

Он вышел. Ветер захлопнул шкуру за ним.

Аглая стояла, сжимая сумку.

– Я не боюсь, – сказала она, но её голос дрожал.

Ойхо посмотрел на эту хрупкую девочку с глазами цвета пепла. И понял: она лжёт.

***

Ночь была плотной. Холодной. Беззвёздной. Даже тени не двигались, будто боялись чего-то.

Лиас вернулся тихо. Будто не хотел быть услышанным. Но Аглая заметила, как он касается лица. Словно проверяет, не осталось ли следов боли. Он не просил прощения. Не говорил ничего. Просто прошел мимо огня к своему углу. И устроился на шкурах, отвернувшись к стене.

Ойхо молча разделывал тушу орона. Было видно, что ему непривычно использовать протез. Иногда скиннер срывался, но охотник лишь крепче сжимал челюсти и поправлял тушу. Слышался звук разрезаемой плоти и падающих капель крови. И вой ветра, что скользил между скал, как старый пес.

Аглая смотрела на них. На этих мужчин, потерянных в своих историях. Она не знала, какой её путь. Но сегодня она снова хотела жить.

– Я помогу с едой, – сказала она, беря нож. – Давай я буду резать?

***

Аглая сидела за грубым столом, нарезая мясо на тонкие полоски. Ойхо разделывал шкуру орона, движения были резкими, механическими. Но в них не было злости. Только усталость.

– Ойхо, – начала она. – А ты бывал за Красным океаном?

Он покосился на неё, прищурившись. Скиннер на мгновение замер.

– Бывал.

– Ооо! – глаза девочки заблестели. – А правда, там трава синяя? И деревья… они же светятся ночью?

Ойхо воткнул скиннер в тушу.

– Ночью там ничего не видно. Только волны. И голодные птицы, которые могут выклевать глаза за один вздох.

– А бабочки? – не сдавалась она. – Рамис говорил, что они большие, как ладонь. Что на них можно летать!

– Рамис много чего говорит. – Охотник рванул мясо. Сухожилия хрустнули.

– Но ты видел бабочек?

Ойхо бросил окровавленный кусок мяса в котел. Посмотрел на неё долгим взглядом – таким, каким смотрят на ребёнка, который ещё не знает, что мир не сказка.

– На тех бабочках летают только мёртвые.

Тишина повисла между ними густым туманом. В углу пещеры раздался скрип. Охотник мгновенно развернулся, левая рука уже сжимала скиннер. Но это был всего лишь Лиас, повернувшийся на спину. Аглая непроизвольно потрогала шрам на запястье и опустила голову, но ненадолго.

– А ты знаешь, почему они так делают? – она прошептала. – Почему оставляют после себя только страх?

Он ответил не сразу. Вытер нож о штаны. Проверил ремешок скиннера, будто искал опору в привычном жесте.

– Они не оставляют страх. Они забирают всё, кроме него.

Она больше не спрашивала. Сидела, глядя на огонь, и думала о том, что он не злой.

Просто забыл, как быть живым.

***

Они нашли деревню на третий день пути. Земли рода Ааргов.

Дома, некогда крепкие, срубленные из вековых сосен, лежали в руинах. Словно кто-то прошелся по ним гигантским кулаком. Дерево вокруг проломов почернело, покрылось странной слизью, которая пульсировала в такт ветру, как живая.

Воздух был тяжёлым, как туша убитого зверя. Запах гари и чего-то сладковато-гнилого щекотал ноздри и оседал на языке горьким привкусом. Ни криков птиц, ни скрипа уцелевших дверей. Только тихий, мокрый шорох, будто где-то в глубине развалин что-то дышало.

Ойхо шагнул первым. Культя под грубым протезом сжалась, будто чувствуя опасность. Он чувствовал что-то лишнее. Что-то, что впилось в его плоть глубже, чем он хотел бы признать. Глаза охотника, холодные и острые, сканировали каждую деталь. Отсутствовали не только люди и животные, но и насекомые. Следы на земле, не ног, а чего-то волочащегося. Брызги на стенах домов, слишком темные для крови.

Аглая шла за ним, её пальцы вцепились в край его плаща так, что костяшки побелели. Она старалась не смотреть по сторонам, но избежать этого было невозможно.

Первое тело они нашли у колодца. Мужчина. Его руки были раскинуты в стороны, пальцы растопырены – не в мольбе, а будто он ловил что-то перед смертью. Живот распорот не ножом – края были неровными, зубчатыми, будто его разорвали изнутри. Кишки вытянуты в длинную, аккуратную спираль.

Аглая первой заметила, что у мертвеца нет языка. Пустой рот был растянут в беззвучном крике, а из горла торчал конец кишки, будто он пытался выплюнуть собственные внутренности перед смертью. В пустых глазницах шевелились черные нити, тонкие, как паутина.

– Шиассы, – прошептал Лиас, и его голос дрогнул.

Рамис молчал. Его лицо было каменным, но в глазах, таких же пустых, как колодец перед ними, бушевала буря.

Они шли дальше. Первый дом был разрушен до основания. Второй – забит телами. Третий – пуст, но на полу рисунки. Руны, начертанные кровью. Символы, которые Рамис не знал.

– Это не шиассы, – пробормотал он. – Это фанатики.

– Свои? – спросил Лиас. Его голос дрожал.

– Нужно найти дом шамана, – Рамис посмотрел на Ойхо. Охотник кивнул ему в ответ.

Они двинулись дальше. Следующее, что они увидели, заставило даже Ойхо остановиться.

Беременная женщина. Она висела головой вниз над колодцем, привязанная за ноги веревкой Мертвые глаза побелели. Рот зашит серебряными нитями. Живот аккуратно вскрыт. Внутри что-то пульсирующее, покрытое черной слизью и хитином. С каждым движением из разреза сочилась густая, черная жидкость, оглушающая запахом гнилых яиц, плесени и мочи.

Аглая отвернулась. Её стошнило.

– Они… не убивали, – сдавленно сказал Рамис. – Они создавали.

Ойхо подошёл к следующему дому. Там, среди обломков, лежала семья – мужчина, женщина и двое детей. Их тела были сшиты вместе. Не просто связаны. Соединены. Кожа к коже, кость к кости, в уродливый, шестирукий комок. Лица застыли в выражении ужаса.

Охотник узнал мужчину.

– Гард… – прошептал он.

Это был его старый знакомый. Жизнерадостный человек, с которым он когда-то делил костёр в ледяных долах. Теперь его рот был зашит той же серебряной нитью, а в глазах плавали черные точки, как личинки в гниющем мясе.

Ойхо сжал кулак. Под кожей культи что-то зашевелилось сильнее.

– Мы идём дальше, – сказал Рамис. – Они близко.

Аглая посмотрела на Ойхо. Его взгляд был тяжелым, как металл. Ни капли страха. Только ярость внутри, тлеющая как уголь под пеплом.

Он кивнул.

– Идём.

И они двинулись вглубь деревни, где тьма сгущалась, словно живая. Где-то впереди, в самом сердце кошмара, что-то ждало их.

***

Последнее уцелевшее строение в разрушенном поселении стояло неестественно целым, будто сама смерть пощадила его для какой-то особой цели. Из-под приоткрытой двери сочился желтоватый свет, похожий на гной из незаживающей раны.

– Кто-то жив… – прошептал Лиас. В его голосе не было надежды. Только усталая готовность.

Ойхо толкнул дверь протезом. Внутри пахло травами и чем-то кислым – как прокисшее молоко, смешанное с кровью. В центре комнаты, у разбитого алтаря, сидел Дорс. Шаман рода Ааргов медленно раскачивался, и бусины в его спутанных волосах звенели похоронным перезвоном. Его лицо покрывали засохшие слезы, смешанные с сажей, а в дрожащих руках он сжимал расколотый тотем.

– Они… они пришли ночью… – голос Дорса был похож на скрип несмазанных колес погребальной телеги. – Я… я пытался…

Аглая сделала шаг вперед, ее рука потянулась к шаману. В этом движении было то, что уже давно выжгли из остальных. Чистое, неразумное сострадание.

Шаман вскинул голову. Его глаза – желтые, как болотные огни – расширились. Он двинулся с нечеловеческой скоростью, костлявые пальцы впились в горло девочки.

– Ты! – зашипел он. – Ты должна была быть среди избранных!

Лиас рванулся первым. Его костяной нож блеснул в воздухе. Но Рамис, словно предвидя это, перехватил старика – жилистая рука сжала запястье Лиаса с силой капкана.

– Не так быстро, – голос отшельника звучал спокойно, как лед на глубинном озере.

Ойхо даже не думал действовать – его тело двинулось само. Протез, притихший было после долгого пути, вдруг ожил, рванувшись вперед с собственной волей. Острие рога вонзилось шаману в бок, вырвав хриплый стон. Аглая рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух.

Дорс скорчился на полу. Его дыхание стало мокрым и прерывистым, но в глазах все еще горело странное просветление.

– Глупые… Они даруют великое знание… – булькал он, сплевывая кровь.

Ойхо опустился перед ним на корточки. Он помнил Дорса молодым – того, кто когда-то делил с ним кадку с медом на празднике урожая. Теперь от того человека не осталось ничего.

– Где шиассы? – спросил он тихо.

Шаман захихикал. Рамис достал из складок одежды тонкий металлический прут – инструмент для вскрытия ран. В его движениях не было злобы, только холодная методичность.

– Начнем с ногтей, – сказал он спокойно, поворачивая инструмент в пальцах.

Час спустя хижина была залита кровью. Дорс больше не смеялся. Он лежал, привязанный к своему же алтарю, превращенный в кровавый обрубок. Его тело стало холстом, на котором Ойхо и Рамис выписывали кровавые узоры. Лиас отвернулся к стене, прикрывая глаза Аглае, но девочка все видела.

– Последний шанс, – прошептал Ойхо, прижимая раскаленный докрасна нож к глазнице шамана. – Где они?

Дорс зашевелил окровавленными губами.

– В… в утробе… – хрип шамана был едва слышен. – Все… в утробе…

Ойхо медленно, с мокрым хрустом, вдавил нож глубже. Шаман задергался в последней агонии, затем обмяк.

Тишина. Только тяжелое дыхание Ойхо нарушало покой. Он смотрел на свое творение и чувствовал… ликование. Теплую волну, поднимающуюся из культи, заполняющую всё его существо.

Он поднял глаза и встретил взгляд Рамиса. Отшельник наблюдал за ним с холодным интересом.

– Ты перестарался, – заметил Лиас, шаркая ногой по окровавленному полу.

Ойхо резко встал.

– Он получил по заслугам.

Аглая, все еще бледная, прижималась к Лиасу. Старик гладил девочку по волосам и смотрел на алтарь. Рамис медленно кивнул.

Ойхо вышел в ночь. Его руки дрожали, но не от отвращения. Он боялся себя. Боялся той части, которая радовалась боли другого.

А под кожей что-то шевелилось в такт его мыслям.

***

Огонь пожирал деревню с неестественной жадностью. Пламя лизало почерневшие бревна, вздымаясь к небу кровавыми языками. Рамис стоял посреди площади, его тень колыхалась на горящих стенах, как призрак. В протянутой руке он держал связку сухих трав – полынь, чертополох, кору священного древа. Дым от них вился сизыми змеями, обвиваясь вокруг тел, сложенных в центре поселения.

– Великий Огонь, – голос отшельника звучал глухо, будто доносился из-под земли, – прими этих несчастных. Очисти их души от скверны.

Аглая стояла поодаль, завернувшись в шкуру. Ее глаза слезились от дыма, но она не отводила взгляда от погребального костра. Ветер шевелил ее волосы, смешивая запах гари с ароматом сушеных трав, которые она зашила в подкладку плаща – так учил Рамис.

Ойхо наблюдал за огнем иначе. Его пальцы непроизвольно сжимались в кулак, а в глубине культи пробегали странные мурашки – будто что-то там внутри тянулось к пламени. Он отвернулся, плюнул в сторону и спросил:

– Куда теперь?

Рамис не ответил сразу. Он бросил в огонь очередную горсть трав, и пламя на мгновение стало белым, ослепительным.

– Боги укажут путь, – наконец произнес он, вытирая ладони о грубую ткань одежды.

– А Тропа? Как далеко?

Отшельник повернулся к нему. В его глазах отражались языки пламени, делая взгляд пугающе живым.

– Когда солнце семь раз взойдет над нашими следами, мы увидим начало Тропы.

Ойхо хмыкнул. Он ненавидел эти загадки. Ненавидел, что Рамис всегда знал больше, чем говорил. Но спорить не стал – в конце концов, именно отшельник вытащил его с того света.

Тени от костра удлинялись, сливаясь с ночью. Деревня догорала, оставляя после себя лишь угли да пепел, кружащийся в холодном воздухе. Рамис закончил молитву, и последние слова повисли в тишине.

– Идём, – сказал он просто, повернувшись к остальным.

Они двинулись в путь, оставляя за собой чёрные руины. Аглая шла последней, оглядываясь на пылающие дома. Ей казалось, что в пламени мелькают тени – будто души погибших машут им вслед. Она потёрла глаза. Усталость давала о себе знать.

***

Ночлег устроили в небольшой роще, где деревья, словно древние стражи, образовали полукруг, защищающий от ветра. Аглая разожгла костёр, её руки автоматически выполняли привычные действия: сложила ветки, высекла искру, раздула пламя. Огонь затрещал, оживляя ночь.

– Ужин будет готов скоро, – прошептала она, помешивая котёл с похлёбкой.

Ойхо сидел чуть поодаль, точа лезвие скиннера. Его взгляд был устремлён в темноту, но мысли явно бродили где-то далеко. Лиас копошился у своего мешка, что-то бормоча под нос. Рамис стоял на краю круга света, его фигура сливалась с ночью, только глаза сверкали, отражая пламя.

– Ты так и не сказал, куда мы идём, – нарушил молчание Ойхо, не отрываясь от ножа.

– Я сказал, – ответил Рамис. – К Тропе.

– А где она начинается?

Отшельник медленно повернулся к нему.

– Когда солнце семь раз взойдёт над нашими следами, ты увидишь её начало.

Ойхо сжал зубы. Эти загадки бесили его.

– И что тогда? Пройдём Тропу – и станем сильнее?

– Если боги позволят.

– А если нет?

Рамис замолчал. Его взгляд скользнул по Аглае, затем вернулся к Ойхо.

– Тогда мы станем частью этой земли. Как они. – Он кивнул в сторону догорающей деревни.

Тишина снова накрыла их, на этот раз тяжёлая, как предгрозовое небо. Аглая разлила похлёбку по мискам, но есть никто не спешил. Даже Лиас, обычно не пропускавший ни одной трапезы, лишь ковырял ложкой в своей порции. Ужин прошел в тишине. После еды Аглая сразу свернулась калачиком у огня и заснула.

– Первую вахту беру на себя, – пробормотал Ойхо, проверяя остроту скиннера.

Рамис кивнул и отошел к своему мешку. Лиас уже храпел, укрывшись старой шкурой.

Ночь была тихой. Ни криков сов, ни шороха мелких зверьков в кустах. Ойхо сидел, прислонившись к дереву, и смотрел на звезды. Культя ныла, но это была знакомая боль, почти успокаивающая.

Его разбудил тихий стон. Аглая металась во сне, ее пальцы впились в шкуру, на лбу выступили капельки пота. Её сон был беспокойным, полным шёпотов и теней.

Ойхо хотел было разбудить девочку, но остановился. Пусть спит. Кошмары были лучше реальности, через которую ей пришлось пройти.

И тут он увидел тени. Две темные фигуры стояли в отдалении, на границе света от догорающего костра. Высокие, слишком высокие для людей, с неестественно вытянутыми конечностями. Они не двигались, просто наблюдали.

