Жан-Кристиан Птифис
Туринская плащаница. Свидетель Страстей Христовых

Моему другу Филиппу Мольтеру посвящается

LE SAINT SUAIRE DE TURIN

TÉMOIN DE LA PASSION DE JÉSUS-CHRIST

Jean-Christian Petitfils

This edition is published by arrangement with Éditions Tallandier in conjunction with its duly appointed agents Books And More Agency #BAM, Paris, France. All rights reserved.

Книга опубликована под руководством Дени Мараваля.

Карты: © Éditions Tallandier/Légendes Cartographie, 2022

© Éditions Tallandier, 2022

© 2022, Tallandier

© Черезова Е. А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

* * *

Туринская плащаница, хранящаяся в соборе Святого Иоанна Крестителя, несет на себе следы человеческих страданий – на ткани остались капли крови из ран, нанесенных копьем, плетями и колючим терновым венцом, слезы и пот распятого человека… Был ли этот кусок ткани, посмертный покров, реальным свидетелем погребения Иисуса Христа в Иерусалиме в 33 году нашей эры? В книге Жан-Кристиан Птифис убедительно показывает – свидетельству плащаницы можно верить, ее подлинность несомненна!

Cultura

В книге «Туринская плащаница. Свидетель страданий Иисуса Христа» историк Жан-Кристиан Птифис рассказывает о последних результатах своего исследования древней святыни. Изучив реальные биографии средневековых святых, сравнив их с поэтичными средневековыми легендами, он приходит к парадоксальному выводу: плащаница – настоящая.

Le Monde

Жан-Кристиан Птифис, автор двух важнейших книг об Иисусе, попавший под очарование загадки Туринской плащаницы еще сорок лет назад, наконец дал наиболее полную информацию об этом чуде…

Le Figaro

В своей книге Жан-Кристиан Птифис возвращается к истории самого загадочного предмета христианского мира и показывает, как благодаря науке в истории этой святыни появились самые невероятные выводы, позволяющие трактовать многие события неожиданным образом.

Atlantico

Покров, в который, как полагают, было завернуто тело Иисуса до его воскресения, долгие годы не поддавался анализу. В этой книге Жан-Кристиан Птифис утверждает, что наконец ответил на вопрос о его подлинности.

La Liberté

Введение

Секондо Пиа, сорокатрехлетний господин со слегка унылыми на вид усами, щеголявший в костюме-тройке с жестким целлулоидным воротничком, член туринского городского совета и адвокат, кавалер ордена Христа, слыл человеком серьезным. Еще в юности он не на шутку увлекся стремительно развивавшейся в те годы фотографией – настолько, что стал одним из самых выдающихся фотографов-любителей пьемонтской столицы. Его крайне удачные снимки вызывали всеобщее восхищение.

С 25 мая по 2 июня 1898 года по случаю четырехсотлетия собора Святого Иоанна Крестителя, пятидесятилетия Альбертинского статута и двадцати четырех лет со дня основания Королевства Италия в Турине проходила большая выставка религиозного искусства. Решено было выставить и Плащаницу, хранившуюся в соборе. В почитании этого драгоценного полотна с двойным – с лица и со спины – изображением усопшего Христа, претерпевшего бичевание и другие муки, со всеми свидетельствами Его Страстей, отмечался значительный спад: XIX век был веком рационализма, науки и прогресса, особенно в этом передовом городе, куда пришел Великий Восток Италии (1862) и многие другие масонские ложи, в высшей степени враждебные католичеству.

И тем не менее успех говорил сам за себя. За неделю святыню увидели не менее 800 000 паломников. Король Умберто I, ее владелец, после некоторых колебаний дал разрешение сделать серию снимков.

У дома Ноэля Ногье де Малиже, француза-салезианца, преподававшего физику и химию в лицее Вальсаличе и также увлекавшегося фотографией, при виде Плащаницы родилась идея. «Когда я заметил, что выступающие части Тела имеют темный оттенок, – рассказывает он, – а углубления или не отпечатавшиеся части светлые, мне тут же пришло в голову сравнение образа на Плащанице со своего рода фотографическим негативом[1]». Так почему бы не попытаться «получить позитивное изображение Христа[2] непосредственно на фотографической пластине?» Для него, как, впрочем, и для подавляющего большинства католиков того времени, этот непостижимый отпечаток не мог быть ничем иным, как образом Христа, восставшего ночью из мертвых. И вот благодаря ходатайствам салезианца эту миссию поручили Секондо Пиа, официальному фотографу выставки.

25 мая после церемонии открытия господин Пиа воспользовался обеденным перерывом, чтобы установить оборудование в капелле Святой Плащаницы[3]. Он решил использовать две лампы яркостью тысяча свечей каждая, питающиеся от переносного генератора – в соборе тогда еще не было электричества. В присутствии викария, лица, отвечавшего за безопасность, и лейтенанта полиции он выполнил первые снимки на стеклянной пластине 50×60 см. Первая попытка провалилась, виной тому были испорченные матовые фильтры и недостаточное освещение. Но Пиа не стал затягивать и уже вечером 28 мая повторил опыт: закрыл двери собора, иначе настроил генератор и удлинил выдержку. Большое стекло, которым по распоряжению принцессы Клотильды Савойской, сестры Умберто I, была накрыта святыня для защиты от дыма свечей и ладана, мешало фотографу, но он упорно продолжал работу. Наконец в одиннадцать часов вечера он сделал первый снимок с выдержкой четырнадцать минут, а затем второй – с двадцатиминутной экспозицией.

Той же ночью в темной комнате, которую Пиа оборудовал у себя дома, фотограф и двое его друзей погрузили пластины в ванночку, наполненную прозрачным проявителем. В рассеянном свете красной лампочки перед ошеломленным фотографом постепенно вырисовалось то, чего не мог узреть никто на протяжении девятнадцати столетий: поразительный, бесподобный, подлинный образ распятого, полный загадочной и чарующей красоты, священный, запечатленный смертью. Какая мощь! Пластичность изображения зачаровывала. Первая стеклянная пластина едва не выскользнула у фотографа из рук. «Я стоял, не в силах пошевелиться», – рассказывал он[4]. Пиа понял, что по своим характеристикам Плащаница, как и предполагал дом Ноэль Ногье де Малиже, – своего рода фотографический негатив.

До сих пор, разглядывая полотно вблизи, можно было различить на нем только светло-желтые пятна и несколько карминно-розовых отметин – вероятно, следы человеческой крови. Чтобы различить силуэт, выступающий из этих неясных теней, нужно было отступить на два-три шага. Негатив на негатив дает позитив, инверсия цветов придавала образу Христа величие – разве можно было сомневаться в том, что это именно Он?

Одну из пластин, с Его Ликом, разместили в темном выставочном зале, подсветив сзади. Эффект был ошеломляющий. После закрытия выставки, состоявшегося 2 июня, снимки появились в итальянской прессе: в генуэзской газете Il Cittadino, в Corriere Nazionale и в L’Osservatore Romano.

«Новость разлетелась немедленно, – отметил один из редакторов ватиканского официоза, – и к дому умелого и удачливого художника началось настоящее паломничество. Автор этих строк тоже устремился туда. Освещенная фотографическая пластина в своей прозрачности вызвала у него неизъяснимое чувство. Мы ясно узрели черты Искупителя такими, каковы они были, и стали первыми, кто увидел их спустя девятнадцать столетий, когда никто и не смел питать на это надежды».

Затем автор акцентировал внимание на инверсии черного и белого:

«То был совершенный и целостный образ Лика Его и Его членов, проявленный на свет, как если бы фотограф выполнил снимок не полотна, в которое было завернуто тело, а самого Христа-Страстотерпца. Плащаница оказалась точным, пусть нечитаемым с виду негативом обагренных кровью останков, уложенных на нее».

Фотографии Секондо Пиа произвели «невыразимое впечатление», написал корреспондент генуэзской газеты Il Cittadino. Отпечатки на альбуминной бумаге разошлись по всему миру. Поразительный успех для простых снимков!

За рубежом новость тоже стала сенсацией. Как выразился французский чартист Артюр Лот, «все равно что самого погребенного Христа запечатлел в его саване невидимый фотограф, после чего с этого снимка были сделаны отпечатки». И добавил:

«В этом цельном и подлинном образе, оставленном нам Христом-Искупителем на плащанице, в которой он был погребен, и словно бы намеренно явленном миру на исходе века скептицизма и неверия, тогда, когда его божественная сущность отрицалась как никогда ранее, позволительно видеть залог возрождения христианства в грядущие времена»[5].

Это «стало подтверждением ключевых догматов католической веры, – с не меньшим воодушевлением писал аббат Рабуассон в выпуске La Vérité от 23 июля 1898 года, – факта Воскресения, ипостасного союза, божественной сущности Господа нашего Иисуса Христа».

Но не слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой?.. Полемика разразилась даже в самом духовенстве; высказывались сомнения в подлинности туринской реликвии. Ну а рационалисты, скептики и пессимистично настроенные умы подвергли снимки критике, говоря об ошибке или мошенничестве. Для них Плащаница была очередным объектом из обширной категории лжесвятынь, наследия средневековых суеверий, которыми полнятся сокровищницы соборов и пыльные ризницы церквей.

Лишь при следующем публичном выставлении святыни, 3 мая 1931 года, когда профессиональный фотограф Джузеппе Энрие выполнил одиннадцать более детализированных снимков на новую ортохроматическую пленку и с применением желтых фильтров, эти сомнения были развеяны[6]. Сам того не зная, Секондо Пиа открыл новую эпоху в истории Туринской плащаницы, которая, не лишившись статуса святыни, стала еще и предметом научных исследований[7].

С тех самых пор вокруг этой важнейшей реликвии христианства не утихают споры историков и других ученых. Главные вопросы таковы: действительно ли этим погребальным полотном был укрыт Иисус Христос? Стало ли оно свидетельством его погребения? Было ли оно и вправду «безмолвным» «и в то же время удивительно красноречивым» свидетелем, как говорил святой Иоанн Павел II?

Как известно, в Средние века, во времена, когда чудесное почти всегда смешивалось с подлинной верой, реликвии были объектом всеобщего поклонения. Вокруг них процветали культы, подпитывая спрос и набожность простонародья, принимавшего все за чистую монету. Процветала и незаконная торговля, приносившая немалый доход. Волосы и фрагменты платья Девы Марии, ампула с ее молоком, волоски из бороды святого Петра, зуб святого Иоанна Крестителя, крайняя плоть Христа – причем не одна… А сколько по всему миру кусочков Креста Господня или гвоздей с него? Считалось, что подобные предметы своей материальностью помогают паломникам в молитве. В XVI веке кальвинисты посмеялись над этим.

Отметим, что не всегда речь шла о намеренном надувательстве. В те давние времена представления о подлинных и поддельных реликвиях отличались от современных. Даже частицы реликвии, включенной в копию, было достаточно, чтобы она также считалась подлинной. С парой металлических опилок от гвоздя с Креста Господня можно изготовить новый гвоздь! Чтобы заручиться защитой Спасителя, император Константин I, прозванный Великим (280–337), приказал вковать в свои доспехи кусочек одного из священных гвоздей, а лангобардская королева Теоделинда (570–627) носила эту реликвию в железной короне, украшенной драгоценными камнями и эмалью; корона ее хранится в Монце. Другой метод, попроще, заключался в том, что к оригиналу прикладывали копию – плат или иной предмет, – и копия эта, в свою очередь, становилась источником чудес… и прибыли! Свойства таких «контактных реликвий» приумножались до бесконечности.

Наука обошлась с большинством из этих древних предметов безжалостно. Самый знаменитый пример – Кадуэнская плащаница, бережно хранившаяся в одноименном аббатстве на юге Перигора: люди верили, что в нее вечером Великой пятницы было завернуто тело Христово. В 1934 году выяснилось, что на самом деле это магометанский штандарт конца XI века, эпохи Фатимидов, с надписями, сделанными куфическим письмом и прославляющим халифа Аль-Мустали!

И все же некоторые святыни – очень немногие – по итогам впечатляющей исследовательской работы выдержали критический анализ. Среди них две великие реликвии Страстей Христовых: Туринская плащаница и суда́рь[8] из Овьедо, которые долго изучали многопрофильные команды специалистов международного уровня. К ним с небольшой оговоркой (необходимы дополнительные исследования) можно отнести и хитон, или ризу, из французского города Аржентёй.

Туринская плащаница – самая выдающаяся из святынь. Она представляет собой неокрашенное льняное полотно, причем очень дорогое, вытканное саржевым методом, то есть с диагональным переплетением нитей, 4,245 м в длину и 1,137 м в ширину[9], мягкое и в то же время прочное. Цвет его варьируется от бежевого до сепии. Сбоку есть кромка, но по ширине ни каймы, ни бахромы нет. К основному полотну пришита длинная полоска шириной 7 см, отрезанная от того же рулона ткани. В длину она чуть короче, чем вся Плащаница, – на 14 см со стороны лица и на 36 см со стороны спины, так как от нее отрезаны два куска. Первый, в верхнем правом углу, в далеком прошлом, вероятно, был использован для создания одной или нескольких реликвий, а второй, в верхнем левом, отрезали исследователи для проведения различных анализов.

Эта боковая полоска так точно подогнана под рисунок ткани, что исследователи предполагают, что она была частью оригинального изделия. По мнению признанной специалистки по древним тканям Мехтхильды Флури-Лемберг, принимавшей в 2002 году участие в реставрации святыни, Плащаница была отрезана от полотна длиной 4,42 м и шириной 3,5 м. Оставшийся кусок, примерно 2,3–2,5 м, использовался в каких-то иных целях, а боковину пришили сразу же, чтобы подрубленная кромка была такой же, как и с другой стороны.

На полотне наряду с заломами, появившимися в результате многовекового неправильного хранения, можно заметить четыре области с мелкими прожженными дырами – давние повреждения пламенем, – пятна от воды и крупные треугольные заплаты вдоль двух рыжеватых линий по бокам от тела: они были поставлены после пожара в Святой капелле дворца Шамбери, случившегося 4 декабря 1532 года[10]. Подкладку, пришитую шамберийскими клариссинками при починке, во время последней реставрации заменили. Таковы вкратце технические характеристики полотна.

При первом приближении не укладывается в голове, что люди могли сохранить подобный саван со времен Античности. Однако же в том, что полотно, датирующееся I веком н. э., дошло до наших дней без значительных повреждений, нет ничего исключительного. Материи подобной текстуры находили на раскопках Помпей. Погребальные покрывала избежали ущерба времени. Египетским тканям, обнаруженным в гробницах и хранящимся в Лувре, насчитывается тридцать или тридцать пять веков. Самому древнему из известных нам льняных полотен сравнялось семьдесят веков.

Следует ясно определить значение полемики вокруг Плащаницы. Подлинность Туринской плащаницы – не вопрос веры и никогда таковым не будет, несмотря на то что эта святыня была и остается причиной впечатляющего проявления набожности (сотни тысяч и даже миллионы паломников стекаются к ней всякий раз, когда ее выставляют) и несмотря на то что многие папы убежденно высказывались в ее пользу. Даже если речь и идет о «средневековой подделке», как кое-кто чересчур поспешно заявил после знаменитого радиоуглеродного анализа, проведенного в 1988 году и вызвавшего множество споров, для верующих это никоим образом не ставит под сомнение воскресение Христа в ночь на Пасху. А для ученых со времен сенсационного открытия кавалера Пиа в 1898 году Плащаница стала загадочным и завораживающим предметом исследований, который необходимо подвергнуть критическому анализу и в отношении которого еще очень и очень многое предстоит прояснить. Словом, это вопрос Истории и Науки, и ничто иное.

За первыми, но весьма примечательными работами французского хирурга Пьера Барбе из больницы Святого Иосифа, и французского же биолога Поля Виньона в 1969 году последовали междисциплинарные исследования. Архиепископ Туринский собрал первую экспертную комиссию, и фотограф Джованни Баттиста Джудика-Кордилья выполнил новые снимки, на сей раз в цвете. Известный криминалист, швейцарский профессор Макс Фрай, эксперт цюрихского суда, определил присутствие на Плащанице пыльцы тринадцати видов растений, встречающихся только в соляных и песчаных пустынях Мертвого моря и в пустыне Негев. Он обнаружил пыльцу растений, которые цветут в Иерусалиме в апреле, в частности Hyoscyamus aureus L. (белены золотистой) и Onosma orientalis L. (подоносмы восточной).

В 1978 году в США была создана ассоциация, поставившая своей целью научное исследование Плащаницы, STURP (Shroud of Turin Research Project). В нее вошли 33 специалиста разных направлений, американцы, европейцы, христиане, евреи и атеисты. Плащаницу изучили всесторонне: микрохимические анализы, спектроскопия, инфракрасная радиометрия, световая микроскопия, флуоресцентный анализ… Под руководством Вернона Миллера, официального фотографа STURP, было сделано 6000 снимков – разрешение которых, разумеется, многократно превосходило снимки Энрие и Джудики-Кордильи.

Заключения этих специалистов имеют научную ценность и сегодня. Отпечаток на Плащанице однозначно не представляет собой рисунок. Его нельзя рассматривать как произведение рук человеческих (и тем не менее найдутся шутники, которые будут утверждать, что мы имеем дело с автопортретом Леонардо да Винчи!). Это акеропита[11], нерукотворный образ, изотропный, практически нестираемый, влаго- и жароустойчивый.

Согласно ученым STURP, отпечаток представляет собой легкое неравномерное побурение, затрагивающее только верхнюю часть фибрилл льна на глубину от 20 до 40 микрон в зависимости от расстояния между телом и полотном. Таким образом, можно предположить, что он был получен в результате облучения, причем перпендикулярно направленного, поскольку отпечатки боков отсутствуют. Необъяснимая загадка. Кроме того, речь идет о монохромном негативе, несущем в себе зашифрованные данные, что побудило французского инженера Поля Гастино, а затем и двух физиков из Академии ВВС США, Джона П. Джексона и Эрика Джампера, воспроизвести трехмерное изображение; первый сделал это в 1974 году с помощью прибора для измерения яркости света, а двое других – в 1976 году, с помощью разработки NASA, анализатора VP8.

Оставался вопрос относительно следов крови. Проведя многочисленные анализы карминно-красных пятен, усеивающих плащаницу, два исследователя STURP, доктора Джон Г. Хеллер и Алан Д. Адлер, один биофизик, а другой специалист по физической химии и термодинамике, обнаружили билирубин, продукт распада гемоглобина, содержание которого в крови особенно высоко в случае смерти от серьезных травм. Фотографии в ультрафиолетовом спектре, сделанные Верноном Миллером, также показали присутствие крови и лимфы.

В 1988 году крайне неоднозначные результаты радиоуглеродного датирования, проведенного тремя независимыми лабораториями, дали интервал дат (1290–1360), который, казалось, опровергал результаты первых исследований. После недолгого уныния и замешательства стало очевидно, что лаборатории пренебрегли предварительно сформулированным протоколом, и само исследование вместо ответов породило еще больше вопросов. С тех пор многие из тех, кто отвечал за этот эксперимент, высказывались куда менее категорично. «Возможно, мы ошиблись», – допустил в 2008 году директор Оксфордской лаборатории радиоуглеродного датирования, доктор Кристофер Бронк Рэмзи.

Тщательное изучение лабораторных результатов выявило, в частности, проблему расхождения полных числовых данных, которые недавно были предоставлены Оксфордом, с данными двух других лабораторий, цюрихской и тусонской (штат Аризона): оно составило сто четыре года, что дает уровень значимости всего лишь 5 %. Публикация необработанных данных, хранящихся в Британском музее и полученных в 2017 году благодаря ходатайствам француза Тристана Касабланки, показала куда более существенный разброс, вплоть до того, что заключения исследователей едва ли вообще можно считать релевантными.

Специалисты все еще ищут объяснения этим странным результатам. Высказывались предположения, что Туринская плащаница была сильно загрязнена при пожаре во дворце Шамбери и в ткань попало столько карбоната кальция, что это исказило результаты, «омолодив» ее. Существуют и другие естественные – и даже сверхъестественные – гипотезы, порой весьма сложные, которые также нуждаются в проверке.

Как бы то ни было, радиоуглеродное датирование невероятным образом стимулировало исследования, и за тридцать четыре года в них удалось значительно продвинуться, хотя широкой публике об этом никто не сообщал. Таким образом, между тем, что твердят некоторые малосведущие журналисты, представители духовенства или приближенные к Церкви лица, упорно придерживающиеся устаревшей теории о средневековой подделке – совершенно неправдоподобной, ведь даже сегодня этот уникальный и загадочный образ никому не удается воспроизвести – и последними научными открытиями, сделанными учеными разных стран, лежит настоящая пропасть.

С тех пор все научные заключения говорят в пользу подлинности Плащаницы: присутствие пыльцы и следов растений из Палестины (причем одно из них исчезло еще в VIII веке), которое констатировал израильский ботаник Авиноам Данин в подтверждение трудам Макса Фрая; греческие и латинские надписи, невидимые невооруженному глазу; тот факт, что на ве́ках лежали одна или две монеты (на правом глазу – лепта Пилата, датирующаяся 29–31 годами); древний, практически уникальный вид шва, соединяющего боковую полоску с полотном (единственный подобный экземпляр, найденный в иудейской крепости Масада, датируется, согласно Мехтхильде Флури-Лемберг, 73 годом); новая попытка датирования, которую в 2013 году предприняла мультидисциплинарная группа специалистов под руководством профессора Падуанского университета Джулио Фанти, основываясь на структуре волокон льна, и которая дала интервал смерти Христа около двухсот пятидесяти лет. И наконец, в апреле 2022 года новейший метод датирования с помощью рентгеновских лучей, разработанный Либерато де Каро, итальянским исследователем из Института кристаллографии при Национальном научно-исследовательском совете (аналог CNRS, французского Национального центра научных исследований[12]), позволил установить, что Плащаница восходит к I веку н. э.

Принимая во внимание все эти данные, мы слабо представляем, что сегодня могло бы заставить нас усомниться в том, что драгоценная туринская святыня есть не что иное, как саван, в который было завернуто Тело Христово. Можно продолжать множить оговорки и высказываться с осторожностью, как это принято в научной среде, но факты говорят сами за себя. Остается узнать, каким образом столь исключительное археологическое сокровище дошло до наших дней, и подробно рассказать о последних неоспоримых достижениях науки, которые, дав нам впечатляющие доказательства, развеивают всякие сомнения в подлинности Плащаницы.

Эта величайшая историческая и археологическая загадка увлекает меня уже много десятков лет. В конце 1960-х я был очарован книгой доктора Барбе «Страсти Господа нашего Иисуса Христа по хирургу» (1950), ее медицинской и анатомической точностью, а затем не менее захватывающим, хоть и романизированным текстом британского историка Йена Уилсона «Туринская плащаница» (1978). С тех пор я пристально слежу за научными исследованиями. Я участвовал в симпозиуме 1989 года, организованном Андре ван Ковенбергом, учредителем Международного центра исследований Туринской плащаницы (Centre international d’études sur le linceul de Turin, CIELT), и посвященном по большей части проблеме радиоуглеродного датирования. Анализировал статьи, труды и специализированные издания, как французские, так и зарубежные, читал отчеты по коллоквиумам и доклады специалистов, записывал гипотезы, подмечал сложности интерпретации и поразительные открытия, в которых оказалось задействовано множество наук: история, археология, химия, физика, биология, анатомия, судебная медицина, гематология, палинология, экзегетика, патристика, филология, право, антропология, востоковедение, нумизматика, палеография, спектроскопия, оптика, поляризационная визуализация и так далее, и так далее.

Это собрание увлекательных материалов, включающих последние открытия и новые гипотезы, мне и хотелось представить вниманию читателя, чьи знания по теме зачастую остаются фрагментарными и искажены ошибочными данными, циркулирующими в СМИ. Позволю себе добавить, что в исторической части я постарался прояснить некоторые факты, до сих пор остававшиеся в тени или вызывавшие вопросы, – в частности, подверг сомнению общепринятое мнение относительно легенды о царе Авгаре и ее хронологии, а также свидетельство пикардского рыцаря Робера де Клари, якобы видевшего Плащаницу в 1203 году в Константинополе, – и то и другое привело к настоящей неразберихе.

* * *

И наконец, следует немного прояснить терминологию. Туринская плащаница представляет собой не суда́рь (фр. suaire, др. – греч. σουδάριον), плат, которым была накрыта голова Иисуса при погребении (вспомните суда́рь из Овьедо), а саван, то есть большое полотно, сложенное над головой и полностью покрывающее все тело. В Евангелиях для обозначения савана Иисуса Христа используется греческое слово σινδών (Мф. 27: 59; Мк. 15: 46; Лк. 23: 53), лат. sindonium, синдоний[13], или, иногда, ὀθόνια (пелена, простыни: Ин. 19: 40 и 20: 5–7). Для обозначения плата апостол Иоанн использует слово σουδάριον, лат. sudarium. Сложность в том, что некоторые более поздние авторы меняют эти термины местами, что порой приводит к путанице. В этой книге туринскую реликвию я буду именовать Плащаницей с большой буквы «П».

Часть первая
Что говорит история

Глава I
Из Иерусалима в Эдессу

Погребение Иисуса

3 апреля 33 года около трех часов пополудни на скалистом холме Голгофы, за городскими стенами Иерусалима, измученный мышечными спазмами Иисус Назорей[14], которого подвергли невыносимой пытке распятия, «возгласив громким голосом», испустил дух. Его агония, наполненная чудовищными страданиями, продолжалась три часа. Тем временем от имени первосвященника Иосифа, прозванного Каиафой, к префекту Понтию Пилату явились иудеи: просить по случаю Пасхи[15], начинавшейся вечером, «перебить у них [приговоренных] голени и снять их» (Ин.). Перебивание голеней, crurifragium, не позволяло жертвам этой варварской казни опереться на гвозди в стопах, чтобы наполнить легкие воздухом. Будучи не в состоянии сделать новый вдох, несколько мгновений спустя они умирали от удушья.

Итак, на Голгофу был отправлен отряд римских солдат. Сначала они подошли к двум разбойникам и перебили им ноги копьями. Приблизившись к Иисусу, который висел посередине, один из римских воинов нанес ему удар в сердце: положенный по уставу «удар милосердия». «И тотчас истекла кровь и вода», – написал Иоанн Богослов, остававшийся у креста вместе с Марией и святыми женами. В древнейших рукописях говорится о «воде и крови», что с точки зрения физиологии более вероятно. Наконечник копья выпустил сначала жидкость из плевральной полости, затем из перикарда, находившегося под большим давлением, и, наконец, кровь из верхней полой вены, остававшуюся жидкой и после смерти.

С погребением следовало поторапливаться: был канун шаббата, и к тому же в этот год Пасха выпадала на субботу[16]. По иудейскому закону тело казненного нужно было похоронить в тот же день.

Одному из тайных учеников Иисуса, Иосифу из Аримафеи, богатому и влиятельному израильтянину, члену синедриона – верховного религиозного совета Израиля, – принадлежал сад на западном склоне Голгофы. Здесь по его распоряжению уже была подготовлена новая гробница, предназначавшаяся либо для него самого, либо для одного из членов его семьи. Почему бы не похоронить в ней почитаемого раввина, казненного неподалеку? Иосиф отправился во дворец и заручился согласием римского префекта.

