Рина Харос
Призрачная империя

© Харос Р., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог

Во имя Отца, Сына и Святого Духа

Сатана медленно ступал по каменным выступам в горе, которая вела в ад. Истерзанное существо с очень бледной кожей, без волос на голове, ресниц и бровей, поверх худощавого тела которого – темная туника, скрывающая все изъяны: шрамы от боев, множество язв от болезней и следы когтей от плотских утех. Его ноги были сплошь усеяны густой шерстью, а красивое мужское лицо смертного выделялось благодаря острым скулам, остро основанному носу и глубоко посаженным зеленовато-голубым глазам. В руках Сатана держал ладан и церковную свечу – воск стекал по пальцам, два из них были отрублены.

С каждым его шагом крики в аду становились все громче и отчаяннее – души, попадающие во владения Сатаны, расплачивались за собственные грехи, сгорая в котлах. Вокруг пылали языки пламени, освещающие каменные стены, на которых виднелись тени – изуродованные силуэты мучеников.

Сатана взглянул в котел, где сидел мужчина сорока лет: сальные, соломенного цвета волосы были зачесаны назад, с губ стекала кровь, а из живота выползали черви, пожиравшие оставшуюся плоть с рук и ног. Грешник не поднимал головы, но падший ангел и без того знал, что его рот раскрыт в криках агонии и молитв, которые Бог никогда не услышит.

Чревоугодие.

Будучи одним из советников императорской династии, мужчина имел пристрастие к еде, что привело к внезапной остановке сердца. При жизни он пожирал все, на что падал взгляд. Грешнику было все равно, что начались проблемы со здоровьем, что он тратил краденые деньги на то, чтобы каждый месяц отшивать себе костюмы, которые становились малы, что воровал еду у малоимущих крестьян, дарующих советнику те самые заветные крохи, набивающие брюхо.

Сатана последовал дальше, оставляя за собой едва заметный след воска, стекающего с церковной свечи. Грешники пытались вырваться из клетки, с криком отшатываясь от раскаленного железа и со злостью смотря на падшего ангела, который горделиво шествовал к своей цели.

Свежая кровь, попавшая в ад, не растеряла своего смертного облика, но пребывающие достаточно давно в проклятых стенах превратились в тех, кем истинно являются, – в бесов. Человеческие черты терялись, даруя душе демоническую сущность – острые короткие рога, мохнатую морду и тело, копыта, издающие скребущий звук при каждом шаге. Рты тварей всегда были распахнуты в голодном призыве, а в глазах таилась злость, которой они могли убивать грешников, затаскивая их в ад. Бесы часто радовали Сатану добычей – порой можно было увидеть, как один из них волочит за ногу без пяти минут мертвеца и ехидно смеется, наблюдая за жалкими попытками жертвы освободиться.

Душа, попавшая в ад, заведомо знала, что ее ждут агония, мучения, боль, от которых хотелось умереть вновь. Но Сатана не был так великодушен. Крики грешников – источник сил, множивший его возможности. Мощью отступник сравнялся с Богом, который взывал падшего ангела прекратить борьбу за власть. Но Сатана был непреклонен – армия грешников, душ, погрязших в собственных пороках, должна стать больше, чтобы нанести последний, решающий удар. Чтобы призвать ненавистных детей к покаянию и раскаянию.

Проходя мимо многотысячных котлов, Сатана наконец-то дошел до детской кроватки, затерявшейся среди множества железных клеток. Наклонившись, демон наблюдал за душой, которая вот-вот должна была родиться на свет. Мать ребенка совсем ослабла – настолько, что вряд ли успела бы породить на свет мальчика. Но Сатана не мог этого допустить. Женщина должна была стать первым толчком к раскрытию истинной сущности дитяти, чтобы тот познал, что самые страшные и опасные монстры – люди. Только они могут убивать, кромсать тела и истреблять неугодных, прикрывая кровожадность словами молитвы и прикладыванием голов к иконе.

Сатана поднес почти что догоревшую свечу к груди ребенка и капнул воском ровно три раза на кожу, где вскоре должно было забиться сердце. Ладаном перекрестил душу и едва заметно кивнул самому себе, когда слабый огонек надежды поглотил душу дитяти. Потушив свечу, Сатана вспорол грудь младенца острым когтем и с любовью стал наблюдать, как в ней развивается демоническая сущность, которая станет палачом для империи Романовых. Демон взревел, и темная дымка из его глотки вырвалась наружу, обнимая тело ребенка, впитывая все до последней крохи магии.

Дитя, которому суждено родиться, чтобы убивать. Вскормленный молитвами, отречешься от Бога и, подобно змию-искусителю, будешь управлять его ослепленными рабами. Дитя, которое будет карать порочных и оступившихся, чтобы возродить мир, где будет править императрица. Ее свет уничтожит всю тьму, чтобы дать шанс на спасение и искупление. Вскормленный молитвами и утонувшая в грехах – союз, который приведет к падению Бога и возрождению Сатаны, к миру, который заслужил каждый из потомков Романовых.

В простом бревенчатом доме послышался детский пронзительный крик, который заставил мать заплакать от счастья. Обессиленная женщина рухнула спиной на кровать и часто задышала, пытаясь совладать с эмоциями. Местная повитуха обтерла кровавое тело младенца теплым влажным полотенцем и положила на грудь матери. Ребенок начал вертеть головой в стороны, пытаясь отыскать грудь родительницы. Обхватив сосок губами, младенец жадно начал его посасывать, впитывая прибывшее молоко матери.

– Григорий… мой мальчик. Добро пожаловать в семью.

Часть I
Вскормленный молитвами

Глава 1

Мир, порожденный первым

Когда где-то умирает один, на свет появляется другой. Простая истина всех миров, подвластная некогда искусным умам Древности, но теперь их остаточные знания достались и нам, простым смертным, несущим знамя и мудрость предков с гордостью и страхом. Сложно представить, каким отчаянным и всемогущим должен быть человек, который захочет добровольно столкнуться с историей создания Российской империи, соблюдая все каноны язычества и христианства, где главенствует Бог – единственный создатель всего живого и великий мученик, пожертвовавший собой ради сыновей и дочерей своих смертных. Но только не оценили дети его страданий – грехи, подобно яду, растекались по некогда священным землям и отравляли их. Туман, несший за собой хаос и разрушения, медленно начинал оседать на траву и крыши домов. Жители деревень, сел и городов не видели, не чувствовали, что скоро все изменится: закрывали глаза и сердца на то, как жестоко умирали императоры, караемые за свои поступки, как неурожайнее становится год за годом, как иссушаются реки и водоемы. Народ думал, что это все просто временные трудности, с которыми можно легко справиться – побольше жечь осенью листьев для перегноя, отчаяннее молиться, строить церкви и храмы, где можно найти единство с Богом.

Испокон веков язычество в Древней Руси считалось чем-то колоссальным – люди почитали богов, а те слышали их молитвы и исполняли волю смертного. Каждый из них нес свой дар как спасение, необходимое для сердец, наполненных страхом перед войной или волнением перед свадьбой.

Люди для каждого бога строили небольшие храмы, делали подношения, чтобы те знали, что смертные не признают иной власти. Правители, которые сменялись один за другим, доживали свой век в гробах – только железная ограда да небольшой могильный холм оставались от некогда могущественных мужей. Разве могут они стать вечной опорой для страны?..

Рожден гол, да таким и умрешь. Рожден один, да и доживешь свой отведенный век по ту сторону в одиночестве. Ты пришел в этот мир ни с чем – и так же из него уйдешь. Сохранишь лишь обрывочные воспоминания у потомков, которые со временем будут забываться, оставив только горсть пепла и несоизмеримую для потерявшейся души горечь отчаяния и разочарования.

Жители Древней Руси верили, что каждый равен перед богами: они не смотрят ни на статус, ни на богатства, ни на внешность – только на душу, которую так легко было осквернить словом или необдуманным действием.

Но все изменилось, когда западное влияние и порочность натуры сгубили богов – Владимир Святой, развивающий связи с Византией, застал, как начинались гонения, создавались поучения против язычников. Приняв христианство в 988 году, он велел изничтожить на корню все, что связано с языческими богами. Люди сквозь слезы и крики, боясь ослушаться приказа Владимира, сносили священные храмы, деревянных идолов, срывали с домов веточки рябины, железные подковы, защищающие от нечистых сил.

Теперь мы все под защитой Божьей. Нечего бояться, коль душа твоя чиста. Создатель – вот кто наш истинный Бог, а те, кто думает иначе, наутро будут гореть на остроконечных деревянных пиках, и это будет напоминанием о том, что не стоит идти против воли единственного святого на грешных землях. Он все видит, слышит и карает за малейшее неповиновение.

Боги, гонимые теми, кто некогда возносил молитвы в их честь, сбегали в леса, прятались в оврагах и скрывались среди мшистых гор. Без почитания их силы стали угасать – кто-то, словно смертный муж, падал замертво и уже не вставал, чьи-то тела терзали медведи и волки, голодные после морозной зимы. Каждое десятилетие умирал один из богов. Люди так и не смогли до конца отступиться от тех, в чью силу верили: втайне молились, вырезали деревянные маленькие фигурки и носили с собой в глубоких карманах, не желая оставлять сакральную тайну дома, но этого было чертовски мало, чтобы вернуть былое величие язычников.

Прошло немало лет, прежде чем последние последователи язычества догнивали свой век в могилах. Осталось всего трое богов – их исхудавшие тела напоминали призрачную оболочку, сквозь которую прорывались кости, череп обтянулся кожей, а ноги местами покрылись мхом – так долго они восседали на промозглой земле, не находя сил сделать и шагу. Они смиренно ждали своей смерти, но она не приходила, словно выжидала, когда смогут язычники сделать последний акт милосердия и помочь Российской империи, которая за столько столетий прошла колоссальный путь развития.

На свет появился тот, кто сможет воссоединить в себе язычество и христианство, как бы сильна ни была тяга уничтожить одно и возродить другое.

И Сатана это знал. Он наконец-то найдет покой и передаст настояния мужу, который сможет перенять бремя ответственности на себя. Первый потомок после смерти принимает истинную личину, наблюдая за тем, смогут ли последователи вывести страну на могущество, власть, непоколебимость или уничтожат ее, оставив только руины и обглоданные кости народа, который был готов на все ради своего правителя?

* * *

Сотни лет спустя

Нищим лишь крохи —
Крупицы спасенья.
Крестьянам – лишь плуг
И времен года теченье.

Монахам святым —
Пост и молитва.
Воинам – копья, мечи
И смерть в славной битве.
Роскошь и злато даны дворянам,
Жемчуг, пиры и вино.
Лишь Владычице светлой
Судьбою иное дано.
Создан мной дар, ключ,
От смертных сокрытый,
В темных глубинах
Геенны добытый.

Нужно лишь темный дар
В руцы белы подать…
А что будет дальше – увы,
Теперь даже мне не хватит сил предсказать.

Мне, кто, как перчатки, меняет обличья,
Лик свой скрывает под маской двуличья,
Прячется в тени и тенью живет,
За грешным или святым все равно кто придет.

Произнеся эти слова вслух, Сатана изогнул смертные губы в усмешке и прокрутил в ладонях небольшую книгу, что была с одной стороны – темная как смоль, с другой – белая, словно первый снег. Он вложил в нее всю свою мощь, чтобы его потомки смогли понять, что не всегда покаяние приравнивается к унижению. Чтобы спасти миллионы людей, нужно признать собственные ошибки.

Такие простые слова, но сколько же веков Сатана ждал их!.. Потеряв всю веру и надежду, падший ангел создал из человеческой кожи книгу, которая станет либо погибелью для Российской империи, либо спасением, что приведет к пробуждению трех богов. Сатана смог спасти их – нашел в лесу тела, укрытые толстым слоем мха. Виднелись только три очертания: мужчина, женщина и младенец, крепко держащиеся за руки. Хватило лишь девяти капель крови, чтобы пробудить былую силу и подчинить их своей воле. Даже во сне боги помнят добро и откликнутся на зов, когда придет время битвы. Или смерти…

Пройдет еще не один десяток лет, прежде чем некогда могущественные существа пробудятся, вернув воспоминания возлюбленной. А пока Сатане оставалось только одно – наблюдать за тем, как его потомки уничтожают Российскую империю, ведя страну к хаосу и разрушению, из-за которых он когда-то пожертвовал своей душой во имя вечной любви.

Глава 2
Григорий Азаров

Ребенок, рожденный во тьме

– Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь.

Мать, сидевшая по правую руку от отца, перекрестила еду – постные щи, грубо нарезанные ломти хлеба и квас, который отец только достал из погреба. Скудный, но достаточно сытный для многодетной семьи обед вызывал трепет – прежде не разрешалось сидеть за столом со старшими, поскольку я то и дело пытался ткнуть кого-нибудь вилкой. Так, чисто от скуки.

Мать, приметившая то, что я не прикоснулся к еде, шикнула и перевела многозначительный взгляд на тарелку с почти остывшим щами. Восторг от того, что я чувствовал себя частью большой семьи, не покидал ни на миг. Моргнув большими глазами, улыбнулся, демонстрируя отсутствие двух передних зубов. Взял ложку в правую ладонь и зачерпнул еду, широко распахнув рот и заглотив все до последнего кусочка. Громко чавкая, начал мотать ногами, поскольку по-другому своего волнения не мог проявить.

– Григорий, немедленно прекрати паясничать.

Отец озлобленно посмотрел на меня и, прихлебывая, закончил трапезу, отодвинув пустую тарелку. Холщовая рубашка серого цвета придавала лицу нездоровый оттенок кожи, от постоянной работы он почти не отдыхал, что и сказывалось на его здоровье. Я замер, словно пойманный в силки зверек, и едва заметно кивнул отцу, который ответил тем же жестом, подводя черту в разговоре.

Весь восторг как рукой сняло. В семье было заведено: как только ребенку исполнялось шесть лет, он имел право сесть за общий стол. Я наконец-то смог перебраться с маленького стола, где сидели младшие сестры, которым два месяца назад исполнилось два года. Андрей, первый по старшинству сын, не был рад новости о том, что теперь все трапезы я буду сидеть с ними.