Ойхо медленно поднял скиннер. Под кожей культи что-то дернулось, будто в ответ на приближающуюся опасность.

– Рамис, – прошептал он.

Но когда отшельник поднял голову, теней уже не было. Только ветер шевелил траву, да где-то вдалеке прокричала ночная птица.

– Что? – спросил Рамис, протирая глаза.

Ойхо покачал головой:

– Ничего. Показалось.

Утром они нашли следы. Чужие. Длинные и глубокие, с глубокими царапинами от когтей на концах. Между следами были промежутки, будто тот, кто оставил их, не шёл, а прыгал. Земля будто болела там, где ступало нечто – снег вокруг следов желтел, как гнойная рана, а трава скручивалась в чёрные жгуты.

– Шиассы? – спросил Лиас, бледнея.

Рамис опустился на колени, провел пальцами по следу.

– Нет. Что-то другое, – голос Рамиса был спокоен, но в глазах читалось напряжение

Аглая почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Может, нам стоит поторопиться? – тихо предложила она.

Рамис кивнул.

Они двинулись в путь, оставляя за собой не только пепел деревни, но и тайну ночных следов. Что-то шло за ними.

Глава 4

Глава 4. Пир тьмы.

Болото расстилалось перед ними мертвенной пеленой. Воздух застыл густым маревом, пропитанным запахом стоячей воды – терпким, как кора ивняка, с едким оттенком болотного газа, от которого першило в носу и горле. Вода, чёрная и маслянистая, пузырилась под ногами. Каждый шаг вызывал противный хлюпающий звук. Казалось, сама трясина чавкает, пережевывая их следы.

Туман висел неподвижным саваном, обволакивая искривленные стволы болотных сосен.  Их ветви, покрытые седыми лишайниками, скрючились в немом страдании. Кора потрескалась, как старая кожа, обнажая под собой млеющий, белесый слой. Вода стояла черным зеркалом, лишь изредка вздрагивая от падающих с листьев капель, тяжелых как расплавленный свинец.

– След в след, – предупредил Рамис, прощупывая путь посохом, обтянутым кожей горной гадюки. Его голос звучал приглушенно, будто из глубины колодца.

Аглая послушно ставила ноги в отпечатки его сапог. Она устала от изматывающей дороги. Еще вчера они прорубали себе дорогу сквозь колючие кустарники вольковки, а сегодня – болото. Под тонким слоем воды скрывалась предательская жижа. Продавленные мягкие ямки быстро наполнялись мутной серой водой. Тишину нарушал гул насекомых. Идти было сложно.

Лиас плелся позади Аглаи, проклиная всё на свете. Его сапоги, некогда крепкие, теперь размокли, и ледяная вода просачивалась внутрь, хлюпая при каждом шаге. Ноги онемели, пальцы скрючило от холода, и каждый шаг отдавался ноющей болью в суставах.

– Гриссовы кровососы! – внезапно взревел он, шлепнув себя по шее. Кровь тут же выступила из раздавленного насекомого, смешавшись с потом. – Да откуда вас столько?!

Ойхо, замыкающий шествие, не ответил. Его внимание привлекло странное движение в воде – крупные пузыри, поднимающиеся к поверхности. Они лопались с тихим бульканьем, выпуская вонь тухлых яиц. Рука сама потянулась к скиннеру. Но было поздно.

– Лиас!

Старик оступился. Земля под ним разверзлась. Один миг – и он погрузился по пояс в чёрную жижу. Трясина сомкнулась вокруг его бедер мертвой хваткой. Лиас забился, пытаясь вырваться, но чем сильнее он дёргался, тем быстрее уходил вниз. Топь засасывала его с пугающей, почти разумной скоростью.

Ойхо бросился вперёд. Его протез вонзился в грязь, но под тяжестью собственного тела он начал погружаться. Холодная слизь просочилась за голенище, вызывая тошнотворное ощущение. Густая, как смола, топь обняла его бёдра, заползая под одежду. Липкая и отвратительная.

– Рамис! – крик Аглаи потерялся в болотной тиши.

Посох отшельника метнулся как живой.  Древко, покрытое резными рунами, протянулось к ним, как спасительная ветвь.

– Хватайтесь!

Лиас ухватился за посох, его пальцы, скользкие от тины, скользили. Ойхо добавил силу своей хватки. Мышцы горели от напряжения, но трясина не хотела отдавать добычу.

С громким чмоком болото отпустило старика. Он рухнул на тропу, выплевывая комки тины. Его одежда была пропитана чёрной жижей, а изо рта вытекала струйка мутной воды.

– Ненавижу эти гриссовы топи, – прохрипел Лиас, вытирая лицо.

Ойхо вытер рукавом лоб. Протез скрипнул, когда он опустил руку. Под кожей что-то шевелилось – будто сама трясина оставила в нём частичку себя. Скрип протеза смешивался с кашлем Лиаса, который всё ещё пытался отдышаться после выхода из болота.

Рамис молча наблюдал, его глаза сузились до щелочек, словно он слушал что-то, чего никто другой не мог услышать.

– Идём, – прошептал он, но голос его звучал как эхо в пустой пещере.

***

Остров был небольшим – клочок сухой земли размером с телегу, окружённый со всех сторон чёрной, дышащей болотной жижей. Кое-где из воды торчали коряги, похожие на скрюченные костяные щупальца, а воздух всё ещё пах серой и гнилью, но хотя бы здесь, на этом пятаке, можно было перевести дух.

Рамис развел костер, используя сухие ветки из своей походной сумки. Огонь затрещал, отбрасывая дрожащие тени на их измождённые лица. Дым, густой и едкий, поднимался вверх, смешиваясь с туманом, но зато отпугивал тучи комаров, которые до этого буквально пировали на их потной коже. Кожа зудела от укусов и сырости.

– Вот бы сейчас кадку мёда… – мечтательно протянул Лиас, выжимая из бороды струйку мутной воды. В его густой, седой растительности застряли кусочки тины, веточки и что-то, что могло быть либо личинкой, либо очень несчастным жуком.

– Или сухие портки, – добавил Ойхо, бросая в огонь ещё одну горсть мха. Его протез, покрытый болотной слизью, тускло поблёскивал в свете пламени.

Аглая, сидевшая напротив, вдруг рассмеялась:

– Представляю, как вы вдвоём сидите у костра в одних портках.

Лиас нахмурился, выковыривая из бороды очередной комок грязи.

– Лучше не представляй, девочка, – проворчал он. – А то ещё испугаешься.

– Да уж, – хмыкнул Ойхо, оглядывая старика. – Твоя борода – это целый склад припасов. Вон там, кажется, даже лягушка застряла.

– А у Рамиса, выходит, даже хранить негде, – хихикнула Аглая, бросая взгляд на отшельника.

Рамис, сидевший чуть поодаль, вдруг улыбнулся. Его абсолютно лысая голова, без единого волоска, блестела в свете костра, как отполированный камень.

– В долах говорят: «Если можешь шутить – значит, не все потеряно».

– Тогда мы спасены, – пробормотал Ойхо, разминая онемевшие пальцы.

Они ели в тишине, слушая, как где-то вдали кричит ночная птица. Резко, одиноко, будто сама тьма подаёт им знак.

Аглая притихла, глядя на огонь. Ей вдруг стало смешно: вот они, четверо – лысый отшельник, старик с болотом в бороде, однорукий охотник и она, девочка, которая не знает, кто она на самом деле.

– Жаль, у нас нет мёда, – вздохнула она.

– Жаль, у меня нет волос, – невозмутимо добавил Рамис.

Лиас фыркнул, выплёвывая очередной кусочек тины.

– Повезло тебе. А я вот как мешок с грязью теперь.

Ойхо хмыкнул, бросая в огонь последнюю веточку. Искры костра взметнулись вверх, освещая их усталые лица.

***

Сумерки сгущались над болотом, окрашивая воздух в сизую, удушливую мглу. Туман сгустился, превратившись в молочную пелену, сквозь которую лунный свет пробивался мертвенными бликами. Аглая осторожно ступала к месту уединения по краю островка, где корни полузатопленных деревьев образовывали природную ширму. Влажный воздух прилипал к коже, смешиваясь с потом и оставляя солоноватый привкус на губах.

– Далеко не уходи, – предостерегающе прозвучал голос Рамиса.

Она кивнула, не оборачиваясь. А через несколько шагов ощутила незримое давление на затылок. Она почувствовала присутствие. То самое чувство, когда кто-то смотрит тебе прямо в душу через дыру в стене. Воздух стал густым, как сироп. Болото решило вобрать в себя каждый звук. Даже привычное кваканье лягушек и гул насекомых стихли, оставив после себя звенящую, угрожающую тишину.

Тени между искривлёнными стволами деревьев шевелились неправильно – не от ветра, которого не было, а будто по собственной воле. Они играли с ней. То вытягивались в человеческие фигуры с неестественно длинными руками, то сжимались в клубки, похожие на спящих пауков. Одна из теней на мгновение приняла очертания женщины с пустым лицом – просто гладкий овал кожи, где должны быть глаза, нос, рот…

– Кто здесь? – выдохнула Аглая. Собственный голос показался ей чужим, приглушённым. Язык прилип к нёбу от внезапной сухости во рту. Девочка замерла, ощутив лёгкий шелест. Будто кто-то провёл ладонью по мокрой коже.

Ответ пришел не в словах. Что-то холодное и твердое, как кость, толкнуло ее между лопаток. Мир перевернулся.

Болотная вода захлестнула её раньше, чем она успела вздохнуть. Маслянистая жижа хлынула в рот, горькая, словно ржавый металл, с привкусом гнили и старых костей. Аглая билась, но трясина держала её крепко – как мёртвая матка, которая никогда не отпускает своих детей. Корни скользили между пальцами, холодные и скользкие, будто внутренности какого-то древнего чудовища. Кожа на ногах покрывалась мурашками от липкой воды, а мышцы напрягались, словно кто-то невидимый тянул их вниз. Лёгкие горели, требуя воздуха, но вместо него в горло вливалась только ледяная, вонючая грязь, которая обжигала изнутри, как раскалённый уголь.

Последнее, что она увидела перед тем, как тьма поглотила сознание – бледную до синевы руку, протянутую из темноты. Слишком длинную. С пальцами, которые гнулись не там, где должны. Дальше только тьма. Не сон. Не забытье. Ничто.

Очнулась она с ощущением, будто ее выплюнули обратно в мир. Сухая. Совершенно сухая.

Даже волосы, эти предатели, обычно первыми промокающие до нитки, лежали сухими и мягкими, как будто она только что отошла от очага, а не была проглочена и выплюнута самим болотом.

– Кошмар, – прошептала она, но слово застряло в горле комком.

Потому что след был реальным. Один-единственный. Длинный. Узкий. С глубокими царапинами когтей на концах.

И тогда она почувствовала странное тепло в груди, пульсирующее, живое. Едва уловимое, как червь в яблоке. Как личинка под кожей. Что-то проснулось. И теперь наблюдало за ней изнутри ее же собственного тела.

***

Она вернулась тихо. Тепло в груди пульсировало в такт с потрескиванием костра. Каждая искра, взлетающая в ночь, тянула за собой ниточку сознания Аглаи вверх, к звездам. Веки стали тяжелыми, как две мокрые тряпки, пропитанные усталостью. Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в сон – хриплый вздох Лиаса и шепот Рамиса, похожий на скрип старых страниц:

– Спи, дитя. Завтра будет…

Голос оборвался. И мир перевернулся. Свет. Яркий, резкий, режущий глаза. Не пламя костра, не светлячки в болотном тумане, а ровные, холодные блики, будто отражение луны в идеально гладком металле. Аглая зажмурилась, но образы продолжали прожигать веки. Белые стены, гладкие, как лед, но теплые на ощупь. Слишком чистые, слишком правильные. Воздух пах… странно. Чистый, словно она вдыхала дождь, падающий на раскаленные камни.

Она стояла на… «Корабль» – подсказал внутренний голос. Под ногами вибрировала поверхность, издавая едва слышный гул, словно где-то в глубине работало огромное сердце. Стены изгибались плавными линиями, свет исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. В воздухе висели странные символы – не руны, а нечто иное, меняющее форму прямо на глазах.

Двое шиассов стояли в центре помещения. Их маски были сняты, открывая лица – бледные, почти прозрачные, с тонкими чертами и большими глазами. Они говорили на странном языке, но Аглая почему-то понимала слова.

– Пробы с Земли показывают улучшения, – сказала женщина. Ее голос звучал как шелест шелка по металлу. Длинные тонкие пальцы касались поверхности стола, и там оживали изображения – горы, леса, те самые места, где жил Ойхо, но увиденные словно с высоты птичьего полета. Аглая видела такие картины с вершины скалы, где была пещера Рамиса.

Мужчина покачал головой.

– Слишком медленно. Наш флот не продержится больше пяти циклов. Дети… – Он замолк, и в его глазах мелькнуло что-то, что Аглая не ожидала увидеть у этих существ. Боль.

Женщина сделала странное движение – подошла ближе и обняла его. Их тела слились в танце, медленном и печальном.

Потом они подошли к стене, и она… исчезла. Открылся вид на… Аглая замерла. Черное небо, усыпанное миллионами огней. И внизу – огромный шар, голубой и белый, с коричневыми и зелеными пятнами.

– Земля, – прошептала женщина, и в ее голосе звучала тоска. – Дом, который забыл.

Аглая хотела закричать, спросить, что это значит, но в этот момент мужчина повернул голову и посмотрел прямо сквозь нее.

Аглая проснулась с резким вдохом. Сердце стучало так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Костер почти догорел. Рамис сидел напротив, его блестящая лысина отражала тлеющие угли. Он смотрел на нее. Не просто смотрел – изучал.

– Ты кричала во сне, – сказал он. Его голос был ровным, но во взгляде плавали подозрительные искорки.

– Кошмар, – пробормотала Аглая, отводя взгляд.

Она потрогала свое мокрое от пота лицо. И все же…

Она помнила. Голубой шар. Черное небо с огнями. Земля…

***

Еще три дня ноги вязли в черной жиже, оставляя за собой кровавые следы от разодранной кожи. Еще три ночи они спали, прижавшись друг к другу, пока туман облизывал их лица холодными языками. И вот, наконец, перед ними открылась пещера.

Она зияла в скале, как пустой глазницей. Каменные веки нависали над входом, покрытые лишайником цвета запекшейся крови. Воздух здесь был другим – тяжелым, словно пропитанным древним страхом.

Лиас со стоном опустился на большой камень недалеко от пещеры. Переход через болото дался ему трудно. Старик харкнул, плюнув в сторону. Его борода, обычно пышная, теперь висела мокрыми сосульками.

– Гриссова пещера. Чувствую, кости мои здесь останутся… – прошептал он.

Ойхо молча прошел вперед. Его протез царапал камень, оставляя белесые следы. Последние дни он почти не говорил, только сжимал кулак, когда думал, что никто не видит.

Рамис сосредоточенно искал что-то в сумке. Пальцы бережно перебирали желтоватые свертки из человеческой кожи.

Аглая остановилась, глядя на темный провал. Внутри что-то царапнуло. Не физически, а в самой тьме. В тех уголках сознания, куда лучше не заглядывать.

– Рамис… – она обернулась к отшельнику. – Что такое «Земля»?

Он замер. Его лысая голова медленно повернулась, глаза сузились. Он долго смотрел на Аглаю, словно пытаясь прочесть её мысли.

– Где ты услышала это слово?

– Не знаю… – она отвела взгляд. – Приснилось.

Рамис отвернулся. Его пальцы сжали сверток так, что костяшки побелели.

– Когда-то так звали Ордэму. – голос отшельника звучал глухо. – Что еще тебе снилось, девочка?