Слуги Иосифа забрали тело, которое до сих пор висело на кресте, сняли терновый венец, вырвали гвозди и накрыли голову распятого Христа льняным платом, приколов его к волосам так, чтобы он полностью скрывал лицо. Таков был иудейский обычай – скрывать следы страданий казненного. Это полотно и представляло собой суда́рь, отрез льна 84 × 53 см. Сегодня он хранится в соборе Овьедо. Исследование пятен крови и лимфы, проведенное многопрофильной испанско-американской группой ученых, показало, что следы на нем полностью совпадают со следами на Плащанице.

Тем временем Иосиф отправился в город и купил льняное полотно около 4,4 м в длину и 1,1 м в ширину, чтобы использовать его в качестве «чистой» Плащаницы, как говорит Матфей в своем Евангелии: то есть не просто белой, но ритуально чистой.

В XX веке зациклившиеся на литературной и богословской герменевтике толкователи Священного Писания, не приняв во внимание еврейские погребальные обряды I века, чересчур поспешно выбрали первое значение слова ὀθόνια (Ин.) и превратили Иисуса в египетскую мумию, откуда и взялись курьезные переводы Библий XIX и начала XX века. Объективное изучение Туринской плащаницы было противно их науке о Писании, как отметил доминиканец Андре-Мари Дюбарль[17], причем до такой степени, что один известный и очень серьезный американский богослов Раймонд Э. Браун (1928–1998) в своей книге «Смерть Мессии» заклеймил «крестоносцев святой Плащаницы» снисходительным презрением, не проявив ни малейшего интереса к драгоценным идеям, которые можно почерпнуть из этой уникальной реликвии.

Разумеется, было известно, что на кладбище Кумрана, знаменитого эссейского центра на возвышенности у Мертвого моря, мертвецов хоронили в грубом льняном полотне. Однако расклад изменился с обнаружением в январе 2010 года фрагментов Плащаницы в еврейской гробнице на кладбище Акелдама[18] близ Иерусалима. Согласно британскому археологу Шимону Гибсону, этот саван, датируемый I веком н. э., покрывал тело полностью и, подобно Туринской плащанице, перекидывался через голову, так как на нем были обнаружены остатки волос.

Согласно иудейскому обычаю того времени, через год, когда плоть умершего разлагалась, останки складывали в каменную костницу (в запасниках музеев Израиля эти небольшие ящички в форме параллелепипеда хранятся во множестве), что объясняет, почему ни одного савана до сих пор не было найдено. Случай гробницы Акелдамы особый: могильщик не стал перекладывать останки, поскольку покойный был болен проказой.

Вернемся к Иисусу. Никодим, еще один тайный ученик и член синедриона, действовавший заодно с Иосифом из Аримафеи, принес на Голгофу некий состав из смеси порошка мирры и алоэ, призванный замедлить разложение, которое весной происходило быстрее, нежели зимой. Им обмазали не омытое, все еще окровавленное тело, уложили его на вырубленную из камня скамью и завернули в Плащаницу (Ин. 19: 40).

Закончив, они завалили вход в гробницу большим камнем[19]. Через день, после шаббата, Мария Магдалина и другие женщины из числа пришедших из Галилеи, в том числе Иоанна, жена Хузы, домоправителя Ирода Антипы, и Мария, мать Иакова и Иосифа, пришли к гробнице, чтобы оплакать своего Учителя. И обнаружили, что камень отвален. Для них объяснение случившегося могло быть только одно: тело кто-то похитил. Как мы знаем, расхищения гробниц в древности были не редкостью. Женщины бросились назад и прибежали к сионской горнице, где увидели Симона Петра и «другого ученика, которого любил Иисус», то есть Иоанна Богослова, которому, вероятно, принадлежала горница. «Унесли Господа из гроба, – в панике сказала им Мария Магдалина, – и не знаем, где положили Его».

Мужчины прибежали в сад Иосифа из Аримафеи. И действительно, камень был сдвинут. Иоанн наклонился. От низкого входа, вырубленного в скале, он увидел в дальней, погребальной камере каменную скамью и «лежащие пелены». Он пропустил Симона Петра и вошел в гробницу следом.

В погребальной камере ничто не изменилось, если не считать, что тело исчезло. Не было впечатления беспорядка или искусственно воссозданного порядка. Плащаница лежала в том же положении, в каком была при погребении, нетронутая, но сложившаяся так, как если бы завернутое в нее тело просто испарилось, а суда́рь, образующий своего рода шлем, оставался свернутым там же, куда его положили перед закрытием гробницы. Расположение этих тканей, а особенно Плащаницы на скамье, убедило Иоанна, что умерший таинственным образом освободился от этих уз и покинул гробницу. Он «увидел и уверовал», пишет любимый ученик в своем четвертом Евангелии. Христос восстал из мертвых! Плащаница была знаком Воскресения еще до первых явлений Христа.

Первые подсказки

Четыре Евангелия, от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, датируются 60-ми годами I века; первые три синтезируют пророчества и более ранние документы на арамейском языке, а четвертое представляет собой рассказ очевидца, но ни одно из них ровным счетом ничего не сообщает нам о судьбе льняных пелен, найденных в гробнице. Однако уже сам факт, что в этих текстах они упоминаются и даже, как у Иоанна, отдельно описывается их расположение, говорит о том, что они были бережно сохранены, хотя обычно иудеи с крайним отвращением относились ко всему, что прикасалось к умершим или просто находилось рядом. Вероятно даже, что гробницу, которая должна была бы считаться нечистым местом, стали почитать.

К сожалению, другие тексты, в которых отмечается существование пелен, нам малополезны в силу своей неточности. Так, о них говорится в одном из апокрифических, то есть принадлежащих маргинальным и гетеродоксальным христианским общинам, евангелий, не включенных в связи с этим в церковный канон, но порой содержащих некоторые достоверные детали. Речь идет о так называемом евангелии от евреев, отрывок из которого цитирует в своем труде De viris illustribus («О знаменитых мужах») святой Иероним. Согласно этому тексту, Плащаница была передана на хранение «слуге (puero) жреца», то есть служителю Иерусалимского храма: «Когда Господь отдал пелены слуге жреца, Он пошел к Иакову и явился ему…»

Наряду с очевидно вымышленными элементами в этом евангелии представлены факты, подтверждающиеся Преданием и текстами Нового Завета. В частности, явление Иисуса Иакову, «брату Господню», члену семейного клана назореев и будущему епископу иудео-христианской церкви Иерусалима, достоверно. Об этом событии рассказывает святой Павел в Первом послании к Коринфянам.

Однако не странно ли читать, что Иисус отдал свою плащаницу слуге человека, организовавшего его казнь, первосвященника Иосифа, известного как Каиафа[20]?

Хотя это евангелие едва ли можно считать надежным историческим источником, ничто не мешает предположить, что уже во времена его написания, в первой половине II века, ходили слухи о сохранении погребальных пелен Христа. Именно к такому выводу пришел иеромонах Альберто Ваккари в статье Sindone в Enciclopedia Cattolica 1953 года: «Таким образом, христианская античность не вполне безмолвствует относительно святой Плащаницы вопреки столь распространенному и часто повторяемому мнению». Скажем, уже в IV веке в апокрифическом евангелии от Гамалиила плащаница упоминается целых двадцать девять раз.

Не исключено, что первые хранители реликвий Страстей Христовых, запятнанных Его потом и кровью, – Плащаницы, тернового венца, ризы Господней… – остерегались их демонстрировать и втайне передавали из поколения в поколение. Были ли эти реликвии среди «священных предметов и изображений», которые иудео-христиане взяли с собой, когда бежали из Иерусалима в Пеллу в 66 или 68 году н. э.? Как нам известно, они, вняв пророчеству о скором падении Иерусалима (действительно, в том же году начнется восстание евреев), нашли пристанище в одном из городов Десятиградия (Декаполиса), что в Перее, за Иорданом (современный Табакат-Фахил, Иордания). «Именно сюда переселились верующие во Христа, покинув Иерусалим, – пишет Евсевий Кесарийский, – так что все святые оставили столицу иудеев и всю землю Иудейскую»[21]. Другие же обосновались в Антиохии (современная Антакья, юго-восток Турции). В 73 году, через три года после разрушения Иерусалима и его почитаемого Храма, когда многие жители города были изгнаны или обращены в рабство, некоторые христиане вернулись, возглавляемые двоюродным братом Иисуса – Симеоном, сыном Клеопы. Но их потомкам опять пришлось бежать в 130 году, когда Адриан вновь разрушил град Давидов. После жесткого подавления восстания лжемессии Шимона Бар-Кохбы император возвел на этом месте совершенно новый римский город Элия-Капитолина – дома патрициев, форумы, языческие храмы, – и иудеи и христиане были оттуда изгнаны. Тем не менее несколько лет спустя они смогли поселиться в городе снова. Но что же стало с реликвиями Страстей Христовых?

Приблизительно в 340 году от Рождества Христова святой Кирилл Иерусалимский, один из Отцов Церкви, упомянул о существовании «Плащаницы, свидетельствующей о Воскресении», не уточнив, впрочем, находится ли она в Святом Граде, епископом которого он будет в 350–386 годах. Святая Нина (296–335), молодая христианка родом из Каппадокии, известная как проповедница религии в Иверии (Грузии) в 330-х годах, утверждала, рассказывая о своей юности, что в Иерусалиме узнала, будто погребальные пелены были переданы жене Понтия Пилата, а затем попали в руки апостола Луки, который их спрятал. Что касается суда́́ря, плата, то его, возможно, сохранил Симон Петр. Однако это, к сожалению, не более чем слухи.

Один безымянный паломник из Пьяченцы (Италия), посетивший Святую землю около 570 года, упоминал, что суда́́рь, которым была накрыта Глава Господня (fuit in fronte Domini), хранился у берегов Иордана близ Иерихона, в одной из пещер, где жили семь дев-праведниц. Рассказ не вполне ясен. О чем идет речь – о плащанице или о сударе? Как бы то ни было, о наличии на плате пятен или очертаний человеческого тела ничего не говорится.

В следующем столетии святой Браулио, епископ Сарагосский, в письме своему ученику и преемнику аббату Тайо, датированном 631 годом, признавался в неведении относительно судьбы погребальных пелен и сударя: «Пишут, что они были найдены, но не пишут, что они были сохранены». Однако он был убежден, что апостолы сберегли их «для грядущих времен». Многие вещи, говорил он, никем не записаны.

Вот еще один след. Шотландский аббат Адамнан из Ионской обители в своем трактате «О святых местах» (De Locis Sanctis), написанном между 680 и 688 годом, передает рассказ гальского епископа Аркульфа, который сообщает, что видел сударь в людном константинопольском храме Гроба Господня и прикладывался к святыне, также именуя ее linteum и linteamen. На сей раз, несмотря на неясность терминологии, речь идет о саване, с которым связана следующая легенда: найденный в гробнице после Воскресения одним из учеников Иисуса, он передавался по наследству, пока не попал в руки одного иудея. Иерусалимские христиане, желавшие вернуть святыню, обратились к омейядскому халифу Муавии I (661–680), который, чтобы разрешить спор, устроил испытание огнем. И тогда, по легенде, предмет спора взмыл над костром и упал в руки христиан. Произошло это якобы через три года после паломничества Аркульфа в Иерусалим.

Единственный исторический комментарий, который мы можем дать, таков: загадочную реликвию, составлявшую, по описанию, 8 футов (2,44 м) в длину и не несущую какого-либо отпечатка, нельзя отождествлять с Туринской плащаницей длиной 4,4 м[22]. Высказывались предположения, что речь идет о псевдоплащанице из Компьени, которую Карл Великий приобрел в Аахене, а Карл Лысый в 877 году передал коллегиальной церкви аббатства Святого Корнелия. К сожалению, с уверенностью утверждать это мы не можем, поскольку большой плат, пользовавшийся славой в Средние века, в 1840 году по неосторожности был утрачен: служанка, желавшая вернуть ему первоначальную белизну, бросила его в чан с горячей водой![23]

Легенда о царе Авгаре

Больше сведений можно почерпнуть из сирийско-греческого предания, зафиксированного во множестве текстов, согласно которому при жизни Иисуса или вскоре после его Вознесения один из его учеников, Фаддей, или Аддай по-сирийски (но не тот Фаддей, что был одним из двенадцати, а его тезка, апостол от семидесяти, отправившихся проповедовать Слово Божие), привез в месопотамский город Эдессу загадочное полотно с отпечатком образа Господня. В 944 году оно было перевезено в Константинополь, а в XIV веке оказалось во Франции в деревеньке Лире, в Шампани, у Жоффруа де Шарни, прославленного рыцаря из окружения Филиппа VI де Валуа, королевского знаменосца. Затем, после длительного пребывания в Шамбери, оно попало в Турин, где хранится и сейчас.

Эдесса, ныне Шанлыурфа, крупный мусульманский город на юго-востоке Турции неподалеку от сирийско-иракской границы, в древности был процветающим торговым центром, где говорили на арамейском. Эдесса стояла на перекрестке двух караванных путей с тысячелетней историей, один из которых вел в Индию и Китай, а другой – в Иерусалим и Египет. Здесь шла прибыльная торговля шелком и пряностями. Дворец, ипподром, театр, колонны, летние и зимние термы, окруженные двойной колоннадой, вызывали всеобщее восхищение. К востоку и югу простирались плодородные земли, орошаемые множеством рек. Население Эдессы отличалось разнообразием: преобладали арамеи, но были здесь и набатеи, парфяне, персы, македоняне и евреи. В городе долгое время почитались языческие боги вавилонского и ассирийского пантеона: Бэл, Набу, Баф-Никаль, Анаит (Артемида), Атаргатис… А в VI веке этот литературный и научный центр Сирии на стыке греческой и восточной культур стал одним из важнейших городов восточного христианства; здесь насчитывалось около пятнадцати святилищ, церквей и монастырей, а в соборе хранились мощи святого Фомы, привезенные из Индии в 232 году.

Эдесса была столицей топархии (княжества) Осроена, относительно независимого буферного государства, занимавшего часть Верхней Месопотамии, от Тигра до Евфрата и Таврских гор, между Римской империей и Парфянским царством, а позднее – государством Сасанидов (Персидской империей). Во времена Иисуса Осроеной правила набатейская династия, основанная неким Арью (Львом) на руинах империи Александра под эгидой парфян, и топархом, или царем, был Абгар V Уккама (то есть «Черный», или «Смуглый», 13–50 гг. н. э.). В 179 году Осроена значительно уменьшилась в размерах в результате наступления римлян, а затем, в 216 году, император Каракалла присоединил ее к провинции Месопотамия, и она превратилась в военную римскую колонию, получившую название Colonia Edessenorum.

Появление в этом ближневосточном городе таинственного полотна с образом на нем неразрывно связано с религиозной легендой, насыщенной чудесами наподобие восточных сказок. Возникла она, как доказал преподобный отец Луи-Жозеф Тиксерон, в середине III века и с течением времени разрослась, обрастая подробностями, претерпевая множество преобразований и сплавляясь с другими сюжетами так, что даже и сегодня разобраться в них непросто[24]. Несмотря на сложные переплетения ее ветвей и все ловушки, которые она приберегла для историков, важно остановиться на ней подробнее, если мы хотим узнать древнюю историю Туринской плащаницы, потому что именно по этому следу, и по нему одному следует идти.

Евсевий, епископ Кесарии, в своей знаменитой «Церковной истории», написанной в 324–325 годах (за исключением первых десяти глав, которые были готовы вскоре после 313 года), излагает эту историю так[25]. Царь Авгарь, «мучимый болезнью, излечить которую было не в силах человеческих», услышав о чудесах, которые совершал Иисус, послал к Нему скорохода с просьбой прийти к нему во дворец в Эдессе и исцелить его. На письмо, принесенное скороходом, Иисус ответил, что вскоре после Вознесения к Отцу один из учеников Его придет его исцелить[26].

Через несколько дней после Вознесения, согласно тому же рассказу, знаменитый апостол Фома, один из двенадцати, тот самый, которому нужно было увидеть, чтобы поверить, послал в Эдессу Фаддея. Фаддей, остановившись у еврея из Палестины по имени Товия, явился к правителю. Его окружали первые люди страны, но только одному Авгарю «явилось великое знамение на лице» посетителя. Царь спросил у него, не он ли тот, о ком говорил ему Иисус в своем письме. Фаддей подтвердил это, добавив, что, если Авгарь будет веровать в Него, желания его сердца будут исполнены, на что царь ответил, что уверовал в Него и в Отца Его. «Поэтому во имя Его возлагаю на тебя руку мою», – сказал Фаддей. И тотчас же царь был исцелен. После этого миссионер продолжал творить в городе чудеса и совершать исцеления, а также с согласия топарха проповедовал Слово Божие, и многие жители Эдессы крестились вслед за правителем.

Евсевий, не будучи всецело убежден в подлинности легенды, утверждал, что опирался на письменное свидетельство из архива Эдессы[27]. В этой первой версии, в отличие от последующих, еще не было речи ни об образе Христа, ни обещания, что город будет неуязвим. Отметим, что в то время к изображениям Христа относились с большим предубеждением. 36-е правило, принятое в 305 году на Эльвирском соборе в Испании (на территории современной Гранады), гласило: «Принято, чтобы живописи в церквях не было и чтобы не служило предметом почитания и обожания то, что изображается на стенах». Констанция, сводная сестра императора Константина I, однажды обратилась к Евсевию Никомедийскому, епископу Константинопольскому, с вопросом, можно ли заказать у художника портрет Господа. Тот мудро ответил, что Его божественная сущность неизобразима, а человеческая природа недостойна изображения.

Цель этой легенды была очевидна: посредством рассказа, составленного в стиле апокрифического евангелия на основе отдельных данных Библии и теологических вопросов о природе Иисуса (Бог, сошедший с небес или Сын Божий?), внедрение христианства в Эдесском княжестве возводилось к временам апостолов.

Происхождение легенды

Едва ли нужно уточнять, что ни один серьезный историк не воспринимал этот рассказ как подлинный – ни переписку между Иисусом и Абгаром V, ни появление Фаддея, ни обращение города в христианство в ту эпоху[28]. Все, что история знает об Абгаре V благодаря «Анналам» Тацита, – это то, что он был хитрым и ненадежным человеком, предавшим римлян ради союза с парфянами.

Известно также, что сто семьдесят лет спустя, в 201 году, во время одного из самых впечатляющих наводнений в истории Эдессы, христианство еще не было государственной религией и в городе среди изобилия языческих храмов в честь вавилонских богов имелась лишь одна церковь. Появление христианских общин в первой половине I века одновременно с основанием Антиохийской церкви апостолами Петром и Павлом – это миф.

По-видимому, местная Церковь появилась не ранее 170–180 годов. Абгар VIII Сотер, прозванный Великим[29] и правивший Осроеной 35 лет с 179 по 214 год, был, вероятно, первым монархом, принявшим христианство или, по крайней мере, проявившим к нему интерес. Свидетельство тому – маленький крест на некоторых тиарах, чеканившихся на его монетах около 192 года, во времена императора Коммода, чья любимая наложница Марсия тоже была христианкой. Однако после убийства этого императора символ, крайне неугодный его преемнику Септимию Северу, язычнику, был заменен скоплением звезд и полумесяцем.

Что же до расцвета христианства в этом регионе, то он наступил только в начале III века, в эпоху, когда большую известность приобрели тексты Бардесана, философа, ученого, поэта и богослова (в высшей степени неортодоксального толка). Осроена к тому времени превратилась в римскую колонию под властью наместника.

Рождение этого религиозного обмана следует датировать примерно двадцатью годами после 232 года – предполагаемой даты триумфального прибытия мощей прославленного апостола Фомы, который считается движителем евангелизации Востока и которому легенда приписывает роль того, кто послал Фаддея-Аддая к царю Авгарю[30]. Мощи незамедлительно были заключены в серебряную раку, и поклониться им приходили тысячи христиан. Действительно, 253–254 годы кажутся самым благоприятным периодом для возникновения истории о царе Авгаре – после недолгих, но жестоких гонений на христиан империи в 250 году по приказу императора Деция и прибытия в Эдессу халдейских христиан-беженцев и новообращенных евреев из Адиабены (на севере древней Ассирии), изгнанных Сасанидами. Великую метрополию Запада, Антиохию, третий по значению город Римской империи, под началом патриархата которого Эдесса оказалась в 202 году, когда ее епископом стал Палут, ставленник Серапиона, разрушил жестокий персидский шах Шапур I. Большую часть жителей изгнали. А гордая месопотамская соперница Антиохии храбро оборонялась и выстояла, защищенная мощными стенами. В 254 году новый император, Валериан, отвоевал Антиохию, но у нее ушли годы на то, чтобы восстановить свое первоначальное великолепие, что повлекло беспорядки в патриархате; власть ее ослабла. На Востоке Римская империя, в свою очередь, была погружена в анархию, которая закончилась лишь в 298 году с заключением Нисибисского мирного договора.

Вот почему некоторые иудео-христиане, в основном с востока Месопотамии, с трудом мирившиеся с властью «палутистов», сторонников антиохийского епископа, захотели воспользоваться ситуацией, чтобы освободиться от этого влияния и связать происхождение Эдесской церкви с эпохой апостолов. Распространение диссидентских иудео-христианских учений и еретических богословских школ – несторианской, маркионистской, валентинианской, монофизитской, монтанистской, гностической (не говоря уже о процветавшем в то время манихействе) – придало городу совершенно особый характер. Идеи утверждения национальной «ортодоксальности», уходящей корнями не в греческую культуру, представительницей которой была Антиохия, а в сирийскую, и необходимости в интегрирующем нарративе в конце концов привлекли даже местных епископов, которые усмотрели в этом возможность добиться политической сплоченности и весьма полезное связующее вещество для культуры.

Легенда о царе Авгаре, которая просто перенесла «обращение» Абгара VIII на его предка Абгара V, оказала огромное влияние на христианский и даже исламский мир. И на Востоке, и на Западе предполагаемые письма Иисуса и Абгара V стали распространяться как подлинные документы, очаровывая любителей чудесного. Как отметил профессор Иуда Бенцион Сегал, специалист по семитским языкам и востоковедению из Лондонского университета, это был «один из самых успешных религиозных обманов древности»[31]. Эдессийцы стали примером для подражания. «Армяне, – отмечает востоковед Рюбан Дюваль, – в своем стремлении проследить историю своей Церкви до времен апостолов, ухватились за этот миф и переделали историю Абгара в соответствии со своими воззрениями»[32]. Они сделали из Абгара армянского царя, а Фаддея (Аддая) объявили апостолом своего края[33].

«Значение ее и идею, которую она представляет, – пишет отец Тиксерон об этой легенде, – понять легко. Под исцелением и обращением Абгара подразумевается обращение Осроены и всего мира. Царь и город представляют все царство. Болезнь царя – идолопоклонничество и обусловленные им духовные наказания. Знак на лице апостола – это свет Евангелия, явленный посреди язычества. Исцеление Абгара рукой Аддая – это избавление от заблуждений и греха через проповедь и христианскую веру»[34].

Таким образом, речь идет о представлениях и символическом изображении, а не об истории.

Другое свидетельство, относящееся к IV веку, также подтверждает, что Образ – будущая Туринская плащаница – еще не прибыл в Эдессу. Святой Ефрем Сирин, отец Восточной церкви и Учитель Церкви, живший в этом городе в 363–373 годах и здесь умерший, был знаком со всеми местными преданиями и, естественно, с легендой о царе Авгаре, которой он, как и все его современники, верил, особо не задаваясь вопросами. «Благословен населяемый вами град Едесса – матерь мудрых! Его живыми устами благословил Сын через ученика Своего[35]. И благословение это да пребывает на нем, пока не приидет Святый!»[36]

Паломница Эгерия

Текст Ефрема с этим благословением, адресованным уже не Абгару, а всему городу, по-видимому, представляет собой первую переработку легенды, которая окончательно сформируется несколько лет спустя с добавлением в письмо Иисуса фразы об особой защите города: «Благословен будет твой град, и ни один враг не одолеет его».

Эта трансформация завершилась к 384 году, о чем мы можем судить по «путевому дневнику» (на самом деле это мемуары в эпистолярной форме) галисийской аристократки по имени Эгерия. Эта знаменитая паломница, то ли набожная мирянка, то ли монахиня, чей рассказ, обнаруженный в 1884 году в библиотеке мирского братства святой Марии в Ареццо, живо заинтересовал историков и литургистов первых веков христианства, с Пасхи 381 по Пасху 384 года побывала сначала в Палестине, затем в Египте, на Синае, в Трансиордании, Сирии, Антиохии и, наконец, в Константинополе, подробно описывая храмы и святые места[37].

Углубившись в Месопотамию, эта неутомимая путешественница останавливалась в Эдессе с 19 по 21 апреля 384 года, где ее любезно принял местный епископ, показавший ей «все места, в которых любили бывать христиане», и, прежде всего, мартирий апостола Фомы в главной церкви, где «все его тело было упокоено». В легенде, рассказанной Эгерии епископом, выдающуюся роль евангелиста Эдессы играл уже не Фаддей (Аддай), а сам Фома. Главная церковь, добавляла паломница, «большая и очень красивая, построенная в новейшем стиле и достойна вполне быть домом Божиим».

Затем епископ сопроводил Эгерию в зимний дворец, построенный в 206 году для защиты от наводнений реки Дайсан («Скачущей»), своенравного притока Евфрата, с мраморными статуями Абгара V и его сына Ману[38], затем к Западным воротам, называемым также Пещерными, или Каппе («Своды»), через которые, по легенде, вошел посланник Анания, и, наконец, в «верхний дворец». Там он прочитал паломнице знаменитую переписку и передал ей текст.

В 1899 году Эрнст фон Добшютц, немецкий ученый, проявивший наибольший интерес к этой истории, не без оснований увидел в рассказе Эгерии новое развитие легенды. Письмо, как объясняла Эгерия, использовалось для защиты города во время осад. Вскоре после выздоровления и обращения топарха персидская армия окружила город. «Авгарь же, с письмом Господа, придя к воротам города, совершил всенародное моление со всем своим воинством, говоря: „Господи Иисусе, Ты обещал нам, что никто из врагов не войдет в этот город. Но услыши нас, ибо персы в этот самый момент нападают на нас“. После того как царь произнес эти слова, держа в поднятых руках письмо, внезапно спустилась сильная тьма на подступивших к городу персов и закрыла его от них! В смятении персы отступили на три мили от города». Случившееся расстроило их ряды, и они были вынуждены повернуть назад.

И снова в этом рассказе нет ничего исторического. Произошла намеренная путаница фактов и эпох. Персы атаковали Эдессу позже. Лишь в 262 году Шапур I ненадолго занял Эдессу, а затем оставил ее при приближении войска пальмирского царя Одената II, союзника римского императора Галлиена. Понятно, что эдессийцы, не знавшие о стратегических тонкостях, объяснили чудесное спасение письмом Иисуса. Но все это происходило не во времена Абгара V. Новое свойство посланию Иисуса, по-видимому, было приписано в IV веке, после формирования первой сюжетной основы в 253–254 годах, точно пересказанной Евсевием в «Церковной истории». И наконец, следует отметить, что паломница также не упомянула об Образе.

Слава о божественной защите

Обещание неприкосновенности, добавленное к вымышленному письму Иисуса к Авгарю, казалось, освящало Эдессу, гарантируя ей мир и процветание. Люди были настолько убеждены в этом, что эти слова были выгравированы как талисман на главных воротах цитадели – вероятно, вскоре после отъезда Эгерии, которая о них не упоминает. Их писали на дверных косяках домов, на пергаментах, остраках (глиняных черепках) и амулетах, чтобы обеспечить носителю персональную защиту. Одиннадцать строк письма были обнаружены в пещере к западу от города, в месте под названием Сорок пещер, которое, вероятно, использовалось в качестве некрополя. Как будто божественная помощь распространялась и за пределы мира живых[39].