– Отец, брат еще слишком мал. Он даже молиться толком не умеет.

– И не научится, должно, покуда мы так и будем относиться к нему как к прокаженному.

– Но, отец… Гриша не похож на нас. Он не может выучить ни одной молитвы, будто они стираются из его памяти сразу, как только батюшка в церкви перестает произносить божественную исповедь.

– Помолчи, Андрей. Григорий научится, все приходит с опытом.

Брат в ответ фыркнул, но благоразумно промолчал.

Этот разговор я услышал, когда важно шествовал в столовую. Но даже слова старшего брата не испортили настроения, хотя весь последующий вечер я из раза в раз прогонял их в памяти.

Я доел остывшие щи, ломоть хлеба и выпил кружку кваса, от терпкости которого поморщился и выдохнул через рот. Отец усмехнулся, сестры этого не заметили, увлеченные болтовней, понятной им одним, а мать положила руки по обе стороны от себя на стол.

– Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благодарим тебя за хлеб насущный и воду целительную, которая изгоняет злых духов из душ наших. Будь милостив к детям своим, покуда не примешь нас в царство небесное. Да будет так. Аминь.

Пока она произносила молитвы, я крепко обхватывал пальцами ладони матери и отца, которые словно впали в транс от благодарственных речей Богу. Удивленно выгнул бровь, заметив, как Андрей и сестры прикрыли глаза и наслаждались голосом родительницы – своими словами она словно даровала им защиту от нечистых сил.

Но нужна ли она была кому-либо?

Зло повсюду, в каждом из нас, но кто-то умеет его скрывать, демонстрируя благодать, а кто-то открыто выступает против законов Божьих, выказывая свое отступничество от рая, признавая лишь царство Сатаны.

Все тело покалывало, пока мать произносила молитвы, будто в него вставляли сотни маленьких игл. Когда наши руки отдалились, я вдохнул полной грудью и почувствовал прилив сил, словно кто-то поделился частью своих. Мать встала из-за стола и начала собирать тарелки, поднося к железной лохани, от которой шел пар, грязную посуду. Отец и Андрей сухо поблагодарили за обед и вышли из дома, шумно захлопнув дверь. Брат возомнил себя правой рукой родителя, не догадываясь, что все это лишь притворство. Отец брал Андрея, чтобы тот не мешался под ногами у матери – он то и дело пытался восхвалить себя, принижая других. Наставления матери пропускал мимо ушей и говорил, что лишь слабый духом не выстоит против слов, которые ведутся устами самого Бога.

Несмотря на то что мне через полгода исполнится семь лет, я и то понимал, что слова Андрея – брехня. Бог не разговаривает со своими детьми, не наставляет их, а лишь вкладывает каждому крест, который раб Божий несет до самой смерти.

Мой крест – слушать бесконечную болтовню брата, который то и дело пытается задеть меня при любом удобном случае. Сестры и мать не лезут в наши отношения, и единственная надежда – отец, мнение которого уважали и боялись.

– Тебе помочь?

Я спрыгнул с деревянной скамьи и подбежал к матери, обняв грузную фигуру.

– Нет, Гриша, иди отдохни после обеда и вздремни.

Несмотря на то что мать большую часть времени молчала, нам было хорошо вместе – она то читала сказки, то отправляла в лес за ягодами, давая завет не уходить далеко. Пока я бродил между массивными деревьями и высокой травой, которая цеплялась за штаны и рубаху, мать успевала прибраться в доме, а затем оставляла младших детей под присмотром соседок, чтобы уделить время прокаженному ребенку, когда тот возвращался обратно, если верить словам Андрея, – то есть мне.

Послушавшись мать, я отправился в свою комнату. Рухнув на кровать, накрылся одеялом из овечьей шерсти, не скидывая одежды. Стояла невыносимая духота, даже при распахнутом окне, из которого доносился аромат свежей выпечки с корицей и маком – любимого лакомства отца, которое готовила мать, чтобы его порадовать. Привыкший к теплу и жаре, я накрылся одеялом, оставив лишь нос, чтобы дышалось легче. Сон пришел моментально: глаза налились свинцом, тело расслабилось, и я наконец-то провалился в сладкую дрему.

Я медленно ступал по раскаленной земле, но только тело было не детским – морщинистая кожа на руках, растительность на лице, многочисленные шрамы на груди, ладонях и торсе, напоминающие о грехах, в которых придется покаяться на смертном одре. Вдали виднелся женский силуэт. Я ускорил шаг, но незнакомка засмеялась и скрылась среди обугленных деревьев. Ее звонкий смех отзывался во всем теле, пробуждая давно забытую жажду крови и отмщения. Дернувшись на звук, поймал лишь пустоту и зарычал от безысходности, чувствуя, как прорываются острые ногти из пальцев, а из головы – остроконечные рога, устремленные пиками в небеса.

Все звуки стихли. Подойдя ближе к обугленным деревьям, провел по ним ладонью и прищурился – кора напоминала силуэты мужчин и женщин, лица которых исказила гримаса ужаса. Ветки, служившие своего рода руками, прикрывали грудь, где должно биться сердце, но вместо него – лишь выжженная черная дыра, откуда вываливались жирные черви.

– Григорий…

Резко обернувшись, я встретился взглядом с существом с очень бледной кожей, без волос, ресниц или бровей. Поверх худощавого тела – темная туника, сквозь которую виднелись копыта и лапы, сплошь усеянные густой шерстью. Красивое мужское лицо выделялось благодаря острым скулам, узкому носу и глубоко посаженным зеленовато-голубым глазам. В руках существо держало ладан и церковную свечу, воск стекал по пальцам, два из которых были отрублены.

– Заставь их покаяться, дитя…

Я сделал шаг назад, но споткнулся о корень и упал на спину. Тело парализовало от ужаса, когда тварь откинула свое темное одеяние – густая шерсть стала двигаться, словно живая. Я увидел, что на его груди виднелось изображение девушки, которая тонула, срывая голос на крик.

– Найди… возроди… приручи… Заставь покаяться…

Вскинув массивную лапу, существо вспороло мне грудь и вложило в нутро червей, которые начали прорывать путь сквозь сухожилия и мышцы к сердцу.

Я вскрикнул и подскочил на кровати. Сердце билось где-то в глотке, пот, стекающий по лицу и спине, застилал взор. Я сел на кровати и уткнулся лицом в ладони, пытаясь успокоиться.

Надеялся, что это просто кошмар, но как же ошибался!..

Сон повторился вновь.

Глава 3
Екатерина II

Желанная всеми,

погубленная грехами

Я ступала по каменному выступу, который сужался к выходу. Чертыхнувшись, яростно подобрала пышные юбки и едва проскользнула в проход. Оказавшись по ту сторону душного коридора, который подсвечивался пламенем факелов, вдохнула полной грудью свежий морозный воздух, моментально заполонивший собой легкие.

Снег ласкал слух, когда я ступала по нему босыми ногами, но холода не чувствовала, лишь приятное покалывание. По обе стороны виднелись березы, покрытые инеем. Следы зайцев и волков россыпью покрывали белоснежный покров природы, отчего я непроизвольно улыбалась, вспоминая жизнь до смерти.

Иди, Екатерина, ближе…ближе…

Низкий мужской голос звал, манил, но вселял в душу всепоглощающий ужас. Я знала, что пришло время расплачиваться за все грехи, что совершила на земле, но кто сможет винить меня в том, что я старалась для Российской империи, пыталась поменять уклад, тянущий страну на дно? Никто. Я избавилась от своего супруга, Петра Третьего, как от мусора, что отравлял городские улицы, разлагаясь и наполняя воздух запахом гнили и разложения. Типичный отступник, который потащил Россию по дороге безумного преклонения перед Западом. Он отказался от результатов почти что выигранной Семилетней войны, стремясь разрушить так долго выстраиваемую международную политику страны. Петр мешался под ногами, навязывая свои отравленные думы, которые сочились западными идеями, словно яд с клыков королевской кобры.

Считается ли это грехом? Едва ли. Я спасала страну от уничтожения, порабощения.

Страну или себя, Екатерина? Не смерть ли супруга развязала тебе руки? Оправдываясь ею, ты закрывала глаза на бесчинства и разврат, которые учиняла каждый день своей императорской жизни.

– Прекрати разговаривать в таком тоне с Императрицей!

Ты никто, лишь потрепанная аура, принявшая временное пристанище на земле. Для меня твоя душа – тот самый мусор, каковым ты считала своего супруга.

Вдали я увидела силуэт мужчины, который шел медленно, не торопясь. В руках он держал скипетр и три свечи, воск с которых стекал на снег, оставляя небольшие борозды. Белое одеяние незнакомца вторило оттенку инея на ветках деревьев; борода и волосы, покрытые сединой, развевались на ветру; над головой – нимб. Поравнявшись, Бог посмотрел на меня сверху вниз и брезгливо поморщился, нахмурил седые брови, плотно сжатые губы чуть дрогнули – то ли от усмешки, то ли от раздраженного фырканья при виде меня.

Екатерина…

Бог безмолвствовал, но я слышала каждое слово, произнесенное низким басом.

– Создатель… – Поумерив пыл, припала губами к скипетру – предмету власти императоров.

«У нее гордая поступь и изящный стан. Глаза карие, однако на свету имеют синеватый отблеск. Брови темные, волосы каштановые, удивительной красоты и блеска. Цвет лица свежий, рот красиво очерчен, зубы белые и ровные… Ее манеры грациозны, а все существо поистине имеет царственный вид…» Кажется, так описывал твою внешность Клод Рюльер, Екатерина?

– Именно так.

Жаль, что он видел только земную красоту и не смог разглядеть гниль, которая распространялась по твоему нутру, подобно яду. Великая императрица была слишком увлечена своей персоной, чтобы следовать законам Божьим, и, погрязнув в грехах, породила себе подобных.

Я сжала руки в кулаки и попыталась сдержать гнев, который прокатился по телу ударной волной. Высоко вскинула голову вверх и расправила плечи, показывая, что не боюсь Божьей кары. Создатель, беззлобно усмехнувшись, откинул скипетр в сторону, с усмешкой на губах наблюдая за тем, как мой взгляд оказался привязан к предмету императорской власти.

Не желаешь ли ты раскаяться в грехах своих, дитя?

– У меня нет их.

Правда? Я думаю иначе.

– Положа руку на сердце, вынуждена сказать, что мне все равно, что вы думаете.

Бог не отреагировал на мои колкие слова, только затушил свечи, отчего заснеженную поляну моментально окутал полумрак. Он с силой сжал расплавленный воск в ладонях, с хищным оскалом медленно пошел на меня, не сводя пристального, пронзительного взгляда.

Еще будучи замужем за Петром, ты начала изменять ему, не боясь попасться. Искала отговорки, вешала на супруга ярлыки, чтобы оправдывать свои похождения. И ты, несчастная супруга неверного мужа, нашла утешение в объятиях Григория Орлова, родив ему сына – Алексея Бобринского. Но на этом не остановилась, решила попробовать всех мужчин империи, отбирая их как скот: Потемкин, Орлов, Зубов – видные государственные деятели, разделяющие холодную постель императрицы. Но сколько же их было на самом деле, кто не вошел в историю страны лишь из-за того, что не угодил правительнице в ласках? Бедная Прасковья Брюс, которая «испытывала» ради тебя мужчин, прежде чем те оказывались ночью в покоях грешницы… Какие эмоции испытывала ты в этот момент, Екатерина, – сладострастие, отвращение или гордость?

– Замолчи, – я прошипела, стараясь заглушить голос Бога, который проникал в самые потаенные уголки души и выворачивал ее изнутри, заставляя вспороть кровоточину и покаяться в грехах.

А как ты уничтожала монастыри, словно карточные домики, будто те ничего собой не представляли. В 1764 году выпустила декрет о секуляризации земель. Монастыри теперь снабжались из казны – обитателям было предложено питаться за счет подношений, священные служители сами обрабатывали земли, умирая от голода и истощения, пытаясь добыть себе хоть крошку хлеба, чтобы проснуться утром. Служители церкви платили несоизмеримые с их скромным существованием налоги, лишь бы правители жили в роскоши. Хотела унизить меня, Екатерина? Показать, что на российских просторах лишь ты одна истинная правительница всего живого, желаниям которой все должны следовать?

– Создатель…

– Замолчи, – Бог вскинул руку, призывая к молчанию, – на суде небесном все равны – будь ты императрица или простой крестьянин, который умер от лихорадки или оспы. Не следовало так себя вести, Екатерина, дабы потом не пришлось расплачиваться за собственные грехи. Оступилась, посчитав, что ты здесь Бог и власть. Но ты – лишь материя, которую я могу уничтожить собственными руками.

Я сделала шаг назад, испугавшись такой разительной перемены в Боге. Из Библии знала, что Создатель – помощник, проводник, который примет и отпустит грехи любого, кто покается. Он сможет уговорить душу, чтобы та приняла его царство, освободившись от оков, удерживающих нутро на земле, прекратит цепляться за призрачный образ некогда прожитых лет. Я отступала, с ужасом наблюдая за тем, как Бог распахнул руки и встретился со мной взглядом – из его глаз текли кровавые слезы, рот был изогнут в хищном оскале, а ногти удлинились, став похожими на когти хищника.

Покайся в своих грехах, Екатерина, и прими суд Божий.

Низкий голос Создателя изменился – стал хриплым, будто каждое слово давалось с трудом, появились стальные нотки, от которых по телу пробегала дрожь.

– Я… не могу. Нет вины в том, что я делала то, чего желала моя душа.

Я уперлась спиной в дерево, не сводя пристального, полного ужаса взгляда с Бога, который откинул окровавленные белоснежные одеяния и предстал в своей ужасающей сущности. Это был не Создатель, а демон, скрывающийся под маской благодати.

Тогда утони в слезах грешников, Екатерина – императрица, породившая разврат и отступничество от церкви. Твоим потомкам не суждено прожить долго – бесы придут за ними, расправившись с каждым с такой жестокостью, которой не видел этот свет.