Аглая покраснела, её руки дрожали, хотя она пыталась скрыть это. Она знала, что рассказать про видение нужно. Как и про то, как она погрузилась в воду. Но слова застревали в горле, будто кто-то невидимый держал их там.

– Ничего. – соврала она.

***

Тени ожили. Сначала просто шевеление в темноте, едва уловимое, как движение червей под кожей. Потом запах – прогорклый, сладковатый, как испорченный мед. Они вышли. Зараженные.

Пятеро существ, двое из которых уже начали терять человеческие черты. Одетые в лохмотья из лоскутов человеческой кожи, сшитых сухожилиями, еще влажными на изломах. На груди одного болталась высушенная младенческая ладонь, пришитая за запястье.

Эти двое явно были старшими. Они держались чуть впереди. Вместо носа зияли дыры, затянутые грубыми стежками. Губы срезаны, желтые зубы обнажены в вечной оскале.

Первый заговорил. Вернее, зашипел черным шевелящимся обрубком в горле.

– Нельзя входить без жертвы! – булькающая речь выплеснулась вместе с коричневой слюной.

Лиас рванулся за ножом. Медленно. Слишком медленно. Клинок зараженного вошел в его живот с мокрым звуком, каким вспарывают спелую дыню. Старик ахнул, и из его рта брызнула алая пена.

– Грисс! – крик Аглаи прозвучал как сигнал.

Ойхо уже летел вперед, и мир сузился до точки ярости.

Первый удар. Протез, этот кусок рога и ненависти, врезался в лицо говорившего с хрустом ломающихся хрящей. Череп не просто треснул – он взорвался, как как череп ребёнка под колесом телеги. Теплые осколки кости впились в щеку Ойхо, а мозговая масса, серая и розовая, брызнула на скалу горячими каплями.

Второй зараженный замахнулся. Ойхо поймал его руку. Кости запястья хрустнули, как сухие ветки, под пальцами, превратившись в мокрую кашу. Протез вошел в глазницу, проткнув желатиновый шар яблока, скользнув по кости, пока не уперся в заднюю стенку. Хруст. Ойхо провернул культю, и глазница превратилась в кровавое месиво.

Третий атаковал сзади. Ойхо развернулся, схватил за волосы, грязные, слипшиеся от чего-то липкого. И ударил головой о скалу. Два. Три. Четвертый удар оставил на камне узор, похожий на странную фреску. Голова зараженного в руке сплющилась, а тело еще сотрясали посмертные мышечные судороги. Гнев не утихал, а только копился, как грозовая туча перед ударом молнии.

Четвертый зараженный, совсем мальчишка с прыщами на щеках, замер. В его глазах читался ужас – настоящий, человеческий. Ойхо не остановился.

Рогом протеза он прижал юношу к скале. А его пальцы впились в челюсть. Кожа растянулась, побелела, потом порвалась с мокрым чавкающим звуком. Мышцы, белые и гладкие, лопнули одна за другой. Челюсть оторвалась с куском горла, обнажив язык, который еще дергался, как пойманная рыба.

Пятый упал на колени.

– Пожалуйста… – прошептал он, и Ойхо увидел, что у этого нет зубов, только черные дыры в деснах.

Скинер вошел в горло легко, как в масло. Охотник провернул его, чувствуя, как лопается трахея. Кровь хлынула горячим фонтаном, обдав его лицо, попадая в рот. Соленая, как слезы.

И тогда… Она стояла там. Ания.

Ее кожа была того мертвенно-белого цвета, каким становится плоть, пролежавшая неделю в воде. Волосы белые, как у старухи. В руках – сверток.

Ойхо знал, что там. Их ребенок. Тот, которого он никогда не увидит.

– Что я делаю… – прошептал он, и впервые с момента, когда он нашел убитую жену, в его голосе была не ярость, а ужас.

Он посмотрел на свои руки. Они были красными. Они были пропитаны кровью, как будто кожа сама сочилась алым. Между пальцами застряли клочья волос, кусочки плоти. На протезе – осколки костей и мозга. Желудок сжался, выворачиваясь наизнанку, но рвать было нечем, только желчь.

– Ты стал хуже их, – шелестел в голове чужой голос. И он не мог возразить.

Протез давил, культя под ним шевелилась. Словно у него росла новая рука…

Аглая смотрела на него.

В ее глазах Ойхо увидел то, что никогда не хотел видеть – чистый, животный страх. Не перед врагами. Перед ним.

И в этот момент он понял – монстры здесь не они. Настоящий монстр смотрел на него из отражения в луже крови.

***

Тишина после резни была густой, липкой. Запах битвы плотно въелся в кожу, осел горечью на языке. Металл, экскременты и тухлые распоротые кишки. Лиас хрипел у скалы, его пальцы, липкие от собственной крови, судорожно сжимали рану на животе. Каждый вдох давался с булькающим присвистом, будто в груди у него варилось что-то нехорошее. Алая лужа медленно растекалась под ним, впитываясь в серый камень.

Аглая прижимала к ране тряпку, но кровь пропитывала ее мгновенно, теплая и живая, контрастирующая с мертвенной бледностью лица старика. Рана Лиаса пульсировала, как глазное яблоко во сне, когда веки дрожат перед пробуждением.

– Он уходит, – прошептала она, голос сорвался. – Рамис, он уходит!

Отшельник стоял над ними, его лысая голова в полумраке пещеры казалась черепом, вываренным до белизны. Глаза, темные, как дно колодца, были прикованы не к Лиасу, а к Ойхо. Охотник стоял поодаль, опершись о скалу, дыша тяжело, как загнанный зверь. Его руки дрожали. На протезе висели клочья чего-то темного – волос, кожи. Он смотрел на свои руки, и чувствовал тошноту.

– Рамис! – крик Аглаи был полон отчаяния.

Отшельник медленно перевел взгляд на Лиаса. В его глазах не было ни жалости, ни надежды. Только холодная констатация факта, страшнее любого приговора.

– Плоть порвана. Дух истекает. Только Тьма может сшить его обратно. – голос Рамиса звучал как скрип несмазанной двери.

Ойхо резко поднял голову. В его глазах мелькнула кипящая ненависть, тут же задавленная новым витком тошноты. Тьма. То самое, что ликовало в нем. То, что превратило его в мясника.

– Нет… – хрипло прошептал он. – Не её…

– Или ты предпочитаешь слушать, как он захлебывается собственной кровью? – спросил Рамис с ледяной простотой. – Слушать, как пузыри лопаются в его легких? Это займет время. Он крепкий старик.

Лиас застонал, и этот звук был хуже крика. Аглая посмотрела на Ойхо. В ее взгляде был не только страх, но и немой вопрос. И что-то еще. Понимание? Смирение? Он не смог выдержать этого взгляда.

– Делай, – выдавил Ойхо, отвернувшись. Ему казалось, что он вот-вот вырвет собственную гнилую душу. Если она еще осталась.

Рамис опустился на корточки рядом с Лиасом. Он не стал отодвигать окровавленную тряпку. Вместо этого он положил свою длинную, узловатую ладонь поверх рук Аглаи, все еще давящих на рану. Его кожа была сухой и шершавой, как кора мертвого дерева.

– Не бойся, девочка, – сказал он, но это прозвучало не как утешение, а как команда.

Рамис закрыл глаза. Его губы зашевелились беззвучно. Воздух вокруг ладоней сгустился, стал вязким. Аглая почувствовала, как под пальцами Рамиса, под своей рукой, что-то шевельнулось в ране Лиаса. Не кровь.

И тогда она увидела. Не глазами, а внутренним взором, который открылся с леденящей ясностью. Из глубины Рамиса, из какого-то темного колодца в его существе, потянулись тонкие, как паутина, нити абсолютной черноты. Они не отражали свет. Они поглощали его. Они были не просто темными – они были отсутствием. Пустотой, обретшей форму. Эти нити, холодные и безжизненные, вплелись в рваные края раны Лиаса.

Старик вздрогнул всем телом. Его глаза закатились, обнажив мутные белки. Изо рта вырвался нечеловеческий стон. Не боли. Глубочайшего ужаса перед происходящим. Нити работали. Нити впивались в плоть, не зашивая её, а замещая собой – как паразиты, пожирающие рану и оставляющие после себя мёртвую ткань. Кровотечение замедлилось, затем почти остановилось. Но процесс был невыразимо отвратителен. Это была не магия исцеления, а чудовищная пародия на него. От раны исходил запах горного воздуха после ливня, смешанный с запахом гниющей плоти. Тьма очищала, но оставляла после себя холод смерти.

Ойхо впился ногтями в ладонь. Он чувствовал это в себе – ликование Тьмы при виде сородича за работой. Ему хотелось выскрести себя изнутри. Он был заражен. Он был сосудом. И сосуд этот трещал по швам.

Когда Рамис убрал руку, на животе Лиаса осталась уродливая чёрная паутина, покрывающая рану. Она пульсировала слабо, как что-то живое, но отдельно от старика. Лиас дышал поверхностно, но без хрипа. Без пузырей. Он был безумно бледен и покрыт холодным потом, но жив. Пока жив.

– Тьма не выбирает стороны, – произнес Рамис, поднимаясь. Его голос был безжизненным. – Она… инструмент. Как твой нож, Ойхо. Все зависит от руки, что держит.

Он посмотрел на черную паутину на животе Лиаса.

– И от цены, которую готов заплатить держащий.

Отшельник повернулся к зияющему мраком входу в пещеру Тропы Истины.

– Ночь близко. Мы останемся здесь. У входа. – Его взгляд скользнул по кровавому месиву, оставшемуся от фанатиков. – Убирать не будем. Пусть служат предупреждением другим тварям.

Он перенес взгляд на Аглаю, потом на Ойхо.

– Мне нужно уйти. Ближе к закату. Чтобы поговорить с Богами. Чтобы Тропа, – голос Рамиса дрогнул, – открылась. Не следуйте за мной.

Он не стал объяснять, куда и зачем. Просто растворился в тенях у стены пещеры, двигаясь бесшумно, как призрак.

Наступила тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Лиаса и жужжанием мух, уже слетавшихся на пир.

Аглая, все еще сидя на корточках, почувствовала, как знакомый холодный крюк вонзается ей в затылок. Она попыталась сопротивляться, но было поздно. Мир поплыл, цвета смешались в грязную жижу, звуки стали приглушенными, как из-под воды.

Она стояла там снова. Корабль ощущался вибрацией в ногах. Огромный зал. Слишком белый, болезненный для глаз. Пол, стены, высокий потолок – все сияло холодным, голубоватым светом. В этом море ослепительной белизны стояли они. Сотни лиц. Шиассы. В своих гладких, переливающихся одеждах, с открытыми лицами. Они стояли рядами, неподвижные, как статуи из полированного камня. Впереди, на возвышении, стоял Он. Лидер. У него не было волос, гладкую почти белую кожу покрывали странные узоры. В его глазах мерцали звезды, тысячи звезд, кружащихся в спирали. Его фигура излучала власть, холодную и абсолютную.

Аглая увидела их – ту пару. Они стояли рядом, их руки почти касались. В этой холодной пустоте между ними тянулась невидимая нить тепла. Или ей это только казалось?

Лидер поднял руку. Жест был экономным, лишенным театральности. Голос зазвучал не в ушах, а прямо в сознании, гулкий, как голос самого пространства:

– Помните, кто вы есть. Пыль звезд. Дети Пустоты, что не ведают страха. Земля заражена, – он произнес это слово с едва уловимым оттенком презрения. Или скорби. – Она больна страхом, суеверием, животным страданием. Мы вернулись не как завоеватели. Мы пришли как хирурги.

Пауза. Белый зал поглотил слова, не дав им эха.

– Время очищения. Позвольте Пустоте войти. Позвольте ей сжечь шлак эмоций. Страх – слабость. Боль – иллюзия. Любовь… – здесь голос дрогнул, – вирус. Очиститесь. Станьте совершенными. Станьте инструментом Воли.

Он развел руки. И из него, из самой сердцевины, вырвался вихрь абсолютной черноты. Не дым. Не тень. Тьма. Она ринулась вперед, разделяясь на сотни клонов, каждый – черная не-сущность, похожая на сгусток жидкой ночи. Каждая устремиласьк одному из стоящих шиассов.

Аглая увидела, как черный кокон окутал женщину из ее видения. Видела, как ее тело на мгновение напряглось, как тонкие черные щупальца впились в голову у основания черепа. Видела, как мужчина рядом с ней подался вперед, его рука инстинктивно потянулась к ней. И замерла. Черный кокон окутал и его. Напряжение спало. Тела расслабились, став почти невесомыми внутри своих черных саванов.

Коконы сжались и… растворились. Впитались. Исчезли.

Шиассы стояли прежними рядами. Но что-то изменилось. Их позы были такими же, но теперь в них была не дисциплина, а пустота. Точность металла. Исчезла последняя вибрация жизни, последний намек на что-то, способное чувствовать.

Как один, все сотни шиассов, включая ту пару, опустились на одно колено. Низко склонили головы перед Лидером. Молча. Абсолютно синхронно. Совершенные воины. Совершенные инструменты. Очищенные.

От этой синхронности, от этой мертвой покорности, по спине Аглаи пробежали ледяные мурашки. Любое животное, даже самое опасное, имело страх, ярость, волю к жизни. Это… Это было нечто другое. Пустые оболочки.

Ее вырвало из видения с такой силой, будто сбросили с высокой башни. Она вдохнула резко, захлебываясь реальным воздухом пещеры – пахнущим кровью, страхом и смертью. Она открыла глаза. И сразу встретила взгляд.

Ойхо стоял над ней. Он не подошел близко, но его льдисто-серые глаза впивались в нее с такой интенсивностью, что у нее перехватило дыхание. В них не было ярости. Там было что-то новое. Холодное. Оценивающее. Подозрительное. Он видел, как она вздрогнула, как побледнела. Он видел выход из того транса.

В его руке, сжимающей скиннер, пальцы чуть шевельнулись. Черные нити под кожей его культи слабо пульсировали, словно почуяв что-то… знакомое.

– Что ты видела, девочка? – спросил Ойхо. Его голос был тихим, как скрип хитиновых крыльев в темноте. В нем не было вопроса. В нем было требование.

А за его спиной, в черном зеве пещеры, ведущей к Тропе Истины, шевельнулась тень. Или это ей показалось? Темнота здесь была особенной. Густой. Дышащей. И очень, очень голодной.

Глава 5

Глава 5. Дыхание Пустоты.

Кровь. Липкая, незнакомо-горькая. Ойхо провёл языком по зубам, но не мог понять – его ли это кровь или тех, кого он разорвал час назад. В ушах пульсировало:

«Они забрали нашего ребёнка… нашего… нашего…»

Он уперся протезом в ключицу Аглаи, пригвоздив девочку к стене пещеры. Камень впился в ее спину, острыми выступами, как зубы голодного зверя.

– Что ты там увидела? – его голос треснул на последнем слове, обнажив рваную грань между яростью и безумием.

Аглая дернулась, под протезом проступила багровая царапина. Неестественно расширенные зрачки девочки отражали мерцающий свет пещеры. И что-то еще.

– Я… ничего… – её зрачки дрожали, расширяясь и сужаясь с неровным ритмом.

– Врёшь! – он ударил её головой о камень. Не сильно. Достаточно, чтобы в глазах вспыхнули те самые звёзды, о которых она бормотала в трансе.

Её дыхание стало частым, поверхностным.

– Что скрываешь? – он придвинулся так близко, что видел, как её радужки наливаются чёрным – Шиассы шепчут тебе в уши?

Аглая зажмурилась. Внутри что-то шевельнулось – теплое, липкое, как червь под кожей.

– Корабль… – вырвалось у нее. – Звёзды… Земля…

Ойхо замер.

– Земля?

Это слово ударило его, как нож между ребер. Он слышал его раньше. От шаманов. От безумцев, шепчущих о временах до Великой Войны.