Весть о том, что столица Осроены стала неприступной благодаря этой особой милости, облетела весь Восток и христианский Запад. Эта тема появляется в сирийских, армянских, арабских и сахидских преданиях. «Магическая» надпись была обнаружена даже на коптской гробнице в Нубийской пустыне, к западу от Фараса. В 1920 году ученый Шарль Пикар сообщил о существовании еще одного следа подобного текста на юго-восточных воротах города Филиппы в Македонии, датировав его началом V века[40]. Он был выгравирован на мраморной доске.

Глава II
Нерукотворный Образ

И наконец появляется Образ

В рукописи, хранящейся в Национальной библиотеке Франции, летописец Иаков Саругский (450–521) сообщает, что около 405 года блаженный Даниил Галашский отправился в Эдессу вместе с монахом по имени Мари, «чтобы получить благословение от образа Мессии, который там находился, и посетить отшельников, живущих в горах… Эти святые (отшельники) поклоняются образу Господню и живут в пещере в двух милях к юго-западу от Эдессы»[41]. Это первое упоминание о присутствии какого-то Образа в городе.

К тому моменту он уже был достаточно знаменит и привлекал паломников, а хранился, вероятно, в главной церкви, называемой «древней», стоявшей рядом с большим прудом. Здание, пострадавшее от очередного сильного наводнения в 303 году, в период с 313 по 328 год было перестроено и расширено. Когда же этот Образ оказался в городе? По-видимому, вскоре после визита паломницы Эгерии в 384 году, которая о нем не упоминает. Был ли он привезен из Антиохии, где хранился в тайне? В 1999 году американский историк Джек Марквардт сообщил о предании, согласно которому в этом крупнейшем христианском городе Сирии находился «весьма впечатляющий»[42] Образ. Однако в конце 387 года там вспыхнул бунт против налоговой реформы, во время которого недовольные жители опрокинули статуи императора и его семьи. Жестокие, хотя и кратковременные, репрессии побудили знать переселиться в другие города, в том числе в Эдессу. Можно ли предположить исходя из этого, что Плащаница, веками хранившаяся вдали от посторонних глаз в какой-нибудь богатой христианской семье, попала в Эдессу именно в этот период? Как бы то ни было, в начале V века Образ находился в Эдессе, и, по словам Иакова Саругского, ему даже поклонялись некие отшельники. Это тем более необычно, что культ священных изображений на Востоке в то время был еще слабо развит.

Что же именно могли увидеть люди? Нечто и в самом деле весьма впечатляющее. Впервые они узрели истинный лик Христа! И все-таки в то время никто не говорил, что в Эдессе находится саван, на котором отпечаталось тело Иисуса. Тогда какая же связь может быть между этим «образом Мессии» и Плащаницей, хранящейся сегодня в Турине?

Британский историк Йен Уилсон, который изучал святую Плащаницу на протяжении нескольких десятилетий и работы которого получили широкое признание, выдвинул привлекательную гипотезу. Возможно, реликвия была сложена четыре раза, то есть в восемь слоев, и заключена в раму 1,15 м в длину и 0,53 м в ширину таким образом, что по центру, в своего рода розетке, был виден только лик, окруженный решеткой из ромбов, как показано на некоторых картинах или фресках.

В подтверждение своего предположения Уилсон указывает, что на большинстве известных копий этой репродукции лицо Христа вписано в горизонтальный прямоугольник, то есть формат «пейзажный», а не «портретный», что необычно. Кроме того, известный американский синдонолог Джон П. Джексон, исследуя Туринскую плащаницу в боковом свете, отметил наличие следов складывания, вполне соответствующих этой гипотезе. В свою очередь, несколько французских исследователей, Эрик де Базелер, Марсель Алонсо и Тьерри Кастекс, обнаружили вокруг лица овальный ореол, который они объяснили наличием «окошка» с вставленной в него «стеклянной или алебастровой линзой» для увеличения изображения[43].

И все же эти аргументы и объяснения не вполне убедительны. На них возражают, что копии времен Византийской империи написаны в ярких тонах, глаза изображены открытыми, складки ткани отсутствуют (по крайней мере, две отчетливые складки на уровне лица, видимые на Плащанице), нет пятен крови в волосах и нет большого следа от раны на лбу, оставленной терновым венцом.

Изображение размытых, монохромных пятен негатива лица на фоне бежевого или сепийно-желтого льна вряд ли имело бы смысл, отвечают Йен Уилсон и его сторонники. Для христиан того времени, не привыкших видеть источник христианской надежды в крестных муках – духовенство выставляло на передний план славное Воскресение Христа, а не его искупительные Страсти[44], – это зрелище было бы скорее пугающим, нежели умиротворяющим.

Наконец, возможно, что религиозные власти Эдессы при виде ростового изображения на отрезе ткани длиной более четырех метров (которое, не будем забывать, вплоть до поразительного открытия кавалера Пиа в 1898 году не поддавалось расшифровке) попросту не поняли, что имеют дело с погребальными пеленами Иисуса. И не могли предположить, что перед ними негатив[45].

Священный портрет и учение Аддая

Что же произошло? Духовенство, убежденное в том, что имеет дело с уникальным образом Христа, чудесным образом запечатленным на полотне без использования красок, а следовательно, со священным предметом, заслуживающим почтительного и даже несколько опасливого отношения, пожелало включить его в легенду о царе Авгаре, столь дорогую сердцам горожан. Тогда, вероятно, и возникла идея рассказывать паломникам, что Анания (Ханнан) вместе с письмом от Иисуса привез Его портрет. И поскольку религиозные власти не могли показать людям лицо человека, претерпевшего жестокие пытки, они заказали детальный портрет живого Иисуса в круглой раме, с открытыми глазами, без отеков и следов крови, – портрет, якобы написанный эмиссаром Абгара «приятными и красивыми красками»[46].

Созданная таким образом икона представляла собой, по всей очевидности, небольшой белый плат или салфетку с бахромой, как показано на фреске X века в монастыре Святой Екатерины на горе Синай, где изображен Фаддей (Аддай), вручающий Образ царю Осроены[47]. Позднее в Константинополе это изображение получило название Мандилион (от арабского мандил, носовой платок или полотенце для рук). Как отмечает Йен Уилсон, это самое древнее из известных изображений. Другая репродукция, датируемая XII веком, находится в Спасо-Преображенском соборе Мирожского монастыря в Пскове, в России.

Что же до Плащаницы, то ее, разумеется, бережно хранили, не выставляя на всеобщее обозрение, как свидетельство подлинности портрета, который, в свою очередь, стал священным в соответствии с восточной иконописной традицией. Ее держали сложенной в восемь раз в защищенном от света месте – вероятно, в том же чеканном, украшенном каменьями реликварии, что и Образ.

Древнейший текст, адаптирующий легенду к новой реальности, – это обнаруженное в 1864 году «Учение Аддая», которое отец Тиксерон приблизительно датирует 390–430 годами[48], то есть периодом первой публичной демонстрации Образа. Это произведение, написанное на сирийском языке неизвестным автором, содержит, не без анахронизмов, различные легенды, например «нахождение» Креста Господня обратившейся в христианство женой римского императора Клавдия (романтизированный пересказ его обретения императрицей Еленой, матерью Константина, около трехсот лет спустя), или воображаемую переписку между Тиберием и Абгаром.

В этом произведении в первоначальную легенду внесены следующие изменения. Ханнан (Анания), посланник топарха Осроены, был не простым гонцом, а его секретарем-архивариусом и придворным художником. В 31 году н. э. он отправился в Елевферополь (Бейт-Гуврин), столицу Идумеи, расположенную к югу от Иерусалима, чтобы решить какие-то вопросы с римским наместником Сабином. На обратном пути, впечатленный толпами пришедших в Святой город послушать проповедь нового пророка по имени Иисус, он последовал за ними, а потом доложил обо всем своему владыке. Тот, воодушевленный рассказом Ханнана, приказал ему возвратиться и попросить этого необыкновенного чудотворца прийти в Эдессу и исцелить его. И здесь, в отличие от «Церковной истории» Евсевия, где говорится о письменном ответе, галилеянин просто сказал ему, что после вознесения пришлет к нему одного из своих учеников. Вернувшись в Эдессу, Ханнан записал его слова, пообещав также его городу особую защиту. Затем Аддай, ученик, названный в тексте «апостолом» – новый способ подчеркнуть его значимость, – избавил царя от болезни и проповедовал христианство в Осроене.

Понятно, что целью этого вымысла всегда была легитимизация сирийскоязычного христианства и его привязка к подлинной апостольской традиции. Как и прежде, его авторы хотели показать, что Эдесса была первым городом, обратившимся в христианство в год смерти Иисуса, раньше своей могущественной соперницы Антиохии, и что она пользовалась особым покровительством Господа на случай нападения врагов.

И что самое главное для нас, в «Учении Аддая» упоминается суда́́о, прибывший в Эдессу, или, по крайней мере, его репродукция, которой уже поклонялись толпы: просто портрет Иисуса, написанный Ханнаном и привезенный в город.

В последней четверти V века портрет этот еще хранился в Эдессе, о чем свидетельствует армянский хронист и гимнодист Мовсес Хоренаци (ок. 410 – ок. 490) во втором томе своей «Истории Армении», написанной около 480 года: «Это послание принес Анан, вестник Абгара, вместе с изображением лика Спасителя, которое хранится в городе Эдессе и поныне»[49]. Автор проезжал через город приблизительно в 432 году и, вероятно, видел его.

Эдесса вновь спасена

В начале VI века между Византийской империей и персидским шахом Кавадом I, жадным до завоеваний и военных трофеев, вспыхнула война. 10 января 503 года после трехмесячной осады беспощадному Сасаниду сдалась Амида[50] в Верхней Месопотамии, что к северо-востоку от Эдессы. В течение трех дней и ночей в городе продолжалась резня. Затем правитель, собрав свое войско и покинув берега Евфрата, вторгся в Осроену и встал лагерем под стенами белокаменной Эдессы, где размещались склады византийской армии.

Однако – какая неожиданность! – 17 сентября, когда персы атаковали город, местные жители не показались напуганными тем, что только что произошло рядом: они яростно защищались и не сдавали позиции. И все же их положение нельзя было назвать благополучным. В последние годы урожаи сильно страдали от нашествия саранчи, что нанесло серьезный удар по экономике. Тысячи персидских воинов были готовы воспользоваться ситуацией и ворваться в город.

«Равнина была наводнена войсками, – рассказывает Иешу Стилит, свидетель событий. – Городские ворота были открыты, но персы не могли войти из-за благословения Христа. Страх овладел ими, и они оставались на месте, хотя никто не вступал с ними в бой, с рассвета до девятого часа… Те немногие воины, что вышли [из города], оттеснили персов от укреплений, к которым они успели приблизиться на расстояние полета стрелы. И они отступили…»

Не признав поражения, Кавад «вооружил слонов и вернулся, чтобы напасть на Эдессу, 24-го числа месяца Элул [сентября], в четвертый праздник недели [среды]. Он окружил город со всех сторон с большей осторожностью, чем прежде, а городские ворота оставались открытыми. […] Персидские легионы попытались войти; но, подступив к воротам, их ряды, подобно вихрю поднятой пыли, смешались и метались в полном беспорядке», их прогнали отряды крестьян, вооруженных пращами. Шах, до которого дошли слухи о чудесной защите города, немедленно снял осаду и вернулся в лагерь на берегу Евфрата. Таким образом, заключал Иешу Стилит, «мы узрели исполнение слов и обещаний Христа царю Авгарю»[51].

Менее категоричный, нежели восторженный летописец, Шарль Лебо в своей «Истории поздней Империи» (1783) приписывает победу эдессийцев их непоколебимой уверенности в том, что они находятся под защитой письма Христова: «Жителей успокаивало обещание, которое, как они верили, Иисус когда-то дал их царю Авгарю, написав, что Эдесса никогда не будет захвачена. Это убеждение, пускай и необоснованное, вдохновило их на беспримерное мужество и сделало их непобедимыми»[52].

Что же до Образа, то он оставался в соборе и в осаде города никак не проявил себя, поскольку, в отличие от письма, в то время не играл особой роли в защите столицы Осроены.

Святая София Эдесская

В 525 году катастрофические наводнения, вызванные очередным подъемом реки Дайсан, опустошили город, разрушив большую часть древних укреплений и серьезно повредив общественные сооружения. Погибло около 30 000 человек. Юстиниан, племянник византийского императора Юстина I, который два года спустя возложит на себя императорский венец, позаботился о восстановлении наиболее важных зданий и городских стен. Он отвернул русло своенравной реки и ускорил строительство Айя-Софии (Святой Софии), нового собора, который долгое время будет соперничать со своим константинопольским тезкой того же периода. Это великолепное сооружение, отделанное сверкающим белым мрамором и украшенное золотыми мозаиками, позиционировалось как символическое выражение Пространства, Времени и Духовности. Под впечатляющим куполом, опирающимся на стены, а не на колонны, тройной арочный проем, трифорий, символизировал Святую Троицу, которая долгое время вдохновляла византийскую архитектуру. Именно сюда, в «древнюю церковь», Юстиниан приказал поместить загадочный портрет Христа, которому отныне поклонялись как акеропите, то есть нерукотворной иконе – и ее божественное происхождение защищало ее от несмолкающей критики в адрес изображений Иисуса.

Размещение Образа в капелле справа от апсиды, безусловно, способствовало повышению его известности, хотя увидеть его здесь было сложнее. Согласно одному литургическому трактату X века, поклонение иконе сопровождалось особым обрядом, чтением псалмов и песнопениями. По праздникам ее вынимали из золотого ларца и демонстрировали верующим, однако никто не мог рассмотреть Образ вблизи[53]. Паломники допускались лишь дважды в неделю. В начале Великого поста священники с крестным ходом – с опахалами, кадилами и факелами – выносили из святилища завернутую в белое полотно реликвию, и епископ водружал ее на престол. Но «никому не разрешалось приближаться к святому Образу или прикасаться к нему устами или взглядом. Такое богобоязненное отношение усиливало веру, и почтение к этому сакральному объекту внушало еще большее благоговение и страх»[54].

В древнесирийском гимне, датирующемся 569 годом, цвет Образа сравнивался со сверкающим мрамором храма (отец Дюбарль усмотрел в этом тонкую аллюзию на «невыносимый свет», который, по легенде, исходил от реликвии, когда Авгарь увидел ее): «Его мрамор подобен нерукотворному Образу, и стены его гармонично отделаны им; и, во всем своем великолепии, отполированный и белоснежный, он, точно солнце, сосредотачивает в себе свет»[55].

Камулианский образ

К концу VI века восприятие Образа опять претерпело изменения: он начал выполнять необычную функцию, которая до сих пор приписывалась письму Иисуса – функцию палладиона, защищающего города от вторжений.

Истоки этой новой роли, по-видимому, следует искать в другом изображении Христа, появившемся в Камулиане, каппадокийской деревне неподалеку от Кайсери – древней Кесарии. У камулианской иконы, которая первой была описана как нерукотворная, но, вероятно, представляла собой копию эдесского образа, тоже имелась своя легенда, связанная с давним табу на изображения. Согласно сирийской компиляции, воспроизведенной в греческом тексте, впервые увидела этот образ в пруду женщина, которая не могла уверовать в Христа, потому что не видела его. Когда она достала отрез ткани, на котором загадочным образом проявился лик, из воды, то с удивлением обнаружила, что он сухой. Женщина спрятала его под свой головной убор или под одежду, чтобы показать учителю веры, и, придя домой, заметила, что портрет в точности отпечатался на ее вуали. Один из этих чудесных образов был перенесен в Кесарию каппадокийскую, а другой остался в деревне, в церкви, возведенной в его честь. Впервые народу показывали изображение кого-то, кто не был императором.

Оригинал перевезли в Константинополь в 574 году одновременно с частицей Святого Креста из сирийского города Апамея. Здесь он сразу же стал восприниматься как икона, оберегающая византийскую столицу и войска императора. «Иконы, эффективные посредники между людьми и Богом, – объясняет Катрин Жоливе-Леви, – наделены чудесными силами, связанными с верой в присутствие изображенного святого; им придается не только защитное, профилактическое, но и целительное значение, и мы обращаемся к ним, чтобы уберечься от зла или избавиться от болезней»[56]. Так икона породила богословие, как показал Леонид Успенский[57].

Икону икон – мы можем называть ее так, потому что она представляла лик самого Спасителя – в 586 году демонстрировал военачальник Филиппик в битве при Солахоне, на севере Месопотамии, выступая против сасанидских войск Кардаригана. Мы видим, что ее поднимали на шесте во время различных сражений при императоре Ираклии (610–641), и, в частности, в 622 году во время масштабного наступления на персов. В 626 году ее использовали вновь, когда Константинополь осадили авары, союзники Сасанидов, и ей был приписан тот факт, что враг отступил.

Новый палладион

Задетые за живое эдессийцы, в свою очередь, стали рассматривать свой образ Христа как наделенный способностью обеспечивать безопасность их города. Так, около 594 года один историк, долгое время живший в Константинополе, где он служил архивариусом, Евагрий Схоластик, в четвертом томе своей «Церковной истории» заявил, что пятьдесят лет назад, во время осады Эдессы в 544 году, которая закончилась разгромом мощной армии сасанидского царя царей Хосрова I, город уцелел именно благодаря этому изображению. Надо же было доказать, что эдесский образ проявил свою спасительную силу раньше камулианского!

Действительно, в 540 году Хосров во главе своей конницы вторгся в Грузию, а затем атаковал Византийскую империю и ее союзников. В 544 году он подступил к Эдессе. Персы были уверены, что город, несмотря на высокую цитадель и двойные зубчатые стены с высокими башнями, быстро падет: они принялись возводить перед укреплениями монументальную деревянную платформу, с которой собирались запускать тяжелые снаряды. Защитники прокопали шахту, чтобы поджечь это сооружение. Но у них ничего не вышло. Тогда-то, рассказывает Евагрий, и пошли за Образом, «творением Божьим [θεότευκτος], не созданным людьми, но ниспосланным Абгару Христом Богом». Его поднесли к очагам, которые разожгли под землей, и божественная сила тотчас же явила себя. Подул сильный ветер, и огонь перекинулся на военную машину врага, что вынудило Хосрова снять осаду. Чудесное, божественное вмешательство вновь спасло город.

Изучая эту осаду, историки нимало не склонны поверить в такое развитие событий. Им кажется более убедительным рассказ Прокопия Кесарийского, бывшего секретаря византийского военачальника Велизария, почти современника событий, который в своей книге «Война с персами» приписывает победу ожесточенному сопротивлению осажденных и уплате существенного выкупа в обмен на письменное обещание больше не нападать на город. Если бы Прокопий, описывавший военные подробности с впечатляющей точностью и, конечно, знавший легенду о царе Авгаре, слышал о том, что божественный Образ сыграл здесь какую-то роль, он бы не преминул об этом рассказать. Чудес он не отвергал. Так, в другом эпизоде он пишет, что во время осады Апамеи Хосровом кусок Животворящего Креста, который воздел над головой местный епископ, был окружен сияющим ореолом, что укрепило мужество горожан и помогло им противостоять захватчику. «Бог спас Апамею», – писал он[58].

Ну а камулианский Образ, странным образом передавший свои чудесные свойства оригиналу из Эдессы, исчез: то ли во время византийских военных походов, то ли несколько позже, во время иконоборческого кризиса, о чем глубоко сожалели византийцы.

Деяния Фаддея

В 609 году город все-таки оказался под властью персидского шаха Хосрова II, вероятно, благодаря пособничеству эдесских монофизитов, которые не принимали халкидонское христианство[59], официальную религию Византийской империи. Церкви систематически разграбляли, золото и серебро отправляли в Персию. Но в 618 году Ираклий отвоевал Эдессу. Миф о защите города Образом к этому времени, естественно, потерпел крах. В 629 или 630 году был написан новый текст, «Деяния Фаддея», в котором, в отличие от «Учения Аддая», говорилось не о портрете, написанном Ананией: утверждалось, что это божественное, а не человеческое произведение. Иисус, видя, что Анании не удается уловить его черты, попросил поднести ему воду, чтобы умыться. Ему дали сложенный вчетверо отрез ткани (тетрадиплон), которым он утерся. Когда Анания прибыл в Эдессу, Абгар «пал ниц и поклонился Образу», и тотчас же излечился от болезни. А Фаддей пришел в город после Вознесения и за пять лет основал христианскую общину Осроены.

В отличие от Йена Уилсона, который видит в этом отрывке подтверждение своего тезиса о лике, демонстрировавшемся через круглое оконце реликвария, использование слова тетрадиплон в «Деяниях Фаддея», вероятно, не имело иной цели, кроме как примирить легенду о маленьком плате, которым утер лицо Иисус, с существованием большой Плащаницы[60].

Эдесса претерпевала множество невзгод в связи с приходом из аравийских пустынь новой мусульманской религии, стремившейся утвердиться через насилие и завоевания. В 638 году халиф Умар ибн аль-Хаттаб, сподвижник Мухаммеда, захватил город, постепенно исламизировал его и сделал официальным языком арабский. Тем не менее он был снисходителен к присутствию христиан и притоку паломников, желавших поклониться Образу, – до такой степени, что несторианский епископ того времени Мар Ишуйя радовался, видя в своем городе «святое место, избранное Богом всемогущим среди всех стран мира… чтобы служить престолом для Образа Его славного лика и Его воплощения»[61].

К несчастью, 3 апреля 679 года, на Пасху, в Эдессе, расположенной на Северо-Анатолийском разломе, произошло сильное землетрясение, в результате которого некоторые здания обрушились, а Софийский собор был сильно поврежден. Как это случится еще не раз в истории, Плащаница чудом уцелела[62]. Старый омейядский халиф Муавия I приказал восстановить обвалившиеся участки стен и воспользовался возможностью обложить верующих высокими налогами, что стало прелюдией к подушной подати, которая в скором времени будет введена для зимми (немусульманского населения исламских стран)[63].

Иконоборческий спор

Несколько десятилетий спустя в период правления Льва III Исавра (717–741) в Константинополе разгорелся иконоборческий спор (726–843), подготовленный долгими дискуссиями о месте изображений в христианском богослужении. Истолковывая буквально библейский запрет на создание человеческих портретов, басилевс (император) в 726 году распорядился о систематическом уничтожении всех религиозных изображений – как Христа и Богоматери, так и святых. Патриарх Константинопольский Герман I выразил официальный протест. Он был немедленно отстранен. Люди принялись ожесточенно ломать и сжигать иконы, фрески, распятия.

Ответом на эту варварскую ярость и попыткой узаконить почитание святых образов стала религиозная литература, приводящая «безукоризненные» примеры, угодные Господу, среди которых были портрет Богородицы, написанный, по очень древнему поверью, апостолом Лукой, статуя Девы Марии из Лидды, или Диосполиса (современный Лод, Израиль) и, разумеется, нерукотворный Образ из Эдессы.

Герман I в своем послании Льву III тоже упомянул эту священную реликвию, «нерукотворную, творящую удивительные чудеса. Сам Господь, запечатлев в сударе[64] след своего образа, послал [образ], сохраняющий облик его человеческого воплощения, через апостола Фаддея к Авгарю, топарху города эдессийцев, и он излечил его болезнь». Патриарх говорил о «человеческом воплощении», не просто об изображении лица: уж не знал ли он о существовании большого полотна, которое никому не показывали?[65] Преподобный Иоанн Дамаскин, напротив, придерживался версии об иконе Святого Лика, вошедшей в легенду о царе Авгаре. В своем первом «Слове о поклонении святым иконам», датированном 726 годом, он говорил о полотенце, или убрусе, на котором Иисус изобразил «свое подобие»[66].

Тридцать восемь лет спустя Иоанн Иерусалимский, синкелл (секретарь) антиохийского патриарха, использовал те же доводы для опровержения иконоборческого собора в Иерии. «Сам Христос, – писал он, – изготовил Образ, тот, что называется нерукотворным. И Образ этот существует по сей день; ему поклоняются, и ни один здравомыслящий человек не скажет, что это идол. Ибо если бы Бог знал, что он будет поводом для идолопоклонничества, то не оставил бы его на земле»[67].

Папа римский Стефан III повторил то же самое на Латеранском соборе 769 года, как и патриарх Никифор I, известный как Исповедник, свергнутый в 815 году за решительную борьбу с возрождением иконоборчества.

Никейский собор 787 года окончательно реабилитировал религиозные изображения. Это ключевой момент в истории христианства и всей человеческой цивилизации, с окончательным отказом от одной из форм обскурантизма и реабилитацией сакрального в искусстве как незаменимого свидетельства Воплощения и «преображения мира сего»[68]. Была не просто признана возможность изображать Христа, воплощенный Логос: почитание Его Образа отныне поощрялось. Можно сказать, что Плащаница, хранящаяся сегодня в Турине, способствовала этому важнейшему сдвигу в менталитете.

На этом же соборе чтец Константинопольской церкви по имени Лев выступил свидетелем: «Прибыв в Сирию с императорскими апокрисиариями [послами], я останавливался в Эдессе и видел святой Образ, нерукотворенный, чтимый верующими»[69].

Зримый образ Христа вполне естественно подводил верующих к незримой реальности Его божественной сущности. Следовательно, в живописных изображениях не было ничего предосудительного. В 836 году патриархи Иерусалима, Александрии и Антиохии еще протестовали против возобновления иконоборчества в синодальном послании, адресованном императору Феофилу: «Он Сам, Спаситель и Творец всего сущего, когда еще жил на земле, запечатлел святой облик Свой на сударии; Он послал его некоему Авгарю, топарху великого города эдессийцев, через Фаддея, апостола, наделенного божественным словом; Он отер божественный пот лица Своего и оставил на нем Свои черты. До сих пор знаменитый и славный город эдессийцев гордится и хвалится тем, что обладает этим отпечатком, как царским скипетром. Христос, истинный Бог наш, даровавший ему эту милость, совершает чудеса среди людей»[70].

Объяснение появления Образа на плащанице по́том было новым и более близким к действительности.

Став мусульманским городом, Эдесса избежала кризиса, бушевавшего в Византийской империи. Однако указом халифа Язида II, основанным на запрете в исламе любых иконографических изображений, включая животных, в 721 году была установлена иконоборческая политика, которая, впрочем, довольно слабо применялась на территориях, находящихся под суверенитетом халифата.

Что же касается Эдесского образа, то один из наиболее интересных текстов этого периода, в котором он упоминался, это текст некоего Смиры, архиатра[71] византийского императора, известный по нескольким более поздним рукописям, одна из которых хранится в Национальной библиотеке Франции, а другая включена в Codex Vossianus Latinus Q69 из библиотеки Лейденского университета.

Смира подчеркивал, что Эдесский образ был изображением не только лица Христова, но и всего Его тела. «Раз желаешь ты узреть мой телесный облик, – говорил, по легенде, Иисус Авгарю, – посылаю тебе это полотно, на котором ты сможешь увидеть не только черты лица Моего, но все тело Мое, божественно запечатленное». И, продолжал Смира, Он «растянулся во весь рост на белом как снег полотне и, неслыханное дело, волей Божией славные черты лика Господня и вся благородная стать тела его отпечатались на нем»[72].