Чьи-то костлявые руки схватили меня за ноги и резко дернули на себя. Я стояла среди заснеженной поляны – и вот уже погружаюсь на дно. Попытки вырваться из хватки не увенчались успехом – костлявые объятия лишь сильнее обхватили лодыжки и рывками начали утягивать навстречу смерти души. Я ощущала все, будто это было наяву, – нутро пожирал страх, воздух покидал легкие с каждым вдохом, ледяная вода окутывала горло.

«Я не виновата… нет».

Последняя мысль перед смертью твердо отпечаталась в разуме. Я прикрыла глаза и позволила провалиться в блаженную темноту, сделав последний вдох.

Глава 4
Григорий Азаров

И проклятые боги услышат твои молитвы

– Богослужение началось со времен Адама и Евы и выражалось в свободном прославлении Бога первыми людьми. Одна из десяти заповедей, говорящая о субботе, подразумевает посвящение как минимум одного дня в неделю Богу, в период Нового Завета – воскресного.

Властный, зычный, словно раскат грома, голос священника отражался от стен. Верующие, как один, стояли и впитывали каждое слово, бормоча молитвы и крестясь. Мужики были одеты в грубые рубашки цвета мокрой земли, черные штаны и высокие сапоги, на которых местами припеклась грязь и виднелись дыры от изнурительной работы в полях. Женщины с замиранием сердца наблюдали за словами священника, устами которого говорил Бог, как они сами же и утверждали. Длинные юбки прикрывали обувь, поверх кофт – вязаные шерстяные платки, на головах косынки из плотной ткани, которые полностью скрывали волосы.

Отец Константин, пожилой мужчина лет шестидесяти, вот уже тридцать лет управлял в селе Усть-Уда церковью Восточно-Сибирской, стоявшей на окраине и покосившейся от постоянных морозов и дождей. Бревенчатые стены местами мокли и покрывались плесенью, которую монашки пытались замаскировать под краской и лаком, но только делали хуже – даже сквозь слои виднелись неровные, грязного болотного оттенка пятна, становившиеся после дождя все больше. Деревянная крыша скрипела и завывала, когда попутный ветер прогуливался между балок. Пол, выложенный неровной каменной плиткой, местами раскрошился и порой до боли впивался в поношенную подошву, доставляя неудобства.

Потолок и стены церкви были усеяны иконами, которые смешались в едином калейдоскопе, но мой взгляд всегда цеплялся за одну – Семистрельную. Пресвятая Богородица при жизни пережила много мучений и страданий, что символизировали семь стрел. Если человек плохо себя чувствовал, он приходил просить защиты и помощи именно к ней.

Я сделал шаг в сторону иконы, но отец схватил меня за шкибот и поставил на место так резко, что я даже не успел понять, что произошло. Встретившись с разъяренным взглядом родителя, опустил глаза в пол и понял, что он недоволен. Чем-то. Снова. Воскресная церковная служба для отца – место, где отдыхала душа. Перед тем как отправиться в церковь, он всем давал наставления: молчать, не отходить от него, не двигаться во время речи служителя храма и желательно не дышать, чтобы не отравлять своим дыханием священные мощи.

Родители стали брать меня в церковь несколько месяцев назад. Когда я оказывался в священных местах, меня окутывал животный страх, что вместо Бога с икон сойдет Сатана и утащит мою душу в преисподнюю. Я не мог объяснить это отцу, прекрасно осознавая, что он за подобное выпорет за печью, накричит, если заплачу, а потом и вовсе отошлет прочь, чтоб не мешался под ногами. Иконы вызывали у меня трепет и страх – истерзанное тело Иисуса, пронзительные взгляды святых, которые будто нашептывали: «Расскажи, Гриша, кто приходит к тебе по ночам. Расскажи всем свой постыдный секрет».

Мать с Андреем стояли чуть поодаль, впитывая каждое слово отца Константина. Мужчина активно жестикулировал, с воодушевлением рассказывая о том, как Сатана покарает каждого за грехи, что совершены на земле. От его слов по коже пробегали мурашки, но не от страха – от предвкушения.

Порой я лежал ночью без сна, представляя, как падший ангел утащит в ад тело и душу Андрея, не упускающего возможности поиздеваться надо мной. Брат то ставил подножку, когда я мог нести с кухни тарелки, чтобы мать разложила скудную еду, то он мог что-то украсть и свалить вину на меня. А что взять с ребенка шести лет, который ведет себя как не от мира сего? Отец после очередной лжи Андрея качал головой, отгонял по неизвестной причине меня прочь в угол, где я мог простоять до утра, пока родитель не сжалится и не отправит поесть и поспать. Слезы обиды жгли глаза, когда брату удавалось затуманить мозги отцу. Мать всячески пыталась приободрить, не словами – действиями: то принесет с работы в поле колосок, то испечет плюшек, посыпав мою сверху сахаром, которого обычно не хватало. Как я мечтал, чтобы остались только она и я… вдвоем…

– Да сбережет Святой Отец души от происков дьявола. Да пребудет с вами целомудрие и Божье благословение. Да будет так. Аминь.

Наконец-то утренняя воскресная проповедь была окончена. Я едва сдержал стон облегчения, но в последний момент вспомнил, что за спиной стоял отец, словно коршун, и выжидал, когда оступлюсь. Ведь больше не на ком срывать злость в семье, кроме как на младшем сыне.

Отец Константин, стоявший около иконы Серафима Саровского, пытался утешить старушку, припавшую к священным мощам и обливавшуюся слезами. Она пеняла на судьбу, что ее сына убили ночью местные пьяницы, которым не на что было купить выпивку. Мне стало жаль женщину, но в глубине души я понимал, что пути Бога неисповедимы – то, что предначертано судьбой, должно произойти. На то воля Создателя.

Заметив, что все разошлись по церкви, ставя свечи и молясь, я тоже последовал примеру прихожан. Отец и мать стояли чуть поодаль и что-то говорили Андрею, который понуро опустил голову и согласно кивал – его лицо покрывал стыдливый румянец, отчего на душе на мгновение стало хорошо. Должно быть, брат вновь неправильно произнес молитву, чем вызвал недовольство отца. И этот сорванец еще пытался в чем-то обвинить меня…

Мотнув головой в осуждении, посчитав это взрослым поступком, я взял худой маленькой ладонью изогнутую свечу, которая лежала в коробочке около иконы Семистрельной, поджег фитиль от другой, расплавил воск на конце и вставил в кандило. Запах ладана и вина ударил в нос, вызвав приступ рвоты, но я смог его подавить, сглотнув горькую слюну. Голова закружилась, ноги подкосились, но я сумел выстоять и, зажмурив глаза, вновь вернулся в реальность, испытывая легкое недомогание.

– Григорий, можно тебя?

Я обернулся и от шока выпучил глаза – ко мне, прихрамывая, шел отец Константин. В его глазах плясали озорные огоньки, а на устах расплылась улыбка, от которой хотелось залезть под канун и не вылезать, пока прислужник Бога не покинет стены церкви. Вместо этого я сделал пару шагов навстречу и, опустив руки вдоль тела, гордо вскинул голову вверх:

– Вы желали меня видеть, отец Константин?

Массивная рука, слишком сильная для столь престарелого возраста, обхватила мое худое плечо и чуть надавила, отчего я чуть не вскрикнул.

– Да, Гриша, да. Я всю службу наблюдал за тобой и видел, как некомфортно тебе находиться в священном месте.

– Нет, я… – начал отнекиваться, боясь, что слова священника будут услышаны родителем, который кидал настороженные взгляды в нашу сторону.

Отец Константин, наклонившись, тихо прошептал:

– У меня есть книга, которая поможет разобраться в священных законах и встать на путь истинный. Но ты не должен ее никому показывать, даже матери, понял?

Я активно закивал – огонек надежды зародился в детской душе: наконец-то перестану разочаровывать главу семейства и смогу произносить молитвы, словно был рожден только для этого. Возможно, отец Константин хочет дать Библию с картинками, или того лучше – книгу о жизни всех святых! Воодушевившись, нетерпеливо стал переступать с ноги на ногу, чем вызвал у священника улыбку на устах. Мужчина вынул из-под рясы маленькую тоненькую книгу в черном переплете и протянул мне. Разочарование тут же окутало нутро, но я удержался от досадливого вздоха и взял подарок в ладони.

– Открой, когда будешь один. Никому ее не показывай, оберегай ценой собственной жизни.

Отец Константин вновь сжал мое худое плечо и удалился, не оборачиваясь. Я удивился поведению священника, но ничего не сказал, лишь отвернулся к кандилу, где догорала свеча. Осмотревшись и убедившись, что на меня никто не смотрит, приоткрыл книгу и шумно втянул воздух через нос.

Кодекс Гигас. Библия Сатаны.

Глава 5
Отец Константин

Покайся за грехи свои, святой отец, и попадет твоя душа в ад

Ступая по промозглой земле, я дул на продрогшие руки, пытаясь скрыться от пронизывающего до костей ветра – осень в этом году стояла пасмурная, отчего каждая вылазка из дома до церкви для моих старых костей была подобно смерти. Суставы ломило, кожа начинала покрываться старческими пятнами, седые волосы напоминали заснеженное облако. Натянув тулуп повыше, я зарылся носом в шерсть и закашлялся, втянув аромат овчины.

Спустя пять сажень зашел на крыльцо и постучал в деревянную дверь, где по ту сторону раздался звонкий женский голос и шаркающие шаги. Непроизвольно улыбнулся и поблагодарил Господа, что послал мне Клавдию – супругу, с которой мы были вместе вот уже сорок лет. Бог не дал нам детей, зато даровал крышу над головой и возможность быть ближе к нему. Клавдия стала прислуживать при церкви – то похлебку сделает, то придет к утреннему молебну и поможет убрать сожженные свечи в коробку, чтобы не мешали прихожанам, желающим поговорить с Господом и рассказать о своих проблемах, молясь о том, чтобы их слова были услышаны.

От дум отвлекла сама Клавдия, которая уже распахнула дверь и, судя по недовольному выражению лица, уже десяток секунд наблюдала за моей рассеянностью. Грузная женщина шестидесяти лет, одетая в серое шерстяное платье до пят с длинными рукавами. На голове – косынка, повязанная под подбородком; в руке – полотенце, покрытое пятнами грязи. Она стала слишком стара, чтобы часто ходить к реке и стирать белье, поэтому зачастую всю мелкую утварь Клавдия просто использовала на износ. Пронзительные серые глаза, широкий нос и россыпь веснушек на бледном лице, которые виднелись даже в такую непогоду.

– Опять задумался? – звонкий и одновременно грозный голос супруги разрезал морозный воздух.

– Прости, стар уже стал, – я пожал плечами и вошел в избу, втянув сладкий аромат яблочного пирога и щей, которые томились в печи, – опять с утра наготавливаешь?

– А как же, – буркнула женщина и закрыла дверь, перекинув грязное полотенце на плечо, – у нас как-никак гости.

– Гости?

Я насторожился и, вцепившись старческими руками в рясу, обернулся на супругу, которая кивнула и бодрой, несмотря на возраст, походкой направилась к печи, где потрескивали поленья. Войдя в глубь комнаты, увидел молодого человека, который сидел с правой стороны от Клавдии и внимательно наблюдал за ее действиями, словно все это было ему в новинку. Я шумно втянул воздух через нос и сжал руки в кулаки, стараясь унять страх, зарождающийся в душе. Молодой человек, будто почувствовав мои эмоции, вскинул голову и расплылся в улыбке, от которой сердце готово было остановиться. Он опирался левой ладонью на трость, вытянув правую ногу вперед, будто в согнутом состоянии она вызывала болезненные ощущения. Одет был в темные фрак, жилет и длинные штаны, плотно прилегающие к телу. На ногах – кожаные, начищенные до блеска сапоги. Даже сквозь такое количество одежды заметным было то, что мужчина худощав. Редкие длинные курчавые волосы черного цвета зачесаны назад, оголяя лоб, покрытый многочисленными морщинами, большие задумчивые зеленые глаза с недоверчивым взглядом. Широкое овальное лицо украшал довольно большой нос и толстые губы. Но, несмотря на несуразную внешность, что-то в нем вызывало у меня животный страх. Я непроизвольно потянулся к кресту, чтобы помолиться и оградиться от зла и демона, но мужчина, склонив голову, изогнул рот в улыбке и мотнул головой, цокнув.

– Отец Константин, думаю, мы оба решили, что не стоит меня бояться. Я просто пришел проверить старого знакомого, разузнать, как у него дела, все ли хорошо в церкви.

Клавдия, которая стояла к нам спиной и была занята замесом теста на пирожки, вскинула взгляд и удивленно посмотрела сначала на меня, а затем на гостя.

– Так вы знакомы? А что ж вы утаили этот факт? Я-то думала, вы какой богатый прихожанин, готовый пожертвовать содержанием на обустрой церкви.

Я шикнул на супругу, но она лишь отмахнулась, как от назойливой мухи. Порой Клавдия не умела держать язык за зубами, говоря то, что ей вздумается, зачастую ставя в неловкое положение. Мужчина медленно перевел взгляд с меня на супругу, которая моментально стушевалась и опустила глаза на тесто, начав месить с такой силой, что, казалось, от него не останется и крошки, – лишь звуки ударов отражались от стен.

Дом представлял собой простую черную избу с холодной горенкой. Печь была глинобитной, без дымовых труб, с одним только кожухом сверху над устьем. Единственная комната и пристрой освещались лучиной, стены со временем покрылись сажей, которую Клавдия раз в месяц смахивала веником. Из мебели – полати, стол, скамья и пара стульев. Кровати не было, лишь лежбище, устроенное из соломы. В изголовье подкладывалось полено, а на него – подушка, набитая также соломой. Накрывались мы всей имеющейся домашней одеждой, покуда нам не выделили овечьи одеяла, согревающие холодными ночами старческие кости.

– Мы можем с вами поговорить наедине? – спросил я едва слышно, чтобы супруга не грела уши и не унесла за пределы дома новую сплетню.

– Разумеется. Только если ваша супруга оставит нас, – произнес мужчина, обращаясь ко мне, но не сводя пристального взгляда с Клавдии, которая вся сжалась и всячески старалась не смотреть на незваного гостя.