– Ты одна из них.

Скиннер блеснул в полумраке. Лезвие, закаленное в огнедышащих горах Закияна, коснулось ямочки на её горле. Капля крови скатилась по бледной коже и исчезла в вороте туники.

– Последний шанс. Говори.

Аглая задрожала. В груди заныло, будто кто-то запустил руку внутрь и сжал сердце.

– Ойхо…  – её голос стал глухим, чужим. – Они показывают мне…

Девочка не успела договорить.

Вопль. Душераздирающий, животный, рвущий тишину пещеры, как коготь – плоть. В нём было что-то от рвущихся плоти и ломающихся костей. Лиас корчился на земле, скрюченный, как подстреленный зверь. Чёрная паутина на его животе шевелилась.

– Нет-нет-нет…– прошептал Ойхо.

Прожилки тьмы расползались по телу Лиаса, как корни ядовитого растения. Кожа под ними чернела, сморщивалась, трескалась с тихим хрустом. Будто кто-то ломал сухие ветки внутри него.

– Он… горит… – Аглая вырвалась, отпрянув.

Но это не был огонь. Из трещин сочилась чёрная, густая, как смола, жижа с запахом гнилых яиц и серы. Она пузырилась, шипела, разъедая плоть, обнажая мясо под кожей.

Ойхо рванулся к нему, но остановился. Лиас захлёбывался. Его глаза закатились, обнажив чёрные белки. Пустые, как ночное небо без звёзд.

– Рамис! Да где же он?! – прохрипел Ойхо.

Но отшельника не было. Только они двое. И это живое, дышащее мясо, что когда-то было Лиасом.

– Оно его ест… – Аглая прикрыла рот ладонью.

Чёрные нити вползли в рот старика, в ноздри, в уши. Его тело дёргалось в судорогах, а из горла вырывались нечеловеческие звуки. Мокрые, будто кто-то булькал в ведре с кровью.

Потом – тишина. Лиас обмяк. Но тьма внутри него жила. Она пульсировала. И смотрела на них.

***

Тень выросла из ниоткуда.

Ойхо даже не услышал шагов – просто он появился, словно всегда стоял там, в глубине пещеры. Рамис. Его лысая голова блестела в полумраке, как полированный череп. Бездонные глаза были прикованы к корчащемуся телу Лиаса.

– Отойди.

Ойхо не шевельнулся. Рамис вздохнул. В его зрачках на секунду вспыхнули звезды.

– Ты знал, что это произойдет.

Рамис не ответил. Он опустился на колени рядом с Лиасом и положил ладонь на его грудь, прямо над черной паутиной.

– Тссс, старик, – голос Рамиса звучал почти ласково.

– Что ты делаешь? – Аглая сделала шаг вперед, но Ойхо схватил ее за плечо.

– Смотри.

Черные нити из руки Рамиса ожили. Они впились в тьму, пожирающую Лиаса, как змеи, вцепляющиеся в добычу. Тьма сжалась, зашипела, будто обожженная. В воздухе запахло озоном и горелой плотью. Лиас застонал – первый человеческий звук за последние минуты.

– Он… выживет? – прошептала Аглая.

Рамис не ответил. Его лицо стало похожим на холодную серую скалу и темными провалами глаз.

Чернота сжалась, отступила обратно в паутину на животе Лиаса. Но теперь она выглядела плотнее. Опаснее.

Лиас резко вдохнул – как охотник за жемчугом, вынырнувший из глубины.

– Плата отсрочена, – глухо произнес Рамис. – Не навсегда.

Он поднялся, его движения были медленными, будто каждое стоило ему невероятных усилий.

– Тропа открыта. – Рамис вытер ладонь о плащ. – Идем.

Ойхо не спускал глаз с Лиаса.

– Он не сможет идти.

– Сможет.

И тогда Ойхо увидел. Лиас изменился. Морщины на его лице разгладились. Седина в бороде потемнела. Даже шрамы, покрывавшие его руки, стали менее заметными.

– Что ты с ним сделал? – прошипел Ойхо.

Рамис повернулся к нему.

– То же, что и с тобой.

И он шагнул вглубь пещеры, оставляя их в тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием Лиаса. Но Ойхо заметил – тень от отшельника двигалась сама по себе.

Аглая посмотрела на Ойхо.

– Что он имел в виду?

Ойхо не ответил. Он сжал челюсти до скрипа. Под культей что-то шевельнулось.

***

Рамис шёл впереди, не оборачиваясь. Его тень растекалась, будто масляная лужа, вырвавшаяся из-под ног. Ойхо старался не смотреть на неё.

Пещера дышала. С каждым шагом вглубь каменные стены отступали, сменяясь гладкими металлическими плоскостями, покрытыми странными наростами – то ли минеральными отложениями, то ли чем-то органическим. Воздух густел, пропитываясь запахом озона и тлена, как в покинутой кузнице, где столетиями ковали нечто нечеловеческое.

Тишина была живой, напряженной, как туго натянутая кожа на барабане. Ойхо шагал мягко и плавно, но его протез скрипел при каждом шаге, нарушая эту искусственную тишину.

Скрип. Скрип. Скрип.

Звук напоминал смех.

– Ты слышишь? – он резко обратился к Рамису.

Отшельник медленно повел плечами:

– Слышу только твои шаги, охотник. И свое дыхание. И девичье. И стариково. – Он бросил взгляд назад, в темноту, где шёл Лиас. – Хотя… старик ли теперь?

Лиас не ответил.

Он шёл последним. Его шаги стали лёгкими, будто с него сбросили двадцать зим. Но в глазах – пустота.

Его пальцы нервно перебирали рукоять ножа. Внутри черепа что-то шептало – голос без интонаций, без эмоций, но невероятно убедительный: «Они ведут тебя на убой. Как ягнят. Как твоего сына, как внучек…»

Он сжал виски, но голос не умолк. Напротив – стал четче.

«Посмотри на них. На охотника – его плоть уже не целиком его. На девочку – она их глаза. На отшельника… о, он хуже всех…».

– Должно быть больно, – вдруг сказал Рамис, не оборачиваясь. – Вспоминать их. А боли нет, да, Лиас?

Лиас остановился как вкопанный. Как…

– Я вижу, – отшельник наконец обернулся. Его глаза в полумраке светились сочной зеленью, как у ночного хищника. – Вижу, как ты сжимаешь кулаки, вспоминая. Но слез нет. Ярости нет. Только… пустота.

Ойхо встал между ними, не понимая, почему защищает Лиаса. Вчера бы не задумываясь оставил старика умирать. Но сейчас… сейчас в глазах Лиаса было что-то, что заставляло сжимать рукоять скиннера.

– Хватит.

Рамис усмехнулся, но не настаивал.

– Рамис прав, – неожиданно сказала Аглая. Ее голос звучал взрослее, чем обычно. – В тебе что-то изменилось, Лиас. И это…

Она облизала пересохшие губы,

– Это пугает.

Лиас засмеялся.

– Тебе ли говорить о странности, девочка?

Он сделал шаг вперед. Рука легла на рукоять костяного ножа. Тень Лиаса на стене шевельнулась. Очертания были правильными, но движения – запаздывали на секунду. Как будто кто-то неумело копировал его жесты.

Рамис внезапно вскинул руку:

– Тише.

В тишине отчетливо проступил новый звук – тонкий, высокий, как писк насекомого. Он не прерывался. Не менял тональности. Просто… был.

– Что это? – прошептала Аглая, непроизвольно делая шаг к Ойхо.

– Не знаю, – честно ответил он. Его протез вдруг дернулся сам по себе, заставив охотника вздрогнуть. – Но мне это не нравится.

Рамис медленно повернулся к стене. Его рука скользнула по металлической поверхности, покрытой странными наростами похожими цвета запекшейся крови.

– Здесь, – он надавил ладонью.

Стена… поддалась.

С глухим скрежетом часть металлической поверхности осела внутрь, открывая проход. Воздух хлынул навстречу – затхлый, с привкусом металла и чего-то горького.

– Вперед? – спросила Аглая. В ее голосе дрожала нерешительность.

– Нет, – резко сказал Лиас. Его пальцы впились в рукоять ножа. – Назад. Пока не поздно.

Рамис мрачно улыбнулся:

– Для тебя уже поздно, старик.

Ойхо почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Впервые за двадцать лет знакомства он посмотрел на Рамиса и понял – не знает этого человека. Никогда не знал.

–Ты ведешь нас на смерть, – тихо сказал он.

Рамис покачал головой:

– Я веду вас к правде. – Его глаза отражали мерцающий свет пещеры.

За его спиной, в темноте нового прохода, мелькнула тень. Слишком большая, чтобы быть человеком. Слишком быстрая, чтобы её разглядеть.

***

Темнота за проходом была густой, как деготь. Воздух внутри пахнул озоном и чем-то гнилым, как будто в глубине лежало что-то, что когда-то было живым, но теперь лишь медленно разлагалось, не в силах до конца умереть.

Аглая первой шагнула вперед. Ее ноги почувствовали холод металла пола даже сквозь подошву сапог. Она вздрогнула, но не отступила. Внутри царапалось что-то теплое и липкое.

– Здесь… – ее голос сорвался.

Странная комната. Стены, когда-то белые, теперь покрылись паутиной трещин, будто их пытались разорвать изнутри. На потолке черные пятна плесени, пульсирующие в такт ее дыханию. В центре – стол. Не деревянный, не каменный, а из чего-то гладкого, холодного, чуждого.

На нем лежал предмет. Маленький, плоский, с закругленными краями. Без выступов и украшений. Просто черная пластина, покрытая слоем пыли.

Аглая потянулась к ней.

– Не трогай! – Ойхо рванулся вперед, но было поздно.

Девочка коснулись поверхности. Тишина. А потом – свет. Из глубины пластины вспыхнул голубоватый луч, разрезая темноту. Над столом возникло изображение – дрожащее, с помехами, как отражение в воде. Люди. Мужчина, женщина, ребенок. Они стояли вместе, улыбаясь. Обычные.

Но что-то было не так. Одежда не из кожи, не из шерсти. Гладкая, облегающая, как вторая кожа. За их спинами не лес и не горы, а стена, испещренная странными символами.

Рука девочки прошла сквозь изображение, не встретив преграды.

– Кто они? – прошептала Аглая.

Ойхо не ответил. Его взгляд был прикован к столу.

Там, под слоем пыли, проступала надпись. Не руны. Не язык шаманов. Знаки, которые он не знал, но которые будоражили то темное, что поселилось в нем.

– Рамис, – Ойхо повернулся к отшельнику. – Ты знаешь, что это.

Рамис молчал. Его глаза, всегда такие спокойные, теперь были полны… чего? Страха? Боли?

– Это язык древних, – наконец сказал он. – Но не тот, что они используют теперь.

– Кто – они? – Ойхо прищурился.

– Шиассы. И те, кто был до них.

Тишина. Аглая снова посмотрела на голограмму.

– Они… похожи на нас.

– Да, – прошептал Рамис.

Лиас стоял в дверях. Он не вошел. Не прикоснулся к предметам. Он слушал. Капли воды где-то в глубине пещеры. Шорох крыс (или того, что притворялось крысами). Дыхание Аглаи – учащенное, неровное. Он слышал все.

Но внутри… Внутри было тихо. Голос исчез, исчезли мысли о внучках, о сыне. Ему больше не было больно. Осталась только пустота.

– Лиас? – Аглая обернулась к нему.

Он не ответил. Его пальцы сжали костяной нож. На столе, рядом с надписью, был символ. Круг. Треугольник внутри. Искаженная эмблема шиассов. Но в центре – не глаз, как у них. А человеческая фигура.

Рамис посмотрел на Лиаса.

– Ты чувствуешь это, да?

Лиас медленно кивнул.

– Что? – Ойхо нахмурился.

Аглая отступила на шаг.

– Что с ним? – её голос стал едва слышен.

– Он стал тем, кем должен был стать, – ответил отшельник. – Мостом.

И тогда Ойхо понял. Он схватил Аглаю за руку.

– Назад.

Но было поздно. Стены кабинета вздрогнули. Из трещин выползла тьма. Настоящая. Та, что ждала их с самого начала.

***

Тьма не просто накрыла их – она влилась в них, как вода в трещины камня. Ойхо успел лишь рвануться к Аглае, сжимая её тонкое запястье, прежде чем мир разорвался на куски.

Сначала пришел гул, низкий, вибрирующий. Потом бесконечное множество голосов. Они кричали, шептали, проклинали. Звук нарастал, разрывая барабанные перепонки, заставляя зубы скрипеть от резонанса. Оглушительно пахло озоном и металлом, с чем-то ещё – химическим, чужим.

– Держись! – зарычал Ойхо, но его голос утонул в тысячах чужих голосов.

Пол под ногами дрогнул, и охотник понял, что падает. В темноту. В никуда.

***

Лиас не чувствовал удара. Он очнулся на коленях, в луже чего-то тёплого. Медленно поднял ладони. Они были красными. Липкими. Кровь. Но не его.

Перед ним лежало тело. Маленькое. Хрупкое. Девочка.

– Нет… – хрип вырвался из его горла.

Это была внучка. Её голова неестественно запрокинута, шея переломана. В застывших широко открытых глазах застыло удивление. Рот приоткрыт, будто она хотела что-то сказать.

– Нет, нет, нет…

Лиас схватился за голову. Пальцы впились в седые волосы, вырывая клочья.

– Я не… Я не мог…

Тьма внутри смеялась. Как будто кто-то жег её раскалённым металлом. Перед глазами мелькали картинки костяного ножа, разрезающего мягкую плоть. Лиас слышал крик снохи. И голос сбоку:

– Деда?

Лиас открыл глаза. Только кровь. Только тела. Сын. Лежит у стены, живот распорот, кишки вытянуты в аккуратную спираль. Сноха. Её лицо… Боже, её лицо…

Он не помнил. Но его руки помнили.

Костяной нож всё ещё был зажат в пальцах. Лезвие – чёрное от запёкшейся крови.

– Что я сделал?.. – голос сорвался в рёв.

Лиас подполз к внучке, обнял её, прижал к груди. Тело было ещё тёплым.

– Прости… прости…

Он качался, как безумный, прижимая к себе маленький трупик.

По его рукам, по лицу, по шее – ползли чёрные жилы. Тонкие, как паутина, но плотные, как стальные тросы. Они обвивали его, сжимали, впивались в кожу. Слезы рисовали черные дорожки на покрытом чужой кровью лице.

Тьма обняла его, как мать – потерянного ребёнка.

***

Он шёл сквозь лабиринт, но не пещеры – собственного разума. Стены вокруг него дышали. Пульсировали. Иногда они становились плотью – мокрой, скользкой, испещрённой венами. Иногда – металлом, холодным и безжизненным.

Рамис знал: это не галлюцинация. Это то, что жило в нём. То, что он так долго сдерживал.

Его тень на стене была неправильной. Слишком большой. Слишком… живой.

– Довольно, – прошипел он.

Тень засмеялась.

Голос звучал как его собственный, но с примесью чего-то чужого.

– Ты думал, сможешь контролировать меня вечно?

Рамис сжал кулаки. Под кожей запястий шевельнулись чёрные нити. Тень наклонилась к нему.

– Ты уже проиграл. Посмотри.

И тогда он увидел Лиаса. Снова старик. Он сидел, скрючившись, обнимая труп ребёнка. Чёрные жилы покрывали его, как кокон.

– Лиас…

Рамис сделал шаг вперёд, но его остановило другое.

Зеркало. Огромное, треснувшее, стоящее позади Лиаса. В нём отражался сам Рамис. Но не тот, кем был сейчас. Полностью чёрные глаза. Кожа, покрытая трещинами, из которых сочилась тьма. Рот растянут в неестественно широкой улыбке.