Это предание в том или ином виде встречается и в более поздних текстах, таких как «Церковная история» Ордерика Виталя, англо-нормандского бенедиктинца из аббатства Сент-Эвру (ок. 1140), или «Императорские досуги» (Otia Imperialia), сборник, составленный для императора Оттона IV каноником Гервасием Тильберийским (ок. 1212)[73].

История Эдесского образа

Последняя реинкарнация легенды о царе Авгаре находит свое развитие в «Истории Эдесского образа», написанной в 945 году в Константинополе под именем императора Константина VII Багрянородного, но, по всей вероятности, принадлежавшей перу придворного писца (отсюда его имя, Псевдо-Константин). Новый текст, несколько копий которого хранятся в Париже, Вене, Риме, Испании и в монастырях Афона, представляет собой компиляцию нескольких докладов, дополненную «тщательным опросом» паломников из Сирии. К этому времени святыня уже год как была перенесена в столицу империи.

Эта история, сдобренная множеством деталей и украшательств, включала в себя последние дополнения к легенде. Зная, что Анания (а не Фаддей) получил от своего господина приказ принести ему портрет «его лика», Иисус умылся водой и утерся полотном, на котором тотчас же обнаружился Его «божественным и невыразимым образом» запечатленный портрет.

По дороге назад, остановившись на ночлег возле Иераполиса[74], путешественник спрятал святыню за грудой черепицы. Около полуночи над ней поднялось светящееся пламя и вскоре охватило весь город. Тогда несколько жителей схватили Ананию, сочтя виновным в этом странном пожаре. Ему пришлось признаться, что он спрятал за черепицей сверток. Собеседники Анании, приблизившись к этому месту, обнаружили «божественный Образ» и его репродукцию, проявившуюся на одной из плиток черепицы. Потрясенные горожане сохранили ее. Здесь мы видим один из странных мотивов, появляющихся в преданиях христианского Востока, – способность к копированию при контакте с предметом, которой уже был наделен ранее камулианский образ.

«Существует, однако, и другая версия, отнюдь не невероятная, – отмечал Псевдо-Константин, – в пользу которой свидетельствуют достойные доверия люди». Согласно ей, Иисус отпечатал свой лик на ткани не во время омовения после одной из проповедей, а в Гефсиманском саду, когда по лицу его струился пот, стекавший, «как капли крови». «Тотчас же, – продолжает повествование, – отпечаток божественного лика был проявлен, как видно и поныне. Иисус передал полотно Фоме, посоветовав ему отправить его Абгару с Фаддеем после Его вознесения, чтобы обещанное им в письме свершилось».

Прежде чем явиться к Абгару, Фаддей «поместил портрет на лоб свой, как отличительный знак… Абгар увидел его издалека, и почудилось ему, что видит он свет, невыносимый для глаза человеческого, исходящий от его лица». Царь взял портрет, почтительно возложил его на голову, затем приложил к губам и ко всем частям тела. Он сразу почувствовал, что исцелился. А когда внимательно рассмотрел изображение, то обнаружил, что оно «не состоит из земных красок». Апостол объяснил ему, что оно получено с помощью «пота, а не красителей».

Затем Абгар принял крещение, и вместе с ним крестилась вся его семья, почитая «портрет телесного облика Господня». Статую греческого бога, воздвигнутую перед западными воротами города, которой посетители были вынуждены поклоняться раньше, он приказал уничтожить. На его месте он выставил нерукотворный Образ, «прикрепил его к доске и украсил тем золотом, которое мы видим теперь, написав на этом золоте следующие слова: «Христос Бог, уповающий на Тебя, никогда не остается разочарован».

Спрятанный и вновь обретенный Образ

К сожалению, продолжает рассказчик, потомки Абгара снова вернулись к язычеству. Узнав о намерении нового царя уничтожить Образ, местный епископ спрятал его в цилиндрическом углублении над входом, затем «зажег перед Образом лампаду и прикрыл сверху кирпичом». Наконец «он замазал доступ раствором, закрыл обожженным кирпичом и выровнял стену».

К 544 году, когда Хосров I осадил Эдессу, воспоминания об Образе полностью изгладились из памяти людей. Как-то ночью епископу по имени Евлалий[75] явилась женщина, «облаченная в красивые одежды». Она посоветовала ему вынести из тайника «богосотворенный Образ Христа» и умолить Господа «совершить полное проявление Его чудес». Прелат сказал ей, что не понимает, о чем речь, и тогда видение показало ему место, где была спрятана реликвия. Епископ отправился туда и нашел святой Образ и лампаду перед ним целыми и невредимыми, причем лампада по прошествии столетий по-прежнему горела. А на куске кирпича, которым был прикрыт глиняный светильник, отпечаталась репродукция Образа. Жители города вылили масло из негасимой лампады и «окропили им персов, находившихся внутри подземного хода». Когда Евлалий прошел через город со святыней, поднялся сильный ветер и перенес пламя на последних осаждающих[76].

Какой же вывод мы можем сделать, ознакомившись с последней версией этого предания? Интерпретация появления Образа – из пота Христа в Гефсиманском саду – показывает, что в то время, то есть около 630 года, Плащаница еще не была признана таковой, оставаясь частью легенды о царе Авгаре.

Удивительно видеть, что многие историки приняли перегруженный деталями текст за чистую монету, пусть даже отбросив самые причудливые аспекты этой восточной сказки (вроде свечи, которая веками горит перед Образом), и пришли к тем же заключениям, что и Йен Уилсон.

История обращения Абгара V, его переписки с Иисусом и прибытия Плащаницы в Эдессу в 33 году н. э. не выдерживает исторической критики. Как мы уже говорили, этот миф зародился лишь около 262 года, а сама Плащаница оказалась в Эдессе приблизительно в 387–388 году. Да и разве можно вообразить, что первые апостолы согласились бы расстаться со столь необыкновенной реликвией, покрытой драгоценной кровью Иисуса, свидетельницей его Воскресения, передав ее какому-то языческому царьку с севера Месопотамии?

Столь же немыслимо и то, что Плащаница почти сразу же была спрятана в городских воротах Эдессы на протяжении почти пятисот лет и вновь обнаружилась лишь в первой половине VI века. Можем ли мы представить, в каком состоянии оказалась бы ткань, запертая за влажной и соленой стеной, в замкнутой атмосфере? Плесень, сухая гниль и другие деревоядные грибы поглотили бы целлюлозу льна. Без сомнения, из некоторых египетских гробниц были эксгумированы погребальные полотна в довольно хорошем состоянии благодаря благоприятным климатическим условиям, которых нет в дождливые зимы в этом городе, построенном на великой равнине юго-восточной Анатолии.

Если бы реликвия была случайно обнаружена в 525 году во время наводнения, как считает Йен Уилсон, о ней непременно упомянул бы Прокопий Кесарийский, очень надежный рассказчик, долго распространявшийся об этой катастрофе. Как сохранить в тайне столь исключительное событие? То же самое можно сказать и в отношении предполагаемого повторного открытия во время осады 544 года: отсутствие информации у Прокопия достаточно красноречиво. Нет решительно никаких оснований полагать, что драгоценное полотно было замуровано в нише над входом или в крепостной стене, а затем вновь обретено в VI веке.

Учитывая все сказанное, отметим, однако, что Псевдо-Константин хорошо передал последние изменения в этой многоликой легенде, которая с давних пор очаровывала христиан Востока. Так, в Иераполисе действительно находилась реликвия под названием Керамион (κεράμιον, «глиняный»), черепица, на которой таинственным образом был запечатлен лик Иисуса.

Глава III
В Константинополе

Война за святой Образ

К осени 942 года неоднократные нападения византийцев, непрекращающиеся религиозные столкновения между шиитами и суннитами и появление таких амбициозных местных династий, как Хамданиды, привели к сильному ослаблению мусульманской империи Аббасидов. Именно тогда восьмидесятитысячная восточно-христианская армия под началом полководца Иоанна Куркуаса предприняла масштабное вторжение в Армению и Северную Месопотамию, опустошая деревни, захватывая тысячи пленных и сея панику в халифате, и без того погрузившемся в анархию.

И вот совершенно неожиданно, вместо того чтобы двинуться к столице, Багдаду, гигантскому мегаполису с почти миллионным населением, путь к которому был уже свободен, этот новый Велизарий вышел из долины Тигра и осадил расположенную к западу от столицы Эдессу. Местный эмир, который не мог рассчитывать на помощь извне, получил от Куркуаса поразительное предложение от имени императора Романа I Лакапина: Византия пощадит его город, освободит двести высокопоставленных мусульманских пленников и выплатит солидную сумму – 12 000 серебряных денариев – при единственном условии: он отдаст Образ Господень, который хранился в соборе Эдессы со времен Юстиниана.

Неслыханное предложение за кусок полотна! Да еще и тогда, когда вся Месопотамия, казалось, вот-вот упадет, как спелый плод, в руки славной Византии! Разве мог эмир устоять? Однако у него нашлось одно серьезное возражение: а что, если христианское меньшинство Эдессы взбунтуется и выступит против переноса их любимой святыни в Константинополь?

Здравый смысл велел ему испросить совета эмира эмиров, халифа аль-Муттаки, который уже три года правил в Багдаде. А тот, в свою очередь, созвал кади и улемов, знатоков и хранителей мусульманской традиции. Хотя Мандил («Полотенце») в их глазах не имел никакой ценности, большинство советников сошлись на том, чтобы не отдавать его неверным, раз уже те придают ему такое духовное значение. Однако бывший визирь Аббасидов Али ибн Иса аль-Джаррах, уважаемый всеми мудрец восьмидесяти четырех лет, возразил, что освобождение пленных мусульман следует ставить прежде любых других соображений. Так и было решено – при дополнительном условии, что Эдесса и еще четыре близлежащих города получат неприкосновенность и византийцы не будут их атаковать или грабить, на что Куркуас охотно согласился. Главное было получить Образ быстро и без кровопролития.

Чтобы убедиться в подлинности реликвии, Роман Лакапин отправил в Эдессу делегацию знатоков во главе с Аврамием, епископом Самосатским, и те, проведя расследование, решили доставить в Константинополь не только оригинал (легко опознанный), но и две его репродукции, одна из которых висела в несторианской церкви. И заодно прихватили копию письма Иисуса к царю Авгарю.

Эмиру пришлось проявить хитрость и твердость, чтобы убедить христиан отдать столь ценную для них икону. Эскорт, сопровождаемый отрядами Куркуаса в качестве охраны, пересек Анатолию, переправился через Босфор и прибыл в Константинополь 15 августа 944 года, на Успение Пресвятой Богородицы.

Константинополь, основанный Константином Великим в 330 году на месте древнего Византия, стал самым густонаселенным мегаполисом Европы, Царьградом, имперским Новым Римом, торговым перекрестком с множеством складов и товаров, конечным пунктом Шелкового пути и столицей восточного христианства с дворцами, церквями и бесчисленными святилищами, что соседствуют с кварталами простонародья, где в тесных, неблагоустроенных жилищах ютятся живописные толпы в пестрых одеждах и воздух пропитан резкими и пряными ароматами Востока.

Перенос Образа в Константинополь

Итак, вечером 15 августа, переправившись через Золотой Рог, нерукотворная святыня с большой помпой была доставлена в Большой Влахернский дворец, расположенный в северной части города, недалеко от Феодосиевых стен. Старый Роман Лакапин, который присвоил себе власть и титул басилевса, два его сына, Стефан и Константин, претенденты на престол, и зять, Константин VII Багрянородный[77], соправитель Романа, тонкий и высокоэрудированный человек, хорошо разбиравшийся в искусстве, но мало смысливший в политике, встретили ее с великой радостью в верхнем оратории прилегающей к дворцу церкви Богоматери, где клубился дым от свечей и ладана, которые и в те времена играли важную роль в восточнохристианской литургии. Затем после краткого, но усердного богослужения драгоценный ковчег перенесли на изящную императорскую триеру, освещенную факелами и лампадами. Та, повинуясь размеренным движениям гребцов, проследовала вдоль берега Золотого Рога и западного побережья Босфора к дворцу Вуколеон, расположенному на юго-востоке города в нескольких километрах отсюда. На ночь ковчег поместили в дворцовую церковь Богоматери Фаросской.

На следующий день, 16-го числа, святыню вынесли из храма под пение гимнов и псалмов, в сопровождении сыновей басилевса и его зятя. Она снова пустилась в плавание на императорской галере и достигла юго-восточного предела Феодосиевых стен, где ее уже ожидал молодой патриарх Феофилакт, оскопленный сын императора, и лучшие из сенаторов. Ее торжественно внесли в город через Золотые ворота, великолепную арку, сложенную из блоков полированного белого мрамора методом сухой кладки[78], – через них входили в Константинополь византийские правители по случаю коронации или военных побед. Жители города встретили Образ более чем восторженно. Подобного скопления народа давно не видывали – с тех пор как Образ покинул Эдессу, он совершил, как говорили, немало чудес и исцелений.

Так золотой, украшенный эмалью ковчег пересек город и оказался в соборе Святой Софии, где в присутствии императоров, придворных и духовенства святыне могли поклониться верующие; все это время реликварий не открывали – его содержимое было сочтено слишком ценным, чтобы демонстрировать народу. Архидиакон Григорий произнес проповедь. После этого ковчег снова отправился в путь – к архитектурному комплексу Большого дворца. Через монументальные ворота Халки его внесли в отделанный золотом императорский зал аудиенций, хрисотриклиний[79], и возложили на трон. Этим символическим жестом показывалось, что сам Христос, басилевс небесный, правящий Вселенной, воссев на престол, передает свою святость басилевсу земному, «служителю и наместнику Божию». Что за торжество! Что за роскошный прием! Что за литургические почести по отношению к куску полотна! Апофеоз!

Икона и реликвия

Но что же именно было заключено в вычурный ларец, отделанный драгоценными камнями? Выяснить это нам помогут несколько документов. Сначала обратимся к иконографии, она особенно показательна. На одной из 577 миниатюр, иллюстрирующих мадридскую летопись византийского историка Иоанна Скилицы (XII век)[80], изображено вручение Образа Роману Лакапину. Басилевс прикладывается к голове Христа на белой салфетке, натянутой на жесткую раму с красной бахромой. Подносящий не прикасается к самой реликвии, она защищена розоватой тканью. Действительно, существовала такая литургическая практика: между человеческими руками и святыней должно быть полотно. Но здесь ткань кажется странно длинной для обычного подклада, это бросается в глаза: императору приходится держать ее сложенной, чтобы она не касалась земли. Она лежит на плече подносящего и ниспадает ниже пояса. Это очевидная аномалия. В противоположность описанному, на другой миниатюре из летописи Скилицы мы можем отметить, что полотно, на котором вручается псевдописьмо от Иисуса к царю Авгарю, пропорционально размерам письма. Словом, «по случаю прибытия Эдесского образа в Константинополь, – заключает преподобный А.-М. Дюбарль, – рисовальщик захотел напомнить, что привезенный ковчег содержал не только маленькое изображение лица, которое станет Мандилионом, так и очень длинный отрез ткани, который невозможно было развернуть сразу, открыв крышку». И в качестве доказательства «ткань также изображена переброшенной через плечо и спину подносящего в сцене погребения в псалтыри королевы Ингеборги»[81].

К тому же выводу пришел в 2014 году другой синдонолог, Ив Сайяр, исследовавший связь между туринской реликвией и платом с изображением одного только лица: «Сосуществование в Константинополе двух реликвий, Мандилиона, изображения Лика Христова из легенды об эдесском царе Авгаре, и Плащаницы, в которую, согласно Евангелиям, был завернут Христос после смерти, кажется, можно считать подтвержденным, с X по XIII век»[82]. В конце концов, разве византийцы могли не приобрести «дочернюю» реликвию, которая была списана с «основной» и с которой она составляла единое целое? Плащаница, по-видимому, хранилась в то время в том же реликварии, что напоминает нам ставротеки Креста Христова (лат. tabulae), в которых священный объект был скрыт под выдвижной пластиной[83]. Упоминание об этом необычном удвоении Образа также встречается в нескольких рукописях Синаксаря (собрания житий святых православной церкви), хранящихся в монастырях Афона:

Живый, источил Ты подобие Свое на синдоний,
В смерти восшел Ты на синдоний вечный[84]…

Вскоре этот «синдоний вечный», появившийся в иллюстрированной летописи Скилицы лишь как деталь, призванная подчеркнуть традиционный Эдесский образ, станет объектом пристального внимания – поначалу по-прежнему в рамках легенды о царе Авгаре…

Речь архидиакона в Святой Софии

Проповедь, которую архидиакон и референдарий Григорий произнес 16 августа 944 года в соборе Святой Софии, имеет большое значение. Итальянский эрудит Джино Дзанинотто обнаружил ее копию в 1986 году среди рукописей библиотеки Ватикана[85]. Референдарий был высокопоставленным духовным чином, он обеспечивал связь между патриархом и императором по религиозным вопросам. А может, он был и хранителем реликвий?

Можно не сомневаться, что этот человек, в отличие от других, видел Плащаницу не только в ковчеге – осматривал ее, когда ее разворачивали, прежде чем доставить в столицу империи. Вполне вероятно, что он в составе делегации Аврамия, епископа Самосатского, побывал в Эдессе, если, конечно, не сопровождал императорского камергера Феофана, протовестиария и паракимомена[86], который встречал реликварий в монастыре на анатолийском берегу во время его перевозки из Азии в Европу. Как бы то ни было, нам известно, что император попросил его и группу ученых людей исследовать легенду о царе Авгаре в сирийских текстах Эдессы.

Это был «человек, достойный доверия, – утверждает отец Дюбарль, переводивший его проповедь, – не увлекавшийся фантазиями о чудесах»[87]. Он не пытался приукрасить реальность, как это любили делать византийские авторы, склонные к излишней чувствительности, хотя его риторика, безусловно, напыщенна, а комментарии полны аллюзий и намеков и крайне запутанны, факты в восточных преданиях смешиваются с их духовными или метафизическими интерпретациями.

Материалы, собранные в Эдессе этим сановником, более или менее подтверждают рассказ Евсевия Кесарийского. Григорий честно отмечает, что в первоначальной версии письма Иисуса к Абгару не было обещания защищать город. Однако, говоря о переносе Образа в столицу империи, он сравнивает его ни много ни мало с величайшими событиями библейской истории – Исходом еврейского народа из Египта и прибытием Ковчега Завета в Иерусалим, – подчеркивая важность обретения не столько маленькой иконы, о которой он не упоминает, сколько большого полотна, уложенного в тот же ковчег. Только оно одно привлекает его внимание.

Те немногие описательные детали, которые приводит Григорий, он, несомненно, почерпнул из непосредственного наблюдения. Оратор понял, что блеклый цвет и размытость изображения дал отпечаток не влажного лица Иисуса на ткани, как сообщалось в большинстве текстов, а его пот при борении в Гефсиманском саду. И собирался включить в повествовательную традицию этот факт, отмеченный некоторое время назад.

Образ, по его словам, был «запечатлен одним только потом борения на лице Начальника жизни[88], стекавшим, подобно сгусткам крови, и перстом Божьим. Он [пот] – узор, окрасивший истинный отпечаток Христа», который был «приукрашен каплями из его собственного бока. Две вещи, исполненные мудрости: здесь кровь и вода, там – пот и тело… Мы видим здесь и источник живой воды» (как у Иоанна Евангелиста), бок, пронзенный римским копьем, после чего из него истекли вода и кровь.

Иными словами, архидиакон Григорий считал, что полотном из Эдессы во время молитвы в Гефсиманском саду был утерт «кровавый пот» Иисуса (некоторые комментаторы Евангелия от Луки говорили о редком явлении гематидроза: «И был пот его, как капли крови»[89]), а затем после Его смерти оно «приукрасилось» кровью и водой из Его пронзенного бока. Но каким образом «приукрасилось»? Каким чудом? Никаких подробностей. Григорий, отмечает отец Дюбарль, «тем не менее мог легко предположить, что это полотно, переданное Фоме, было сохранено группой учеников, и Иосиф из Аримафеи или одна из жен-мироносиц принесли его на Голгофу и использовали вновь при снятии с креста»[90].

Референдарий, слишком привязанный к благочестивой легенде, не мог понять, что речь идет о погребальных пеленах, которые лежали в пустой гробнице в пасхальное утро. Его проповедь – одна из последних попыток богословов примирить реальность с мифом о царе Авгаре, отличающимся, как мы видим вновь, поразительной пластичностью[91].

Псевдо-Константин и Псевдо-Симеон

Третий документ – текст Псевдо-Константина, о котором мы упоминали ранее. 16 августа Церковь отмечала теперь прибытие Эдесского образа в столицу, и речь идет о проповеди, читавшейся по случаю этого праздника, который сохранился в православии до наших дней. Автор, рассказав о том, как исследовал древние тексты и расспрашивал свидетелей из Эдессы, рассматривает историю реликвии и то, как она появилась. «Говоря о теандрической[92] форме этого божественного Глагола, запечатленного без красок чудотворной волей его творца на ткани, принявшей его и затем посланной Абгару для его исцеления, а теперь, совершенно божественной мерой, перенесенной из Эдессы в Царьград [Константинополь] для его спасения и сохранения… я полагаю, что благочестивый и справедливый слушатель и наблюдатель должен желать узнать историю в мельчайших подробностях и получить достоверные знания о прошлом».

«Что же до причины, по которой благодаря истечению жидкости, без красок и живописного искусства, на льняной ткани проявилось лицо, и каким образом то, что получилось из тленного материала, не подверглось со временем никакой порче, а также всех прочих вопросов, которые тот, кого заботит физическая действительность, склонен старательно исследовать, нам следует довериться непостижимой премудрости Божьей»[93].

Через несколько дней после прибытия ковчега во дворце состоялось поклонение святыне в узком кругу; в числе присутствующих были император Роман Лакапин, его сыновья и зять. В хронике, приписываемой Симеону Метафрасту, об этом событии рассказывается со слов очевидца, монаха Сергия, святого человека, приближенного к императору. «Когда все рассматривали беспорочный отпечаток на святом плате Сына Божьего, сыновья императора [Стефан и Константин] сказали, что видят только лицо. Зять же [Порфирогенет] сказал, что видит глаза и уши. Преподобный Сергий сказал им: „Каждый из вас видел истинно“. И добавил: „Не мои слова, но пророка Давида: очи Господни обращены на праведников, и уши Его – к воплю их. Но лицо Господне против делающих зло, чтобы истребить с земли память о них (Пс. 33: 16)“. При этих словах исполнились они гнева и стали замышлять против него».

Этим комментарием автор намекает на события, которые несколько недель спустя закончатся свержением императора. 20 декабря 944 года, опасаясь, что они не унаследуют своему отцу, Роману I Лакапину, который становился все более набожным и в завещании отдавал предпочтение своему зятю Константину VII Багрянородному, Стефан и Константин отстранили семидесятичетырехлетнего императора от власти, заставили его постричься в монахи и сослали на остров Проти в Мраморном море. Но народ, верный древней македонской династии, устроил шумную демонстрацию перед императорским дворцом, требуя Константина VII. Таким образом, тот начал свое самостоятельное царствование в возрасте тридцати девяти лет. Было решено, что шурины будут помогать ему править, но те, к несчастью для себя, попытались его отравить, и тогда Константин арестовал их и сослал в монастыри. Только после этого смутного времени Образ наконец был окончательно перенесен на хранение в Фаросскую церковь, где его разместили «по правую руку, лицом на Восток»[94].

«Что представляет интерес для нашей темы, – замечает отец Дюбарль, – так это размытость и нечеткость знаменитого Образа. Детали различить трудно. Именно такое впечатление производит сегодня Туринская плащаница, как при непосредственном изучении, так и на фотографии, в виде позитива, который не восстановил нормального вида лица»[95].

КОНСТАНТИНОПОЛЬ

Византийское собрание реликвий Страстей Христовых

Дворцовая церковь Богоматери Фаросской, часть комплекса Вуколеон (Священный дворец), располагалась рядом с большим маяком (отсюда и ее название[96]). С центральным нервюрным куполом, тремя апсидами, нартексом и элегантным атриумом, облицованная изнутри цветным мрамором и украшенная позолоченными мозаиками, она была построена в VIII веке, по-видимому, при Константине V, и перестроена в 863–864 годах при Михаиле III. «В куполе изображен Христос в окружении ангелов, в конхе апсиды – молящаяся Богородица, а на сводах и арках – апостолы, мученики и пророки»[97]. Алтарь был инкрустирован эмалью и драгоценными камнями, а мебель отделана золотом и серебром[98].

Именно здесь после иконоборческого кризиса византийские императоры решили хранить самое большое и впечатляющее собрание священных реликвий, чтобы сделать это место символом могущества империи. По мнению русского историка Алексея Лидова, Фаросская церковь должна была стать новым Гробом Господним в «византийском Иерусалиме». Вслед за Крестом Господним, привезенным в Константинополь в 635 году и хранившимся изначально в Святой Софии, сюда был перенесен Эдесский образ (то есть Мандилион и Плащаница). В 956 году Константин VII Багрянородный поместил в церковь на хранение десницу (за вычетом большого пальца) святого Иоанна Крестителя, а в 963 году – фрагмент его одеяний. Четыре года спустя император Никифор II Фока добавил к собранию образ на черепице, или Керамион, привезенный из Иераполиса. В следующем году в Фаросской церкви оказался пузырек с кровью Христа, собранной с Бейрутского распятия. В 974 году – Его сандалии. В 1032 году, когда военачальник Георгий Маниак отвоевал Эдессу у Сельджукидов, прибыл оригинал псевдописьма Христа к царю Авгарю. В 1063 году из Иерусалима был перевезен священный терновый венец. И наконец, незадолго до 1180 года в маленькой церкви появился кусочек камня помазания. Воздержимся от обсуждения подлинности этих реликвий; отметим только, что создание этой коллекции в дворцовой церкви было одновременно и следствием военных походов на Восток, и символом восстановления Византийской империи.

Мы не знаем, когда именно большое льняное полотно с «Образом, не сотворенным рукой человеческой», было окончательно признано Плащаницей Иисуса, но к 958 году это уже произошло. Именно тогда Константин VII Багрянородный обратился к своим войскам, сражавшимся в Тарсе, Киликии и других землях Востока. Чтобы поощрить доблесть своих солдат, он объявил, что им будет послана вода, освященная прикосновением к фаросским святыням, «беспорочным и высокочтимым знакам Страстей истинного Господа нашего Христа: драгоценному древу [фрагментам Креста], беспорочному копью, драгоценной надписи [на titulus crucis, Крестном титле], чудотворному стеблю тростника [вложенному Иисусу в руки после измывательств у Пилата], животворящей крови, истекшей из Его бока, Ризе, священным σπάργανα [пеленам], синдонию, несшему образ Господа, и другим знакам его беспорочных Страстей»[99].

Все указывает на то, что синдоний (плащаница), о котором говорит Константин, действительно наша будущая Туринская плащаница. Следует отметить, что в императорском послании не упоминается Мандилион, привезенный в Константинополь взамен исчезнувшего камулианского образа. Правда, он и не относится к реликвиям Страстей Христовых.

Итак, впервые Плащаница перестала быть частью легенды о царе Авгаре. То, что она была погребальной реликвией, казалось несовместимым с живым портретом, который Иисус, по преданию, передал топарху Осроены. Следует также отметить, что речь Константина VII Багрянородного свидетельствовала об изменении в восприятии византийского христианина. Да, в битве у Мильвийского моста в 312 году Константин Великий поместил на свой штандарт крест, но то был крест победительный (или хризма?). Здесь же в помощь призываются Страсти Господни в их космическом измерении, его искупительные страдания и смерть выдвигаются на передний план и рассматриваются как залог победы.