Той не пришлось повторять дважды. Клавдия, яростно откинув замешанное тесто в миску, накрыла его полотенцем, пододвинула ближе к печи и вышла из комнаты на улицу, тихо прикрыв за собой дверь. Но наверняка оставила заслонку, чтобы подслушать.

– Зачем вы пришли?

– Вы передали Грише то, что я просил?

– Да, – тихо произнес я, боясь, что Клавдия подслушает наш разговор и разнесет это по всему селению.

– Он принял ее?

– Мальчик не успел понять, что я ему отдал. Вручил и сразу ушел.

– Прекрасно.

Мужчина облокотился о стену и вытянул вторую ногу, кинув трость рядом с собой на пол – та с гулом упала и отскочила в сторону. Я сморщил лицо.

– Боитесь меня, отец Константин?

– Пытаюсь понять, что вы сделали, что я согласился помочь? Как вас зовут?

Мужчина улыбнулся, обнажая белоснежные зубы, среди которых выделялись два клыка:

– У меня нет имени.

Я нахмурился и пару раз моргнул:

– Невозможно. У каждого оно есть. Вы…

Я замолчал и отступил назад, когда мужчина встал. Ему не нужна была трость для передвижения – плавными, хищными движениями он подошел ко мне и склонился. Он был на пол-аршина выше, отчего я запрокинул голову и уставился в бездонные гипнотизирующие глаза.

– У меня множество имен, но ни одно не выражает суть. Множество лиц, но я безлик. Каждому вижусь так, как захочу: женщиной, мужчиной, ребенком – неважно. Главное лишь то, что мое присутствие обнажает пороки, таящиеся в душе грешников.

– Я безгрешен, – затараторил я, схватившись за крест в надежде, что это спасет меня от лукавого, – прислужник Бога, его проводник к людским молитвам и душам.

– О нет, отец Константин. Как раз таки вы – грешник, скрывающийся за маской добродетели и покаяния Господнего. Ваша душа прекрасно подойдет в качестве трофея, который будет алмазом в моей коллекции.

– Не знаю, кто вы, но призываю остановиться и перестать запугивать человека, приближенного к Богу! Всевышний все видит и покарает вас за подобные деяния! – я повысил голос, который дрожал от страха. Мужчина всем своим видом показывал, что не пугают подобные речи, – руки были сложены на груди, взгляд зеленых глаз пронизывал насквозь, будто он пытался дотянуться до самых потаенных секретов души.

– Меня? Покарает? Ох, ради Сатаны, этот немощный старик и пальцем меня не тронет.

Я закричал, когда заслонка печи отъехала в сторону, показывая взору языки пламени, которые извивались, набрасываясь на поленья. Боль в груди заставила согнуться и захрипеть. Я пытался сделать хоть один вдох, но при каждой попытке резало по сердцу, отчего слезы хлынули из глаз. Мужчина одним движением руки заставил входную дверь, где стояла Клавдия, захлопнуться, обернулся через спину и улыбнулся.

Темные силуэты, очертания которых я не смог увидеть до конца, рябью пошли по стене, напоминая танцующих девушек. Но чем больше удавалось смахивать слезы и открывать взор, тем сильнее страх цеплялся за душу своими когтистыми лапами: по дереву, перескакивая со стен на потолок, ползали бесы – их рваные, будто надкусанные чьей-то массивной пастью, тела изогнулись, конечности вывернулись под углом, обнажая прогнившие кости, из широко распахнутых пастей вываливались раздвоенные языки, с которых стекала вязкая темная жидкость. Острые когти оставляли глубокие борозды на стенах и потолке.

Боль в груди отступила так же быстро, как и появилась. Выпрямившись и сделав полноценный вздох, я почувствовал себя куда лучше, пока передо мной не возник бес, который выставил изогнутые рога. Мужчина схватил существо за один из них и резко дернул в сторону, отчего тварь взвизгнула и начала размахивать изуродованными конечностями в воздухе.

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь. – Пробормотав молитву, я откинул полы рясы в стороны и вцепился ладонями в крест, где был распят Иисус. Яростное бормотание отражалось эхом от стен, но его перекрывали крики и насмешки чертей, тела которых свешивались с потолка и стен, будто они были прибиты туда.

– Это не поможет, отец Константин. Где же были твои молитвы и Бог, когда я предложил отдать книгу мальчишке за мешок золота? Почему Господь не откликается на зов, когда так велико отчаяние? Я неспроста выбрал тебя, нет… – Мужчина сделал шаг вперед, прижав меня к стене, я слышал его слова словно сквозь толщу воды, всматриваясь в безжизненные глаза черта, где сквозила ненависть ко всему живому. – Сребролюбие – жадная любовь к деньгам – видно за версту, как маяк в спокойном море. Стоило лишь предложить побольше – и ты передашь все, что только скажут: запретную книгу, рожденного вне брака ребенка на кладбище; оставишь младенца на каменной холодной плите умирать. Твоя жена на протяжении сорока лет задается вопросом: почему же Бог не дал вам детей? А ты хоть раз пытался рассказать ей правду? Объяснить, что это плата за грехи?

Смех бесов волной прокатился по комнате, заставив меня зажмуриться и вжаться сильнее спиной в стену. Но мужчина продолжал, понижая голос и подходя ближе. Шаг – и я почувствовал, как его волосы скользнули по моему лицу.

– Твоя первая любовь… Анна… Лучезарная девушка с кожей словно парное молоко, а волосами цвета солнца. Один ее взгляд заставлял сердце биться чаще. Похоть, что цвела внутри, не могла бороться со здравым смыслом. Ты изнасиловал Анну, опоив ее. А когда она забеременела, отказался от ребенка. Опороченной девушке больше ничего не оставалось, как сброситься со скалы, обрывая две жизни. Ты взываешь к молитвам, поклоняешься Богу, но сам погряз в грехах, которые станут лакомым куском для чертей, готовых разорвать тело на части, лишь бы добраться до прогнившего сердца. Узнай Клавдия правду тогда, перед алтарем и крестом Господним, согласилась ли бы она связать свою жизнь с убийцей?

– Я не убийца… я не заставлял ее сбрасываться… я лишь хотел…

– Ты хотел удовлетворить собственную похоть, – холодно произнес мужчина. – Каждая жизнь подходит к концу. Умирая, душа должна предстать перед судом Божьим, чтобы определить свою дальнейшую судьбу – обрести либо вечную жизнь, либо вечное наказание.

– Нет… нет!

Но в это же мгновение, будто вышибли весь воздух из легких, тело стало невесомым, словно воспарило над землей. Покой, умиротворение окутывали со всех сторон, но как только я открыл глаза, то закричал что было сил – передо мной было множество котлов, которые стояли на демоническом огне, они были сплошь усеяны рытвинами и царапинами, не принадлежавшими человеку. Души стонали от боли и вскидывали костлявые руки ввысь, пытались выбраться из клетки, что было заведомо невозможно – около каждого котла стоял черт, в лапах которого была плеть, объятая огнем: удар – и грешник кричал, рухнув на железное дно, второй – и стоны, доносившиеся со всех сторон, притихли, лишь слабые отголоски слышались где-то вдали.

Кто-то схватил меня за рясу и потащил по узкому коридору, наполненному котлами, где горели и варились грешники. Удар – и спина отозвалась болью. Железное дно накалялось, сжигая одежду. Когда я остался нагой, кожа начала покрываться волдырями и лопаться.

Нет, этого не может быть… Я же служил Богу… я заслужил место в раю!

В следующее мгновение удар огненной плети рассек кожу на спине, заставляя рухнуть на колени и закричать. За первым последовал второй, третий… После тридцатого я сбился со счета, и мой голос, полный боли, страданий и агонии, присоединился к мукам грешников, что сливались воедино, подобно церковному хору.

Глава 6
Клавдия

Сплетни порождаются

злыми языками

Выйдя из избы, я оставила небольшой зазор, чтобы слышать разговор Константина и мужчины, с которым супруг, оказывается, был знаком. Поначалу слышались обрывки фраз, а затем дверь захлопнулась, вероятно, от порыва ветра. Я пыталась отворить ее, но не удавалось, будто кто-то держал ручку с обратной стороны. Раздался смех, отчего пришлось прижаться ухом к двери, чтобы хоть что-то расслышать. Не прошло и минуты, как она распахнулась и на пороге появился тот самый незнакомец – пришлось отшатнуться и выпрямиться, чтобы не выдать себя.

Когда мужчина впервые появился на крыльце нашего дома, он прихрамывал на одну ногу – теперь же не было никаких следов недуга. Я сощурилась, но незнакомец лучезарно улыбнулся и жестом пригласил войти внутрь. Поправив прическу сквозь платок, я вошла в избу и замерла. На полу лежало безжизненное тело Константина: глаза устремлены ввысь, руки сложены, словно в молебне, а ряса была вся в крови. Кожа словно покусана, покрыта мелкими рытвинами, а крест, который священник всегда носил с собой, валялся в углу комнаты, поблескивая в солнечных лучах.

– Хотите о чем-то спросить меня, Клавдия, не так ли?

Вкрадчивый шепот послышался совсем рядом, отчего я отпрянула и взвизгнула. Развернувшись и схватив с плеча полотенце, которое так и не удосужилась снять, замахнулась и ударила им мужчину по плечу. Он не сдвинулся с места, лишь принялся расстегивать фрак и закатывать рукава, как врач перед операцией.

– Что вы делаете? – истерично спросила я, сделав шаг назад.

– Очищаю землю от злых языков.

– Простите?

– Бог простит. – Мужчина улыбнулся и резко подался телом вперед, схватив меня за плечи. Повалив на пол, он коленями прижал мои руки к полу и потянулся ладонями к печи, где на выступе лежал разделочный нож. – Больно не будет. Наверное.

Он с невероятной силой распахнул мой рот и схватился за язык. Замахнувшись, мужчина отрезал часть плоти и кинул ее в горящую печь – та зашипела, взметнув языки пламени ввысь. От боли тело парализовало, и мужчина, воспользовавшись случаем, встал и отряхнулся, будто ничего не произошло. Глотку обжигала кровь, которая смешивалась с моими слезами.

– Вы с ним действительно сто́ящая пара. Только ты пока не заслужила смерти. Живи и молись, чтобы Сатана не пришел по твою душу, Клавдия.

Мужчина вышел из избы. Всматриваясь в деревянный, местами прогнивший потолок, я плакала и спрашивала у Бога, чем заслужила подобное. Но он молчал. Перед тем как провалиться в блаженную темноту, я была готова поклясться, что слышала смех и видела темные силуэты, которые прыгали по стенам и потолку.

Глава 7
Андрей Азаров

Желание владеть всем приводит к катастрофе

После церкви мы пошли домой. Из-за непогоды не удалось дойти до ближайшего полуразвалившегося рынка за сахаром и маслом – любимым лакомством нашей семьи. Вспомнив вкус свежеиспеченного хлеба, который мать только что достала из печи, я почувствовал, как рот наполнился слюной. Мы клали на выпечку кусочек масла, он медленно таял и впитывался в приготовленное тесто, наделяя его сливочным вкусом, а затем посыпали хлеб сверху чайной ложкой сахара.

Зайдя за порог обветшалого дома, отец, как глава семейства, первым снял рваные сапоги, поставил их в угол и пошел в столовую, посреди которой стояло железное ведро с чистой водой для мытья рук. Рядом – покосившаяся табуретка, где лежал брусок хозяйственного мыла, от запаха которого едва удавалось подавить рвотные позывы. Мать зашла следом, ей нужно было раздеть сестер, чтобы те, играясь, не растащили грязь по всему дому.

Последним в дом зашел Гриша. Его цепкий взгляд хватался за движение каждого, будь то отец, который уже уселся во главе стола в ожидании горячей похлебки после морозной стужи, или сестры, смеявшиеся и гонявшиеся друг за другом. Мать, смиренно опустив голову, прошлась до угла столовой, отворила заслонку в печи, пошевелила кочергой угли и подкинула пару дров, чтобы разжечь огонь. Поленья радостно зашипели, одаривая стены, которые местами продувались, теплом, в то время как женщина взяла со стола глиняный чугунок и поставила его в жерло пламени. Пока похлебка подогревалась, мать нарезала большие ломти хлеба, который успела испечь с утра. Открыла бочку с соленьями, выложила помидоры и огурцы на тарелку, на которой виднелись сколы, и отнесла за обеденный стол.

Отец, не дожидаясь, когда другие члены семьи соберутся вместе, взял кусок хлеба, огурец и, откусив, громко зачавкал. Мать и сестры, привыкшие к подобному, не обращали внимания на его грубость и своеволие, а вот Гриша, стоявший в углу комнаты, не сводил с отца презрительного взгляда – голубовато-зеленые глаза следили за каждым движением родителя, будто пытались остановить жест руки.

Я нарочито громко прокашлялся, чтобы привлечь внимание отца, но вместо этого встретился взглядом с братом, на лице которого расцвела детская, наивная улыбка, совершенно не вязавшаяся с действиями – он сжал детские ручонки в кулаки, чуть вздернул голову, будто вот-вот ринется в драку.

– Отец, мы можем поговорить? – хрипло произнес я, прекрасно понимая, что скорее получу по шее, нежели отец согласится перекинуться парой слов.

– Ты не видишь, чем я занят, Андрей? – отец произнес имя с таким холодом, что волосы на загривке встали дыбом. Нужно было что-то срочно придумать, поэтому первое, что пришло на ум, было…

– Это касается отца Константина.

Даже мать замерла, перестав стряхивать крошки от хлеба со стола в ладонь. Кинув беглый взгляд через плечо, она мотнула головой, расстроенная моим поведением: никто из домочадцев никогда не отвлекал отца от трапезы разговорами, учитывая, что отец уважал только две вещи в своей жизни – еду и церковь, в которую заставил ходить детей и супругу. Родитель шумно проглотил кусок хлеба, почти не прожевывая, и посмотрел на меня зло, разочарованно.

– Ну?

– Не при всех, – сказал я тихим голосом, сожалея, что во все это ввязался.