– Нет, – прошептал Рамис и закрыл глаза.

Он разжал кулаки. И выпустил тьму.

***

Ойхо очнулся в комнате. Стены, пол и даже потолок казались застывшей болотной водой. Охотник увидел своё отражение – измождённое лицо, запавшие глаза, культю с уродливым рогом на конце.

А потом – её. Ания. Она стояла в метре от него. Такая же, как перед его последним походом. Гладкая кожа с родинкой на левом плече. Густые волосы цвета закатного солнца. Тонкий платок из глисского пуха накинутый на обнаженные плечи.

– Ты бросил меня, – её голос был шёпотом, но он резал, как лезвие.

Ойхо вскинул скиннер, но рука дрогнула. Он не мог ударить. Не сейчас. Сердце бешено колотилось.

– Ты не настоящая, – капля пота сорвалась со лба и повисла на ресницах. Язык с трудом ворочался в пересохшем рту. Охотник чувствовал себя слабым и жалким. Недостойным быть воином Ардари.

– А она настоящая?

Ания указала за его спину.

Ойхо обернулся. Аглая сидела в углу, сжавшись в комок. Её тело сотрясала дрожь.

– Ойхо… – её голос был слабым, детским.

– Убей её, – прошептала Ания около самого его уха. – Это она привела их. Это из-за неё наш ребёнок мёртв.

Теплое дыхание возлюбленной шевелило волосы на его виске. Он чувствовал ее запах. Луговые цветы и очаг. Казалось, что стоит закрыть глаза и все поменяется. Они снова будут вместе. Навсегда.

Скиннер уже был в его руке. Лезвие блеснуло в отражениях.

Аглая подняла голову. Огромные, полные ужаса глаза.

– Ойхо…

Охотник замер. Пальцы дрожали.

– Это не она… – в голосе девочки была горечь. И странное смирение.

– Она – шиасс! Посмотри! – руки Ании сжали его плечо.

И тогда Аглая изменилась. Её кожа побелела. Лицо закрыла хрустальная маска, оставляя открытыми лишь глаза. Изо рта вытянулся хоботок.

– Нет! – Ойхо зажмурился.

Сжал зубы. Это неправда.

Он резко развернулся – и ударил скиннером в пустоту. Там, где только что стояла Ания, теперь была лишь трещина в зеркале.

Тишина. Потом – хруст. Стены начали рассыпаться.

Ойхо схватил Аглаю за руку.

– Бежим!

Она не сопротивлялась.

Девочка была бледной, как смерть, но её пальцы вцепились в его жилет с такой силой, что суставы побелели.

Пещера сузилась в тоннель. Впереди – свет. Не огонь. Не солнце. Что-то неестественное.

Голубое. Холодное.

Ойхо сжал скиннер.

– Что бы там ни было… мы идём.

Аглая кивнула. И они шагнули в свет.

***

Голубоватый свет лизал стены, как язык больной собаки – липкий, неровный, оставляющий после себя мокрые пятна теней.  Ойхо пытался разглядеть очертания помещения. Он моргнул, и на секунду ему показалось, что трещины в металле шевелятся. Как вены. Пахло старыми ранами. Будто здесь когда-то резали живых, а потом забыли вытереть пол.

В свете летали искрящиеся мушки пыли. Эта пыль оседала на коже серым налетом. И скрипела на зубах. Колбы. Они стояли вдоль стены, высокие и тонкие, как гробы для детей. Внутри мутная жидкость, и в ней… что-то плавало. Что-то, что не имело названия, но имело форму. Оно стучалось в стекло, оставляя на нём жирные разводы, когда Аглая проходила мимо.

– Не трогай, – прошипел Ойхо.

Девочка молча кивнула. Её тело все еще дрожало.

В дальнем углу, за грудой металлолома, сидел Рамис. Его кожа была бледной, почти прозрачной – сквозь неё просвечивали синие прожилки, как карта рек, ведущих в никуда. Он смотрел на них пустыми глазами, в которых не осталось ничего, кроме усталости и какой-то старой, закопанной боли.

– Первый осколок близко, – голос Рамиса был сухим, как скрип двери заброшенного дома.

Рядом, на полу, лежал Лиас. Его грудь поднималась и опускалась ровно, как у человека, который давно забыл, как дышать по-настоящему. Глаза были закрыты, но веки дёргались, будто под ними бежали тени.

Они ели молча. Сушёное мясо орона крошилось на языке, как пепел. Аглая отломила кусок и замерла.

– Ешь, – буркнул Ойхо, но девочка лишь покачала головой.

– Не могу, – прошептала она.

Ойхо не стал настаивать. Он чувствовал, как веки тяжелеют. Усталость гнула кости, но больнее всего било воспоминание: тёплые пальцы Ании, её смех, который он больше не услышит. Он опустился на пол, прислонившись к стене.

Аглая отвернулась, свернулась калачиком и закрыла глаза. Её дыхание становилось глубже, ровнее… и вдруг сбилось.

***

Комната. Не белая, не сияющая. Обычная. Скромная, почти уютная – деревянные панели, лампа, стол с чашей.

Лидер шиассов сидел, поднося ложку ко рту. Белая субстанция внутри чаши была лишена вкуса, но он ел методично, без эмоций. Его рука дрогнула – едва заметно, будто в ней проснулась старая боль.

И тогда… на мгновение… в его глазах не было звёзд. Только усталость. Глубокая, как пропасть. И тоска, которую он тут же задавил, словно закрыв тяжёлую дверь. Пустота вернулась.

***

Аглая вскрикнула и села, хватая ртом воздух.

– Почему я это вижу? – её голос звучал сдавленно, как будто кто-то скребётся изнутри. – Почему это?

Рамис посмотрел на неё. В его глазах мелькнула та же тоска и усталость, что Аглая только что видела у лидера шиассов.

– Потому что даже у монстров есть сны, девочка, – сказал он.

Ойхо уже спал – его лицо, обычно такое жёсткое, теперь казалось беззащитным. Культя лежала на груди.

Рамис погасил свет, и комната погрузилась в полумрак. Свет колб пульсировал, отбрасывая на стены дрожащие тени. Что ползли по стенам, цепляясь за колбы, за металл, за лица спящих.

***

Тишина.

Лиас открыл глаза. Голос вернулся.

«Ты чувствуешь их слабость?»

Шёпот. Ласковый. Как нож, который уже вошёл, но ещё не начал резать.

«Они спят. Как твои внучки спали.»

Лиас медленно сел. Его тело больше не болело. Его руки больше не дрожали. Он взял нож. Костяной. Острый.

«Сначала девочку. Быстро. Тихо. Как тогда».

Он встал. Беззвучно. Как тень.

Аглая лежала на боку, её тонкая шея была открыта. Дыхание ровное, безмятежное.

Лиас замер над ней. Его пальцы сжали рукоять.

«Сделай это», – шептала тьма.

Нож блеснул в голубом свете.

Глава 6

Глава 6. Первая жертва.

Голубоватый свет колб лизал лицо Ойхо сквозь веки, как навязчивый призрак. Он проснулся от тишины. Не той благословенной пустоты, что царила зимними вечерами у нагретого очага, а тяжелой, густой. Пахло жжеными оленьими рогами, но более горько. Запах смущал.

Ойхо открыл глаза. Лезвие. Костяное, зазубренное – уже прижато к горлу Аглаи. Капелька крови скатилась по ее шее, словно Лиас только что провел испытание остроты. Но не старик Лиас – сгорбленный, с морщинистой кожей, покрытой пятнами прожитых зим. Нет. Это был юноша с черными, как смоль, волосами, гладкой кожей и безумными глазами.

– Лиас… – имя сорвалось с губ Ойхо хриплым шепотом.

Старик-юноша не повернулся. Его пальцы сжали рукоять. Мускулы на предплечье напряглись, как тросы. Ойхо рванулся вперед без мысли. Тело помнило ярость Ардари. Костяной протез скрипнул, будто старый лук перед разрывом тетивы. Охотник не побежал – он рухнул на Лиаса, как камень со скалы.

Удар. Лезвие скользнуло по костяной пластине протеза, высекая сноп искр. Они осветили лицо Лиаса – ни тени испуга, только холодная концентрация.

– Тварь! – прошипел Ойхо, вгоняя колено ему в живот.

Воздух с хрипом вырвался из легких Лиаса, но он не согнулся. Рука с ножом молнией брызнула вбок – в горло Ойхо. Охотник едва отбил удар локтем. Боль раскаленным гвоздем пронзила кость.

– Он не чувствует! – крикнул Рамис из темноты. Его голос был плоским, как удар топора по гнилому пню. – Это не он!

Спираль боя затянула их. Ойхо – ярость, рубящая удары протезом. Каждый удар – это вспышка боли в культе, крик мышц, рвущихся под рогом. Каждый удар – это лицо Ании. «Я всегда буду ждать тебя…»

Лиас – орудие смерти. Он парировал, уворачивался, скользил в полумраке, как тень. Его нож чертил в воздухе точные, экономичные линии. Раз – царапина на щеке Ойхо. Два – рваная рана на плече. Кровь, теплая и соленая, зависла дрожащими каплями на меховом жилете.

– Остановитесь!

Крик Аглаи вспорол воздух, как нож брюхо рыбы. Нечеловеческий, пронзительный, полный такого ужаса, что Ойхо на миг оцепенел.

Колбы ответили. Мутная жидкость внутри них забурлила. Бесформенные тени за стеклом рванулись к стенкам сосудов.

Бум. Бум. Бум.

Удары о стекло. Сначала редкие, потом чаще. Гулкий, влажный стук, словно огромное сердце билось в каждой колбе.

– Нет! – Аглая зажмурилась, вжавшись в стену. Ее пальцы впились в волосы. – Не смотрите!

Трещина. Тонкая, как паутина, она поползла по первой колбе рядом с ней. Потом по второй. Жидкость внутри засветилась грязно-желтым.

– Молчи, дитя! – Рамис возник позади нее. Его руки, холодные и цепкие, как корни, обхватили ее голову. Он прижал ее лицо к своему плащу, заглушая крик. – К'тар вен мор'гха! – зашипел он на языке, который резал слух, как ржавая пила.

Аглая задрожала и замолкла. Ее тело обмякло.

Но колбы не успокоились. Пульсация усиливалась. Свет в них замигал, как аритмичное сердце. Тени бились о стекло с яростью слепых щенков в мешке. Трещины множились.

Ойхо отшатнулся от Лиаса, прижимая руку к ране на плече. Кровь сочилась сквозь пальцы.

– Что… что с ней? – он выплюнул кровь, натекшую из пореза на губе.

Лиас стоял неподвижно. Нож все так же был наготове. Его молодое лицо было бесстрастным. Только в глазах, этих пустых колодцах, мелькнуло что-то… голодное? Он смотрел не на Ойхо, а на трескающиеся колбы.

– Эхо Пустоты, – глухо проговорил Рамис, не отпуская Аглаю. Девочка безвольно висела у него на руках. – Ее страх… он как сигнал. Он будит их.

– Кого?! – Ойхо почувствовал, как протез на его руке дернулся сам по себе. Металл впивался в плоть выше культи, будто что-то внутри пыталось вырваться наружу.

– То, что за стеклом, – Рамис кивнул на колбы. – То, что выращивали здесь. То, что Лиас… – он посмотрел на омоложенного старика, – …должен был понять.

Лиас медленно повернул голову к Рамису. Его губы дрогнули, обнажая слишком белые, слишком острые зубы.

– Я… вижу… – его голос был чужим, скрипучим. – Сквозь стекло… Сквозь плоть…– он указал ножом на Аглаю. – Я вижу девочек.

Ойхо замер.

– Каких девочек?

Но Лиас не слушал. Его взгляд снова прилип к ближайшей колбе. Желтый свет внутри нее плясал, отбрасывая мерцающие тени на его лицо. Тень от ножа на стене дернулась, отставая от движения руки на долю секунды.

Рамис тяжело вздохнул. Он осторожно усадил Аглаю на пол, прислонив к стене.

– Охотник, – его голос стал лезвием, готовым к удару. – Готовься. Он не успокоится. И оно… – он кивнул на колбы, из которых теперь сочилась тонкая струйка мутной жидкости, смешиваясь с пылью на полу, – …тоже.

Ойхо сжал кулак здоровой руки. Боль в плече горела. Культя пульсировала в такт ударам в колбах. Бум. Бум. Бум.

Перед ним стоял призрак молодости, вооруженный костяным ножом и безумием. За его спиной трещали сосуды с чем-то неназванным. Аглая, бледная как смерть, стонала в забытьи. А Рамис… Рамис смотрел на все это с каменным лицом палача, ожидающего своей очереди.

Ойхо плюнул кровавой слюной на пол.

– Ладно, – прохрипел он, вставая в боевую стойку. Протез взвыл снова, набирая обороты. – Давай продолжим, старик.

Лиас повернулся к нему. Пустые глаза сузились. Нож блеснул. Колбы забились сильнее. Стекло застонало. Тишина кончилась.

***

Ойхо стоял над поверженным Лиасом, скиннер дрожал в его руке. Старик-юноша корчился на липком полу – той странной поверхности, холодной как зимний камень и гладкой как отполированная кость священного оленя. Смоляная слизь пузырилась у него изо рта, растекаясь по полу, где уже застывали такие же пятна. Будто кто-то раздавил здесь сотню чернильных жуков.

Протез Ойхо впился Лиасу в спину, пригвоздив к полу, который странно пружинил под весом, словно живая плоть. Рамис, похожий на бледного духа в этом мертвом свете, молниеносно обматывал безумца жгутами, скрученными из собственного плаща. Кожаные полосы впивались в молодую кожу Лиаса, оставляя красные следы, как от веревок на повешенном.

– Держи! – хрипел отшельник, затягивая узлы, которые знал только он. Его пальцы двигались с неестественной скоростью, будто не человек завязывал петли, а сама смерть плела свою паутину.

Тьма покидала Лиаса, как отлив – молодость стекала с его лица каплями пота, обнажая на миг истинные морщины. Его руки сами тянулись к ремням, будто жаждали оков, а глаза, две лужи горелого масла, следили не за людьми, а за трещинами в ближайшей колбе.

Эти колбы… Они стояли вдоль стен, высокие и тонкие, как урны для погребального пепла знатных воинов. Внутри булькала мутная жидкость цвета утренней мочи после тяжелой болезни.  Пахло плотью павшего орона, оставленного в болоте на три дня и… младенческим молоком.

– Убей его, – Ойхо навис над Рамисом. Скиннер жаждал плоти Лиаса. – Он чуть не выпотрошил девочку!

Рамис не отвечал. Он прижимал к виску Аглаи черный обсидиановый камень с прожилками кварца. Шаманский артефакт. Камень был теплым и пульсировал тусклым красным светом. Его отблески играли на стенах, где трещины в металле шевелились.

– Он видит отражения, – голос Рамиса был шелестом сухих листьев. – Тьма в нем – кривое зеркало. Оно ловит её кошмары… и искажает. Усиливает. Кормится страхом.

– Какими кошмарами?! – Ойхо пнул ближайшую колбу. Жидкость внутри взбурлила, тень за стеклом метнулась к удару, словно хищная рыба в сетях.

– Говори ясно! Или я вырежу правду из его кишок! – он направил скиннер на горло Лиасу. Тот лишь ухмыльнулся.

И тогда Аглая вздрогнула. Не просто судорога. Будто невидимая рука схватила ее за позвоночник и дернула. Ее тело выгнулось, как лук перед выстрелом, а из горла вырвался звук, от которого задрожали колбы.

БУМ-БУМ-БУМ!

Удары изнутри. Мощные, влажные. Стекло вздохнуло трещинами. Тени за ним метались – бесформенные, яростные.