«Зрелище для элиты» (Йен Уилсон)

На протяжении всего своего пребывания в Константинополе Плащаница оставалась в ковчеге, так что верующие не могли ей поклониться. В Византии в ее честь не проводили никаких публичных церемоний. Казалось немыслимым, чтобы простые смертные коснулись ее даже взглядом[100]. Об этом ясно говорится в гимне, сочиненном к празднествам 16 августа и включенном в Менологий, византийский литургический календарь, и подчеркивается священная природа Образа:

Как можем смертными очами
Сей Образ созерцать,
Чье великолепье таково,
Что воинства небесные его не смеют созерцать?[101]

Хотя Образ был принесен сюда для защиты города, теперь он фактически стал частью императорской коллекции, бережно хранившейся в церкви Богоматери Фаросской, в стенах императорского дворца.

К слову, в иерархии святых реликвий Образ (Мандилион вместе с Плащаницей) стоял не так уж высоко. Он шел лишь после Истинного Креста, или Животворящего Древа, копья – двух важнейших символов власти басилевсов, νικηφόρος, то есть победоносных, – а также гвоздей и тернового венца, знаков страдания, связанных с образом Мужа Скорбей периода династий Комнинов и Ангелов (XI–XII вв.). В отличие от Истинного Креста, «обретенного» Еленой, матерью Константина Великого, которому поклонялись на четвертой неделе Великого поста, затем в начале августа, когда его проносили по улицам Константинополя, и, наконец, на Воздвижение 14 сентября, Образ практически не покидал Фаросской церкви.

Кажется, за несколько столетий его выносили оттуда дважды. Первый раз – вскоре после восхождения на престол Михаила IV. Чтобы убедить богатого и могущественного военачальника Константина Далассина вернуться в Константинополь и занять высокую государственную должность, басилевс отправил в его имение на центральном побережье Черного моря Эдесский образ, письмо Иисуса к царю Авгарю и несколько других реликвий.

Два года спустя, зимой 1036/37 года, все еще при Михаиле IV, состоялась торжественная процессия: император и члены его семьи перенесли киот (ковчег) из дворца Вуколеон во Влахернскую церковь Богоматери, чтобы молить Господа положить конец засухе, продолжавшейся уже полгода. Весьма вероятно, что и тогда ларец, инкрустированный драгоценными каменьями, не открывали[102]. Это событие изображено на одной из миниатюр летописи Скилицы. Мы видим три ковчега, принесенных во Влахерны: в одном, вероятно, находился Мандилион, в другом – Керамион, Образ на черепице, а в третьем – письмо Христа к царю Авгарю.

В XI и XII веках Константинополь превратился в своего рода туристический центр, куда стекались чужеземцы[103]. Но лишь немногие из наиболее благочестивых путешественников могли попасть в Фаросскую дворцовую церковь, где перед ними зачитывали список великолепных императорских реликвий.

В одном описании Константинополя, датирующемся периодом между 1075 и 1098 годами, автором которого был, вероятно, крестоносец, приехавший сюда изучать греческий язык, мы читаем об Эдесском образе следующее: «Этой драгоценнейшей пелене с ликом Господа Иисуса Христа, несущей Его прикосновение, поклоняются более, нежели другим реликвиям дворца, и относятся к ней с таким почтением, что всегда хранят в тщательно запечатанном золотом ларце. И если все остальные реликвии в установленные дни выносят к верующим, это льняное полотно с ликом Искупителя грехов наших не показывают никому и ларец не открывают ни для кого, включая даже императора Константинополя»[104]. Около 1150 года, по свидетельству одного английского паломника, в Фаросской церкви по-прежнему хранились «плащаница [суда́́] с главы Его», и, в золотом ковчеге, «полотно [Мандилион], который был приложен к лицу Господню и сохранил образ Его лица»[105]. Между 1151 и 1154 годами, во время своего пребывания в городе Николай Семундарсон, аббат исландского монастыря в Тингейри, составил список сокровищ, в числе которых были «письма, написанные рукой Господней, копье и гвозди, терновый венец, хламида [maettul, багряный плащ], бич… плащаница [likblaejur] с сударем и кровь Христова»[106]. Около 1190 года еще один анонимный автор также перечислял реликвии из императорской коллекции, упоминая о существовании «святого плата, на котором запечатлен лик, посланный Христом Авгарю, царю города Эдессы», отличая его от пелен (lintheamen) и сударя (sudarium), также сохранившихся[107]. К этому же периоду относится другое описание Фаросского храма, в котором упоминается часть пелен (pars lintheaminum), в которые Иосиф из Аримафеи «удостоился чести завернуть распятое тело Христово»[108]. В 1200 году монах Антоний, ставший впоследствии епископом Новгородским, упоминает среди реликвий императорского Золотого дворца «Образ Христа и две керамиды». Эти легендарные «керамиды», несомненно, те самые черепицы, о которых сообщал Псевдо-Константин.

К бесценным сокровищам Фаросского храма имели доступ лишь императоры, показывавшие их своим высоким гостям. Например, в 1147 году, когда Людовик VII, король Франции, прибыл в Константинополь по случаю Второго крестового похода, Мануил I Комнин показал ему городские loca sancta[109] и, в частности, как уточняет его историограф Одон Дейльский, «часовню, хранящую святые реликвии».

В 1171 году, когда Амори де Лузиньян, король Иерусалима, отправился в столицу империи, чтобы возобновить союз с византийцами, тот же император показал ему, как рассказывает Вильгельм Тирский, драгоценные реликвии Страстей Христовых: Крест, гвозди, копье, губку, стебель тростника, терновый венец и «полотно, называемое синне, в которое был завернут Иисус».

Рукопись Прая

В Национальной библиотеке Будапешта хранится документ, который называют рукописью Прая, по имени его последнего владельца Дьёрдя Прая, ученого-иезуита XVIII века. Этот документ, в основном литургического характера, содержит древнейший текст, написанный на мадьярском языке, и чрезвычайно ценен для нас своими рисунками. Они выполнены пером и тушью с синими и красными элементами и воспроизводят характерные особенности Туринской плащаницы. Кодекс датируется, самое позднее, 1192–1195 годами, но миниатюры более ранние[110].

Прежде чем перейти к детальному их рассмотрению, необходимо обратиться к истории, чтобы понять, как они оказались в Будапеште. В XII веке отношения между Византийской империей и ее венгерской соседкой были весьма непростыми, периоды войны сменялись периодами мира. В 1163 году Мануил I Комнин и Иштван III, король Венгрии, заключили соглашение, согласно которому принц Бела, тринадцатилетний брат короля, должен был жениться на Марии, одиннадцатилетней дочери императора. До достижения совершеннолетия Бела, ставший, таким образом, наследным принцем империи, воспитывался при константинопольском дворе. Назначенный день свадьбы был уже не за горами, но в 1169 году у Мануила I родился сын от второго брака. Соглашение с венграми было разорвано. Тем не менее Бела оставался в столице империи до марта 1172 года: именно тогда по договоренности с императором он отправился в Венгрию, чтобы принять корону после смерти своего старшего брата Иштвана III. В качестве компенсации императрица Мария Антиохийская предложила ему в жены свою единоутробную сестру, дочь Рено де Шатильона.

Именно в этом контексте придворные из свиты принца Белы имели исключительную привилегию созерцать Плащаницу, хранящуюся в Фаросской церкви, и, несомненно, не раз. Один из них, талантливый миниатюрист (если, конечно, он не передал наброски профессионалу), воспроизвел сцены Страстей Христовых на сложенном вдвое пергаменте (листы 27 и 28): Христос на кресте (лист 27, лицевая сторона) и снятие с креста, с Богоматерью, поддерживающей голову Христа (лист 27, оборотная сторона).

На другой половине пергамента (лист 28, лицевая сторона) помещены два сюжетно связанных рисунка: вверху – Погребение в присутствии Никодима, Иосифа Аримафейского и любимого ученика Христа (Иоанна Богослова); внизу – встреча трех Марий (согласно Евангелию от Марка, Марии Магдалины, Марии, матери Иакова, и Марии Саломеи), которые вместе с ангелом обнаруживают в пасхальное утро пустые пелены. Христос предстает в образе Спаса Вседержителя, а ангел держит крест, пронзенный тремя гвоздями. Выше можно прочитать несколько строк из пасхального гимна Exultet[111].

Наиболее интересны для нас рисунки на листах 27 (оборотная сторона) и 28 (лицевая сторона) – их создатель был явно вдохновлен туринской святыней. В сцене погребения мы видим обнаженное тело Христово – уникальный иконографический пример: борода характерной формы, волосы длинные, проработаны грудные мышцы и контуры тела, скрещенные руки – правая над левой, указательный палец длинный, большого пальца не видно (он загнут вовнутрь из-за повреждения срединного нерва) – прикрывают нижнюю часть живота и бедра… Все эти детали читаются на Плащанице, и нигде больше.

В 2009 году трое французских ученых, Тьерри Кастекс, Эрик де Базелер и Марсель Алонсо, обнаружили на изображении в верхней части листа 28 еще три мельчайшие детали, почти незаметные невооруженному глазу на Плащанице: складку под головой (сделанную, возможно, для того, чтобы кровь, стекавшая со лба, лучше впитывалась), складку под ягодицами (своего рода пеленку для телесных выделений) и последнюю складку под ступнями[112].

На нижней миниатюре, воспроизводящей характерное для Плащаницы саржевое переплетение, изображена струйка крови и четыре небольших угловатых следа от огня, которые называют «дырками от кочерги»; точная дата их образования неизвестна, но появились они явно раньше, чем повреждения от пожара в Шамбери 1532 года. Их также можно обнаружить на копии Плащаницы, датируемой 1516 годом и хранящейся в коллегиальной церкви Святого Гуммара в Лире (Бельгия)[113].

Все, что нам известно на данный момент, – это то, что при появлении этих отверстий Плащаница была сложена вчетверо и размеры ее составляли приблизительно 218 × 55 см, из чего можно предположить, что инцидент произошел много веков назад, возможно, во время религиозной церемонии. По мнению Пэм Мун, британской специалистки по Плащанице, повреждения были вызваны вертикальным, а затем горизонтальным раскачиванием византийского ковчега и попаданием в него нескольких крупинок ладана, смешанных с миррой[114]. По мнению доктора Мехтхильды Флури-Лемберг, международной специалистки по тканям, реставрировавшей Плащаницу в 2002 году, эти следы, скорее всего, образовались под воздействием некой кислоты, проникавшей в ткань постепенно и в конце концов, по прошествии долгого времени, разрушившей растительные волокна до дыр. На этой миниатюре даже изображен небольшой отрез ткани, свернутый в рулон: это и есть суда́́рь, о котором упоминает апостол Иоанн (Ин. 20: 7).

Николай Месарит

После миниатюр рукописи Прая, доказывающих существование Плащаницы до дат, полученных в результате злосчастного радиоуглеродного анализа, нашего внимания заслуживает свидетельство Николая Месарита, эрудита, служившего при константинопольском дворе, известного автора гомилий и панегириков[115]. Прежде чем стать референдарием Вселенского патриархата Никеи, а затем, около 1213 года, митрополитом Эфесским и экзархом всея Азии, этот аристократ, сын главы сената, был императорским диаконом в Священном дворце, патриаршим диаконом Святой Софии и, что самое главное, хранителем сокровищницы (скевофилаксом) дворцовой церкви. И, как скевофилакс, он отвечал за сохранность реликвий. Иными словами, он был одним из немногих высокопоставленных сановников того времени, кто их видел воочию.

В 1201 году, когда Николай Месарит служил в Фаросской церкви, в Константинополе вспыхнуло жестокое восстание под предводительством некоего Иоанна Комнина по прозвищу Толстый, которому удалось свергнуть с престола Алексея III Ангела. Месарит, конечно, помнил, что в 1185 году при разграблении императорских коллекций письмо Христа к царю Авгарю исчезло. Рискуя жизнью, он обратился к мятежникам, столпившимся у отделанных серебром дверей святилища, указав им на святость этого места и уникальность и священность хранящихся здесь реликвий Христовых, столь же драгоценных, по его словам, как десять заповедей, полученных Моисеем на Синае. «Подобно нечестивцам, уйдите прочь от Божьего храма… Вот кивот и новый Силоам, кивот, неким иным способом содержащий и декалог… Учитесь же драгоценным призывам этого декалога и грядущему поколению передайте это божественное повествование, исходящее из моих уст»[116].

И Месарит разворачивает метафору, представляя десять важнейших реликвий Страстей, хранящихся в Фаросской церкви как конкретных, лирических и аллегорических свидетелей космической драмы, спасшей человечество:

– «Первым для поклонения предлагается Терновый венец, еще зеленеющий и цветущий и остающийся нетленным, ибо причастен бессмертию от прикосновения Владычней главы Христа… Цветы его… подобные цветам ливанским, растущим в виде мельчайших росточков, по образу цветущей лозы, распускающихся лепесточков».

– «Честной гвоздь, до нынешнего времени не изъеденный никакой ржавчиной из-за того, что пронзил с другими тремя [гвоздями] чуждую скверны и никакому злу не причастную плоть Христа во время Страстей».

– «Бич, тоже железный… кольцом окружил шею».

– «Гробные пелены Христа. Они – из льна, дешевого простого материала, еще дышащие миром, возвышающиеся над тлением, ибо невместимого, мертвого, обнаженного, умащенного после Страстей обвивали».

– «Этот повязываемый поверх одежды лентион, который многие называют полотенцем, и до нынешнего дня хранящий чудо – влагу и воду, вытертую с апостольских прекрасных ног, благовестивших мир».

– «Копие, Господне ребро прободившее… Тот, чей взгляд острый и проницательный, увидит, что все оно окровавлено».

– «Сей багряный хитон, в который нечестивцы, глумясь, словно над царем иудейским, облекли Господа славы».

– «В десницу Христу Спасителю данная трость».

– «Следы Господних стоп – так называются сандалии».

– «В этом декалоге последний – камень, высеченный из Гроба… […] Камень сей краеугольный краеугольного Христа… Камень, ставший гробом Богочеловека…»

Затем Месарит упоминает некоторые другие реликвии, подчеркивая их необычайную выразительную силу: «Итак, вот перед вами, люди, декалог. Представлю же теперь и Самого Законодавца, запечатленного словно на первообразном полотне и начертанного на мягкой глине будто неким нерукотворным живописным искусством. Что же вынуждает меня столь пространно повествовать?»

И наконец, прелат приводит дорогое его сердцу сравнение: Константинополь и особенно императорский храм стали новыми Святыми местами, так как несут в себе память: «Этот храм, это место – иной Синай, Вифлеем, Иордан, Иерусалим, Назарет, Вифания, Галилея, Тивериада, умовение ног, тайная вечеря, гора Фавор, преторий Пилата и место Краниево, по-еврейски называемое Голгофа. Здесь рождается, здесь крещается, шествует по морю, ходит по суше, творит чудеса, уничижается подле купели… являя нам пример молитвы – сколько необходимо пролить слез и сколько молиться. […] Там Его погребают, и камень, отваленный от гроба, в этом храме свидетельствует о Слове. Здесь Он воскресает, и сударион с гробными пеленами – в удостоверение. […] Вместо грабителей сделаемся спасителями этого храма и защитниками его».

Нам неинтересны лирический аспект и вычурность в византийском стиле, целью которых было придать Страстям особую реалистичность: терновый венец распускается, погребальные пелены пахнут миррой, полотенце апостолов все еще влажное, копье покрыто кровью почти одиннадцать веков спустя. Эти восточные гиперболы нисколько не умаляют свидетельства автора.

В стремлении отвести Константинополю столь же выдающееся место, что и Иерусалиму, отметим иерархию христианских реликвий в императорском храме. В 1201 году наиболее почитаемой святыней была не Плащаница, а Терновый венец, символизирующий все страдания, перенесенные Иисусом ради спасения человечества. Далее по той же причине следуют гвоздь и железный бич. «Гробные пелены» заняли лишь четвертое место. А Мандилион, полотенце с бахромой, на котором, как предполагалось, был запечатлен лик Христа и который Николай Месарит четко отличает от пелен, похоже, попал в категорию второстепенных реликвий, поскольку не был связан со Страстями и воскресением Христа, а значит, не имел отношения и к искуплению грехов человечества, чему в то время придавалось большое теологическое значение.

Если рассмотреть описание «гробных пелен», то здесь все указывает на то, что это наша Плащаница, о чем в первую очередь свидетельствует материал – лен. Тот факт, что в тексте упоминается об «обнаженном» и «умащенном» теле, показывает, что Месарит наверняка видел развернутое полотно и отметил следы, оставленные телом в момент Воскресения. В то время не было принято упоминать об обнаженности тела Христа, которое часто изображалось в набедренной повязке. Что касается слова «умащенный», то, очевидно, речь идет не о бальзамировании, обработке тела с извлечением внутренних органов – процедуре, совершенно немыслимой на земле Израилевой, – а о смазывании благовониями. Более того, это описание полностью соответствует одной из миниатюр рукописи Прая, изображающей обнаженное тело Иисуса, на которое Иосиф из Аримафеи льет бальзам.

Добавим, что в стычке, последовавшей за вторжением бунтовщиков в дворцовый комплекс, Месарит был серьезно ранен[117]. После их поражения он написал «Речь о подавлении мятежа Иоанна Комнина».

Глава IV
В поисках «исчезнувшей» Плащаницы

Робер де Клари

Робер де Клари, пикардский рыцарь, сын Гилона де Клари, родился около 1170 года. Ему принадлежал скромный феод в местечке под названием Клери[118], в 18 км к северо-западу от Амьена, площадью всего 6 гектаров и 45 акров. В 1202 году он вместе со своим братом по имени Аллеом и сюзереном Пьером Амьенским, «смелым и доблестным» лордом Виньякура и Фликскура, отправился в Четвертый крестовый поход.

Какой же катастрофой обернулось это предприятие! История гласит, что латиняне, или франки, вместо того чтобы, как планировалось, завоевать Палестину через Египет, захватили христианский город Зару (ныне Задар) в Далмации и передали его венецианцам в уплату долга. Затем под предводительством знатного итальянского сеньора Бонифация Монферратского они осадили богатый схизматический Константинополь, потому что император Исаак II Ангел, свергнутый в результате дворцового переворота собственным братом Алексеем III и по византийскому обычаю ослепленный, посулил им за то немалую награду. 27 июня 1203 года впечатляющая армада – 210 кораблей и галер дожа Дандоло – перевезла 10 000 крестоносцев, баронов и рыцарей, а также 10 000 венецианцев в Скутари (современный Ускюдар) на азиатскую сторону Босфора вместе со всем оружием, военными машинами и лошадями. Переправившись через пролив, они прорвали цепь, защищавшую Золотой Рог, подошли к Константинополю и 17 июля захватили его. Узурпатор Алексей III Ангел пытался им противостоять. Выйдя из города с превосходящей по численности армией, он, к великому возмущению своих полководцев, трусливо отступил и в ту же ночь бежал, прихватив с собой императорские одежды и драгоценности.

Латиняне отошли в пригород Галаты, на другую сторону Золотого Рога, где разбили свои шатры, а Исаак II Ангел снова принял императорские регалии. Из-за слепоты он был вынужден взять в соправители своего юного сына Алексея IV Ангела, который изъявил покорность Риму. Стремясь угодить жадным крестоносцам, оба действовали так неуклюже, что в январе 1204 года народ взбунтовался против них и посадил на трон отпрыска знатного рода, враждебного Ангелам, Алексея V Дуку.

Продолжение нам известно. Не получив полной награды, которую обещал им Исаак II Ангел, умерший вскоре после свержения с престола и казни Алексея IV, крестоносцы, для которых деньги были важнее всего, вновь напали на великий город. Деморализованная, истощенная дезертирством византийская армия не смогла оказать им должного сопротивления. 12 апреля 1204 года латиняне, починив каменный мост перед Большим Влахернским дворцом, пробили в крепостных стенах бреши и захватили этот великолепно украшенный архитектурный ансамбль, а также прилегающую к нему церковь Богоматери. Три дня они жгли «Новый Рим», разоряя богатые особняки, перерезая глотки, вскрывая гробницы в поисках сокровищ. Там хранились несметные богатства, тысячи статуй, скульптур и золотых изделий религиозного характера: чаши, священные сосуды, иконы и драгоценные золотые реликварии, отделанные самоцветами.

Как и все константинопольские греки, Николай Месарит, педантичный и бдительный хранитель императорской сокровищницы Фаросской церкви, в ужасе и бессилии наблюдал за разграблением его города крестоносцами. «Распаленные боем меченосцы, жаждущие убийства, облаченные в броню и вооруженные копьями, лучники, кичливые всадники, что лают словно Цербер и дышат как Харон, грабили храмы, растаптывая святыни, круша утварь, сбрасывая на пол священные иконы Христа и Его Пресвятой Матери и всех святых, от века ему богоугодивших»[119].

Наконец 16 мая латиняне провозгласили императором одного из своих лидеров, тридцатичетырехлетнего Бодуэна VI Эно, под именем Балдуина I, и короновали его в Софийском соборе. Так родилась Латинская империя, на границах которой образовались более или менее независимые княжества. Бонифаций Монферратский стал королем Фессалоники; Жоффруа де Виллардуэн – правителем княжества Морейского, принцем Мореи; Гильом де Шамплит – князем Ахейским; Оттон де ла Рош – мегаскиром (великим сеньором) Афинским и Фиванским. Словом, все земли стали добычей крупных и мелких аристократов. Эти преступления, осквернения и грабежи, которые в то время ужаснули папу Иннокентия III, до сих пор омрачают память христианского мира[120].

«Саван Господа нашего»

Жоффруа де Виллардуэн, знаменитый рыцарь и маршал Шампани, рассказывает в своей хронике, что перед последним катаклизмом, летом и осенью 1203 года, крестоносцы и венецианцы переправлялись через Золотой Рог на лодке из лагеря в Галате, чтобы прогуляться по городу. Там, на захваченной территории, они порой провоцировали драки и грабежи[121], а однажды – и пожар, опустошивший значительную часть города.

Робер де Клари был в числе этих визитеров. В своем «Завоевании Константинополя»[122], рукопись которого, хранящаяся в Королевской библиотеке Копенгагена, неоднократно переводилась с пикардского, рыцарь, восторженно и в красках поведав о чудесах Константинополя – роскошных мраморных дворцах, порфировых колоннах, церквях, часовнях и монастырях, – упоминает о Плащанице Христовой: «…был там еще один монастырь, называвшийся именем Святой Девы Марии Влахернской; в этом монастыре был саван, которым был обернут наш Господь. Каждую пятницу этот саван выставлялся прямо, так что можно было хорошо видеть фигуру Господа нашего, и никто – ни грек, ни француз – не узнал, что сталось с этим саваном, когда город был взят».

Хотя де Клари избегал рассказывать о себе, вполне вероятно, как полагает Жан Лоньон, автор исследования о спутниках де Виллардуэна[123], что он присутствовал лично при одной из таких церемоний. Как бы то ни было, этот отрывок представлялся историкам Плащаницы крайне важным, и подавляющее большинство из них принимали слова крестоносца за истину[124].

Все пришли к выводу, что власти, должно быть, в порядке исключения вынесли драгоценный саван из Фаросской церкви, расположенной к югу от города, и перевезли на четыре с лишним километра севернее, в почитаемый храм Влахернской Богоматери.

Исследователи высказывали предположения, что в тех драматических обстоятельствах, в которых оказался Константинополь в начале XIII века, пятничные церемонии, упомянутые рыцарем, были молитвой к Спасителю о защите столицы империи.

Как объясняет Йен Уилсон, задачей было «убедить жителей Константинополя: им нечего бояться неотесанных крестоносцев в этих стенах, что Христос и Дева Мария на их стороне и защищают их, как и прежде, всякий раз, когда им угрожала опасность за всю долгую историю города»[125].

Поскольку было известно, что на протяжении двухсот пятидесяти девяти лет Плащаница вместе с другими реликвиями Страстей Христовых бережно хранилась в стенах императорского дворца, исследователи заключили, что синдоний, выставляемый каждую пятницу во Влахернах, вечером возвращался на свое первоначальное место, возможно, вместе с Мандилионом, в золотой «сосуд», подвешенный на серебряных цепях к своду Фаросской церкви.

Кроме того, в описании святилищ Константинополя, перечисляя реликвии, хранившиеся в дворцовой церкви, Робер де Клари не преминул упомянуть, что там можно увидеть «два богатых золотых сосуда, которые висели в часовне на двух больших серебряных цепях; в одном из этих сосудов была черепица, а в другом – кусок полотна». Он даже объяснил их происхождение. Некий святой человек из Константинополя унаследовал полотно, на котором загадочным образом был отпечатан портрет Иисуса. Бесплатно ремонтируя дом бедной вдовы, он спрятал свое сокровище под черепицей перед тем, как ненадолго отлучиться. По возвращении он с изумлением обнаружил, что изображение проявилось на одной из плиток… Вот что по прошествии веков осталось от легенды о царе Авгаре с ее многочисленными причудливыми вариациями!

Клари описывает Влахернский синдоний как длинный отрез ткани, выставлявшийся «прямо», на котором можно было увидеть «фигуру» (figure) Христа в старинном смысле этого слова[126], то есть не только лицо, но и все тело[127]. Возможно, он поднимался с помощью потайного механизма, чтобы изобразить явление Святого Духа, в подражание так называемому «обыкновенному чуду», обряду, который совершался во Влахернской церкви по крайней мере до 1200 года.

Каждую пятницу после захода солнца во время вечерни всех собравшихся в храме, в том числе 75 членов духовенства, просили выйти, после чего двери закрывались. Через несколько мгновений все возвращались в церковь. И там – о чудо – шелковое покрывало, которым была занавешена половина почитаемой иконы Богоматери с Младенцем, Влахернитиссы (Βλαχερνίτισσα), «написанной на греческий манер», оказывалось поднятым, «как бы оживленное дыханием Духа, и оставалось подвешенным, полностью открывая Святой Образ»[128]. Толпы, естественно, стекались сюда, чтобы увидеть это чудо. Завеса опускалась только на следующий день, «в девятый час»[129].

Византийцы, простые люди, жадные до чудес и всего, что с ними связано, не подозревали, что чудо могло быть подстроено. Этот ритуал появился после 1031 года, то есть после обретения трехсотлетнего образа Богоматери с Младенцем, пережившего иконоборческий кризис[130]. Почитание Богородицы, Θεοτόκος, всегда было очень велико. Какое-то время она даже изображалась на монетах императоров Востока. Но незадолго до прихода крестоносцев (или тогда же) ритуал исчез[131]. Вот тогда-то, кажется, и пришла ему на смену мистификация с поднимающимся в воздух синдонием.

«Пробел в истории»

Последнее предложение Робера де Клари, что неудивительно, поразило историков и исследователей: «Никто – ни грек, ни француз – не узнал, что сталось с этим саваном, когда город был взят». В подтверждение его словам синдоний не упоминается в числе реликвий, которые в 1350 году видел во Влахернах Стефан Новгородец, а в 1393 году – другой русский путешественник, дьяк Александр[132][133].