«Не мог подождать полчаса, дурак». – Мысленно проклиная себя, я удивленно выгнул бровь, когда отец встал из-за стола и последовал в другую комнату, схватив попутно меня за шкирку, как нашкодившего котенка. Почти что насильно впихнув внутрь, мужчина скрестил руки на груди и вскинул голову вверх, призывая начать разговор.

– Дело в том…

– Не мямли, как девчонка.

Я на мгновение закрыл глаза, чтобы произнести речь, которую подготовил в голове, и быстро, стараясь не запинаться, выпалил:

– Гришу следует отправить в пансионат. Видел, как он неравнодушен к иконам? Отец Константин дал ему какую-то книгу, должно быть, Библию – наверняка увидел в нем потенциал. Возможно, по истечении времени брата взяли бы прислуживать в какой-нибудь монастырь, и его жалованье смогло бы вытащить нашу семью из нищеты.

Я продолжительно выдохнул через нос, чувствуя, как глотку жжет от потока слов. Переведя дыхание, внимательно стал всматриваться в суровые черты отца, которые медленно начали разглаживаться на изнеможенном лице.

– О какой книге ты говоришь?

– Темная, маленькая такая. Мне показалось, что она была похожа на Библию, вероятнее всего, детскую. Можем завтра сходить вместе с тобой к отцу Константину и все разузнать – вдруг чем поможет, посоветует пансионат, где нужны мальчики для обучения.

Отец молчал, а узел, разрастающийся внутри меня, становился все туже. В ушах зазвенело, ладони покрылись потом, а сердце того и гляди грозило выпрыгнуть из груди от молчания родителя.

– Что ж, можно попробовать. Схожу к отцу Константину и все уточню.

Отец обогнул меня и сделал пару шагов, но прежде, чем выйти из комнаты, внезапно положил свою ладонь на мое плечо и сжал его:

– Ты хороший брат, Андрей. И сын тоже.

Отец убрал руку так же резко. Выйдя из комнаты, он оставил меня ликовать в душе: Гриша скоро уедет в пансионат, а с младшими я разберусь сам. Никто и ничто не остановит меня перед тем, чтобы стать единственным ребенком в семье Азаровых и завоевать уважение отца, который найдет во мне опору в старости.

Глава 8
Григорий Азаров

Увидь сущность, которая решит

исход божественной битвы

Я даже не силился скрыть свою неприязнь, росшую к Андрею, словно ком снега, скатывающийся с высокой горы. Когда он и отец вышли из комнаты, я скользнул взглядом по брату и сощурил глаза, отчего тот поспешно отвел взгляд и сел по правую руку от главы семейства, чем вызвал удивление на лицах всех домочадцев. Мать сидела, плотно поджав губы и почти что не касаясь еды, сестры понурили головы и лениво водили местами заржавевшие ложки по тарелкам, ударяя железом по стеклу, что вызывало волну раздражения.

Стеклянные тарелки – единственный подарок от бабушки и дедушки по материнской линии. Когда мать влюбилась в отца и попросила дать благословение на брак, они отказались, ссылаясь на то, что негоже девушке из богатой семьи якшаться с отбросами. Но мать всей душой желала быть с любимым мужчиной и даже отреклась от семьи, забрав с собой посуду, как своего рода неповиновение перед судьбой и словами старших. Сожалела ли она о содеянном? Сложно сказать. Мать никогда не жаловалась, но безжизненный взгляд и замедленность в движениях выдавали тяжесть гнета, который она несла с гордо поднятой головой, ломаясь с каждым днем все сильнее.

Я старался не привлекать внимания и молча ел свою порцию, чувствуя, как что-то поменялось в отце. Он никогда не проявлял чувств, и все давно привыкли к его отстраненности и холодности к собственным детям. Изредка глава семейства мог взять на руки дочерей, которые лет через четырнадцать станут невестами для какого-нибудь зажиточного крестьянина или, если повезет, бродячего купца, что увезет девушку из бедноты к лучшей жизни.

Тишина, повисшая в воздухе, напоминала кисель, затвердевший от того, что в овсяное молочко добавили слишком много меда и забывали периодически помешивать. По спине бежали мурашки, истинную природу которых я не мог понять. Краем глаза заметил, как небольшая тень отошла от стены и безобразной кляксой встала позади отца, проведя изуродованной культей по его шее, будто перерезая горло. Шумно сглотнул и не смог оторвать взгляда от твари, которая подошла и повторила свой жест на всех членах семьи, кроме матери – его взгляд, полный сострадания, мимолетно прошелся по сгорбленной фигуре женщины. Существо мотнуло головой – у него не было ни глаз, ни рта, лишь темный овал, сквозь который пробивались вверх два изогнутых остроконечных рога. Когда взгляд перешел на меня, тварь почтенно поклонилась и, готов поклясться, улыбнулась – там, где должен был быть рот, истерзанная смоляная кожа растянулась.

– Григорий, куда ты смотришь?

Я вздрогнул и перевел взгляд на отца, который пытливо рассматривал мое лицо, нахмурив брови. Он крепко сжимал между пальцев ложку, чуть склонив голову набок. Андрей, что сидел по правую руку, довольно усмехнулся и едва заметно подтолкнул главу семейства в бок – мол, я же говорил.

– Все хорошо, отец, показалось, будто волки воют.

Я кинул беглый взгляд на тварь, медленно отступающую к стене, будто она пыталась задержаться подольше и послушать, как же будет продолжать искусно врать шестилетний ребенок, которому с раннего детства говорили, что Бог не терпит неправды.

– Волки? В такую погоду даже они не сунутся из леса, чтобы найти добычу и полакомиться.

– Да, отец. Ты прав. Должно быть, просто устал после утренней службы, и померещилось всякое.

Отец оставил мои слова без ответа. Мы доедали в полной тишине, а затем он грубо схватил Андрея за локоть и почти что насильно вытащил из-за стола, что-то яростно прошептал и, мотнув головой в сторону двери, безмолвно заставил последовать за ним. Никто не обратил внимания на эту перепалку – не хотели вмешиваться, боясь получить нагоняй.

– Матушка, благодарю за обед. Мы с отцом отойдем по делам, в течение двух часов должны вернуться домой. Будь добра, растопи печь посильнее, а то дома стало прохладно, как бы не схватить какую хворь.

Андрей, почувствовав себя хозяином и главой семейства, произнес эти слова гордо, надменно, но весь эффект испортил отец, который уже стоял в дверях и ждал нерадивое дитя, – мужчина рявкнул на наследника, отчего тот стыдливо вжал голову в плечи, быстро накинул тужурку на плечи и вышел из дома.

Мы переглянулись с матерью, но не обмолвились и словом. Я наконец-то дождался, когда отец и Андрей уйдут из дома, – их присутствие вгоняло в меланхолию. Постоянно казалось, что, будь их воля, они посадили бы меня на цепь и потешались, каждый раз тыкая, как нашкодившего котенка, что я не такой, другой, отличный от них. Но разве это порок, проклятие Бога, если не похож на других, кто замаливал свои грехи, стоя на коленях перед иконами, вторя слова молитвы и сжигая свечи, пламя которых никогда не сможет очистить душу от тьмы, вцепившейся изуродованными культями в самое сердце, вырывая окровавленные куски плоти?

Я не стал спрашивать разрешения у матери удалиться с кухни. Молча взял свою тарелку, поставил на печь, чтобы мать потом смогла помыть посуду после обеда. Тарелок и ложек у нас было строго по количеству членов семьи, поэтому если не мыть сразу, то кому-то пришлось бы голодать или доедать остатки после того, как отобедают остальные. Мать никого не подпускала к мытью посуды, боясь, что кто-то может разбить ее, – только сестры подносили стеклянные емкости, чтобы хоть как-то помочь по хозяйству, несмотря на свой двухлетний возраст.

Я почти что бегом влетел в свою комнату, захлопнул дверь и забрался с ногами на кровать, достав из-за пазухи рубашки черную книжку, которую всучил перед уходом из церкви отец Константин. Это не было на него похоже – зачастую молчаливый, с надменным взглядом и алчным блеском в глазах, слуга Бога никогда не обращал на меня внимания, предпочитая игнорировать дитя, которому становилось плохо в церкви, лишь бы тот не мешал довести службу до конца.

Я сжал черную тонкую книгу в руках и почувствовал какой-то трепет в душе, который не испытывал даже перед сном, когда мать приходила рассказать сказку. Каждую ночь она продолжала сказ на том месте, где остановилась вчера, чем вызывала еще больше радости, а я каждый раз умолял Бога, чтобы завтра пришло как можно быстрее, чтобы узнать продолжение.

Но сейчас не было радости, ожидания – будто кто-то скребся по нутру и пытался вырваться наружу, предстать перед миром и показать себя. Сосчитав до трех, я резко распахнул книгу, но ничего не увидел – лишь белые листы, которых было порядка сорока. Яростно пролистав каждый, чуть ли не взвыл от недовольства и замахнулся, чтобы отшвырнуть ненужный груз в угол комнаты, но острые основания царапнули кожу и окропили белоснежные полотна кровью. Я выронил книгу на кровать, но пара капель алой жидкости успела попасть на страницу, где начали проявляться рисунки и слова на неизвестном языке, и существо, изображенное там, я узнал сразу.

Упырь – создание худощавое, безволосое, с выступающими суставами. Кожа чудовища – бледно-голубая или зеленоватая. Пальцы на руках длинные, оснащены когтями с трупным ядом. Глазные резцы удлинены по отношению к остальным зубам.

Тела этих существ начинают разлагаться с момента обращения, и первыми страдают внутренние органы. Несмотря на цельный облик, от упырей исходит стойкий запах гниения. Со временем нечисть иссыхает, исчезают губы и веки.

Вера в упырей связана с представлениями о существовании двух видов покойников: тех, чья душа после смерти нашла упокоение на «том свете», и тех, кто продолжает свое посмертное существование на границе двух миров. Считалось, что упырями становятся люди, бывшие при жизни оборотнями, колдунами, или же те, кто был отлучен от церкви и предан анафеме (еретик, богоотступник, некоторые преступники, например маньяки). Также упырем мог стать погибший насильственной смертью, совершивший самоубийство, некрещеный младенец, подвергшийся нападению упыря или даже поевший мясо животного, на которое напал упырь.

Я водил пальцами по изображению твари, смотревшей прямо на меня и пожиравшей плоть мужчины – его руки и ноги были вывернуты под углом, сломанные кости остроконечными пиками разрывали плоть и светились в солнечных лучах. Пустые глазницы, оторванный нос, вместо которого кровавый обрубок, губы, искромсанные неровными острыми зубами упыря. На месте сердца зияла дыра, а сам некогда пульсирующий орган лежал в нескольких метрах – около него уже начали собираться восставшие из могил живые мертвецы, желающие полакомиться гниющим страдальцем.

На миг показалось, что мужчина дернулся в объятиях упыря. Отскочив, я протер глаза руками и осторожно наклонился к книге, пытаясь выявить первые признаки моего сумасшествия, но ничего не произошло – жертва продолжала безвольно лежать на земле, тварь пожирала плоть страдальца. Я смотрел на картину несколько ударов сердца, прежде чем она начала растворяться на белоснежном покрывале листов. Пятая страница. Когда изображение пропало, я отсчитал и загнул небольшой уголок, чтобы не забыть.

Я осторожно взял книгу за край и перевел ее на солнечный свет, в глубине души надеясь, что она сгорит в агонии моего отчаяния и страха. Понимал, что это всего лишь чья-то злая шутка и что от этого проклятого манускрипта надо избавиться, и как можно скорее. Обхватив книгу обеими руками, я пытался прислушаться к ощущениям, которые, будто по велению высших сил, не отзывались, когда я соприкасался с демоническим постулатом, – но затем страх отступил, оставив любопытство, желание узнать, про какую еще нечисть могу прочитать.

Я хотел выкинуть книгу: взять лопату, которой едва ли смогу орудовать, закопать в рыхлую, продрогшую от первых заморозков землю и забыть навсегда про злую шутку отца Константина, – но не мог. Будто кто-то насильно пытался вложить в голову мысль о том, что надо беречь, таить от чужих глаз, умов, которые не смогут постигнуть все могущество и судьбоносность страниц. Руки тряслись от волнения, но в итоге я судорожно выдохнул и вновь засунул книгу под рубашку, чуть опустив ее, чтобы родные не смогли ничего заподозрить. Накрылся одеялом с головой и задремал, пропустив первый снег, который принес за собой разрушение.

Глава 9

Примеряя чужое тело, будь готов

перенять на душу грехи, как собственные

Натягивать кожу отца Константина на свое тело было болезненно и неприятно – она никак не хотела растягиваться и всячески норовила порваться. Я осторожно обволакивал живой материал сначала вокруг ног, рук, тела. Но вот дело дошло до лица, я встал перед зеркалом и зашипел, когда небольшой участок кожи все-таки порвался.

– Эти глупые людишки даже не могут шкуру потолще наесть! – произнес я, чуть ли не взревев. Спустя долгие десять минут наконец-то удалось наложить лицо отца Константина на собственное, чтобы невозможно было отличить. Кожа сковывала движения, но деваться некуда – сегодня моей жертве просто необходимо быть в церкви и выслушать наставления отца Гриши, а также его брата, в котором злости и зависти было больше, чем во всем утреннем приходе на молебне. Надев рясу и повесив поверх крест, почувствовал, как шеи коснулось легкое удушье, отчего закашлялся и выплюнул горькую слюну на окровавленное тело священника, от которого остались лишь мышцы, суставы, кости, глазницы с лопнувшими сосудами и местами пожелтевшие зубы.

Клавдия, уцелевшая супруга Константина, сбежала из дома сразу же. Какая жалость! Она не видела, как я, когда вернулся после прогулки, помогающей проветрить мозги, потрошил ее мужа, словно цыпленка, с точностью хирурга срезая кожу. Возможно, я доберусь до болтливой старушки чуть позже, а пока даже сейчас ощущал отчетливый запах страха, отзывающегося во всем теле приятными ломотой и истомой.