– Держи её! – Рамис бросился, но Ойхо уже схватил девочку. Ее кожа была ледяной и скользкой, как внутренности рыбы. Глаза открылись.

– Аглая! Очнись!

Но она не слышала. Ее зрачки расширились, поглотив радужку. Черные. Бездонные. Как у Лиаса в момент удара ножом.

Ойхо почувствовал, как пол под ним становится мягким, словно зыбучие пески пустыни Заарса. Но это был не обморок – это была бездна её ужаса, затягивающая его внутрь.

***

Холод. Он впивался в кожу иглами, пробирался под ногти, застревал в легких колючей пылью. Аглая стояла посреди бесконечного зала, щурясь от яркого света.

Потолка не было. Только колбы. Они висели в пустоте. Миллионы. Прозрачные гробики. Они свисали с невидимых балок, как гроздья дикого винограда. Каждая – размером с человеческий торс, из матового стекла, оплетенного стальными жилами. Внутри – формы. Голые младенцы. Но не те крошечные розовые комочки, что показывали Ойхо шаманы племени при рождении детей. Эти были неправильные. Слишком большие головы. Конечности тонкие, как паучьи лапки. Их кожа была полупрозрачной, сквозь нее просвечивали синие вены и черные точки. На лбу у каждого – металлическая заплатка с мигающим красным огоньком.

Писк.

Звук резал мозг. Он шел отовсюду. От самих младенцев? От колб?

Шшшш-цк!

Аглая повернула голову. Вдоль зала двигалась сверкающая металлическим блеском повозка. Над ней скользили твари, похожие на стальных ос с множеством суставчатых лап. Каждая лапа заканчивалась иглой длиной в локоть.

Оса зависла над колбой. Игла вонзилась в клапан на ее вершине. Через прозрачную трубку хлынула густая чернота, мерцающая крохотными звездами.

Ребенок внутри забился. Ручонки судорожно сжались. Рот открылся в беззвучном крике. Черная жижа обволакивала его, как паразит. Глаза закатились, становясь угольно-черными. Тело выгнулось с влажным скрежетом.

Хлююп…

Звук падающего в грязь спелого плода. Младенец обмяк. Черная паутина опутала его, сжимая. Кожа темнела, трескалась. Красный огонек на лбу погас. Загорелся зеленый.

Писк. Шипение. Хлюп. Это повторялось. Снова. Сотни раз.

Девочка закашлялась. Горло сжимала невидимая рука, словно наглоталась едкого дыма от зеленых веток, брошенных в костер. Этот запах висел тяжело и зловеще, как предчувствие болезни или ядовитого змеиного гнезда под камнем. Отвратительно.

Аглая шагнула вперед, её ступни едва касались поверхности – такой ровной, будто боги отполировали её за тысячу лет. В воздухе перед ней вдруг вспыхнуло световое плетение – будто паук из чистого лунного света сплёл свою сеть. В узорах угадывалось что-то знакомое. Двойная спираль, как две священные змеи, кусающие друг друга за хвост. Мелькающие знаки, она уже видела такие в пещере Рамиса. Тревожные вспышки – красные, как кровь на снегу. Аглая прошла сквозь световые рисунки, не встретив никакого препятствия. Только легкая дрожь знаков, показала, что их покой был потревожен.

Белое расступилось. Перед девочкой возникла Фигура. Высокая. В струящемся серебре. Хрустальная маска вместо лица. Без глазниц. Только гладкая поверхность. Фигура подняла руку. Маска… не растворилась. Она раскололась по вертикали, как яйцо. Внутри – не лицо. Бездна. Абсолютная чернота.

Фигура протянула неестественно длинную тонкую руку с ногтями-лезвиями. Она указала на ближайшую колбу. На младенца, затянутого черным коконом.

Голос. Он звучал внутри черепа Аглаи.

«Этап 1092. Инкубация носителей. Стабильность… 97%». Рука ткнула лезвием-ногтем в колбу. Стекло не треснуло. Ноготь прошел сквозь него прямо к младенцу. Ребенок обхватил лезвие тонкими черными руками.

***

Аглая билась в конвульсиях, словно рыба, выброшенная на берег. Пена, розовая от крови, пузырилась на ее губах. Ногти впились в собственные щеки, оставляя кровавые дорожки. Колбы задрожали в такт. Стекло треснуло звездой, и сквозь трещины тут же просочилась желтоватая слизь, густая, как гной из вскрытого нарыва.

– Держи! – Рамис прижал обсидиановый камень ко ее лбу. Камень вспыхнул ярко-красным. Свет освещал ее лицо, выхватывая из темноты кровь, стекающую из носа. – Крепче!

Ойхо впился в нее, чувствуя, как хрустят ребра под его руками. Хрупкие, как птичьи косточки. Глаза девочки закатились. Чернота исчезла.

– Что они с ней сделали?! – его голос сорвался на крик.

Конвульсии ослабли. Аглая лежала, как тряпичная кукла. Дышала редко, с булькающим хрипом. Волосы на затылке охотника встали дыбом. Видение девочки было похоже на запретные ритуалы шаманов, когда те вызывали духов предков.

Рамис не отвечал. Его лицо в отсветах камня казалось мертвым – кожа просвечивала, обнажая череп под ней.

– Фабрика, – прошептал он, и слово повисло в воздухе, тяжелое, как проклятие. – Там… разбирают детей. Как туши на охоте. Собирают заново.

Лиас засмеялся. Звук был похож на треск ломающихся костей.

– Видишь, охотник? – его шепот облизывал сознание. – Вон они… в колбах… куски моей Сари… Может, и твоей дочки…

Ойхо замер. Ярость смешалась с ледяным ужасом. Он посмотрел на трещину в колбе, где черная тень прильнула к стеклу, приняв форму искаженного детского лица. Нечеловечески длинные пальцы тут же стукнули по стеклу. Бум. Удар повторился. Теперь во всех колбах сразу. Нос защекотал тонкий аромат миндаля и жженых волос.

Вдруг трещины на колбах затянулись, будто раны на живой плоти. Жидкость внутри загустела, превратившись в мутный гель.

– Они закупорились… – прошептал Рамис. – Но это как дамба перед паводком.

Он поднялся, его тень извивалась на стене сама по себе.

– Время кончается. Она разбудила их.

Аглая застонала. Ее рука дернулась – и вцепилась Ойхо в запястье. Хватка мертвеца. Губы шевельнулись:

– …там… я была… их куклой…

БУМ. Стекло заплакало черными слезами.

***

Ойхо вынес Аглаю на руках в коридор, и первое, что он заметил – осколки. Они лежали на полу, как чешуя сброшенной змеи. Острые, мокрые, с каплями той самой мутной жидкости, что плескалась в колбах. Но теперь она шевелилась. Тонкие, почти невидимые нити тянулись от осколков к стенам, будто паразиты, ищущие новую плоть.

Охотник осторожно передал девочку Рамису. А сам прошел немного вперед, проверяя безопасность пути.

– Смотри, – Ойхо пнул один из осколков. Тот перевернулся, обнажив нижнюю сторону – покрытую черными прожилками, как плесень в сырой пещере.

Рамис не ответил. Он прижал Аглаю к стене, достал из складок плаща пузырек с темно-зеленой жидкостью.

– Пей, – приказал он, вливая ей в рот эликсир морглисса.

Девочка закашлялась. Жидкость была густой и горькой, как испорченный кисель, и пахла застоявшейся болотной водой.

– Что ты ей дал? – Ойхо сжал кулак.

– То, что заставит ее ноги бежать, даже если разум не проснется, – Рамис сунул пузырек обратно в плащ. – Черная вода мертвого озера.

Аглая вздохнула. Резко распахнула глаза. Ее зрачки сузились в точки, тело напряглось, как у зверя, учуявшего опасность.

– Надо идти дальше, – Рамис кивнул в сторону темного проема коридора, – у меня плохое предчувствие.

***

Коридор. Он уходил в темноту, длинный, как кишка великана. Пол был покрыт странной слизью. Она пульсировала под ногами, когда они ступали, оставляя следы, которые тут же затягивались. Свет шел сверху, от длинных полос, вшитых в потолок, как бледные жилы. Они мерцали, словно задыхались, иногда гасли на мгновенье, оставляя их в полной тьме.

Ойхо шел первым. Его протез скрипел. Сидел криво. Мешал. Рог, врезавшийся в культю, теперь будто давил на что-то внутри. Кожа вокруг покраснела, натянулась, как пергамент над огнем. Ойхо чувствовал – что-то росло. Но не говорил. Рамису он не доверял.

За спиной Лиас шагал слишком тихо. Его дыхание было ровным, но глаза бегали, как у зверя в клетке.

– Слышишь? – прошептал он вдруг.

Ойхо обернулся.

– Что?

– Они шепчут, – Лиас улыбнулся. Улыбка была слишком широкой. – Говорят… что скоро мы все будем дома.

Рамис резко остановился.

– Тише.

Тишина.

И тогда – скрежет. Скрип тысячи ножей по стеклу. Он шел со всех сторон – сверху, снизу, из стен.

Аглая вздрогнула. Ее пальцы впились в руку Ойхо.

– Бежим, – прошипел Рамис.

***

Они ворвались в зал, даже не поняв, где кончается коридор. Тьма. Ойхо едва видел собственные руки – только бледные отблески на костяных пластинах протеза, да голубоватое мерцание пола под ногами. Воздух был густым, липким, пропитанным тем же запахом жженого миндаля и гниющего мяса, что в помещении с колбами.

Ойхо инстинктивно оттянул Аглаю за спину.

Рамис ударил по свертку со световыми камнями, чтобы выхватить чуть больше обзора. Его тень осталась стоять в проходе, большая, живая. Пол под ногами оказался странно упругим – не камень, не металл, а что-то промежуточное, покрытое тонкой пленкой липкой влаги. При каждом шаге из него выделялись пузырьки газа с тухлым серным послевкусием. Свет, тусклый и больной, исходил снизу. Голубоватые блики играли на голенях, оставляя лица в тени.

Эхо. Их шаги возвращались к ним. Будто кто-то шел рядом. Невидимый. Готовый наброситься.

Ойхо сделал несколько глубоких вдохов, входя в транс Ардари. Зрение стало четче. Размеры помещения поражали масштабом, потолка не было видно. Стены, если они вообще существовали, растворялись в черноте, оставляя только ощущение бесконечного пространства, давящего на виски.

– Они здесь, – шепот Аглаи прозвучал слишком громко.

Они просочились из тьмы, как чернила в воде. Их контуры дрожали, будто сама пустота не могла удержать такую мерзость. Первая не появилась из тени – она составилась из нее. Черные полосы в воздухе сплелись в нечто, напоминающее человека, если бы того вытянули на дыбе и оставили так на годы. Ее кожа, бледная и полупрозрачная, как у глубоководных рыб, обтягивала слишком длинные конечности. Где-то в глубине тканей пульсировали синеватые прожилки, словно вместо крови по ним текла заряженная жидкость. Там, где должны быть глазницы – гладкая, мокрая кожа. Рот растянулся от одного виска до другого, обнажая иглы, тонкие, как рыбьи кости, усеянные микроскопическими крючками.

– За спиной! – рявкнул Рамис.

Ойхо рванулся в сторону. Тварь пронеслась мимо, оставив в воздухе шлейф сладковато-гнилого запаха.  Она скользила, как будто кости в ее ногах были соединены не суставами, а гибкими тросами. Охотник едва успел увернуться.

– Бей по суставам! – крикнул Рамис.

Ойхо не думал. Транс Ардари уже вел его. Скиннер взревел, рассекая воздух. Лезвие впилось в тварь – но вместо крови хлынули черные нити, как у паука, выпускающего кокон. Они обвили его руку, жгли кожу, впивались в поры.

Существо завизжало. Звук был похож на скрежет ножа по гладкому камню.

Ойхо вырвался, чувствуя, как нити отрываются от его кожи, оставляя кровавые полосы.

Вторая выросла из пола. Сначала просто клубок черных нитей, который затем распустился в существо с конечностями, ломающимися в слишком многих местах. Ее узкие вытянутые ступни, с загнутыми серповидными когтями, оставляли на липком полу уже знакомые следы.

Пальцы Рамиса скользнули по странному стержню. Предмету, слишком правильному для этого мира, с поверхностью, напоминающей застывшую ртуть. Когда он сжал его, по металлу пробежали синие молнии.

Рамис ударил. Стержень пронзил тварь, и та взорвалась черной жижей. Но вместо того, чтобы умереть – разделилась.

Теперь их было две.

– Грисс!

Ойхо отпрыгнул, чувствуя, как протез на его руке трещит. Боль. С культей явно что-то происходило, протез сидел криво и хлипко. Но сейчас не было времени думать об этом.

Третье порождение выскользнуло из тьмы. Оно не бежало. Оно скользило, будто вместо костей у него были гибкие троссы.

Ойхо взмахнул скиннером. Лезвие рассекло воздух – и вонзилось в шею твари. Хлюп. Голова отлетела, но тело не упало. Оно продолжало двигаться. Слепое. Яростное.

– Они не умирают! – прошипел он.

Рамис не отвечал. Его стержень пульсировал, выжигая тьму вокруг.

– Бей сильнее!

Ойхо взревел. Боевой транс бушевал в его крови. Следующий удар разрубил монстра пополам.

Но он срастался. Черные нити стягивали плоть, как иглы зашивают рану.

– Они… восстанавливаются… – в голосе Ойхо была растерянность.

Рамис внезапно ухмыльнулся.

– Значит, будем рвать быстрее.

И тогда тьма ответила. Из стен, из пола, из самого воздуха полезли новые твари. Десятки. Сотни. Их шепот заполнил зал.

– Бежим! – крикнул Рамис.

Но бежать было некуда. Тьма смыкалась.

***

Лиас не сражался. Наблюдал, как хищник перед прыжком. Когда Ойхо отвлекся, отражая атаку очередных тварей, старик-юноша повернулся к Аглае. Переместился плавно, тихо. Пальцы впились в волосы Аглаи и дернули. Резко. Жестоко.

– Ну куда ты, Сари? – его голос был сладким, как испорченный мед.

Девочка вскрикнула. Острая, жгучая боль разлилась по коже головы. Она потянулась руками к его запястьям, царапая, но Лиас лишь рассмеялся.

– Ой, кусается!

Удар. Ладонь шлепнула по ее щеке с мокрым хлопком. В ушах зазвенело, мир поплыл. Перед глазами вспыхнули белые искры, а слюна брызнула на подбородок.

– Тссс, не плачь… – он притянул ее за волосы, прижимая к себе, как невесту. – Мы же только начинаем.

Его нож блеснул. Не костяной, а металлический, узкий, с зубчиками у острия.

Аглая дернулась, пытаясь вырваться, но Лиас пнул ее в колено. Сустав хрустнул, боль ударила в мозг волной тошноты. Она рухнула на пол, а он наступил на ее руку, медленно, почти ласково.

– Видишь, как просто? – он наклонился, вдохнул запах ее страха. – Ты даже не понимаешь, какая ты… особенная.

Нож опустился к ее горлу. Провел по коже, оставляя холодную полосу.

– Давай посмотрим, что внутри.

И тогда пришла тварь. Тень оторвалась от пола, как мокрая простыня. Длинные пальцы обхватили Лиаса сзади, впились в его живот.

Хлюп. Коготь вошел в плоть, как в масло.

Лиас ахнул. Будто не поверил. Он отпустил Аглаю, попытался обернуться, но тварь рванула коготь вверх. Кишки вывалились теплым, пульсирующим клубком.

– А-а… – его голос сорвался на визг.

Существо не останавливалось. Оно впилось в него, как любовник – одна рука обхватила грудь, другая полезла в рану, ковыряясь внутри.

– П-помоги… – Лиас протянул руку к Аглае.