Однако же полтора века спустя, в 1354–1355 годах, Плащаница появляется вновь – в малоизвестной деревушке Лире (Шампань) в 17 км от Труа, принадлежавшей рыцарю Жоффруа де Шарни, супругу дамы Жанны де Вержи и знаменосцу Филиппа VI де Валуа. С этой даты история ее прослеживается без труда вплоть до прибытия в Турин. Таким образом, период с 1204 по 1356 год представляет собой «пробел в истории».

В ноябре 1981 года на Болонском международном конгрессе по Плащанице исследователь дон Паскуале Ринальди сообщил, что обнаружил в архивах церкви Святой Екатерины в Формьелло (Неаполь) некий документ[134] – письмо из Рима, датированное 1 августа 1205 года, в котором сообщалось, что святыня была украдена во время разграбления Константинополя и теперь находится в Афинах. Вот перевод этого послания, адресованного папе Иннокентию III Феодором Ангелом, близким родственником бывшего императора Византии Исаака II Ангела Комнина. Его сводный брат Михаил Ангел основал Эпирское царство, занимавшее небольшую территорию в современной Албании, со столицей в Дурресе – Дурраццо – на берегу Адриатического моря[135]:

«Иннокентию, господину и понтифику старого Рима, Феодор Ангел от имени своего брата Михаила, владыки Эпира, и от своего собственного имени желает многия лета.

В апреле прошлого года, отвлекшись от предполагаемого освобождения Святой земли, армия крестоносцев явилась опустошить город Константин. Во время опустошения сего воины Венеции и Франции предались разграблению священных зданий. Разделяя добычу, венецианцы забрали золото, серебро и слоновую кость, французам же достались мощи святых и самый священный предмет – Плащаница, в которую после смерти и перед Воскресением своим Господь наш Иисус Христос был облечен. Ведомо нам, что предметы эти хранятся ныне в Венеции, Франции и других землях, откуда прибыли грабители, а Плащаница хранится в Афинах.

Все эти реликвии, как священные предметы, не до́лжно увозить. Это противоречит закону земному и божественному. Однако во имя Иисуса Христа, Спасителя нашего и твоего, хотя и против твоей воли, варвары нашего времени увезли их.

Учение Иисуса Христа, Спасителя нашего, не велит христианам похищать друг у друга святыни. Пусть же у грабителей останется золото и серебро, а святое да вернется к нам.

Посему мой брат и господин всецело доверяется вмешательству твоей власти. Если ты повелишь, святыни будут возвращены. Народ, доверяя тебе, ждет твоих действий, и ты не преминешь внять сему прошению. Брат мой и господин Михаил ждет правосудия Петрова.

В Риме, в августовские календы 1205 года Господня».

Латинский оригинал этого прошения, включенный в картулярий Коллесано (Chartularium Culisanense), лист 126, был утрачен в 1943 году при бомбардировках Неаполя. К счастью, один эрудит, бывший некогда профессором философии в Палермо, монсеньор Бенедетто д’Аквисто, архиепископ сицилийского Монреале, снял с него копию в 1859 году и заверил ее подлинность. Медиевист и палеограф Барбара Фрале установила полную достоверность этого текста, развеяв сомнения скептиков[136]. Этвеликио обращение не фальшивка. Казалось, был сделан большой шаг вперед. Плащаница, которую последний раз видел Роберт де Клари, похоже, избежала гибели: ее, судя по всему, украли франкские рыцари.

Виновник напрашивается: Оттон де ла Рош, сын Понса де Рэ, которого Виллардуэн представляет в своем «Завоевании Константинополя» как одного из бургундцев, входивших в состав 6-го боевого корпуса войска крестоносцев. Во время разграбления города 12 апреля 1204 года он ворвался во дворец и во Влахернскую церковь. Легко предположить, что именно он присвоил «саван Господа нашего», тем более что этот честолюбивый и неприятный персонаж позднее участвовал в греческих походах крестоносцев, и ему были вверены земли в Аттике и, возможно, в Беотии, которыми он правил под титулом мегаскира (греч. μεγασκύρ – «великий господин») из Афин, где и обосновался. Все как будто бы совпадает.

Оттон де ла Рош

До нас дошло около десяти писем Иннокентия III с 1208 по 1213 год, адресованных Оттону де ла Рошу (nobili Ottoni de Roca, domino Athenarum) по поводу присвоения церковного имущества и «вымогательств, на которые жаловались прелаты Греции». 2 мая 1210 года вождь крестоносцев подписал коллективное соглашение, по которому он и бароны соседнего Фессалоникского королевства отказывались от притязаний на «имущество, доходы и права Церкви». Впоследствии между ним и папством возник конфликт из-за невыполнения обязательств по этому соглашению. Его даже на время отлучали от Церкви[137]. О Плащанице речи не было.

Если верить надписи – к сожалению, спорной, – сохранившейся в замке Ринье, в зависимом от семьи де ла Рош феоде, около 1206 года Оттон де ла Рош отправил реликвию своему отцу Понсу, который передал ее своему двоюродному брату Амедею де Трамеле, архиепископу Безансонскому, и тот вскоре после этого организовал церемонию народного поклонения. В 1349 году Плащаница избежала пожара в соборе Святого Стефана. Именно тогда, как предположил дом Шамар в 1902 году в своем исследовании, Жоффруа де Шарни приобрел ее и поместил в свою коллегиальную церковь в Лире[138].

Это объяснение, единственной целью которого было оправдать подлинность безансонской плащаницы, не имеет под собой никакой исторической основы. На самом деле почитаемая в Безансоне псевдореликвия, которую выставляли напоказ пару раз в год и которую, к сожалению, сегодня мы осмотреть не можем, потому что она была уничтожена, сожжена в 1794 году местными революционерами, появилась в столице бывшего графства Бургундии (Франш-Конте) только в 1523 году. Эта картина на холсте представляла собой стилизованное изображение лицевой стороны Образа[139]. Никто из современных исследователей уже не заблуждается на этот счет. Историк Андреа Николотти пролил свет на эту тему[140].

Основываясь на некой «семейной легенде», якобы существовавшей у потомков предводителя крестоносцев, Антуан Легран, историк, художник и дизайнер (1904–2002), большой почитатель святой Плащаницы, считал, что Оттон де ла Рош вернулся во Францию с подлинной реликвией, спрятанной в багаже, и втайне хранил ее до самой смерти в своей крепости Рэ-сюр-Сон во Франш-Конте, которая в XVII веке была разрушена, а в XVIII веке на ее месте был построен новый замок. В качестве доказательства он приводил хранившуюся здесь резную деревянную шкатулку, размеры которой – 37,5 × 16,5 см – позволяли убрать в нее Плащаницу, сложенную в 48 слоев. Современная этикетка к ней гласит: «Шкатулка XIII века, в которой плащаница Христа, привезенная Оттоном де Рэ в 1206 году после осады Константинополя – 1206 год, хранилась в замке де Рэ». Впоследствии Жанна де Вержи, из потомков де ла Роша, вероятно, передала святыню своему мужу Жоффруа де Шарни.

Эта гипотеза, на первый взгляд привлекательная тем, что устанавливает связь между мегаскиром Афин, незаконно завладевшим реликвией в 1204 году, и семьей рыцаря Жоффруа де Шарни, к сожалению, не ближе к истине, чем предыдущая. Никаких доказательств, что Оттон де ла Рош вернулся во Францию в 1206 году или позднее, нет. Напротив, письмо папы Гонория III свидетельствует о том, что в феврале 1225 года он находился в Афинах. О его смерти в 1234 году мы узнаём из акта, составленного его сыном Оттоном II, который не уточняет место, но логично предположить, что это случилось в Афинах, где жил сам Оттон II.

Кроме того, в 1443 году внучка Жоффруа де Шарни, Маргарита, заявила, что плащаница, принадлежавшая ее деду, была им «завоевана»: следовательно, она не была привезена бабушкой Маргариты по материнской линии Жанной де Вержи.

Что касается знаменитой шкатулки, которая, похоже, изготовлена позднее XIII века, то Жан Ришардо, библиотекарь замка, не знает ни откуда она взялась, ни когда была сюда привезена. В архивах предыдущих владельцев никаких упоминаний о саване, якобы хранившемся здесь, нет[141].

Смирнский след

Поль де Гейль, иезуит, который долгое время исследовал Плащаницу с исторической точки зрения, к большому своему изумлению, в 1975 году обнаружил два заявления членов семейства де Шарни: Жоффруа II, сына Жоффруа I, основателя коллегиальной церкви Лире, назвал реликвию «безвозмездным даром» (liberate oblatum) его отцу, а Маргарита де Шарни, дочь Жоффруа II, которую мы цитировали выше, уверяла, что святые пелены были «завоеваны» – слово, истолкованное в современном смысле как военный трофей. Оба выражения, вместе взятые, навели Поля де Гейля на мысль, что это «дар, полученный в результате военной кампании». Однако единственной кампанией Жоффруа I на Востоке был краткий Крестовый поход Умберта II, дофина Вьеннского, в 1345–1346 годах, целью которого было оказать помощь цитадели Смирны, осажденной турками[142]. Двумя годами ранее Гуго Лузиньян, король Кипра, высадился в Анатолии и завоевал Смирну (современный Измир), но вскоре оказался в уязвимом положении перед турецкими войсками. После некоторых колебаний – зная, что дофин Вьеннский не отличается силой духа – папа все-таки назначил его командующим христианской армией.

Участие Жоффруа де Шарни в этой экспедиции (в компании будущего маршала Бусико) кажется вероятным. Так, в своей стихотворной книге о рыцарстве он несколько раз ссылается на свои морские путешествия и сражения в «Романии», то есть в Византийской империи[143].

Получив подкрепление в лице крестоносцев, войска Лузиньяна сумели дать туркам отпор, и 24 июня 1346 года одержали победу. Тогда Жоффруа де Шарни, вероятно, и получил Плащаницу из рук госпитальеров Иерусалима, но по какой причине, нам неизвестно. «Получается, – не без уверенности пишет отец Гейль, – что Плащаница была привезена крестоносцем Лире из похода на Ближний Восток в 1346 году[144]».

Увы, теперь мы знаем, что доблестный рыцарь, служитель Филиппа VI де Валуа, в битве при Смирне не участвовал. К тому времени он уже покинул Восток: акт от 2 августа свидетельствует, что он получил жалованье для своих солдат в Эгийоне (регион Аженуа).

Оттон де ла Рош и ахейский след

Если мы вернемся к Оттону де ла Рошу и его потомкам, то увидим, что они, прочно обосновавшись в герцогстве Афинском и Фиванском, где им принадлежали огромные территории и где продолжился их род, не были заинтересованы в возвращении в свои скромные владения Ла-Рош-сюр-Л’Оньон во Франш-Конте. Отсюда историк Даниэль Раффар де Бриенн, бывший руководитель Международного центра исследований Туринской плащаницы (CIELT), заключает, что похищенная реликвия «просто-напросто осталась в Афинах», в их руках.

Именно этот след другой исследователь, инженер по образованию, Лоран Бузу проработал в 2015 году в подробном изыскании «Клан ахейцев» (Le Clan des Achaiens)[145]. Рыцари из Шампани, Бургундии и Франш-Конте, участвовавшие в разграблении Константинополя во время Четвертого крестового похода, завоевали регион Фив и Афин, а затем, весной 1205 года, большую часть Ахеи, или Пелопоннеса, или Мореи, где обосновались и построили феодальное общество. Именно эти мужчины и женщины на протяжении нескольких поколений – Жуанвили, Виллардуэны, Бриенны, Шатийоны… – защищали своих вассалов, сеньоров де ла Рош, хранителей святой реликвии.

Лоран Бузу предполагает, что Оттон де ла Рош, ставший благодаря им властителем Афин и превративший Парфенон в собор, спрятал Плащаницу там, а может, в византийском монастыре Дафни, по дороге в Элевсин, а может, во Франкской башне, примыкающей к Пропилеям, в западной части Акрополя, а может, где-то еще.

Оттону де ла Рошу в 1234 году унаследовал его старший сын Ги, затем пришло следующее поколение, Жан и Гийом, и, наконец, сын Гийома Ги II. Несмотря на превратности эпохи – падение Латинской империи, подчинение Ахейского княжества Карлу Анжуйскому, брату Людовика Святого, королю Сицилии и Неаполя, – де ла Роши продолжали, согласно Бузу, пользоваться защитой «клана ахейцев». Когда в 1312 году Афины пали под натиском каталонцев, Жанна де Шатийон, вдова Готье де Бриенна, двоюродного брата Ги II де ла Роша, предположительно покинула город и поселилась в Ахее. Затем она, возможно, доверила реликвию Матильде де Эно, герцогине Афинской, которая была вдовой одного из потомков Оттона де ла Роша по мужской линии. Та могла поместить Плащаницу на хранение в свой мощный донжон в Каламате, на юге Ахеи. В 1316 году бургундские рыцари во главе с молодым Людовиком Бургундским, внуком Людовика Святого, предприняли военную экспедицию в попытке оспорить Морею, которую Людовик унаследовал от своей жены Матильды де Эно, у его соперника инфанта Фернандо Мальоркского, предъявлявшего притязания на эту территорию. Они одержали победу в июле того же года, и Фернандо был обезглавлен.

Среди участников экспедиции был бургундец Жан де Шарни, отец Жоффруа, которому предстояло стать владельцем Плащаницы. Круг замкнулся. Лоран Бузу считает, что, несмотря на очень юный возраст – около тринадцати лет, – Жоффруа сопровождал отца. И тогда, по его теории, Матильда де Эно, которая собиралась отбыть в Италию, решила «преподнести Плащаницу в безвозмездный дар предводителю бургундцев и его сыну – поскольку они были из ее клана, – чтобы они могли забрать ее с собой во Францию». Летом 1317 года, вернувшись из экспедиции, Жан де Шарни спрятал Плащаницу в деревушке Лире в Шампани, где тридцать восемь или тридцать девять лет спустя его сын Жоффруа впервые показал святыню народу. ЧТД.

Эти родственные связи, как мы видим, очень запутанны. К сожалению, ничто не указывает на существование столь сплоченного таинственного клана, который из поколения в поколение «защищал» бы Плащаницу, украденную из Константинополя рыцарем Оттоном де ла Рошем, хоть Лире и правда некоторое недолгое время принадлежал дому де Виллардуэн, а затем перешел к де Жуанвилям. Такое положение вещей ничего не доказывает: эти дома владели рядом феодов, рассыпанных по всей Франции.

Идея, что Плащаница могла почти сорок лет втайне храниться в этом уголке на границе Шампани, где постоянно шныряли банды наемников, особенно в глухой деревне, где не было ни замка, ни укрепленной церкви, а лишь простой насыпной холм с частоколом, как показал местный историк Ален Урсо, противоречит утверждению, что предполагаемый «клан ахейцев» неустанно заботился о безопасности реликвии. Поэтому нам опять придется продолжить поиски в другом месте.

«Бафомет» тамплиеров

Согласно теории Йена Уилсона, отсутствие данных о реликвии после разграбления Константинополя можно объяснить тем, что ее быстро приобрел один из самых могущественных рыцарских орденов того времени – орден тамплиеров. Это грозное и вездесущее братство монахов-воинов, контролировавшее основные финансовые потоки христианского мира, перевезло ее на Запад и держало в тайне, понимая огромную ее ценность. Ее хранили в сложенном виде, как в Эдессе, так что виден был только лик, вокруг которого у тамплиеров сложился тайный культ, сопровождавшийся обрядами инициации. И, вероятно, это была та самая «бородатая голова» под названием бафомет, идол, в поклонении которому их обвинили во время суда в 1307 году[146].

В подкрепление своего тезиса Йен Уилсон приводит два аргумента. Первый – деревянная панель с изображением человека, чьи черты лица явно напоминают черты Христа, которая была найдена в деревне Темплкомб в Сомерсете (на юго-западе Англии). Дом, в котором ее нашли, был резиденцией командора тамплиеров. Это изображение, полагает историк, не могло быть ничем иным, как бафометом. Австралиец Рекс Морган предположил, что панель служила крышкой ковчегу, изготовленному во Франции в конце XIII века для хранения Плащаницы[147]. Второй аргумент заключается в том, что один из двух лидеров ордена тамплиеров, которых казнили на костре на Еврейском острове[148] 18 марта 1314 года, был приором Нормандии Жоффруа де Шарне, почти тезкой Жоффруа де Шарни (а вторым был магистр Жак де Моле). Отсюда до мысли, что де Шарне и де Шарни родственники, всего один шаг, который Йен Уилсон сделал с еще большим энтузиазмом, когда нашел некие документы с именем Шарни. Если двое Жоффруа родственники, несложно представить, как сорок два года спустя реликвия оказалась у де Шарни.

Йен Уилсон – замечательный исследователь, который за десятилетия работы значительно способствовал изучению Плащаницы, особенно в том, что касается ее иконографических изображений, и без колебаний отправлялся ради этого в Эдессу и Каппадокию. Его гениальную теорию, отождествляющую туринскую реликвию с византийским Мандилионом, как мы уже говорили, поддержало значительное число авторов. Но все с куда большей осторожностью отнеслись к последней гипотезе, с которой согласились лишь немногие исследователи, например Рекс Морган и Барбара Фрале.

Действительно, этот тезис, как и ахейская теория, лишен основательности и оставляет без ответа целый ряд вопросов. Как могли тамплиеры, которых не было ни в Константинополе 1204 года, ни в Афинах годом позднее, завладеть Плащаницей? Как можно себе представить, что Жоффруа де Шарни, сеньор Лире, стал одним из доверенных людей короля Филиппа VI, если он был родственником такого сомнительного персонажа, как собрат Жака де Моле, признанный отступником? Летописцы не преминули бы указать на эту странность, ведь в те времена позор, запятнавший род, сохранялся порой на протяжении нескольких поколений.

Что же до загадочного бафомета, которому тамплиеры якобы поклонялись вместо Христа, то здесь Йен Уилсон опирался на описание, фигурирующее в одном из обвинений. Согласно ему, изображение напоминало «старую кожу, будто бы полностью забальзамированную и подобную отполированному холсту». Барбара Фрале, в свою очередь, торжествовала, обнаружив один рассказ о посвящении в орден, написанный неким Арно Саббатье, в котором упоминается «длинный кусок полотна, на котором лик мужчины отпечатан был, и сказано: поклониться ему, целуя ноги его трижды». Это свидетельство, безусловно, выглядит смущающе, но не решает дело.

Проблема в том, что от одного допроса к другому описания менялись. В приказе об аресте от 14 сентября 1307 года предполагалось, что это была скульптура «головы человека с длинной бородой», чья шея обвита шнурами. Кто-то из членов ордена, допрошенных под пыткой, говорил, что он большой, кто-то – что может уместиться в кармане. Некоторые описывали его как деревянную скульптуру, другие как костяную или металлическую. По одним данным, это был лев с головой женщины, по другим – человекоподобное существо с кудрявыми волосами. Даже Гуго де Перо, один из высших чинов ордена, представитель магистра на территории Франции, казалось, был не в состоянии точно его описать, заявляя лишь об отвратительнейшем его уродстве. Так кому же верить?

Наконец, тамплиер Жоффруа де Шарне, которого иногда называют Шарни, по-видимому, был родом из Анжу, тогда как у славного знаменосца Филиппа VI вся родня жила в Бургундии. Обратите внимание, что сегодня во Франции насчитывается пять коммун под названием Шарни к северо-западу от линии, соединяющей Мулен и Везуль, и четыре коммуны Шарне к юго-западу от той же линии[149]. Да и сам Йен Уилсон, похоже, отошел от теории тамплиеров, которую выдвинул в 1978 году.

Фальшивая плащаница Робера де Клари

Перейдем к некоторым другим необоснованным гипотезам, таким как гипотеза о связи между Плащаницей и святым Граалем, которую предложил американец Дэниел Скавоне[150], или малоправдоподобная гипотеза Пьера Дора о подмене Кадуэнской плащаницы[151].

На самом деле все решения, предложенные в качестве объяснения «пробела в истории» между разграблением Константинополя крестоносцами в 1204 году и появлением Плащаницы в деревне Лире, основаны на единственном свидетельстве – сообщении Робера де Клари об исчезновении савана, выставленного во Влахернской церкви Богоматери. Но уверены ли мы, что речь идет о двойной реликвии из Эдессы, ревностно хранившейся до тех пор в Фаросской дворцовой церкви?

Зациклившись на словах пикардийского рыцаря, впервые рассказавшего о плащанице с полным изображением Иисуса, большинство историков не учитывают элементарное «но»: вопрос безопасности. Разве столь славную, священную императорскую реликвию, которая всегда хранилась в защищенном от света ковчеге и которую практически не извлекали из него, могли выставлять каждую пятницу во Влахернской церкви, в этот период волнений и беспорядков брошенную на милость взбудораженной толпы без какой-либо военной защиты и к тому же расположенную недалеко от городских укреплений? Разве неопытный император, каким был двадцатилетний Алексей IV Ангел, марионетка византийского духовенства, вскоре исчезнувшая с политической сцены (он падет от рук своих злейших врагов), мог так беспечно попрать традиции, нарушить священную тайну, навязав религиозным властям то, что со времен прибытия Эдесского образа в Константинополь не делалось никогда – публичные демонстрации святыни по пятницам? Разве религиозные власти могли без скандала согласиться показать совершенно обнаженное тело распятого с потеками крови, ведь в то время в греческом православном христианстве акцент делался на Воскресении, а не на ужасе Распятия?

Не разделяя всеобщий энтузиазм, некоторые историки и исследователи, в числе которых были Вернер Булст и монсеньор Жак Сюодо, усомнились в подлинности савана. Иезуит Булст считал, что речь идет об образе распятого человека, выставлявшегося на всеобщее обозрение в рамках литургической церемонии[152]. «Робер де Клари, – пишет, в свою очередь, монсеньор Сюодо, автор замечательного труда о Плащанице (2018), – ни в коем случае не связывал плащаницу, выставленную во Влахернской церкви, с Эдесским образом – Мандилионом. Поэтому мы не можем судить с уверенностью о природе плащаницы, увиденной Робером де Клари»[153].

Если вспомнить впечатляющий церемониал, которым сопровождалось поклонение Истинному Кресту при любом его перемещении по городу – его с большой помпой переносил из дворцового комплекса Вуколеон в Святую Софию папия, главный императорский привратник, в сопровождении архонтов и духовенства, служившего при дворце, где реликвию встречали остиарии (привратники), священники, теоры, хартуларии, диаконы, иподиаконы, певчие, скевофилакс (церемониймейстер), горели сотни свечей, облаками клубились благовония и рефреном звучали церковные песнопения, – здравый смысл подсказывает нам, что Влахернский «саван» был лишь одной из реликвий второй или третьей категории, которыми изобиловала столица Византийской империи, к великой радости жадного до чудес простонародья, но в честь которых никто не проводил настолько пышных ритуалов[154].

Кажется вполне возможным, что предводитель крестоносцев Оттон де ла Рош завладел этой псевдореликвией, когда его люди грабили церковь, и увез ее в Афины, считая подлинной плащаницей Христа[155]. Отсюда и письмо Феодора Ангела Иннокентию III от августа 1205 года с требованием вернуть плащаницу, которая, по его словам, находилась в Афинах. Но эта история никоим образом не связана с Эдесским образом и, следовательно, святой Туринской плащаницей[156].

Плащаница остается в Константинополе

В хаосе, который предшествовал падению Константинополя, расхищения и грабежи были повсеместны, им предавались и церковники – дьяки, аббаты, епископы. Крестоносцы присвоили множество реликвариев с фрагментами «истинного креста», литургических и алтарных облачений, греческих евангелий, священных сосудов, дароносиц, расшитых золотом ковров, посуды, религиозных украшений, извлеченных из гробниц, и мощей святых, преимущественно западных (святого Стефана, Маманта Кесарийского…). Сам Робер де Клари привез с Востока несколько «сувениров» такого рода и подарил их аббатству Корби.

Однако, если верить Ришару де Жербори, епископу Амьенскому, многие мощи святых в конце концов были возвращены из-за угрозы отлучения. Иннокентий III неоднократно осуждал неправомерное присвоение священных церковных предметов и называл такую дележку «отвратительной вещью». Словом, хотя франки и венецианцы поделили некоторые трофеи между собой, часть была возвращена новому императору Константинополя Балдуину I, бывшему графу Фландрии и Эно, и, следовательно, вернулась в императорскую сокровищницу, присоединившись к славным реликвиям, которые уцелели после разграбления Фаросской церкви. Несколько лет спустя, в 1215 году, IV Латеранский собор в правиле 62 осудил кражу реликвий и торговлю ими.

С утверждением латинской династии в Константинополе Николай Месарит лишился поста хранителя реликвий. Однако не сидел сложа руки. Он участвовал в переговорах с папским легатом о восстановлении единства православной и католической церквей. Затем, осознав бесперспективность сего предприятия, организовал сопротивление восточного духовенства Томаззо Морозини, первому латинскому патриарху города.

17 марта 1207 года Месарит произнес панегирик в честь своего брата Иоанна, монаха, помогавшего ему в этой борьбе. Он вернулся к теме сравнения Иерусалима и Константинополя, которая ранее прозвучала в его речи, обращенной к бунтовщикам 1201 года: «Христос был „ведом в Иудее“ (Пс. 75: 2), но Он не далек от нас. Там [есть] гроб Господень, но пелены и плащаницы дошли до нас. Лобное место там, а крест и опора для ног здесь. Мы представляем [здесь же] венец, сплетенный из ветвей терновых, губку, копие и стебель тростника. Нужно ли мне перечислять многое? Неописуемое, проявленное, „по виду став как человек“ (Флп. 2: 7), подобно нам, описуемо, запечатлено, как в прообразе, на плате и на хрупкой глине, точно искусством рисования, которое не утомляет руку»[157].

Очевидно, что, если бы терновый венец, копье, плащаница, сударь, Мандилион (плат) и Керамион (хрупкая глина) исчезли три года назад, бывший хранитель дворца Вуколеон воздержался бы от такого патетического уподобления своего города Иерусалиму в отношении реликвий! Он уже не восторгался бы так божественным присутствием в его любимом Константинополе, к сожалению, столь сильно пострадавшем. Пусть даже он больше не занимал поста при новом дворе, у него было достаточно возможностей, чтобы знать о судьбе Плащаницы. Однако он ни разу не упоминал ни о ее присутствии, ни о ее выставлении во Влахернах незадолго до падения города, ни о ее похищении франками.

Другим человеком, сыгравшим роль толмача в спорах между греками и латинянами в 1204–1207 годах, был Николай Отрантский, настоятель греческого монастыря в Казоле. Однако из его рассказа следует, что большая часть Фаросских реликвий, разграбленных крестоносцами, впоследствии вернулась на свое обычное место хранения: когда франки, писал он, «ворвались разбойниками в хранилища Большого дворца, где находились священные [предметы], то есть Истинный Крест, терновый венец, сандалии Спасителя, гвоздь и пелены [σπάργανα], которые и мы сами видели воочию позднее, и другие предметы нашли там, о милостивый Господи»[158].

Возможно, для нас было бы яснее, если бы Николай Отрантский после слова σπάργανα (пелена) во множественном числе поставил прилагательное ἐντάφια (могильные), поскольку во Влахернской церкви поклонялись также и пеленам Младенца Иисуса, но здесь речь идет о реликвиях Страстей Христовых, хранившихся в прилегающей к Вуколеону Фаросской дворцовой церкви. Никакого разночтения быть не может: Николай Отрантский видел Плащаницу после разграбления города, вероятно, в императорском дворце, куда он имел доступ, будучи переводчиком с греческого.