Бесы, которые истошно вопили и цеплялись когтями за стены и потолок, ждали приказа пировать. Они боялись подходить ближе, зная, что одно мое касание может уничтожить их. В глазах тварей стояло нестерпимое желание и голод. Разве я мог оставить своих питомцев без лакомого куска плоти грешника?

– Пируйте, мои дети. И не оставьте ни единой кости от священника.

Я вышел из дома под сопровождение радостных криков бесов, напоминающих вой волков и смех шакалов. Вдали замелькала церковь, послышался звук колоколов, от громкости и мощи которого вспорхнули птицы, сидевшие на ветках. Пока я шел в священное место, пошел снег – сначала пара снежинок, кружась в воздухе, робко упали на рясу и растаяли, но когда зашел внутрь, то непогода разыгралась не на шутку – завьюжило, холодный ветер пронзал тело до костей.

Черти воюют в аду, не иначе.

* * *

– Анна, будь добра, убери с порога огарки свечей. Они будут мешать прихожанам и вызывать недовольство в священном храме Бога.

Я опустил руки вдоль тела и едва заметно поклонился монахине, боясь, что кожа предательски может разойтись на спине и отвалиться. Старушке было лет шестьдесят, она была облачена в черные одеяния, поверх которых виднелся белый фартук, повязанный на плечах в тугой узел. Светлого оттенка косынка скрывала пепельные волосы; лицо, покрытое глубокими морщинами, не потеряло привлекательности, присущей настоятельнице в молодости. Почти что выцветшего оттенка глаза едва сохраняли голубоватую оболочку; чуть вздернутый вверх нос, плотно поджатые губы, около верхней виднелась родинка, напоминающая дождевую каплю. Монахиня молчаливо исполнила просьбу, забрав небольшую деревянную коробку с огарками свечей, и удалилась, даже не кинув взгляда в мою сторону.

Я давно наблюдал за настоятельницами этой церкви, и, к счастью или сожалению, ни в одной из них не было ни намека на пороки, за которые можно наказать и отправить на суд праведный. Все как одна всей душой верили и любили Бога, который подпитывал собственные силы преданностью своих смертных подданных.

Между лопаток будто заскребли когти сотни бесов. Я в последний момент подавил улыбку, расползающуюся по лицу, словно яд по венам, и обернулся, увидев, как сквозь бушующую непогоду пробирается мужская чета семьи Азаровых. Ефим, отец Григория, поджал голову и пытался рукой прикрыться от снега, который норовил пробраться через одежду и окутать тело своей устрашающей холодностью. Рядом семенил Андрей, жадно хватающий морозный воздух ртом, едва поспевая за родителем. Нельзя было не заметить сходства отца и сына – у обоих черствые сердца и изничтоженная душа, которая не испытывала никаких чувств, кроме зависти и гнева. Но если Ефим со временем научился контролировать их, то Андрей едва ли мог управляться с грехами, выказывая их как великий трофей.

Я не запоминал лиц – не было необходимости. Главная способность заключалась в том, что душа, обнажаясь перед прислужниками ада и рая, показывала истинную сущность каждого смертного, и чем больше грехов поселилось в его нутре, подобно рою саранчи, тем более ужасающей она была.

На крыльце церкви послышались мужские голоса, которые о чем-то спорили, удар сапог о деревянный настил, позволяющий стряхнуть снег с обуви. Дверь со скрипом открылась, и зашли Андрей и Ефим. Мужчина при виде меня поджал губы и сухо кивнул. В нос ударил едкий запах вины – жженая свеча, тлеющий фитиль которой отравлен мышьяком. Андрей был более сговорчив – учтиво склонил голову и поприветствовал, припав губами к перстню на моей левой руке. Я едва сдержал стон раздражения, увидев, как аура мальчишки разрасталась и превращалась в обезображенное существо, вместо сердца – дыра и огромный червь, который прогрызал плоть дальше. Тварь с каждым укусом становилась толще – шкура была покрыта бледной слизью, движение давалось ему все сложнее, а голод становился сильнее.

– Ефим, Андрей, что привело вас ко мне в такую непогоду?

Отец и сын переглянулись, и глава семьи вскинул голову вверх, призывая отпрыска отойти и не вмешиваться в разговор. Дождавшись, когда Андрей отойдет к иконам и начнет молиться, Ефим шумно выдохнул и теперь смотрел куда угодно, но только не мне в глаза. Тишина угнетала, но я не торопил мужчину, поскольку и без слов прекрасно знал, с какой целью он оказался на пороге церкви в такую непогоду. Прошла минута, две, три – и терпение начало иссякать, подобно перевернутым песочным часам, выжидая момент, когда последний золотистый кристаллик опустится на дно. Не выдержав, я спросил учтиво и вежливо – так, как мог, но судя по тому, как дернулись лицо и кадык Ефима, вышло паршиво.

– Вы хотите поговорить по поводу Григория, не так ли?

Брови мужчины взлетели вверх, но он быстро взял себя в руки, кивнул и хрипло начал рассказ, сути которого я не удивился.

– Да, по поводу него. Дело в том, что мне… нам с Андреем кажется правильным отправить мальчишку в мужской пансионат на время, чтобы он смог познать законы Божьи – как правильно молиться, как держать обед и пост. Грише скоро семь лет, а все, что связано с церковью, вызывает в нем…

– Нежелание?

– Да, можно и так сказать. – Ефим выдохнул и начал говорить более уверенно, чувствуя мою поддержку: – Молитвы он не в силах запомнить, в церкви ведет себя так, будто вот-вот упадет в обморок. Кажется правильным, если он какое-то время поживет вдали от дома.

Мужчина замолчал, в надежде, что я сам пойму его посыл и смогу трактовать его правильно. Мне нравилось наблюдать, как сердце мужчины билось о ребра так, что готово было выпрыгнуть из груди, хотя лицо его не выражало ни единой эмоции. Сколько же лет ты вырабатывал такую выдержку, Ефим?..

– Вторая заповедь гласит: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Когда мы любим человека, когда его истинно любим? Тогда, когда спасаем его от его греха, от ада… – произнес я, не без удовольствия наблюдая за тем, как трещит по швам маска отстраненности и холодности, которую мужчина так долго примерял и вживлял в собственное лицо.

– Я знаю, о чем гласит вторая заповедь, отец Константин, но…

Я вскинул руку, призывая мужчину к молчанию. Как бы ни была сильна его неприязнь ко мне сейчас, но перечить он не посмел – слишком вжился в роль праведника и верующего человека.

– Возлюби ближнего твоего, а не сломи его волю. Уверен ли ты, слуга Божий, что это необходимо сыну, этого он желает?

– Он…

– Ни разу не поговорил с ребенком, порожденным от твоего семени, не спросил, что терзает его детскую душу и какие страхи заполоняют нутро. Вместо того чтобы научить сына смотреть своим сомнениям в глаза, решил отправить его куда подальше как нерадивого, оставляя на ребенке клеймо отреченного от Бога. Разве видел ты или слышал хоть раз, как он проклинает нашего создателя или ставит под сомнение его существование?

– Нет…

– Разве может ребенок, не обученный грамоте, выучить наизусть молитвы, которые зачастую не в силах произнести взрослые?

– Нет, но…

Я мотнул головой, встретившись взглядом с Ефимом, отчего тот стушевался, опустил голову и поджал губы так, что они вот-вот готовы были покрыться кровавой коркой.

– Ты разочаровал меня, Ефим. Но все мы слуги Божьи и должны следовать его писаниям и законам. Создатель говорит о том, что всепрощение – вот истинный путь искупления. Приводи завтра мальчика в церковь, я пристрою его в мужской пансионат поближе к столице, чтобы вы смогли получать содержание, которое по всем законам должно принадлежать Григорию.

От меня не скрылось то, как зажегся алчный блеск в глазах Ефима. Все это вызывало нестерпимый зуд по коже, который хотелось смыть горячей водой, подогретой на адском котле, и жесткой мочалкой. Вместо этого я протянул мужчине руку – тот оставил поцелуй на руке, в тысячный раз доказывая лживую преданность Богу и церкви.

– Ступай прочь. И сына с собой забери. Иди, пока я не передумал.

– Спасибо, отец Константин.

Ефим скупо склонил голову в знак благодарности, за пару шагов дошел до Андрея, схватил его за запястье и потащил в сторону выхода. Не слишком любезно он обходился со своими детьми. Тем лучше. Такое обращение вполне подойдет для слухов, которые надо укоренить и вселить в скупые человеческие умы.

Анна, монахиня, которая полчаса назад относила коробку со сгоревшими свечами, неслышно подошла и встала рядом. Слышались только прерывистое дыхание и цоканье, напоминающее лошадиное.

– Если Ефим так обращается со старшим, что же он позволяет себе в отношении младших детей?

Надо же, как все легко и быстро складывается! А вы, Анна, оказывается, не так и безгрешны – любительница посплетничать, как сокол, подмечающий любые изменения в поведении. Росток посеян, осталось взрастить само дерево.

– Да, должно быть, дети боятся Ефима, это видно по глазам Андрея – затравленные, полные страха и непонимания, что выкинет родитель в следующую минуту. Но не нам их судить, да не судимы будем сами. Помолитесь за душу тирана и его жертв, Анна, да воздастся вам на смертном одре и суде Божьем.

Монахиня перекрестилась, забормотала молитвы – ее руки дрожали, голос был едва слышен. Под тихие речи Анны я удалился из церкви и вернулся в хижину отца Константина. Ветер сносил с ног и пронизывал до самых костей, снег падал большими хлопьями на уже белоснежное покрывало земли и покрывал макушку, словно головной убор.

Почти что вбежав по лестнице в избу, я шумно хлопнул дверью и оказался по ту сторону непогоды. Клавдии нигде не было: должно, скрылась где-то или вовсе покончила жизнь самоубийством, что вряд ли – прожив столько лет со священником, почитавшим законы Божьи, женщина не будет накладывать на себя руки. В глубине души я надеялся, что в такую метель Создатель сжалится над ней и, заснув ночью в лесу посреди белоснежного покрывала, наутро Клавдия более не очнется.

Пока голову занимали думы, я рвал кожу отца Константина, словно ссохшийся папирус египетских правителей, который превратился в прах спустя тысячи лет. Оголялась окровавленная плоть, рвались мышцы и суставы, пол заливался алыми водопадами, каждый шаг в которых булькающим эхом отражался от стен. Только сейчас я заметил, что тела грешника нигде не было – лишь следы когтей и багровый развод посреди комнаты служили безмолвным напоминанием о смерти священника. Не став разжигать огонь в потухшей печи, скинул кожу в угол, прекрасно зная, что бесы сожрут и это лакомство.

До ночи было еще далеко, но мне необходимы были силы. Забравшись на кровать, поворочался и накрылся одеялом, испытывая жжение, когда ткань касалась оголенной плоти, где кровь еще не успела засохнуть.

Новый день. Новая сущность. Новое лицо.

Таковы правила Сатаны.

Глава 10
Григорий Азаров

Друзья или враги,

ожидающие, когда оступишься

и совершишь ошибку?

Как говорил наш Создатель – начнется новый день, уйдут старые проблемы? Соглашусь, да только на их месте возникнут другие, с которыми не сможешь справиться, как бы ни противился их наступлению.

Ложась ночью спать, я знал, что наутро все изменится. Вязкая дымка перемен отравляла воздух и заставляла вскакивать посреди ночи, прижимая к худой груди детские руки, которые покрылись испариной и дрожали, словно листья на ветру. Темные силуэты скользили по стенам и потолку, подобно восковым фигурам, лица навсегда замерли в непроницаемой маске – один, напоминающий мужчину, пытался прикоснуться, протягивая костлявые пальцы, норовя сомкнуть их на моей шее. Второй сидел в углу и покачивался из стороны в сторону, словно душевнобольной человек, не желающий признаваться в своей потерянности в людском порочном мире. Я всегда был уверен в том, что такие люди не сошли с ума, нет – их душевная организация и энергетические вибрации не совпадали с реальностью и эпохой, в которую они родились: изредка приходилось встречаться с незнакомцем, с замиранием сердца рассказывающим об архитектуре Санкт-Петербурга, восхвалявшим Петра Первого за то, что он прорубил окно в Европу и позаимствовал архитектурный облик многих зданий и сооружений, будто сам присутствовал и проживал то время.

Душа выбирает, в каком теле родиться, за семь лет до перевоплощения на земле – множество факторов влияют на то, какая судьба тебе предначертана, повторишь ли чей-то сценарий жизни или будешь послан как духовный наставник, боец за справедливость или демон, для которого уготовано великое будущее. Все мы – лишь пешки, проживающие отведенный отрезок времени и возвращающиеся на исходную точку, если не смогли выполнить миссию, данную высшими силами.

И сейчас, сидя на кровати и дожидаясь, когда предрассветные лучи скользнут по стенам и прогонят призрачные тени, я мечтал лишь об одном – чтобы они скорее исчезли из комнаты и перестали вселять в душу животный страх, от которого не было спасения под грубым шерстяным одеялом, служившим долгие годы пристанищем от бед и несправедливости. Я крепко зажмурил глаза и закрыл уши руками, стараясь заглушить издевательский смех, что слышался со всех сторон, проникал в самые потаенные уголки, выворачивая нутро наружу.

Отцу ты не нужен. Родной брат ненавидит, считает нечестивым. Мать никогда не заступится за тебя, опасаясь гнева мужа. Смирись, дитя. Позволь нам взять контроль и отомстить.

Я замотал головой с такой силой, что клацнула челюсть. Не желал встречаться лицом к лицу с собственными страхами и обидами.

Все началось в тот день, когда отец Константин дал эту чертову книгу, на страницы которой попала моя кровь и обнажила истинную сущность безобидного на первый взгляд писания – оказалось, пары капель алой жидкости хватило, чтобы пробудить заточенных нечистей. Их голоса сводили с ума, внезапно возникающие силуэты заставляли сердце сжиматься от страха, а дыхание – сбиваться, осознавая, что становится трудно дышать.