Но тварь уже откусила ему кусок щеки. Жевание. Громкое, мокрое.

Кровь хлестала из рта Лиаса, смешиваясь со слюной. Его глаза метались. Тварь засунула пальцы ему в живот, вытаскивая что-то розовое и дрожащее.

– Селезенка? – прошептала Аглая.

Монстр запихал орган себе в пасть. Чавк. Лиас еще жил. Его пальцы ковыряли пол, пытаясь отползти. Кишки тянулись за ним, как свадебный шлейф.

Тварь наклонилась, отрывая ему руку. Хруст.

– Нет… нет… – он закашлялся кровью.

Но она уже вгрызалась в его шею. Аглая видела, как его зрачки расширяются. Как он еще пытается говорить. Как его горло разрывается под зубами твари.

И только когда она оторвала ему голову, как сорванный цветок, все закончилось.

***

Скрежет сражения разорвал крик Аглаи. Нечеловеческий, животный, будто рвали старую кожу живьем

Твари замерли. Их изуродованные головы повернулись синхронно, будто по невидимой команде. На миг в зале воцарилась мертвая тишина.

Потом – шелест. Как сухие листья под ветром. Как змеи, скользящие по пеплу. Они растворились. Не убежали. Не исчезли. Слились с тьмой, будто никогда и не существовали.

Остались только они – напуганная девочка, тяжело дышащий Ойхо, бледный Рамис… И то, что осталось от Лиаса.

Рамис опустился на колени рядом с телом. Его пальцы, длинные и костлявые, вонзились в разорванный живот Лиаса с хлюпающим звуком.

– Что ты делаешь?! – Ойхо сжал скиннер, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Отшельник не ответил. Он копалась в кишках, как мясник, ищущий потерянный нож в туше. Кровь струилась по его руке, черная и густая. Наконец, он выдернул руку. В пальцах что-то блеснуло.

Осколок. Маленький, не больше фаланги пальца, но непомерно тяжелый. Внутри его граней шевелились тени – то складываясь в глаз, то в руку, то в открытый рот, будто что-то пыталось вырваться наружу.

– Твой выбор? – голос Рамиса звучал глухо, словно доносился из-за толстого стекла.

Ойхо посмотрел на Аглаю.

Девочка дрожала. Ее пальцы впились в его рукав, белея в суставах от напряжения. В глазах – ужас. Но не только. Узнавание. Будто она видела этот осколок раньше. Будто знала, что это такое.

Ойхо сжал зубы.

– Я защищу ее. Даже от себя.

Когда они вышли на поверхность, ветер ударил им в лицо – горячий, сухой, пахнущий пылью и далекими дождями. Солнце слепило.

Но тьма не отпустила их. Она вышла вместе с ними. Притаилась в складках одежды, в тенях под глазами, в тихом звоне, что доносился от осколка, завернутого в тряпье.

Аглая шла, не оглядываясь. Но ее губы тихо шептали слова на языке, которого Ойхо не знал. Языке, от которого культя под протезом ныла тупой, тлеющей болью.

Впереди лежали пустоши Маарга.

Глава 7

Глава 7. Пустоши Маарга

Ойхо остановился на краю обрыва, сжав костяные пластины протеза до хруста. Внизу расстилались Пустоши Маарга. Не земля – шкура мертвого великана, покрытая струпьями высохших болот и гнойниками соленых озер.

– Вот и граница, – пробормотал он сквозь скрежет ветра.

Аглая молчала. Ее пальцы впились в рваный подол плаща – не от страха, а будто ловили ритм этого места. Она чувствовала. Ойхо видел, как зрачки девочки расширяются, вбирая серый свет, как ноздри вздрагивают от запаха тления.

– Держись ближе, – он бросил взгляд через плечо, на еще зеленеющие холмы за спиной. Последний островок чего-то, что когда-то звалось нормальностью. – Здесь воздух жжет легкие. Вода – травит. Даже тени… – Он не договорил.

Аглая кивнула, поправила перевязь на колене (синяк от захвата Лиаса уже желтел, но хромота оставалась). Они спустились.

Камень здесь не был камнем. Ойхо пнул булыжник – тот рассыпался в ржавую пыль, обнажив стальные ребра. Остовы древних металлических конструкций торчали из земли, как кости провалившихся сквозь землю чудовищ.

– Что это было? – Аглая присела, трогая пальцами зубчатый обломок.

– Осколок войны, – Ойхо нахмурился. – Древние против своих творений. В итоге… – Он махнул рукой в сторону пустошей. – Получилось это.

Девочка провела ладонью по металлу – и резко отдёрнула руку.

– Он… теплый.

Ойхо стиснул зубы. Так и есть. Руины Маарга не были мертвы. Они переваривали прошлое, медленно превращая его в нечто третье.

Ветер донёс запах – сладковатый, как гниющие фрукты.

– Туман, – Ойхо схватил Аглаю за плечо, оттащил от трещины в земле. Оттуда выползала мутная дымка, оседая на камнях жёлтыми каплями. – Яд. Не дыши, пока не пройдём.

Аглая зажмурилась, задержала дыхание. Они зашагали быстрее, обходя зыбучие пятна почвы, где земля дышала пузырями.

Небо здесь было нездоровым. Перламутрово-блеклым, как плёнка на глазах умирающего. Солнце висело мутным пятном, не давая тепла, только наблюдая.

– Смотри, – Аглая указала на странные фигуры вдали. Каменные столбы, слишком правильные, чтобы быть творением природы.

– Остатки города, – Ойхо щурился. – Вернее, того, что от него осталось после…

– После чего?

– После того, как творения решили, что человек – это ошибка, которую нужно исправить.

Он не стал добавлять, что исправление выглядело как расплавленные кварталы и реки из плоти.

– Откуда ты все это знаешь? – в глазах Аглаи вспыхнуло и погасло любопытство.

– От шаманов, в основном. – Ойхо отвернулся. – Идем.

Жизнь здесь была неправильной. Тварь промелькнула у них под ногами. Нечто между крысой и скорпионом, с прозрачной кожей, сквозь которую пульсировали чёрные жилы.

– Не трогай, – Ойхо отшвырнул её скиннером. Существо лопнуло, как гнойник, забрызгав землю маслянистой слизью.

– Они везде, – прошептала Аглая, глядя, как из трещин выползают новые.

– Да. И это ещё мелочь.

Ойхо достал кожаный бурдюк, сделал глоток – вода уже отдавала песком. На три дня. Если экономно.

– Правила простые, – он повернулся к Аглае. – Ничего не ешь, что найдёшь здесь. Даже если выглядит съедобным. Воду – только из наших запасов. Если увидишь что-то… слишком ровное, слишком блестящее – не подходи. Это ловушка.

– А если…

– Если услышишь шёпот – заткни уши и беги. Если увидишь свет в руинах – беги в другую сторону. Если…

Он замолчал. «Если твои видения вернутся… Я не знаю, как помочь» – промелькнуло в голове, но он не произнес это вслух.

Аглая смотрела на него, и в её глазах читалось странное спокойствие. Как будто она уже видела хуже.

Маарг был не местом. Он был зеркалом. Ойхо шёл, чувствуя, как пустоши втягивают его, как губка впитывает кровь. Здесь не было прошлого или будущего – только бесконечное сейчас, растянутое в больном времени. «Когда-то здесь кипела война», – думал он, глядя на оплавленные башни. Теперь война внутри. В культе заныла знакомая боль.

Аглая вдруг остановилась.

– Ойхо?

– Что?

– Мы… должны были сюда прийти?

Он обернулся. Девочка стояла, вцепившись в подол его плаща, но её глаза были прикованы к горизонту – туда, где в ядовитом мареве мерцали слишком ровные углы чего-то, что могло быть городом… Или тем, что притворялось городом.

Ойхо глубоко вдохнул.

– Нет. Но теперь пути назад нет.

Они шагнули вперёд, и Пустоши Маарга вздохнули им навстречу.

***

Ойхо пнул высохший куст ногой – тот рассыпался в труху с хрустом старых костей.

– Здесь. – сказал он, сбрасывая походную сумку.

Они разбили лагерь у подножия каменного выступа, напоминающего гигантский позвонок. Ойхо скинул рюкзак, ощупал культю – боль притупилась, но протез сидел криво, будто кость под ним изменила форму.

– Дрова, – бросил он, роясь в сумке.

Аглая кивнула, исчезла между камнями.

Костер не загорался. Ойхо скрипел зубами, высекая искры из огнива. Мокрый мох только дымил, издавая запах горелых волос. Он швырнул камень, поплевал на угли – бесполезно.

– Вот. – голос девочки внезапно возник за спиной.

Аглая появилась бесшумно, протягивая охапку странных сизых грибов.

– Это что? – Ойхо с подозрением уставился на неприглядную ношу.

– Горит хорошо.

Ойхо фыркнул, но подбросил грибы в костер. Они вспыхнули синим пламенем. Ярким, как настойка шамана, и вонючим, как гниющая печень. Дым потянулся к небу густыми кольцами, окрашивая воздух в ядовито-лазурный.

– Грисс! – Ойхо отпрянул, зажмурившись.

Когда дым рассеялся, он увидел Аглаю. Вся синюю.

Грибная пыль покрыла ее руки до локтей, как перчатки. Она не заметила, как почесала нос – теперь он сиял, как перезрелая слива.

Ойхо замер. Потом рассмеялся.

– Поздравляю. Теперь ты официально часть Маарга.

Аглая уставилась на ладони, перевернула их.

– Оно… не смывается?

– Воды осталось на три глотка. Выбирай – умыться или пить.

Она нахмурилась (синие брови сдвинулись забавно), потом вдруг встала и потянула его за рукав:

– Там вода.

Она нашла источник. В пятидесяти шагах, за грудой камней, из расщелины сочился ручей. Мутный, с радужной пленкой на поверхности.

– Как… – Ойхо облизнул пересохшие губы.

– Не знаю. Услышала…

Она опустила синие руки в воду. Пленка разошлась, обнажив прозрачную струю.

– Пить нельзя, – сказал Ойхо автоматически.

– Но умыться можно?

Девочка плеснула ему в лицо. Холодная, как слеза мертвеца.

Ойхо выругался, но умылся. Аглая терла руки, но синий лишь побледнел, превратившись в призрачные разводы, как татуировки.

– Теперь мы с тобой одной стаи, – пробормотал он, разглядывая свои синеватые пальцы.

Аглая вдруг улыбнулась – впервые за дни.

– Тебе идет.

***

Ойхо наблюдал. Пока Аглая спала, свернувшись у потухающего синего огня, он разбирал факты. Она нашла воду. Точнее, чем охотник с тридцатилетним стажем. Грибы горели слишком хорошо. Как будто она знала их свойства. Синий пигмент не смывался полностью. Как краска для маркировки.

Он вспомнил лаборатории, колбы, слова Лиаса: «Они разбирают детей. Собирают заново».

Аглая почесала во сне нос. Синее пятно светилось в темноте, как маячок.

«Что с тобой не так, девочка? И как долго это будет молчать?»

Ветер шевелил пепел костра, рисуя на земле спирали.

Ойхо добавил дров. Пламя снова стало синим.

***

Плато напоминало спину дохлого дракона – ребристые скальные выступы, покрытые чешуйчатым лишайником цвета запекшейся крови. Ойхо остановился на краю, сжимая скиннер. Внизу, в котловине, клубился мерцающий туман. В нем медленно вращались камни – не падали, не опускались, будто подвешенные на невидимых нитях.

– Видишь? – Аглая указала на аномалию. Ее синие пальцы выделялись на фоне серого неба, как сажа на пергаменте.

– Вижу. Идем обход…

Шорох. Щелчок.

Ойхо рванул Аглаю за собой, прикрывая телом.

– Спокойно, старина, – раздался хриплый голос. – Стреляем только по тому, что шевелится. Пока ты не шевелишься.

Из-за скалы вышли трое. Охотники.

Первый – широкоплечий детина с топором за спиной. Лицо, как вареная говядина, красное, блестящее, с сеткой лопнувших капилляров. Второй – жилистый, с перекошенным носом и глазами-щелочками.

Но главная была она. Шаман. Эрга. Женщина в плаще из сшитых птичьих клювов. Лицо – паутина ритуальных шрамов. Две черные бусины внимательных глаз. Ойхо видел ее прежде, на встрече шаманов в землях рыболовов Оригов. Он тогда сопровождал шамана рода Ардари – Арида. Эргу не любили за жадность и высокомерие. И за игры с наследием древних.

– Ну и парочка, – детина фыркнул, разглядывая их синие руки. – Вы в красильню упали?

Ойхо не ответил. Его взгляд скользнул по их оружию. У первого запрещенное артефактное оружие древних – металлический стержень порождающий огонь. Аарг рассказывал о таком. У второго – арбалет со стрелами, пропитанными чем-то желтым. У Эрги… ничего. Только мешочек с костями у пояса. Хуже всего.

– Вы кто? – Ойхо прикрыл Аглаю плечом.

– Собиратели, – первый плюнул. – Ищем блестяшки. Ты же знаешь, какие.

Он знал. Артефакты. Осколки технологий Древних.

Эрга молчала. Ее ноздри дрожали, будто ловили запах. Они учуяли Аглаю.

Охотники еще переглядывались с Ойхо, но Эрга уже подошла к Аглае.

– Девочка, – ее голос скрипел, как несмазанная дверь. – Ты… интересная.

Аглая не отступала. Но Ойхо видел, как дрожат ее синие пальцы.

Эрга вдруг резко вдохнула над ее головой, как собака по следу.

– Чистая Форма, – прошипела она на своем языке. Потом перевела: – Ты пахнешь… звездами, девочка.

Ойхо вставил себя между ними.

– Нам пора.

Эрга засмеялась. Звук напоминал треск ломающихся ребер.

– Ищешь Наследие? – она намеренно говорила загадками, глядя на Ойхо, но адресуя слова Аглае. – Оно ищет тебя.

Сопровождающие охотники напряглись. Первый положил руку на топор.

Метка. Они поняли, что она ценна.

– Мы идем, – Ойхо схватил Аглаю за запястье.

Они уходили. Но чувствовали взгляды в спину.

– Старина! – крикнул разговорчивый первый. – Пустоши кусаются. Если передумаешь – мы у Рваного Озера.

Ойхо не обернулся.

Только когда они спустились в ущелье, Аглая выдохнула:

– Что она имела в виду?

– Ничего.

– Но…

– Ничего, – он сжал ее руку сильнее. – Они метят добычу. Ты теперь их добыча.

Аглая посмотрела на свои синие пальцы.

– Почему я?

Ойхо не ответил. Вместо этого резко свернул с тропы, в глухие скалы.

«Потому что ты пахнешь звездами. Потому что ты не такая, как все. Потому что…» промелькнуло в его голове. Но лицо осталось беспристрастным.

***

Ветер, острый как зубья ржавой пилы, выскребал последние силы. Серый песок, смешанный со льдом, хрустел под ногами, словно кости древних великанов. Ойхо шагал впереди, прикрывая Аглаю от шквальных порывов. Его левая рука сжимала скиннер, лезвие которого поблёскивало в тусклом свете заката, отражая перламутровую пленку неба. Культя тянула и ныла. «Проверить бы привале…», – мелькнуло в голове, но привал все откладывался.

Девочка еле держалась на ногах. Синие следы грибной пыли на ее лице стали ярче, почти фосфоресцировали в полумраке. Она молчала слишком долго.

– Ещё немного, – пробормотал Ойхо, не оборачиваясь.

Он не понимал, что с ней. Возможно, отравление, возможно, лихорадка. Но в её слабости было что-то неестественное. Словно Пустоши потихоньку меняли ее, как изменили камни и металл вокруг.