Итак, будущую Туринскую плащаницу не увезли латинские крестоносцы в 1204 году. Она осталась в Константинополе. Вопрос в том, когда и при каких обстоятельствах она была перевезена во Францию.

Глава V
Плащаница в Святой капелле

Латинская империя на грани краха

Латинская империя, которая принесла в Византию западную цивилизацию с ее феодальной системой и раздробленностью, была нежизнеспособным образованием, обреченным на гибель. По соглашению, заключенному в 1202 году с венецианскими заимодателями, крестоносцы должны были передать им более трети завоеванных земель и несколько островов, включая Крит, в безраздельное владение, а также предоставить многочисленные торговые привилегии. Кроме того, было решено, что патриархат перейдет к прелату Светлейшей республики, иподиакону Томаззо Морозини.

Часть территорий присвоили себе франкские сеньоры, основав католические государства, теоретически подвассальные Константинополю: Фессалоникское королевство, Афинское герцогство, княжество Ахейское, или Морейское. Герцогство Наксос (вместе с Кикладами) отошло к племяннику дожа Дандоло. Такая раздробленность сама по себе была первым признаком распада.

Империя в строгом смысле слова, сжавшаяся до нескольких клочков земли по обе стороны Босфора, столкнулась с враждебным отношением греческого духовенства и вынуждена была воевать со своими соседями, болгарами и валахами, и их половецкими (тюркоязычными) союзниками, пришедшими на помощь разоренным и угнетаемым византийским элитам.

14 апреля 1205 года франки потерпели поражение при Адрианополе[159]. Первый латинский император Балдуин I был захвачен в плен, где и умер. Его преемникам не хватило ни времени, ни возможностей восстановить порядок. На смену Генриху Фландрскому, Пьеру II и Роберту де Куртене пришел одиннадцатилетний Балдуин II, сын Пьера II, регентом при котором стал Иоанн де Бриенн… Латинскому государству, оказавшемуся на грани гибели, угрожало банкротство. Укрепившись в Никее, греки начали отвоевывать утраченные владения, и в итоге в июле 1261 года один из их императоров, Михаил VIII Палеолог, вернулся в Константинополь, чтобы восстановить Византийскую империю, и был коронован в соборе Святой Софии.

В этот короткий период власти крестоносцев (1204–1261) единственной ценностью, остававшейся в руках их недолговечных государей, была сокровищница церкви Богоматери Фаросской, бдительно охраняемая вооруженной стражей. Рассчитывая получить помощь Запада, Балдуин I и Генрих I начали раздавать некоторые реликвии из нее. В 1238 году Балдуин II, которому тогда был двадцать один год, загнанный в угол кредиторами, отправился во Францию, где предложил Людовику IX терновый венец, который считал жемчужиной своей коллекции.

Восхищенный реликвией, Людовик Святой охотно принял это предложение и поручил двум своим младшим братьям привезти ее ему. Поскольку венец был заложен богатому венецианскому купцу, король выплатил тому колоссальную сумму: 135 000 турнуа. Официально речь шла не о покупке, ведь торговля реликвиями была по-прежнему запрещена Церковью, а об обмене: святой венец в счет погашения долга.

В феврале 1239 года операция была проведена, и славная реликвия покинула Венецию. Людовик IX направился в Вильнев-л’Аршевек, город неподалеку от Санса, метрополии, которой в то время подчинялось парижское епископство, и 10 августа реликварий из чистого золота оказался у него в руках. На следующий день босой, облаченный в простую тунику, в сопровождении своей матери, трех своих братьев – Роберта д’Артуа, Альфонса де Пуатье и Шарля Анжуйского – архиепископа Санского Готье Корню и множества рыцарей, Людовик перенес этот ковчег на собственных плечах в собор, с триумфом проследовав через украшенный флагами город.

Эта исполненная смирения сцена повторилась 19 августа, когда после прибытия в Венсен венец перенесли с процессией в собор Парижской Богоматери, а затем в часовню Святого Николая на территории королевского дворца на острове Сите.

Набожный правитель, понимая, что Господь оказал ему невероятную милость, сулившую королевству славу и могущество, решил возвести на месте этого скромного святилища будущую Святую капеллу. Подобно Константину VII Багрянородному в Константинополе, он намеревался сделать свою прекрасную Францию новой Святой землей, а ее столицу – новым Иерусалимом и продолжить духовную традицию Фаросской дворцовой церкви.

В последующие годы Балдуин II, которому по-прежнему не хватало средств, продал еще два «комплекта» святынь, то есть почти все, что осталось от его сокровищницы. В первый, прибывший в Париж 30 сентября 1241 года под предводительством шевалье Ги, вошла, в частности, частица Креста Господня, которой с такой помпой поклонялись на берегах Босфора до разграбления 1204 года. Второй оказался в столице 3 или 4 августа 1242 года.

Весной 1247 года бедный латинский государь вернулся во Францию выпрашивать новые субсидии. По этому случаю в замке Сен-Жермен-ан-Ле был составлен акт, скрепленный золотой буллой на шелковых, малинового цвета шнурах, с перечнем из 22 реликвий, переданных Франции[160]. Среди них были пелены Младенца Иисуса, молоко Богоматери, ткань для омовения ног, стебель тростника, который вручили Иисусу как позорный скипетр во время бичевания, губка, которую дал ему римский солдат при Распятии, частица копья, пронзившего Его бок, и, наконец, погребальные пелены… Подлинные и поддельные реликвии смешались, как и прежде в Фаросской церкви.

Чтобы выставить их в хоре Святой капеллы, Людовик заказал большую раку, которая, к сожалению, во время революции была расплавлена, и сегодня от нее остался только огромный балдахин, залитый чудесным радужным светом от витражей. Великолепное место – увы, оставленное Благодатью.

Sanctam Toellam

В этом списке внимание синдонологов привлекли два пункта: во-первых, номер 8, а именно загадочная реликвия без этикетки, с неизвестным происхождением и предназначением: Sanctam Toellam, tabulae insertam (Святое полотно, вложенное в ларец[161]), а во-вторых, номер 16, Partem sudarii quo involutum fut corpus ejus in sepulchro (часть плащаницы, в которую тело Его было завернуто в гробнице). Речь идет о небольшом отрезе полотна, который был уничтожен в 1793 году, как и большинство реликвий Большой раки[162]. Однако один фрагмент все же сохранился: он был подарен Людовиком IX Толедскому собору и хранится там до сих пор. Анализ текстуры ткани показал, что фрагмент не имеет ничего общего ни со Святой Плащаницей, ни с суда́́рем из Овьедо[163]. Возможно, это кусок другого погребального полотна, того, которое постелили непосредственно на камень, а может, это вообще подделка.

В отличие от него № 8, Sanctam Toellam, идеально соответствует нынешней Туринской плащанице. Именно сравнение ряда элементов, как пишет отец Дюбарль, дает нам «надежное доказательство»[164]. В описи, составленной за два года до торжественного акта Балдуина II, монах Жерар из аббатства Сен-Кантен-ан-Л’Иль указал эту реликвию как некую tabula, «которой коснулся лик Господа, когда его снимали с креста». Неудачная формулировка: реликвия представляла собой не ларец, а полотно, лежавшее в нем.

Этот ковчег, вероятно, был изготовлен при реставрации, предпринятой в XII веке при династии Комнинов. Размером 60 × 40 см при глубине 5 см, с одной стороны он открывался, похоже, сдвижной крышкой, а с другой – обычной, запирающейся на ключ: на гравюре в книге каноника Жерома Совёра Морана, воспроизводящей предметы Большой раки в 1790 году, можно увидеть два маленьких запора. По всей очевидности, в нем было два отделения для двух реликвий: в одном – богато украшенный, со знаменитым ромбовидным узором в обрамлении, закрепленный плат с образом Христа, Мандилион (на Западе его ошибочно будут называть «платом Вероники», или просто «Вероникой»[165]), а под сдвижной крышкой – большое сложенное полотно «без этикетки», Sanctam Toellam, наша Плащаница. «Этот тип „неглубоких, квадратных или прямоугольных ларцов, оснащенных сдвижными крышками, которые фиксируются запором“, – отмечает Жанник Дюран, бывший главный куратор отдела предметов искусства Лувра, – произошел от плоских ставротек, предназначенных для хранения креста, ниша в которых повторяла очертания реликвии. Так выглядел, разумеется, и реликварий Креста Господня. Византийцы использовали эту практичную модель и для других реликвий, по этой схеме были спроектированы реликварии Вероники и Камня помазания. Благодаря кольцам, которые часто можно увидеть на ставротеках, эти довольно-таки массивные ковчеги могли быть подвешены; кстати, Робер де Клари видел «Веронику», выставленную таким образом в часовне Вуколеона[166]. В запасниках Лувра хранятся две панели реликвария Камня помазания.

Ларец со святым полотном соответствовал размерам Плащаницы, сложенной вдвое по ширине и втрое по длине: 54 × 28 см при толщине около 2 см[167]. Следовательно, у нас есть все основания предполагать, что это реликварий константинопольской Плащаницы и Мандилиона.

Когда же святыня была передана семейству де Шарни? 22 марта 1534 года, при Франциске I, во время инвентаризации реликвий Большой раки восемь клириков, которым поручили эту задачу, взяли для сверки список Балдуина II. Но каково было их удивление, когда они обнаружили, что Sanctam Toellam здесь больше нет! Они позаботились отметить, что долго и тщетно искали его в Большой раке. И в итоге пришли к выводу, что в этом документе фигурирует не toellam, а trelle – современное фр. treille, как в одном из вариантов, приведенных в описи, которую в XVIII веке опубликовал дом Фелибьен, бенедиктинец из конгрегации Сан-Мор, – что соответствует орнаменту, обрамляющему Мандилион[168]. Это интерпретация Марио Латендресса, доктора компьютерных наук. В дополнительном примечании к тексту дома Фелибьена указывается, что решетка «как будто истлела на фоне упомянутой картины», из чего можно предположить, что Мандилион, некогда столь почитаемый на Востоке, находился в очень плохом состоянии, и обрамляющая его решетка уже разлагалась[169].

Более поздняя опись, датированная 13 августа 1740 года, также свидетельствует об отсутствии большой плащаницы: «Еще один ящик длиной двадцать два дюйма[170] и шириной пятнадцать дюймов, также отделанный серебряными пластинами и украшенный несколькими драгоценными камнями; внутри дно отделано золотыми пластинами по краю, а посередине помещено изображение святого лика Господа Нашего, или Вероники». Таким образом, драгоценный византийский декор и изображение в ларце сохранились, но святого полотна в нем уже не было.

Вернемся во времена Людовика Святого. В литургических гимнах второй половины XIII века (1250–1260), прославляющих перенос Sanctae Reliquae из Константинополя, полотно упоминалось как mappa или mappula, или, по своему реликварию, tabel или tabula. Чуть менее века спустя в первой известной описи сокровищницы Святой капеллы, проведенной между 1328 и 1335 годами, этот реликварий был описан как «ung escrin de fust peint où il y a un grant sainctuaire sans escript» (отец Дюбарль переводит так: «деревянный ларец, в котором находится большая реликвия без этикетки»)[171]. Таким образом, Плащаница еще была на месте. Получается, что исчезла она между 1335 и 1534 годами. И тут на сцену выходит рыцарь Жоффруа де Шарни, владелец Лире, где впервые во Франции была выставлена Плащаница.

Жоффруа де Шарни

В меморандуме, озаглавленном Pour Scavoir la Vérité (здесь: «Для сообщения истины») и приблизительно датирующимся 1526 годом, который составил, вероятно, Иоанн Гюар Старший, настоятель коллегиальной церкви этой маленькой деревни в Шампани, уточняется, что Филипп VI (1293–1350) подарил славную реликвию Жоффруа де Шарни после того, как последний попытался отбить город Кале у англичан[172]. В этом документе, вывешенном у дверей коллегиальной церкви, выражался протест против необоснованного отъема реликвии внучкой Жоффруа де Шарни, Маргаритой, а затем ее «коварной и тайной» перевозки в Савойю, что лишило богоугодное учреждение основного источника пожертвований. Особенно он интересен тем, что его составитель не знал о происхождении Большой раки, которой распоряжались исключительно короли. Таким образом, меморандум представляет собой ценный независимый и локальный источник, не связанный с историей Святой капеллы. Однако же кому, как не каноникам, было знать о высоком происхождении находящейся под их охраной Плащаницы?

Прежде всего, давайте познакомимся с Жоффруа де Шарни поближе. Родился он в начале XIV века и был младшим сыном Жана де Шарни и Маргариты де Жуанвиль, дочери известного жизнеописателя Людовика Святого. От отца Жоффруа унаследовал сеньорию Савуази, в Бургундии, а от матери – Лире. В конце жизни он получил во владения еще и Монфор. От первого брака, с Жанной де Туси, у него родились две дочери, а вторая супруга, Жанна де Вержи, родила ему сына, которого также назвали Жоффруа.

В 1337 году, незадолго до объявления Англией войны Франции, Жоффруа де Шарни служил под началом коннетабля Франции Рауля I де Бриенна, графа д’Э и де Гин. Документы этого года подтверждают его присутствие во Фландрии и Пикардии. В 1341 и 1342 годах он сражался в Бретани. Его личной резиденцией в то время был укрепленный замок Пьер-Пертюи, возвышающийся над долиной реки Кюр, что в Аваллонне, – приданое его первой жены. 30 сентября 1342 года в битве под Морле, в которой он принимал участие, англичане, занявшие оборонительную позицию за рвом, заманили французов в западню. Потери со стороны Франции составили 50 рыцарей; простых солдат пало больше. Жоффруа де Шарни, командовавший первым отрядом, попал в плен.

По прибытии в Англию рыцаря поместили под стражу в одну из башен замка Гудрич в Херефордшире[173], принадлежавшего захватившему его лорду Ричарду, второму барону Талботу. Несколько месяцев спустя его освободили за обещание выкупа, который был выплачен позже.

Еще через четыре месяца мы находим нашего рыцаря в окрестностях Ванна, командующим, опять же вместе с коннетаблем де Бриенном, одним из отрядов королевского войска. В июле 1344 года верховный понтифик Климент VI даровал ему привилегию владения переносным алтарем, следствием чего, несомненно, было его недолгое участие в первой папской экспедиции в Смирну, во время которой, в октябре того же года, цитадель этого крупного порта на Эгейском море пала.

В начале августа 1346 года, вернувшись во Францию, он участвовал в осаде Эгийона в Гаскони, который в итоге был освобожден от английского господства, под началом Иоанна, герцога Нормандского (будущего Иоанна II Доброго). В этой операции он командовал отрядом тяжелой конницы. Затем отличился, защищая укрепления Бетюна от атак союзных англичанам фламандцев, а между тем 26 августа цвет французского рыцарства был разгромлен при Креси армией Эдуарда III.

Благодаря столь многочисленным подвигам Жоффруа, «бургундский рыцарь, доблестный и сведущий в ратном деле, и неоднократно зарекомендовавший себя», снискал выдающуюся честь: 18 марта 1347 года, после отставки старого маршала Миля де Нуайе, он стал орифламмоносцем Франции.

В июле того же года он предпринял несколько попыток освободить осажденный англичанами Кале. Увы, 4 августа город капитулировал. И все же Филипп VI был настолько доволен его службой, что в январе 1348 года принял его в Совет и пожаловал дом в Париже, на улице Пти-Мариво (сегодня улица Паве в Марэ).

В канун нового, 1349 года Жоффруа совершил последнюю попытку вернуть Кале, снова окончившуюся неудачей. Попав в западню, он был пленен и брошен в лондонский Тауэр. В феврале 1350 года его отпустили под обещание выкупа в размере 12 000 золотых экю. Эта сумма была выплачена семнадцать месяцев спустя Иоанном II Добрым, сыном и преемником к тому времени умершего Филиппа VI де Валуа[174].

При новом правителе рыцарь сохранил полное его доверие: государь оставил его в Совете и назначил «наместником или генерал-капитаном в Пикардии и на нормандских границах». И только в 1353 году, во время мирных переговоров между англичанами, французами и бретонцами, Жоффруа начал свой проект: сооружение церкви в Лире.

Частично реабилитированный меморандум

Вернемся к меморандуму настоятеля коллегиальной церкви. Что в нем говорится? В 1348 году «мессир Жоффруа, рыцарь, граф де Шарни и сеньор места сего, Лире, потомок бывших герцогов Бургундских и сенешалей Шампани, барон де Жуанвиль, губернатор и генерал-лейтенант короля Франции Филиппа, известного в землях Пикардии как де Валуа», был взят англичанами в плен при осаде Кале и чудесным образом спасся из узилища после усердных молитв Богородице. Ангел, ниспосланный ею в облике «юноши, назвавшегося слугой привратника и сеньора», отворил ему дверь и позволил вернуться во французский лагерь, будучи «вооруженным и одетым на английский лад». Безумно обрадовавшись освобождению своего лучшего рыцаря, Филипп VI немедленно пригласил его в Амьен, где тот был принят с почетом. Де Шарни изъявил желание построить церковь во имя Богородицы в благодарность за счастливое избавление, и монарх одобрил «его великое благочестие и добрую волю и, чтобы упомянутая церковь в Лире была более почитаемой, даровал ему святую Плащаницу Господа нашего, Спасителя и Искупителя, Иисуса Христа вместе с большим фрагментом Истинного Креста и другими реликвиями и ковчегами, чтобы тот разместил их в церкви, которую надеялся и предлагал построить и посвятить славной Деве Марии. А для участия в молитвах сей церкви были дарованы ему отставка и позволение выделить ей до 260 турских ливров».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Для самых юных читателей уточним, что до начала XXI века, пока цифровой фотографии еще не существовало, в аналоговой фотографии был промежуточный этап, проявление, в результате которого на стеклянной пластине или, позднее, на гибкой пленке с помощью реактивов получали негатив – изображение с обратными контрастами, где белый становился черным, и наоборот. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора.

Вернуться

2

Noguier De Malijay N. (dom). Le Saint Suaire de Turin. Poitiers, H. Oudin, 1903.

Вернуться

3

Geimer P. L’autorité de la photographie. Révélation d’un suaire // Études photographiques. 1999. № 6. С. 67–92.

Вернуться

4

Loth A. La Photographie du Saint Suaire de Turin. Paris-Poitiers, 1909. С. 19.

Вернуться

5

Loth A. Le Portrait de Notre Seigneur Jésus-Christ d’après le Saint-Suaire de Turin. Paris, H. Oudin, s.d. С. 50 и 63.

Вернуться

6

Чтобы доказать, что о мошенничестве не может быть и речи, Энрие призвал в свидетели пристава.

Вернуться

7

Kaenel P. Le corps du Christ entre imaginaires photographique et graphique au xxe siècle: autour du suaire de Turin // Les Cahiers du GRIT. Louvain-la-Neuve, 2011. C. 76–91.

Вернуться

8

Плат с головы Иисуса Христа. – Прим. перев.

Вернуться

9

Измерения после реставрации 2002 года, удлинившей Плащаницу на несколько сантиметров.

Вернуться

10

Guerreschi A., Salcito M. Étude sur les brûlures et les halos présents sur le Suaire // Revue internationale du Linceul de Turin. Июнь 2007. № 29. С. 30–45.

Вернуться

11

Греч. αχειροποίητα. – Прим. перев.

Вернуться

12

Или Российской академии наук. – Прим. перев.

Вернуться

13

Отсюда неологизмы «синдонология» – новая область науки, изучающая Плащаницу, – и «синдонологи» – специалисты разных профилей, занимающиеся исследованиями по теме.

Вернуться

14

Также Назарянин. – Прим. перев.

Вернуться

15

В древнем Израиле Песах, один из трех паломнических праздников древнего иудаизма, отмечали в память об исходе евреев из Египта; вместе с тем он знаменовал начало жатвы ячменя и сезона урожая.

Вернуться

16

То есть был еще и канун Песаха, особенно важное время подготовки к празднику. – Прим. перев.

Вернуться

17

Dubarle A.-M., o.p. Pourquoi les biblistes négligent-ils le linceul de Turin? // Sindon. Апрель 1977. № 25. С. 17–29.

Вернуться

18

На той самой земле, которую первосвященники купили в долине Еннома за тридцать сребреников, отданных Иудой.

Вернуться

19

Камнями в форме жернова закрывали входы только в царские гробницы или в гробницы вельмож. Гробница Иосифа Аримафейского к этой категории не относилась.

Вернуться

20

В 1931 году британский богослов Джон Теодор Додд (1848–1934) предположил, что это ошибка латинского перевода. Здесь должно было быть написано Petro, а не puero, то есть, вероятнее всего имелся в виду Симон Петр, поставленный Иисусом во главе собора Двенадцати апостолов. Эту на первый взгляд привлекательную интерпретацию в 2010 году опровергла американская исследовательница Диана Фулбрайт из Центра исследований Туринской плащаницы в Ричмонде (штат Вирджиния) на основании анализа созвучий в древнееврейском – языке, на котором был написан оригинальный текст (Fulbright D. Did Jesus give his Shroud to „the servant of Peter“? // Proceedings of the International Workshop of the Scientific Approach to the Acheiropoietos Image. Italy, ENEA Frascati. 4–6 мая 2010.).

Вернуться

21

Евсевий Кесарийский. Церковная история. Книга 3, гл. 5, 3. – Прим. перев.

Вернуться

22

И все же следует упомянуть в связи с этим гипотезу немецкого историка Карлхайнца Дитца, которую робко принимает британский историк Йен Уилсон.

После землетрясения 3 апреля 679 года, сильно повредившего Софийский собор в Эдессе, на время его восстановления Плащаницу перенесли в Иерусалим, где по приказу халифа Муавии и состоялось «испытание огнем». В таком случае следами этого испытания можно считать маленькие прожженные отверстия, датирующиеся более ранним периодом, нежели пожар в Шамбери в 1532 году (Dietz K. The Caliph and the Shroud // Sindone e Scienza, actes du 3e Congresso Internationale di studi sulla Sindone. Turin. 5–6 июня 1998; Wilson I. L’Énigme du Suaire. Paris, Albin Michel. 2010. С..191–195).

Вернуться

23

Morel É. Le Saint Suaire de Saint-Corneille de Compiègne. Compiègne, Progrès de l’Oise. 1904. С. 44.

Вернуться

24

Tixeront L.-J. Les Origines de l’Église d’Édesse et la légende d’Abgar. Étude critique suivie de deux textes orientaux inédits. Paris, Maisonneuve et Leclerc. 1888.

Вернуться

25

Eusèbe de Césarée. Histoire ecclésiastique. Chapitre I, 13; chapitre II, 1, 6, 7. Здесь и далее цит. по: Церковная история / Евсевий Кесарийский; Ввод. ст., коммент. И.В. Кривушина. СПб.: Изд. Олега Абышко, 2013. 544 с.

Вернуться

26

Вот письмо Иисусу по Евсевию: «Авгарь, сын Ухамы, топарх, шлет приветствие Иисусу, Спасителю благому, явившемуся в пределах Иерусалимских. Дошел до меня слух о Тебе и об исцелениях Твоих, что Ты творишь их без лекарств и трав. Ты, рассказывают, возвращаешь слепым зрение, хромым хождение, очищаешь прокаженных, изгоняешь нечистых духов и демонов. Ты излечиваешь страдающих долгими болезнями и воскрешаешь мертвых. Слушал я все это о Тебе и усвоил умом одно из двух: или Ты Бог и, сойдя с неба, творишь такие чудеса, или Ты Сын Божий, творящий чудеса. Поэтому я и написал Тебе и прошу Тебя: потрудись, приезжай ко мне и болезнь мою исцели. Слышал я еще, что иудеи ропщут на Тебя и против Тебя злоумышляют». А Иисус ответил ему следующее: «Блажен ты, если уверовал в Меня, не видев Меня. Написано обо Мне: видевшие Меня не уверуют в Меня, чтобы неувидевшие уверовали и ожили. А что ты приглашаешь Меня к себе, то надлежит Мне исполнить здесь все, ради чего Я послан; а когда исполню, то вознесусь к Пославшему Меня. Когда же вознесусь, то пошлю к тебе одного из учеников Моих, чтобы он исцелил болезнь твою и даровал жизнь тебе и тем, кто с тобой».

Вернуться

27

Архив этот, к сожалению, был уничтожен при взятии города турками в 1144 году.

Вернуться

28

Можно допустить, самое большее, что в 80-х или 90-х годах в Эдессу действительно прибыл некий Фаддей или Аддай, проповедовавший до того в соседнем царстве под названием Адиабена со столицей в Арбеле (современный Эрбиль, Ирак). Этот Фаддей обратил в христианство некоего Пкидху, которого в 104 году сделал епископом. Но уверенности ни в чем нет.

Вернуться

29

Некоторые авторы, в частности Рюбан Дюваль, называют его Абгаром IX.

Вернуться

30

Tixeront L.-J. op. cit. С. 155. По другим источникам мощи святого Фомы всегда хранились в Индии в крипте базилики Святого Фомы в Ченнаи (Мадрас), или в итальянском городе Ортона, или в церкви Мосула…

Вернуться

31

Segal J. B. Edessa: The Blessed City. Oxford, Clarendon Press, 1970. С. 64.

Вернуться

32

Duval R. Histoire politique, religieuse et littéraire d’Édesse jusqu’à la première croisade. Paris, Leroux, 1892. С. 49.

Вернуться

33

Aral G. Les Arméniens catholiques. Étude historique, juridique et institutionnelle. XVIIe-XIXe siècle, suivie de: Les Mythes de la christianisation de l’Arménie. Nicéphore, 2017. С. 378. Не отставая от них, в свою государственную историю ту же легенду включили и грузины. А переписка между топархом и Иисусом чуть было не вошла в формирующийся церковный канон! В конце концов ее все же признали апокрифической в так называемом декрете Геласия от 494 года, который определил список канонических книг, отвергая сомнительные тексты, привязывающие те или иные местные Церкви к апостольской традиции.

Вернуться

34

Tixeront L.-J. op. cit. С.158.

Вернуться

35

Очевидная аллюзия на Фаддея и особое покровительство Христа городу.

Вернуться

36

Segal J. B. op. cit. C. 73.

Вернуться

37

Égérie. Journal de voyage (Itinéraire), introduction, texte critique, traduction, notes, par Pierre Maraval. Paris, Cerf, 1982. Цит. по: Подвижники благочестия, процветавшие на Синайской горе и в ее окрестностях. К источнику воды живой: Письма паломницы IV в. [В пер. и с коммент. Н. С. Марковой-Помазанской]. М.: Паломник, 1994.

Вернуться

38

Эти статуи, вероятно, были установлены в III веке с единственной целью укрепить легенду об Авгаре и его сыне Ману как о первых христианских царях Эдессы, что с исторической точки зрения это не могло быть правдой.

Вернуться

39

Nau F. Revue de l’Orient chrétien. IIIe série, I (XXI). 1918–1919. n° 2. С. 218–219.

Вернуться

40

Picard Ch. Un texte nouveau de la correspondance entre Abgar d’Osrhoène et Jésus-Christ, gravé sur une porte de ville à Philippes (Macédoine) // Bulletin de correspondance hellénique, 1920. Т. 44. С. 4–69.

Вернуться

41

Bibliothèque nationale de France, Manuscrit de Paris, syriaque 235, F 165ter et 166r, col. 2. Dickinson I. W. L’image du Messie et le bienheureux Daniel d’Édesse // Revue internationale du Linceul de Turin. Зима 1999. С. 20–23.