Гриша… прими нас… мы не причиним вреда…

– Это всего лишь сон, всего лишь сон, – в бреду бормотал я, пытаясь успокоиться. Приоткрыв один глаз, посмотрел на стену и замер от ужаса – черное пятно, которое некогда напоминало мужской силуэт, отделилось от деревянной поверхности и неуклюже поковыляло в мою сторону. Правая сторона тянулась к полу, едва касаясь его костлявой рукой, с которой капала багровая жидкость, левая – вздернута вверх, а на месте, напоминающем плечо, прорывалась белоснежная кость, где прогнившими кусками свисала плоть с гнойными рытвинами. Тварь остановилась на расстоянии сажени и протянула руку, желая прикоснуться, но что-то не давало ей этого сделать. Она пыталась произнести слова, напоминающие мычание, но так и не смогла этого сделать. Ее пустые глазницы скользили по кровати и по моему телу, пока взгляд не задержался на месте, где лежала за пазухой книга, которую дал отец Константин. Существо медленно подняло вторую руку и указало на нее, затем приложило ладони к ушам и мотнуло головой, показывая, что нечего их закрывать, голоса ее сородичей проникнут в разум и без этого.

Я судорожно хватал воздух ртом, как это делают без пяти минут утопленники, тела которых захватывает водоворот воды и которые не способны бороться за собственное тленное существование. Сердце отбивало бешеный ритм, но, несмотря на призрачные тени, которые медленно начинали материализовываться и обступать со всех сторон, к своему удивлению, я понял, что не испытывал животного страха – наоборот, во все глаза рассматривал их уродливые конечности и хромую походку, будто кто-то по ту сторону божественного мира отрезал их плоть тупым тесаком, заставляя страдать. Словно внутри оборвался трос, соединяющий с Богом.

Тени обступили плотным кольцом, но не подходили ближе вытянутой руки, будто натыкались на невидимый барьер, не позволяющий сделать и шага вперед. Их рты безмолвствовали, тела застыли, словно каменные изваяния, готовые ринуться в бой по первому приказу хозяина. Я медленно убрал руки от ушей и окинул комнату плывущим взглядом – все оставалось прежним: мебель, обшарпанные обои и деревянный пол, на котором виднелись следы от стульев, перетаскиваемых в столовую для того, чтобы вся семья могла отобедать после воскресной службы. Зачастую прием пищи происходил у всех в разное время – младшие сестры, которые еще предавались дневному сну, трапезничали раньше всех и уходили сопеть в угол, Андрей, не отходивший от отца, и сам родитель ели тогда, когда им заблагорассудится, заставляя ослабленную после многочисленных родов мать вставать и идти обслуживать мужчин, смиренно склонив голову и едва ли дыша, чтобы глава семейства не подумал, что женщина чем-то недовольна.

Мне не нравилось наблюдать за подобным проявлением неравенства, но что мог сделать шестилетний мальчишка, к мнению которого никогда не прислушивались и даже не собирались прислушиваться? Прокаженный, от которого все старались избавиться, как от признаков лихорадки, чтобы она не успела укрепиться в здоровом организме и уничтожить его за считаные недели. Считали отступником, ребенком, рожденным под дьявольской звездой. Почему? Потому что так было легче объяснить то, почему мальчику в церкви бывает дурно – головокружение, тошнота, невозможность запомнить самую простую молитву, что чеканили даже трехлетние дети.

Тени встрепенулись и синхронно вскинули головы, склонив их набок, – их лица напоминали черную жижу, размазанную по болотистой тропе, что завлекала потерявшегося путника в объятия русалок, обитающих в промозглых водах, – речные дев, рассказами о которых пугали детвору, что не слушалась родителей и убегала среди ночи купаться в мутных водах.

Существа, которые таятся там, покажутся ангелами, но их сущность обманчива – как только попадешь под их влияние, дьявольские силки окутают нутро и вырвут душу, оставив погибать на илистом дне, где будешь задыхаться от нехватки кислорода и молиться, чтобы страдания закончились как можно быстрее. Но все тщетно. Бог не услышит предсмертных слов того, кто ослушался родителей и не последовал по пути исповедания. Создатель покарает всех отступников и тех, в жилах кого течет зов дьявола.

Слова соседских сумасшедших бабок эхом отразились в голове, и тени, стоявшие вокруг плотным кольцом, синхронно мотнули головой и вновь показали пальцами мне за пазуху, где таилась заветная черная небольшая книга, которая, судя по всему, не давала существам покоя. Но в этот раз в жестах совсем не было злости, а была… подсказка! Мысль пробила брешь в разуме, но тело не слушалось, будто какие-то силы окутали его призрачной паутиной, заставляя сидеть на месте и не привлекать лишнего внимания.

– Кто вы? Что вам нужно от меня? – тихо прохрипел я. Как ни старался придать голосу уверенности, так и не смог. Единственное, на что хватило сил и храбрости, – выпрямиться и сжать дрожащими маленькими руками потертые штаны, которые достались от Андрея по своего рода наследству.

Мы не причиним вреда. Нас послал Создатель, чтобы помочь, сломить заслон разума, который мешает принять тебе истинную сущность и стать тем, кем уготовано судьбой. Мы пришли подчиниться тебе, Григорий.

Множество голосов, подобно рою пчел, заполонили собой мысли, но я, крепко зажмурившись, мотнул головой и выкрикнул:

– Хватит! Достаточно!

В соседней комнате что-то упало, и послышалось сонное, недовольное бормотание отца. Я с ужасом прижал ладонь ко рту и судорожно всхлипнул, осознавая, что сейчас он придет и устроит взбучку, после которой не смогу сесть на стул несколько дней. Мать начала что-то шептать ему, стараясь, судя по всему, успокоить и при этом не разбудить детей, но родитель был непреклонен – послышалось громкое шарканье по полу и яростное бормотание. Одна из теней, что стояла по правую сторону, колыхнулась на долю секунды, а потом и вовсе исчезла, не оставив после себя и следа. Я не знал, чего страшиться больше – тьмы, которая окутала комнату, но при этом не нападала, или отца, находившегося в опасной близости от моей комнаты, и скорого наказания.

Секунды тянулись медленно – казалось, что звук скрипучих половиц, подобно молоту, стучал по вискам, заставляя сердце сжиматься от предчувствия беды. Но отец так и не появился на пороге комнаты.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Отсчитав про себя, попытался встать с кровати, но тут же вспомнил про тени, которые так и не сдвинулись с места. Взмахнул рукой, чтобы отогнать прочь, но тщетно – они словно превратились в каменные изваяния. Собравшись с духом и надеясь, что книга за пазухой все-таки представляет собой некий защитный талисман от нечисти, на негнущихся ногах тихо спрыгнул с кровати, на цыпочках пробрался до двери, отворил ее – и никого не увидел. От удивления брови взлетели вверх, руки еще крепче сжали дерево, пытаясь понять, что происходит.

Чары забвения не помешают мужчине, чья душа очерствела и представляет собой кусок плоти, усеянной гнойными рытвинами. Не стоит переживать. Без твоего указания мы не сделаем ему больно.

Рот наполнился горькой слюной. Обернувшись, я едва сдержал крик – на подоконнике сидел молодой мужчина не старше тридцати лет, его лик освещался светом, будто кто-то удерживал рядом дюжину свечей. Точеные черты лица, словно высеченные из каменного гранита, темного оттенка удлиненный пиджак и брюки явно принадлежали не нашей эпохе – слишком старомодны, слишком дороги даже для Европы. Около левой руки незнакомца лежала деревянная трость, по которой он отбивал ритм длинными и изящными, как у пианиста, пальцами. Увидев мое замешательство, мужчина широко улыбнулся и приложил ладонь к своему рту, призывая к молчанию.

– Ты, должно быть, удивлен?

«Я в ужасе», – промелькнуло в голове, но язык налился свинцом, не позволяя сказать и слова.

– Признаться, не такого приема я ожидал, не такого. – Незнакомец недовольно мотнул головой и ловко спрыгнул с подоконника, сделал пару шагов в мою сторону и, спохватившись, взял трость, крепко сжав в ладони. – Но не стоит меня бояться, Григорий. Я не враг, наоборот, хочу показать, как неизведан мир, как ограничен людскими верующими умами.

– Что… кто… что вы имеете в виду? – с испугом прошептал я, облегченно выдохнув от того, что тело вновь было в моей власти.

– Лишь то, что не стоит кормиться и давиться молитвами, желая угодить обществу и отцу. Этого никто не оценит, а ты лишь сломишь собственную волю и возненавидишь самого себя. Ту книгу, что лежит за пазухой и тянет, подобно каменной удавке, на дно, попросил передать я – она ключ к знаниям, которые подвластны лишь тем, кто был порожден Сатаной и Богом. Источник возмездия и всепоглощающей любви, не знающей преград. Чувства, которые будут множество раз разбиваться о яростные волны ревности и недоверия, но раскаяние спасет все то, что так долго рушилось. Я так долго ждал тебя, Григорий, не подведи меня.

Тени дрогнули и синхронно кивнули, будто слышали разговор и безмолвно соглашались со словами незнакомца. Но тот будто не замечал ничего вокруг, продолжая раскидываться сладостными и ужасающими речами, не сводя с меня пристального взгляда, от которого волоски на шее и руках вставали дыбом, а дыхание замирало, окутывая легкие морозным инеем страха и паники.

– Нет смысла подготавливать тебя к неизбежному – чем раньше все узнаешь, тем лучше для нас обоих. Тени, которые ты видишь, – отражение бесов, в сущность которых не веришь, но это ненадолго. Они не могут показаться, поскольку боятся, что твой разум не выдержит, и в чем-то я с ними согласен. Подождем три дня и три ночи, позволим привыкнуть к их присутствию. Помни – они должны бояться и поклоняться, не наоборот. Я обучу тебя всему, что знаю. А пока… просыпайся.

Я открыл было рот, чтобы возразить или задать вопрос – мысли путались и мешались в хаотичном порядке, – но тут внезапный толчок в грудь заставил подскочить на кровати и закричать, привлекая внимание всех домочадцев. Мать влетела в комнату и рухнула рядом – старый потертый матрас весь в дырах заскрипел под ее весом, шершавая от постоянной работы по дому ладонь обхватила мою и сжала. Я обвел комнату быстрым взглядом и судорожно выдохнул, осознавая, что это был всего лишь сон. Кошмар.

Но как же я ошибался! Истинный кошмар, словно ушат грязи, обрушился, когда отец, не смотря в мою сторону, произнес холодным тоном, от которого хотелось заживо сгореть в адском котле.

– Собирайся, даю десять минут. Ты отправляешься в пансионат в Московской области.

Я переводил взгляд с матери на отца, в глубине души не теряя надежды, что все это злая шутка, но довольное лицо Андрея в дневном проеме говорило об обратном. Женщина смиренно склонила голову и сильнее сжала мою ладонь, начав бормотать молитвы о спасении души, призывая Бога направить на путь истинный. Только все это было бесполезно. Люди, обитающие со мной под одной крышей, уже давно с него сбились и бродили по бесконечным коридорам собственных грехов и жалости к самим себе.

Глава 11
Петр II

Любовь – это погибель

или спасение?

Сидя на облитом красным вином потрепанном диване, я смеялся и потягивал сладостный напиток, окутывающий разум дымкой, от которого во всем теле становилось легко и невесомо. Подле меня незнакомый мужчина, прижимавший к себе пышногрудую женщину, не стеснялся блуждать руками по ее бедрам, талии. Вокруг таился полумрак, лишь слабые отголоски от почти что догоревших свечей давали слабый свет, благодаря чему появлялась возможность увидеть лица собеседников.

Девушка лет двадцати с бледной кожей отщипывала тонкими пальцами хлеб, отправляла жалкие крохи в рот, морщилась и выплевывала их на обшарпанный деревянный пол, где скопилась вязкая жидкость, напоминающая то ли вино, то ли кровь. Одета она была в простое ситцевое платье с розоватыми рюшами, которые были чуть ярче, чем само одеяние. На руках – перчатки, скрывающие ожоги: пока девушка пыталась дотянуться до очередного лакомства, стоящего на столе поблизости, я увидел, что кожа местами вздулась и полопалась, грубые шрамы опоясывали ладони, словно кандалы. Когда незнакомка заметила, что я наблюдаю за ней, то потупила взгляд и яростно начала натягивать перчатки выше, чтобы больше никто в комнате не заметил ее изъяна. В жестах была нервозность, присущая большинству служанок, но она не походила на такую – напротив, прямая спина, чуть приподнятый вверх подбородок и сами манеры выдавали в ней благородную кровь и происхождение.

Спустя какое-то время мне наскучило наблюдать за дергаными и монотонными движениями девушки, и я перевел фокус внимания на другого человека. Мужчина, который до этого сидел и прижимал пышногрудую женщину и разбавлял гнетущую атмосферу темной комнаты без окон шутками, куда-то исчез – должно быть, они с любовницей решили уединиться и покинуть пределы помещения, которое по неизвестной причине будто стало уменьшаться в размерах. Давящее чувство проникло под кожу, распространяя зуд, который был схож со множеством комариных укусов в летней резиденции, куда сам зачастую приезжал, чтобы хорошо провести время в компании опытных девиц и алкоголя. А я ведь так и не смог познать истинного вкуса жизни. Смерть пришла нежданно, не дав прожить и пятнадцати лет.

Обострение оспы. Накануне, в праздник Крещения, проходил парад и чин водосвятия на Москве-реке. День выдался необычайно морозным, и, видимо, сама судьба распорядилась, чтобы именно тогда я подхватил простуду. Поначалу врачи и лекари говорили, что быстро пойду на поправку, поскольку организм молодой, еще не отравленный множеством болезней. Но как же они ошибались! В один из дней начался сильный жар, схожий с бредом, во время которого порывался поехать к сестре, Наталье Алексеевне, чтобы сказать, как сильно по ней скучал. Закричав что было сил, я испугал прислугу и сиделок, сидевших около моей кровати круглосуточно, заставил запрячь лошадей и ехать к женщине. В порыве агонии не заметил, как они обменялись многочисленными взглядами, а затем в проеме появился доктор, имя которого я даже не удосужился запомнить. Он говорил, что скоро все будет хорошо, через несколько дней поправлюсь, а потом я почувствовал, как острие иглы вонзилось в кожу на шее, погружая в сладостную дрему. Прежде чем провалиться в беспокойный сон, вспомнил, что моя сестра была мертва. Но я так сильно, так отчаянно хотел воссоединиться с родной душой, что, видимо, Бог услышал молитвы, и вскоре моя жизнь оборвалась – скончался поздней ночью в Лефортовском дворце Москвы и был погребен в царском некрополе Архангельского собора Московского Кремля.