Руины древнего города выросли перед ними, как гнилые зубы в пасти мертвого тьерна. Стены, некогда величественные, были свидетельством безрассудства древних. Остовы башен напоминали сломанные иглы. Тени от них извивались, сливаясь с наступающей ночью.

– Здесь переночуем, – Ойхо бросил сумку на землю. – Только проверю…

Но Аглая уже шагнула вперёд. Ее синяя рука потянулась к полуразрушенной арке.

– Стой, – рявкнул Ойхо, но было поздно.

Тонкая нить паутины, почти невидимая, дрогнула. Аглая вскрикнула, когда липкие волокна обвили её ноги, резко дернув вверх. Она забилась, но паутина лишь плотнее облепила тело. Как вторая кожа.

Ойхо побежал к ней, но земля вздыбилась. Из трещин между плит вылезли чёрные, блестящие как смола лапы. Длинные, покрытые жёсткими щетинками. Они казались выкованными из той же тьмы, что и руины. Затем показалось огромное тело и тёмное брюхо, отливающее синевой. Акрахин. Осколок древней войны. Восемь кровавых точек, сверкнули в полумраке.

Ядовитый туман вырвался из его жвал. Ойхо едва увернулся, прикрыв лицо рукавом. Туман обжег кожу, но боль была… знакомой. Тьма внутри него, оставленная шиассами, обрадовалась.

– Держись! – крикнул он Аглае, но та уже исчезала в коконе.

Акрахин бросился на него. Ойхо прыгнул в сторону. Скиннер блеснул. Лезвие скользнуло по хитину, но вонзилось в стык пластин.  Паук взревел, дёрнулся. Ойхо не отпустил. Он рванул на себя, чувствуя, как сухожилия руки горят огнем.

Удар протезом в глаз. Хитин треснул, но не поддался. Паук перекатился, сдавив Ойхо лапами. Воздух вырвался из легких. Хитин впивался в ребра, а тьма внутри смеялась: «Сдайся. Она уже мертва».

Ойхо взревел. Левой рукой он вонзил скиннер в мягкое брюхо паука. Рванул вниз. Внутренности хлынули на песок, распространяя запах кислоты и гнили. Акрахин дёрнулся в последний раз и замер.

Ойхо отполз, хватая ртом воздух. Все тело горело. Но он поднялся.

Паутина. Аглая.

Скиннер резал липкие нити.

– Ты… заражен? – Аглая высвободила руку. Ее глаза расширились, глядя на его раны. Черные жилки уже расползались от ожогов.

Ойхо не ответил. Он чувствовал, как тьма ликует. И ненавидел себя за это.

Аглая вдруг прижала ладонь к его ране. Синие разводы на ее коже запульсировали.

– Не надо, – прошептал он.

Но было поздно. Боль… утихла.

Ойхо отшатнулся.

– Что ты сделала?

Аглая смотрела на свои руки. Синий пигмент теперь покрывал и его кровь.

– Рамис учил…

Ойхо кивнул. Пусть так. Ветер донес шорох. Где-то в руинах шевелилось еще что-то.

– Идем, – он схватил ее за руку. – Они чуют кровь.

Они бежали, оставляя позади труп акрахина.

***

Пустошь Маарга дышала холодом. Ветер, пропитанный запахом пепла и старой крови, гулял между скал, завывая, как раненый зверь. Ойхо шагал впереди, его протез глухо стучал по камням. За ним, едва переставляя ноги, брела Аглая.

Руины с акрахинами еще виднелись, когда Аглая резко остановилась.

– Слишком близко. – Ойхо тоже остановился и повернулся к ней, – Идем.

Но девочка не отреагировала. Она вздрогнула и упала как подкошенная.

– Аглая! – Ойхо успел поймать девочку у самой земли. Ее широко раскрытые глаза стремительно чернели.

– Грисс! – выругался охотник, – Как же не вовремя!

Он подхватил девочку на руки и стремительно зашагал от опасного места. А перед глазами Аглаи разворачивалась картина, которую он не видел.

***

Белые стены. Холодный свет. Женщина в серебряных одеждах схватила мужчину за руку. Ее маска была сдвинута на лоб, открывая лицо – бледное, с тонкими чертами, с глазами, полными слез.

– Мы не должны! – ее голос дрожал. – Посмотри на них! Посмотри, что мы сделали!

Она указала на ряд колб – огромных, прозрачных, заполненных мутной жидкостью. В них плавали… нет, не дети. Не совсем. Существа с слишком большими головами, с полупрозрачной кожей, сквозь которую просвечивали черные нити.

Мужчина отвернулся. Его лицо было каменным.

– Только Чистота, – сказал он.

Но в последний момент, перед тем как надеть маску, его взгляд скользнул в сторону.

К одной колбе. Маленькой. Отдельной. В ней – девочка.

***

Уже стояла глубокая ночь, когда они смогли найти безопасное место для отдыха. Узкая ниша нависала над каньоном, как раскрытая пасть, готовясь проглотить призрачный лунный свет. Ойхо быстро разжег костер. Скудный, из сухих корней и кизяка. Пламя едва теплилось, но его хватило, чтобы отогнать ледяную сырость. Треск корней разрывал тишину, а крошечные огненные искры стремились к свинцовому низкому небу, но тоскливо гасли, коснувшись каменного навеса.

Аглая сидела, обхватив колени, и смотрела в пламя. Ее лицо было бледным, глаза – слишком большими, слишком взрослыми для ребенка. В них отражались не только языки огня, но и глубокая, недетская усталость. Кончик носа по-прежнему был синим, как и разводы на щеках. Это странный узор делал ее похожей на беззащитного детеныша тьера.

Ойхо сидел напротив, его протез лежал на коленях, рог, привязанный к культе, тускло поблескивал в свете костра. Он молчал.

– Ты хочешь спросить, – вдруг сказала Аглая, не поднимая глаз от огня.

Ойхо нахмурился. Тяжелый и оценивающий взгляд не отрывался от девочки.

– О том, что я видела.

Огонь затрещал, выбросив вверх очередной сноп искр. Ойхо не ответил. Он ждал.

Аглая глубоко вдохнула, словно собираясь нырнуть в темную воду.

– Это началось в болоте, – прошептала она. – Когда я… утонула.

Она рассказала ему все. О том, как тени шевелились не так, как должны. О том, как что-то толкнуло ее в спину, и вода сомкнулась над головой. О том, как она захлебнулась, но не умерла – а очнулась сухой, как будто ничего не случилось.

– И потом… – ее голос дрогнул. – Я стала видеть их.

– Шиассов.

– Да.

Она закрыла глаза, и перед ней снова всплыли образы. Корабль. Белые стены. Двое существ – мужчина и женщина, снявшие маски. Их разговор о Земле, о детях, о чем-то, что они потеряли.

– Они… не всегда были такими, – прошептала она. – Они помнят.

– Что помнят?

– Что у них был дом.

Ойхо сжал кулак. В его глазах мелькнуло что-то жесткое, недоверчивое.

– Они убийцы.

– Да. Но… – Аглая замялась. – Они не хотели такими становиться.

Огонь потрескивал. Тени на стенах шевелились, будто прислушиваясь.

– Я видела их лаборатории, – продолжила девочка, голос ее стал глуше, будто доносился издалека. – Колбы. Детей в них…

Она смотрела в огонь, но видела не его, а другое пламя – холодное, голубое, мерцающее в глубине корабля шиассов.

– Я видела их лидера, – сказала она. – Он говорил о «чистоте». О том, что страх – это слабость. Что боль – иллюзия.

– А любовь?

– Вирус.

Огонь ярко вспыхнул, осветив ее лицо. На голубых щеках блестели чистые дорожки от слез.

– Но они лгут, – прошептала она. – Потому что я видела его глаза.

Она замолчала на мгновенье.

– В них была боль.

Тишина. Даже костер будто замер, прислушиваясь.

Ойхо смотрел на нее, и впервые за долгое время в его глазах не было ни ярости, ни подозрения. Только тяжелое понимание.

– Почему ты рассказываешь это мне? – спросил он наконец.

Аглая подняла на него глаза.

– Потому что я тебе верю.

Огонь догорал. Тени снова ожили, потянулись к ним, будто желая утащить в темноту. Но сейчас, в этой узкой нише, над бездной каньона, они казались меньше. Слабее.

Ойхо протянул руку – не протез, а живую, – и накрыл ее ладонью.

– Спи, – сказал он. – Я буду здесь.

Аглая кивнула и закрыла глаза. Впервые за долгое время ее сон был спокойным.

***

Луна висела над каньоном, как вытекший глаз. Холодный свет лизал камни, превращая их в кости древнего чудовища. Ойхо стоял у входа в нишу, спиной к спящей Аглае, и смотрел в ночь.

Звёзды. Те же самые, что видел его отец. Те же, под которыми смеялась его сестра, бегая босиком по лужам после дождя. Те же, под которыми он впервые поцеловал Анию – украдкой, за амбаром, боясь, что кто-то увидит. Теперь они казались чужими.

Получается, шиассы похожи на людей? Вопрос вертелся в голове, как заноза. Или нет? Аглая говорила, что у них был дом. Что они помнят. Что они… боялись. Но тогда что превратило их в тех, кто вырезал его род? Кто распорол живот его жене и украл их нерождённого ребёнка? Он вспомнил Лиаса. И во что тьма превратила его.

Сжал культю. Протез, этот уродливый рог, привязанный к обрубку, давил. Болел.

Что они сделали с ней? Она жертва… или орудие? Он посмотрел на девочку. Она спала, свернувшись калачиком, прикрытая шкурой. В свете догорающего костра она казалась ещё меньше, ещё беззащитнее.

Ветер завыл между скал, принеся запах гнили и пепла. Ойхо сжал кулак. Доверять… Он забыл, как это.

В памяти всплыло лицо Ании. Теплое. Ласковое. Её улыбка. Её пальцы, вплетающие красные ленты в волосы перед свадьбой.

«Ания… прости.»

Он закрыл глаза – и увидел ее.

Она сидела у очага, расчесывая волосы. Длинные, золотистые, как мед на солнце.

– Ты вернешься? – Голос ее был тихим. Без упрека.

Он тогда не ответил. Просто взял лук и ушел.

Он всегда уходил. На охоту. На войну. В ледяные долы. Когда мог остаться с ней. Когда она…

Ойхо прислонился лбом к холодной каменной стене. Живот. Ребенок. Он даже не знал. Не был там. Не защитил. Как не защитил сестру. Как не смог быть рядом, когда умер отец. Как оставил мать одну с её горем.

Воин Ардари не должен чувствовать вину. Воин Ардари не должен бояться.

Но он боялся. Не смерти. Не боли. А этой простой тишины у очага. Тёплых рук. Возможности… быть слабым.

И теперь мир гниёт. Или очищается? Шиассы хотели «чистоты». Неужели так выглядит их чистота? Колбы. Дети. Черные нити под кожей. Как у него.

Культя горела. Сначала он думал, что это фантомная боль – он давно привык к ней. Но сейчас… Ойхо стиснул зубы. Боль стала невыносимой.

Он оглянулся – Аглая спала.

Медленно, стараясь не скрипеть ремнями, он начал ослаблять крепления протеза. Кожа под ними была влажной, липкой. Последний ремень. Ойхо замер.

Протез соскользнул с культи с мокрым чавкающим звуком. Лунный свет упал на обрубок. То, что он увидел, не было заживающей раной. Чёрные жилы. Они пульсировали, как самостоятельные существа, переплетаясь между собой, образуя нечто, напоминающее… пальцы? Когти? Маленькие, недоразвитые, костлявые отростки. Они шевелились.

Ойхо схватился за скалу, чтобы не закричать.

«Что во мне растёт?»

Он ткнул указательным пальцем в чёрную массу – и жила укусила его в ответ. Боль пронзила руку, как от укуса змеи. Ойхо зашипел. «Нет. Нет. Нет». Он думал, что тьма внутри – это просто болезнь. Но она росла. И она была голодна. Ойхо рванул руку назад. Вырвать это. Сжечь.

Но вместо этого он схватил протез. Руки дрожали так, что ремни не слушались. Наконец протез встал на место. Ойхо глубоко вдохнул.

Аглая вздохнула во сне. Он обернулся. Девочка улыбалась. Ее лицо было мирным.

Ойхо сжал кулак. Культя дернулась, будто чёрные пальцы внутри неё сжались в ответ.

«Она верит мне.»

Но теперь он не верил себе. Над пустошью мерцали звезды. Холодные. Безответные. Он больше не молился им.

***

Утро в Пустошах начиналось без солнца. Небо было похоже на старую тряпку, пропитанную ржавой водой. Воздух висел плотный, обволакивающий, словно желая замедлить каждый шаг, каждое движение. Пустоши не хотели их отпускать.

Ойхо стоял на коленях у входа в нишу, стирая следы. Его пальцы, уже нечувствительные к холоду, разглаживали песок, сдвигали камни, ломали ветки в обратном направлении – так, чтобы казалось, будто их примял ветер, а не чья-то нога. Он работал молча, сжав зубы.

Аглая замерла за его спиной. Она уже научилась читать его тишину.

Он поднялся, окинув взглядом горизонт. Пустоши лежали перед ними – мёртвые, но не спящие. Камни здесь плавали в воздухе, как пузыри в воде, а вдали, за холмами, стояли руины, слишком правильные, чтобы быть просто руинами. Слишком целые. Как будто их не разрушило время, а аккуратно разобрали.

Ойхо мысленно перебирал варианты. Оружие – скиннер. Тело ныло после схватки с акрахином, левая рука плохо слушалась. Аглая не была бойцом. Как спасти её? И от них. И от себя.

Он поднял с земли обломок ветки, перевернул его, провёл пальцем по слому. Слишком ровный. Слишком свежий.

– Они близко.

Ее глаза расширились, но не от страха – от понимания.

– Что будем делать?

Ойхо не ответил. Вместо этого схватил ее за руку и потянул за собой, в тень скального выступа.

***

Ойхо резко остановился. Прижал Аглаю к скале.

– Тише.

Она замерла. Ветер стих, будто затаив дыхание.

И тогда он увидел. На гребне холма, на фоне кроваво-красного восхода, четко вырисовывались три силуэта.

Охотники.

Эрга стояла впереди, ее плащ из птичьих клювов шелестел на ветру. Они нашли их.

Ойхо почувствовал, как культя дергается, будто что-то внутри нее рвется наружу. Его взгляд встретился с глазами Аглаи.

– Беги, – прошептал он. Зная, что бежать некуда.

***

Там, где стены ещё помнили голоса, а пол был усыпан осколками стекла, похожими на замёрзшие слёзы, Рамис стоял перед огромным зеркалом. Вернее, тем, что от него осталось – треснувшей плоскостью, в которой отражалось лишь тьма.

Он развернул пластину.

Она была тонкой, почти невесомой, и светилась мягким голубоватым светом, как светлячок, пойманный в ладони. На её поверхности проступали линии схемы. Две яркие точки двигались к востоку. Три других, тусклых, шли следом.

Рамис провёл пальцем по поверхности, и изображение дрогнуло, увеличилось. Теперь он видел детали: разлом в земле, летающие камни, руины, которые ещё не были руинами. Когда мир был моложе.

– Эрга, – произнёс он без эмоций. – Не по плану.

Пальцы сомкнулись, пластина свернулась, исчезла в складках его одежды.

Он шагнул в зеркало – и растворился, оставив после себя лишь слабый отблеск стержня на пыльном полу.

Глава 8

Глава 8. Ритуал

Небо сгустилось серой мутью, забившейся между скал. Мокрое полотно воздуха обволакивало каждый камень, каждый обломок кости под ногами. Мелкая водная взвесь накапливалась на ресницах мелкими капельками не то дождя, не то слез. Под ногами хрустели камни, смешанные со льдом и чешуйками хитина.

Ойхо искал способ спаст

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.