Вернуться

42

Markwardt J. Antioch and the Shroud // Proceeding of the 1999 Shroud of Turin International Research. Richmond, Virginia, Walsh, Bryan J. éd., Magisterium Press, Glen Allen, Virginia, 2000. Гипотеза этого автора о переносе образа из Антиохии в Эдессу около 540 г. больше не рассматривается с тех пор, как был обнаружен упомянутый выше отрывок из летописи Иакова Саругского.

Вернуться

43

См. Cahiers sur le Linceul de Turin. CIELT. 31 июня 2019.

Вернуться

44

Отметим, что в Константинополе изображения Христа на кресте появляются лишь в IX веке.

Вернуться

45

Saillard Y. La question de l’identité entre le Saint Suaire de Turin et l’image d’Édesse // Revue internationale du Linceul de Turin. № 38. C. 41.

Вернуться

46

Из арабского труда X века, написанного Агапием Манбиджским.

Вернуться

47

На этой иконе X века, центральная доска которой утеряна, голова Христа окружена нимбом с крестом. Абгар похож на Константина VII Багрянородного и облачен в одежды византийского императора – таким образом, Константин присвоил духовное наследие этого царька, удостоившегося немыслимой чести быть отмеченным Иисусом и даже, более того, узреть лицо Господа, подобно Моисею.

Вернуться

48

Tixeront L.-J. op. cit.; Desreumaux A. Histoire du roi Abgar et de Jésus, présentation et traduction du texte syriaque intégral de La Doctrine d’Addaï. Turnhout-Paris Brepols, 1994 («Учение Аддая» в переводе на русский цит. по: Мещерская Е. Апокрифические деяния апостолов. М.: Присцельс, 1996.).

Вернуться

49

Цит. по: Хоренаци М. История Армении. Перевод с древнеармянского, введение и примечания Гагика Саркисяна, сканирование и электронная редакция Врежа Атабекяна. Ереван: Айастан, 1990. Книга вторая, гл. 32.

Вернуться

50

Современный Диярбакыр, Турция.

Вернуться

51

Chronique de Josué le Stylite écrite vers l’an 515, traduite par l’abbé Paulin Martin. Leipzig, Brockhaus, 1876.

Вернуться

52

Le Beau Ch. Histoire du Bas Empire… Maëstricht, 1783. Т. 8. С. 366.

Вернуться

53

Guscin M. The Image of Edessa. Leyde-Boston, Brill, 2009. С. 60–68.

Вернуться

54

Цит. по: Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 202.

Вернуться

55

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin jusqu’au XIIIe siècle. Paris, François-Xavier de Guibert, 1998. С. 100; Dupont-Sommer A. Une hymne syriaque sur la cathédrale d’Édesse // Cahiers archéologiques. 1967. № 2. С. 29–39. Segal J. B., op. cit. С. 189.

Вернуться

56

Jolivet-Levy C. La Cappadoce. Mémoire de Byzance. Paris, CNRS Éditions, 1997. С. 15.

Вернуться

57

Успенский Л. А. Богословие иконы православной церкви. Переславль: Изд-во Братства во имя святого князя Александра Невского, 1997.

Вернуться

58

Отметим, что сирийская хроника Псевдо-Захарии, законченная в 569 году, тоже ничего не говорит о божественном вмешательстве Образа во время осады Эдессы. И только 25 лет спустя он появляется в тексте Евагрия.

Вернуться

59

Халкидонское христианство придерживалось догм Халкидонского собора (451) о двух природах Христа, человеческой и божественной, а для монофизитов Иисус не был человеком в полном смысле слова, божественная природа поглотила человеческую.

Вернуться

60

По-видимому, полотно было сложено сначала вдоль, а потом поперек, что соответствует прожженным отверстиям в форме буквы L на Плащанице, а не четырежды поперек, как по предположению Йена Уилсона, что дало бы восемь слоев.

Вернуться

61

Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 190.

Вернуться

62

Еще одно землетрясение случится в Эдессе в 717 году, собор снова обрушится, но драгоценная реликвия не пострадает.

Вернуться

63

Двадцатью годами позднее в Эдессе усилился раскол между ортодоксальными христианами и монофизитами. И тогда, если верить хронике Михаила Сирийца, написанной в XII веке, один богатый торговец-монофизит, Атанас Бар Гумай, завладел Плащаницей и изготовил ее копию, причем настолько удачную, что о том, кому принадлежит оригинал, спорили как минимум собор (великолепно отреставрированный) и баптистерий монофизитов (вероятно, подземный). Не исключено, что в этом споре была и третья сторона, потому что в то время среди несторианцев имела хождение еще одна копия.

Вернуться

64

Мы уже говорили, что это слово обычно обозначало небольшой плат, которым накрыли лицо Иисуса, когда он испустил последний вдох; в данном случае, вероятно, все иначе: речь идет о большом полотне, которое еще не отождествлено с Плащаницей.

Вернуться

65

Gouillard J. Aux origines de l’iconoclasme: le témoignage de Grégoire II? // Travaux et mémoires (Histoire et civilisation byzantines), 3, 1968. C. 243–307.

Вернуться

66

Цит. по: Слово преподобного Иоанна Дамаскина о поклонении святым иконам // Жития святых на русском языке, изложенные по руководству Четьих-Миней свт. Димитрия Ростовского: 12 кн., 2 кн. доп. М.: Моск. Синод. тип., 1903–1916. Т. XII. С. 280. – Прим. перев.

Вернуться

67

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin, op. cit. C. 82–83.

Вернуться

68

Rey O. Gloire et misère de l’image après Jésus-Christ. Paris, Éditions Conférence, 2020.

Вернуться

69

Ibid. С. 83–84.

Вернуться

70

Ibid. С. 89–90.

Вернуться

71

Врача. – Прим. перев.

Вернуться

72

Zaninotto G. L’immagine Edessena: impronta dell’intera persona di Cristo. Nuove conferme dal codex Vossianus Latinus Q69 del sec X // L’Identification scientifique de l’Homme du linceul. Jésus de Nazareth, actes du Symposium scientifique international de Rome sur le linceul de Turin (1993), publiés sous la direction d’A.-A. Upinsky par le Centre international d’études sur le linceul de Turin. Paris, F.-X. de Guibert, 1995. С. 57–62; Suaudeau J. Le Linceul de Turin. De l’analyse historique à l’investigation scientifique. Paris, L’Harmattan, 1987. Т. I. С. 47–48.

Вернуться

73

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin, op. cit. С. 57–59.

Вернуться

74

Современный Манбидж (Сирия) в 30 км к западу от Евфрата, который был частично разрушен во время гражданской войны против «Исламского государства» (деятельность организации запрещена на территории РФ по решению Верховного суда от 29 декабря 2014 г.) летом 2016 года.

Вернуться

75

По-видимому, вымышленное имя: среди известных нам епископов Эдессы его нет.

Вернуться

76

Wilson I. Le Suaire de Turin. Paris, Albin Michel, 1978. С. 323.

Вернуться

77

Также Порфирогенет (греч. Πορφυρογέννητος), «рожденный в пурпуре», императорском цвете. Константин был третьим императором из Македонской династии, которую в 867 году основал Василий I. Роман Лакапин, друнгарий (адмирал) флота, захвативший власть, женил его на своей дочери Елене и держал под контролем, несмотря на то, что по закону трон принадлежал Константину. Но хотя бы не приказал его убить, как было принято в те скорые на расправу времена.

Вернуться

78

Без строительного раствора. – Прим. перев.

Вернуться

79

Χρυσοτρίκλινος. – Прим. перев.

Вернуться

80

Biblioteca Nacional de España à Madrid, MS Graecus Vitr.26-2, folio 131r. Рукопись восходит к третьей четверти XII века. Иоанн Скилица написал эту летопись около 1070 года.

Вернуться

81

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin. 944–1356, т. 2, op. cit. С. 57–60. Отец Дюбарль, сначала согласившийся с гипотезой Йена Уилсона о тождественности плащаницы и Мандилиона (Cahiers sur le Linceul de Turin // MNTV. Весна 1990 г. № 3. С. 28–34), после тщательного изучения миниатюры признал, что речь идет о двух разных объектах, привезенных из Эдессы (Cahier sur Bulletin MNTV. Конец 1991 г. № 6. С. 17–20).

Вернуться

82

Saillard Y. op. cit. С. 23.

Вернуться

83

Lerou S. L’usage des reliques du Christ par les empereurs aux XIe et XIIe siècles: les Saint Bois et les Saintes Pierres // Byzance et les reliques du Christ, édité par Jannic DURAND et Bernard FLUSIN. Paris, Association des amis du Centre d’histoire et civilisation byzantine, 2004. С. 163.

Вернуться

84

Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 227.

Вернуться

85

Codices Vaticani Graeci, Т. 511, fol. 143–150.

Вернуться

86

Евнух, начальник императорской гардеробной, высший сановник.

Вернуться

87

Dubarle A.-M., o.p. L’homélie de Grégoire le Référendaire pour la réception de l’image d’Édesse // Revue des études byzantines. 1997. Т. 55. С. 5–51 и в соавторстве с Leynen H. Histoire ancienne du linceul de Turin. Т. II. op. cit. С. 35–46.

Вернуться

88

Деяния апостолов, гл. 3:15.

Вернуться

89

Нет уверенности, что кровавый пот, явление, которое отмечается в медицине и объясняется сильнейшим стрессом, был и у Иисуса: Лука говорит лишь о том, что капли пота были «как капли крови».

Вернуться

90

Dubarle A.-M., o.p. L’homélie de Grégoire le Référendaire… op. cit. С. 12.

Вернуться

91

Последняя известная проповедь, посвященная Образу, принадлежит Константину Стилвису, который позднее, приняв имя Кирилл, станет митрополитом Кизическим. Она датируется 15 августа между 1194 и 1197 гг. С исторической точки зрения ничего нового в сравнении с Псевдо-Константином к легенде о царе Авгаре она не добавляет (Flusin B. Didascalie de Constantin STILBÈS sur le Mandylion et la Sainte Tuile // Revue des études byzantines. 1997. № 55. С. 53–79).

Вернуться

92

Божественно-человеческой: отсылка к двойственной природе Христа, человека и истинного Бога одновременно.

Вернуться

93

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin jusqu’au XIIIe siècle, op. cit. C. 68–69.

Вернуться

94

Guscin M. The Image of Edessa, op. cit. C. 61.

Вернуться

95

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin jusqu’au XIIIe siècle, op. cit. С. 72.

Вернуться

96

Греч. φάρος – маяк. – Прим. перев.

Вернуться

97

Magdalino P. L’Église du Phare et les reliques de la Passion à Constantinople (VIIe/VIIIe-XIIIe siècles) // Byzance et les reliques du Christ, op. cit. С. 18.

Вернуться

98

Maguire H. Byzantine Court Culture, from 829 to 1204. Dumbarton Oakes Research Library, Harvard University Press, 1997. С. 55 и далее.

Вернуться

99

Ahrweiler H. Un discours inédit de Constantin VII Porphyrogénète // Travaux et Mémoires (Centre de recherche d’histoire et de civilisation byzantine). 1967. № 2. С. 393–404.

Вернуться

100

Один анонимный путешественник утверждал в последней четверти XII века, что публичное выставление святыни народу было решено прекратить после землетрясения и Образ будто бы был помещен на хранение в запечатанный золотой сосуд, но это кажется малоправдоподобным (Giggaar K. Une description de Constantinople dans le Tarragonensis 55 // Revue d’études byzantines. 1995. № 53. С. 117–140, с. 137).

Вернуться

101

Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 222.

Вернуться

102

Gudrun Engberg S. Romanos Lekapenos and the Mandilion of Edessa // Byzance et les reliques du Christ, op. cit. С. 123–139, С. 124–125.

Вернуться

103

Mango C. Byzance et les reliques du Christ, op. cit. Введение, с. 13.

Вернуться

104

Giggaar K., op. cit. С. 120.

Вернуться

105

Riant P. Exuviae sacrae Constantinopolitanae. Genève, 1878. Т. II. С. 211.

Вернуться

106

Ibid. С. 213–216; Riant P. Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte au temps des croisades. Paris, Faculté des lettres, 1865. С. 68–69.

Вернуться

107

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin jusqu’au XIIIe siècle, op. cit. С. 52–53.

Вернуться

108

Riant P. Exuviae…, op. cit. С. 217.

Вернуться

109

Святые места (лат.). – Прим. перев.

Вернуться

110

Lejeune J. Étude topologique des Suaires de Turin, de Lier et de Pray // Actes du Symposium de Rome sur l’identification scientifique de l’homme du linceul. CIELT, 1993. С. 103–109.

Вернуться

111

Exsultet jam angelica turba (лат.) – «Да ликуют сонмы ангелов». – Прим. перев.

Вернуться

112

Castex T. Nouvelles similitudes entre le Linceul de Turin et le Codex Pray // Cahiers sur le Linceul de Turin. MNTV, 42, 2010. С. 1–8. В одной рукописи из библиотеки города Труа (под шифром 1905), которую изучал доктор Жак Жом, содержится иллюстрированное миниатюрами Житие святой Маргариты, датирующееся, согласно историку Яну Уилсону, XIV веком. На одной из этих миниатюр (лист 36, D) изображено положение во гроб с такой же, как и в рукописи Прая, характерной складкой под ягодицей. Пьер де Рьедматтен предположил, что художник мог ориентироваться либо на будапештскую рукопись, либо на саму плащаницу из Лире, деревеньки километрах в двадцати от Труа. Отметим все же, что на данной миниатюре Христос не обнажен и руки его скрещены иначе.

Вернуться

113

Произведение приписывается Альбрехту Дюреру. Оно подписано именем фламандца Бернарта ван Орлея, придворного художника Маргариты Австрийской. Следы от пламени, оставленные пожаром в Шамбери (1532), более поздние.

Вернуться

114

Moon P. Origine des marques en forme de L sur le Linceul // Cahiers sur le Linceul de Turin. MNTV, № 61. С. 30–38.

Вернуться

115

Pargoire J. Nicolas Mésaritès, métropolite d’Éphèse // Échos d’Orient, 1904. T. 7. C. 219–226.

Вернуться

116

Здесь и далее цит. по: Месарит Николай. Декалог о реликвиях Страстей, хранящихся в церкви Богоматери Фаросской в Константинополе / Перевод и комм. А. Ю. Никифоровой // Реликвии в искусстве и культуре восточнохристианского мира. Тезисы докладов и материалы международного симпозиума / Ред. – сост. А. М. Лидов. М.: Изд-во Центра восточнохристианской культуры, 2000. С. 127–132. – Прим. перев.

Вернуться

117

Excerpts from the Palace Revolution of John Comnenus, Nicholas Mesarites // Shroud Spectrum International. № 17. Декабрь 1985.

Вернуться

118

Сегодня Клери-сюр-Сомм.

Вернуться

119

Цит. по: Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 241. Перевод на русский цит. по: Клокова Л. Свидетели Апокалипсиса // Русский мир. 1 июня 2016 г.

Вернуться

120

«Прискорбно констатировать, что нападавшие с целью обеспечить свободное посещение Святой земли христианами обратились против братьев своих по вере, – сокрушался в 2001 году папа Иоанн Павел II в письме к архиепископу Афинскому Хрисодулу. – Тот факт, что они были латиноязычными христианами, наполняет сердца католиков глубочайшей скорбью».

Вернуться

121

Pauphilet A. Sur Robert de Clari // Romania. Т. 57. № 227. 1931. С. 289–311.

Вернуться

122

Последнее издание на французском языке: La Conquête de Constantinople / пер. Dufournet J. Paris, Champion, 2004.

Вернуться

123

Longnon J. Les Compagnons de Villehardouin. Recherches sur les croisés de la quatrième croisade. Genève, Droz, 1978. С. 203.

Вернуться

124

О. Поль де Гель, Йен Уилсон, Антуан Легран, брат Бонне-Эймар, о. Андре-Мари Дюбарль, Даниэль Раффар де Бриенн, Мишель Бержере, Мария Грация Силиато, Эмануэла Маринелли, Эммануил Пуль и другие. Согласно Полю де Гелю, описание реликвии подтверждает, что она «истинная и подлинная Плащаница, та, фотография которой, сделанная в 1898 году, проявляет правду» (De Gail P., s.j. Le Visage de Jésus-Christ et son linceul. Paris, France-Empire, 1971. C. 71). «Sydoine, – продолжал Йен Уилсон, – в старофранцузском Робера означает, вне всяких сомнений, синдоний, в который был завернут Христос в гробнице…» (Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 239). «Робер де Клари, – подчеркивал Антуан Легран, – несомненно видел Туринскую плащаницу, под вдохновением от которой византийские художники создавали литургические плащаницы и иконы» (Legrand A. Le Linceul de Turin, Paris. Desclée de Brouwer, 1980. С. 28).

Вернуться

125

Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 240.

Вернуться

126

«Наружная форма тела», по определению словаря Эмиля Литтре. – Прим. автора. В современном французском слово figure означает исключительно «лицо». По-видимому, в русский язык оно попало, когда значение было более широким. – Прим. перев.

Вернуться

127

Профессор Питер Ф. Дембовски из Университета Чикаго предположил, что перед толпой верующих поднимали только обратную сторону Плащаницы (Dembrowski P. F. À propos of cascuns des venres in Robert de Clari // Shroud Spectrum International. 1, 1982, 4. С. 37–38). См. также Sindon in the Old French Chronicle of Robert de Clari // Shroud Spectrum International. 1, 1982, 2. С. 12–18.

Вернуться

128

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin, op. cit. Т. II. С. 63–66.

Вернуться

129

Соответствует трем часам дня. – Прим. перев.

Вернуться

130

Grumel V. Le “miracle habituel” de Notre-Dame-des-Blachernes à Constantinople // Échos d’Orient, Т. 30. № 162. 1931. С. 129–146. В Новгородской 1-й летописи, датирующейся первой половиной XIII века, в контексте взятия Константинополя в 1204 году упоминается о Влахернской церкви, «идеже святыи духъ съхожаше на вся пятницѣ» (л.70об.). Антоний Новгородский, побывавший в Царьграде четырьмя годами ранее, использует ту же формулировку.

Вернуться

131

Janin R. La Géographie ecclésiastique de l’Empire byzantin. Paris, Institut français d’études byzantines, 1953. Т. I. С. 174.

Вернуться

132

Автор «Хожения в Царьград», купец и дьяк великого князя Московского. – Прим. перев.

Вернуться

133

Стефан Новгородец упоминает ризу, пояс и скуфью Богородицы, хранящиеся в запечатанном ковчеге на алтаре, прикованном железом, а также орудия Страстей Христовых.

Вернуться

134

Rinaldi P. Un document probant sur la localisation à Athènes du Saint Suaire après le pillage de Constantinople // Actes du Congrès international de Bologne de 1981. CLUEB, 1983. В настоящее время документ хранится в государственной библиотеке Монтеверджине, близ Неаполя.

Вернуться

135

Феодор Ангел Дука Комнин унаследует Эпир и Фессалию от брата, убитого в 1215 году.

Вернуться

136

Riedmatten P. Qu’on nous rende ce qui est sacré! (Commentaires sur la lettre de Théodore Ange au pape Innocent III), synthèse d’un article de Barbara Frale // Cahiers de l’Association Montre-nous Ton Visage. Декабрь 2016. С. 14–27. Отметим, что письма византийского императора Алексея V Мурзуфла папе Иннокентию III, на которое ссылался Антуан Легран в журнале Historia за декабрь 1982 года (специальный выпуск № 433 bis), никогда не существовало. Автор ошибся, имея в виду письмо Феодора Ангела, обнаруженное о. Паскуале Ринальди перед публикацией в протоколах Болонского конгресса 1983 г. См.: Bergeret M. La lettre d’Alexis V à Innocent III existe-t-elle réellement? // Shroud Newsletter. № 76. Декабрь 2012. Таким образом, его не следует принимать во внимание.

Вернуться

137

Longnon J. Les premiers ducs d’Athènes et leur famille // Journal des savants, 1973. С. 61–80, с. 62.

Вернуться

138

Chamard D. Le Linceul de Turin. Étude historique et critique. Paris, H. Oudin, 1902.

Вернуться

139

Сохранившийся рисунок этой плащаницы свидетельствует о том, что она была посредственной копией с оригинала.

Вернуться

140

Nicolotti A. Le Saint Suaire de Besançon et le chevalier Othon de La Roche. Éditions Franche-Bourgogne, 2015.

Вернуться

141

В одной брошюре 1936 года, посвященной истории замка, один из последних обитателей Рэ, граф Юбер де Сальверт (ум.1979) ничего не говорит об этом предполагаемом семейном наследии (Latendresse M. L’hypothèse d’Othon de La Roche et le château de Ray-sur-Saône // Cahiers sur le Linceul de Turin. № 55. С. 3–13).

Вернуться

142

De Gail P., s.j. Histoire religieuse du linceul du Christ de Jérusalem à Turin. Hauteville, Suisse, éd. du Parvis, 1973. C. 132–137.

Вернуться

143

Piaget A. Le Livre messire Geoffroi Charny // Romania. Т. XXVI. 1897. С. 394–411.

Вернуться

144

De Gail P., s.j. Le Visage de Jésus-Christ et son linceul. Paris, France-Empire, 1972. С. 71.

Вернуться

145

Bouzoud L. Le Clan des Achaïens. Scénario pour l’histoire du Linceul de Turin (1204–1317). Autoédition, 2015; исследование было дополнено в Le Clan des Achaïens et l’histoire du linceul de Turin (1204–2020). Autoédition, 2020.

Вернуться

146

Wilson I. L’Énigme du Suaire, op. cit. С. 243–265.

Вернуться

147

Morgan R. Did the Templars take the Shroud to England? More evidence from the Templecombe connection; Non fait de main d’homme // Actes du IIIe symposium scientifique international du CIELT – Nice 1997. Nice, Éditions du CIELT, 1997. С. 133–140.

Вернуться

148

Островок, присоединенный к острову Сите при строительстве Нового моста.

Вернуться

149

Raffart de Brienne D. Dictionnaire des Reliques de la Passion. Versailles, Éditions de Paris, 2006. С. 156.

Вернуться

150

Scavone D. The influence of the Edessa icon on the legend of the Holy Grail; Non fait de main d’homme, op. cit. С. 141–145.

Вернуться

151

Dor P. Nouveautés sur l’histoire du suaire de Cadouin au Moyen Âge // Association Les amis de Cadouin, Les Chemins de Saint-Jacques de Compostelle. Mythe devenu réalité, Actes du XVIIe colloque – 21 août 2010. С. 32–36.

Вернуться

152

Bulst W. Das Turiner Grabtuch und das Christusbild. Т. I. Francfort-sur-le-Main, J. Knecht, 1987. С. 138–139.

Вернуться

153

Suaudeau J. Le Linceul de Turin. De l’analyse historique à l’investigation scientifique, op. cit. T. I. С. 101.

Вернуться

154

Flusin B. Les cérémonies de l’exaltation de la Croix à Constantinople au XIe siècle d’après le Dresdensis A 104 // Byzance et les reliques du Christ, op. cit. С. 61–89.

Вернуться

155

Так, например, рука святого Георгия и некоторые другие влахернские реликвии окажутся в венецианской сокровищнице (Schlumberger G. Les Îles des princes. Le palais et l’église des Blachernes; la grande muraille de Byzance; Souvenirs d’Orient. Paris, Calmann-Lévy, 1884. С. 321).

Вернуться

156

Petitfils J.-C. La fausse piste du Linceul vu par Robert de Clari // Cahiers sur le Linceul de Turin, MNTV. № 62. С. 35–50.

Вернуться

157

Dubarle A.-M., o.p. Histoire ancienne du linceul de Turin, op. cit. С. 41.

Вернуться

158

Текст, впервые опубликованный Пьетро Савио в журнале Salesianum, 1955, с. 144–146. См. также: Dubarle A.-M., o.p., Histoire ancienne du linceul de Turin, op. cit. С. 36–37.

Вернуться

159

Современный Эдирне в европейской части Турции, неподалеку от границы с Болгарией.

Вернуться

160

Оригинал этого официального документа утрачен, но копии сохранились.

Вернуться

161

Читателю, знающему латынь, перевод слова tabula сначала может показаться сомнительным, однако, как описано далее, речь идет о шкатулке специфической формы, напоминающей доску. – Прим. перев.

Вернуться

162

Из важнейших реликвий христианского мира уцелели только терновый венец и фрагмент Креста Господня, хранящиеся в сокровищнице собора Парижской Богоматери. 15 апреля 2019 года их удалось спасти из пламени.

Вернуться

163

Barta С., Duque D. The Sindone Sample from Constantinople in Toledo // Revue internationale du Linceul de Turin. № 21. 2001. С. 34–37.

Вернуться

164

Dubarle A.-M., o.p., Leynen H. Histoire ancienne du linceul de Turin. Т. II, op. cit.

Вернуться

165

Это название происходит из достаточно поздней легенды, которая, в свою очередь, уходит корнями в легенду о царе Авгаре: на пути к Голгофе женщина по имени Вероника поднесла Иисусу плат, чтобы он мог утереть лицо, и его образ отпечатался на ткани.

Вернуться

166

Durand J. Les reliques et reliquaires byzantins acquis par saint Louis // Le Trésor de la Sainte-Chapelle. Paris, RMN, 2001. С. 53.

Вернуться

167

Latendresse M. Passage du Linceul par la Sainte-Chapelle à Paris // MNTV, Cahiers sur le Linceul de Turin. № 57. Декабрь 2017. С. 19–41, с. 32.

Вернуться

168

Ibid. С. 27.

Вернуться

169

Felibien M. Recueil de pièces justificatives pour servir de preuves à l’Histoire de la Ville de Paris. Т. III. G. Desprez et J. Desessartz, 1725.

Вернуться

170

Французский дюйм (pouce) при Старом режиме составлял 2,707 см. – Прим. перев.

Вернуться

171

В 1284 году, в книге VI своего Rationale divinorum officiorum («Обозрения божественных служб»), Вильгельм Дюран, епископ Мандский (1230–1296), упоминает в числе реликвий, собранных Людовиком IX, табличку, «на которой написано: Иисус Назорей, Царь Иудейский, которого я видел в Париже в капелле славного короля франков, наряду с терновым венцом, копьем и пурпуром, в который облачили Христа, с полотном, в которое было завернуто тело (cum sindone qua corpus fuit involutum), губкой, деревом креста, одним из гвоздей и многими другими реликвиями». Представляется сомнительным, чтобы Вильгельм Дюран, побывавший в Париже в 1255 году в возрасте тридцати лет, когда он служил регулярным каноником в Магелонском соборе, мог воочию засвидетельствовать наличие плащаницы. Вероятно, ему показали лишь реликварий с фрагментом предполагаемой плащаницы, привезенным из Константинополя и фигурирующим в списке Балдуина под номером 16, а не святое Полотно «без этикетки» под номером 8.

Вернуться

172

Копии этого меморандума хранятся в Государственном архиве и Государственной библиотеке Франции.

Вернуться

173

Hourseau А. Autour du Saint Suaire et de la collégiale de Lirey (Aube). BdO, 2012. С. 60.

Вернуться

174

Contamine P. Geoffroy de Charny, “le plus prudhomme et le plus vaillant de tous les autres” // Histoire et Société. Mélanges offerts à Georges Duby. Т. II. Aix-en-Provence, Publications de l’université de Provence. С. 107–121. Hourseau A., op. cit. С. 76.

Вернуться