Воспоминания о смерти отозвались в душе тупой болью, но я отмахнулся от этого чувства, привстал с дивана, схватил стакан с налитым до краев вином и осушил в несколько глотков, чувствуя, как блаженное, давно забытое ощущение невесомости окутывает все тело, отключая разум. Девушка в очередной раз сплюнула хлебный мякиш на пол, посмотрела на меня исподлобья и нахмурилась, вызвав волну негодования. Вскочив, я схватил ее за плечи и встряхнул, удивившись, откуда у пятнадцатилетнего покойника столько силы. Незнакомка удивленно вскрикнула и прикрыла руками грудь, будто боялась, что обесчещу ее прямо здесь, в грязном кресле, обивка которого висела лоскутами. Я замер, пытаясь собраться с мыслями и образумить вырвавшееся наружу безумие, но девушка издала судорожный стон, чем только распылила огонь внутри. Грубо оттолкнул ее от себя и вжал спиной в изголовье кресла, одной рукой обхватив запястья и обездвиживая, а второй задирая подол ситцевого платья, что так легко и непринужденно скользило по бедрам. Она пыталась кричать, вырываться, но страх и беспомощность незнакомки действовали подобно морфию. Когда моя ладонь соскользнула по прохладной коже девушки, я ощутил чужое присутствие в комнате, но не подал виду. Наклонившись, грубо впился в губы незнакомки поцелуем, ощущая соленый вкус слез, которые текли по ее щекам. Добравшись пальцами до клитора, я чуть надавил на него и вздрогнул, когда грубый, хриплый голос послышался из-за спины:

– Оставь девчонку в покое, похотливый недоносок.

Резко обернувшись, но при этом не убрав руки от плоти девушки, продолжая удерживать ее второй за запястья над головой, я увидел мужчину, который сидел и смеялся несколькими минутами ранее. Окровавленными ладонями он закатывал рукава белоснежной рубашки, окрашивая ткань в алый цвет, лицо не выражало ни одной эмоции – лишь смирение и спокойствие. Девушка всхлипнула, и я, не удержавшись, влепил ей пощечину, дабы успокоить. Она вскрикнула, воспользовалась заминкой и освободила руки, прижав ладонь к щеке, где уже начал проявляться красный след от удара.

– Зря это сделал. Разве не учили тебя, что нельзя поднимать руку на девушку, равно как и трогать против ее воли?

– Да что она понимает в истинных мотивах императора? Пускай радуется, что я вообще обратил внимание на такую замухрышку.

Выпрямившись, я вытер руку, которая несколько мгновений назад была между бедер девушки, и брезгливо скривил лицо, будто все это было противно. Мужчина, перестав закатывать рукава рубашки, скрестил руки на груди и недоверчиво склонил голову набок, вперившись в меня зелено-голубыми глазами. Длинные черные волосы были забраны в хвост, а борода, обрамлявшая красивое, но жестокое лицо, делала его похожим на церковного служителя.

– Очень жаль, что Империя плодит таких подонков. Меня расстраивает тот факт, что вместо того, чтобы взяться за голову и изучить азы правления Россией, ты прозябал в распутстве и пьянстве, инцесте и насилии.

– Я ни о чем не жалею.

– Вот как? Совсем ни о чем?

Я кивнул. Мужчина горько усмехнулся и мотнул головой, шумно выдохнув через нос. Если до этого он смотрел на меня зелено-голубыми глазами, то теперь, даже сквозь едва пробивающийся свет от свечей, я заметил, как они начали становиться темными, как сама ночь. Пальцы стали удлиняться, и на их месте показались острые когти, с которых с гулким звуком на пол стекала кровь.

– Да кто ты вообще такой, чтобы указывать мне, императору?

– Покойному.

– Что? – Я опешил на мгновение, а потом нахмурил брови и сжал кулаки, осознав смысл сказанных незнакомцем слов.

– Покойному императору. Так, уточнил одну важную деталь. Знаешь ли, Петр, но здесь, на грани рая и ада, ты не имеешь былой власти, которой, должен напомнить, как таковой и не было. Так, обычная малолетняя марионетка, которой потакали, как могли, затуманивая разум алкоголем и полуголыми девицами. Или тебе по душе родственная кровь, не так ли?

– Заткнись! – прошипел я, чем вызвал только низкий гортанный смех незнакомца, который скривил уголок рта и обнажил зубы. Только сейчас осознал, что женщины, уединившейся с ним, нигде не было поблизости, даже звуки, казалось, стихли, оставив лишь всепоглощающую тишину под удары собственного сердца.

– А где девушка?

– Какая? – удивленно наигранным голосом спросил мужчина и сделал шаг вперед, сокращая между нами расстояние, отчего я отшатнулся и зацепил ногой кресло, в котором сидела служанка. – Со мной никого не было. Тебе, должно быть, показалось.

– Когда я очнулся, ты сидел на диване с пышногрудой женщиной, рассказывая какие-то небылицы. Потом вы, должно быть, решили уединиться…

– Но-но-но, разве детям можно говорить подобные вещи в присутствии взрослых? За это можно получить пару ударов розгами или… – улыбка на лице мужчины расцвела, как бутон ядовитого цветка, – подарить свой поцелуй себе подобному.

– Что? – недоуменно спросил я, пытаясь понять, что имеет в виду сошедший с ума незнакомец. – Что ты такое несешь?

Он только вскинул голову вверх, призывая обернуться. Я сделал, что было велено, и почувствовал, как желчь подкатила к горлу – девушка, что вжималась в кресло, исчезла – на ее месте, скрестив ноги, сидел скелет в разорванном платье, сквозь дыры на котором виднелись кости. Он улыбнулся и клацнул челюстью, прислонив ладонь ко рту, посылая что-то по типу поцелуя. Я сделал пару неуверенных шагов назад, но наткнулся спиной на мужскую грудь – вскрикнув, обернулся и увидел, как незнакомец стирает кровь с губ, размазывая по лицу, и стальная хватка тут же объяла мои руки в плотное кольцо. Попытался вырваться, но этим лишь развеселил сумасшедшего, в глазах которого плясали черти, ликующие от основного пира – душ грешников. Послышался звук ударяющихся друг о друга костей – скелет, поднявшись с кресла, медленно приближался, протягивая костлявые руки навстречу. Я попытался вскрикнуть, но он резко подался вперед и прислонил пальцы без плоти к моему рту, второй рукой вцепившись в затылок, сжав волосы и потянув назад.

– Второй раз умирать не так больно. Поверь тому, кто погибает и перерождается множество раз. Позволь похоти проникнуть в твое нутро и завладеть разумом. Один поцелуй – и все кончено.

Я плотно сжал губы, не позволяя скелету коснуться их, и начал дергаться, пытаясь освободиться из хватки. Мужчина игрался – то отпускал, то сжимал запястья с новой силой, а тварь в платье молчаливо ждала и смотрела своими пустыми глазницами в опасной близости, выжидая подходящего момента. Я замотал головой так яростно, что не сразу почувствовал, как скелет вцепился костлявыми руками в мое лицо, заставляя рот раскрыться, – испугавшись, поддался инстинкту, ощущая холодные кости на разгоряченной плоти. Я замычал и затопал ногами, но хватка незнакомца была равносильна стальным силкам, а вместо скелета увидел Елизавету – ту, что сделала меня своим пожизненным рабом при жизни и после смерти.

– Не сопротивляйся, Петр, это делает плоть жертвы жестче. Поцелуй меня и последуй в ад, где тебе самое место.

Но я не слышал ничего, лишь следил за тем, как губы Елизаветы, такие манящие и любимые, влекли к себе. Подорвавшись, впился в них поцелуем и в следующее мгновение рухнул на пол от дикой боли, будто все внутренности заполнили лавой и оставили полыхать.

– А ты говорил, что не сработает.

Я едва ли нашел в себе силы поднять голову и рассмотреть, кто произнес эти слова. Облик Елизаветы растворился в воздухе, оставив лишь темное существо с рогами, копытами и хвостом, который, судя по морде, напоминал распотрошенную свинью.

– Не паясничай, для чего было прикидываться скелетом?

– Чтобы повеселиться, конечно! Люблю играться с жертвой перед тем, как утащить за собой в ад.

Гадкий смех прокатился по комнате. Меня вырвало на пол вином. Существо брезгливо взвизгнуло и лягнуло копытом в висок – я рухнул на пол, коснувшись рукой рвотной массы, что вызвало новую волну веселья у беса. Перед глазами все плыло, тело ломило так, будто не умирал. Грубая хватка за подбородок заставила встрепенуться и подтянуться на дрожащих руках. Встретившись взглядом с зелено-голубыми глазами, едва подавил рвотный позыв.

– Покайся, Петр, в своих грехах, и даруется тебе спокойствие на небесах.

– Мне… не в чем… каяться…

Язык заплетался, мысли путались, но нутро не отзывалось на слова незнакомца. Я считал себя безгрешным. Мужчина разочарованно мотнул головой и отшвырнул прочь – выпрямившись, кинул через плечо бесу, который переминался с копыта на копыто в томительном ожидании.

– Он твой.

Последнее, что я запомнил, – это широко распахнутая пасть твари, которая сожрала за мгновение плоть и душу, не оставив и воспоминания о прошлом перевоплощении.

Глава 12
Григорий Азаров

Прими изменения и приготовься

к принятию истины

Не было ни сил, ни слов, ни эмоций, чтобы выразить весь страх, который закрадывался в детскую душу, испепеляя воспоминания: вот мы с мамой идем на рынок за свежим мясом, поскольку не могли содержать скот дома; а вот Андрей принес с рыбалки две крупные щуки и положил на стол перед отцом, велевшим жене разделать улов и приготовить на ужин уху. В этот вечер родитель пребывал в хорошем настроении и каждому из детей купил по петушку на палочке, сделанному из сахара, – любимое лакомство детей из бедствующих семей. Мать радовалась, видя, что муж наконец-то начал оттаивать по отношению к собственным отпрыскам и баловать их, но, как оказалось, то была мимолетная щедрость – на следующее утро отец встал в поганом настроении и даже отвесил Андрею подзатыльник за то, что тот долго собирался, как девчонка на бал. Брат, быстро натягивая рваные сапоги на ноги, пытался сдерживать подступающие слезы, прикусывая нижнюю губу до крови и часто моргая. Никто не видел, как он подавляет свои эмоции, все были заняты делами, но не я. Я стоял напротив в проеме, обхватив маленькими руками дверной косяк, и смотрел на Андрея не мигая, надеясь, что он встретится со мной взглядом и поймет, что я хочу поддержать его, пусть и безмолвствуя. И Бог услышал мои молитвы – брат обернулся, но в его глазах таилась не братская любовь, а злость и ненависть, которую он даже не пытался скрыть. Разочарование, подобно вязкому киселю, растеклось по телу, и, развернувшись, я сбежал в свою комнату, накрылся с головой и уснул, стараясь стереть из памяти это мгновение.

Тогда я еще не догадывался, что задумывал брат, поскольку веровал во все законы Божьи о том, что нужно возлюбить ближнего. Но, видимо, я не заслужил подобной участи.

Отец шел впереди, протаптывая заснеженную тропинку в церковь и что-то несвязно бубня. Я смиренно склонил голову вниз, не то от обиды, не то от того, чтобы скрыться от вьюги, и, спотыкаясь, шел по глубоким следам. Мать положила с собой лишь казанок с хлебом, вяленым мясом, считавшимся деликатесом, и сушеными яблоками из подвала. Она не смотрела на меня, но я знал, что в ней борются несогласие с решением мужа и стыд, который испытывала, отправляя ребенка прочь из дома. Но разве мог я спорить с теми, кто меня породил и наверняка знает, что лучше для детей.

Никто не вышел меня проводить, кроме матери. Андрей ушел куда-то с утра пораньше, сославшись на какие-то дела, сестры еще спали, поэтому мы с отцом одни продолжали идти к церкви, куда путь стал несоизмеримо длинным: то, что раньше преодолевали за несколько минут, теперь же казалось вечностью. Я поднял голову, чтобы рассмотреть священное здание сквозь снежный буран, но ветер хлестнул по лицу, заставляя вновь вжаться в поношенный тулуп. Пытался вспомнить хоть одну молитву и обращение к Богу, чтобы он смог унять боль в душе от предательства родных, но на ум ничего не шло. Задумавшись, не заметил, как отец остановился перед крыльцом церкви и начал креститься с таким остервенением, будто пытался за раз замолить все свои грехи перед Создателем. Родитель, как только закончил молиться, обернулся через плечо и цокнул, явно недовольный тем, что я оказался таким нерасторопным. Я открыл было рот, чтобы возразить отцу, но внезапно дверь, ведущая в церковь, открылась, и на пороге появился мужчина лет семидесяти – белые, словно снег, волосы спадали на плечи, борода, покрытая сединой, гладко причесана, нос с небольшой горбинкой и зелено-голубые глаза, которые на контрасте с внешностью смотрелись нелепо – будто кто-то взял их от другого человека и вставил в тело старца, доживавшего свой век.

– Прошу прощения, а можем ли мы переговорить с отцом Константином? – голос отца был полон холода и власти, но от меня не скрылось, что что-то в нем переменилось – нарастающий страх прокрался в него и медленно принялся заполнять нутро.

– К сожалению, он уехал рано утром по делам, когда прибудет – неизвестно. Но можете все вопросы решать через меня, если вам то будет угодно. – Старец улыбнулся и протянул морщинистую ладонь мужчине: – Отец Дмитрий. А вас?..

– Можно просто Ефим. – Отец ответил на рукопожатие и отошел в сторону.

Старец резко переменился в лице: от дружелюбия не осталось и следа, массивные выбеленные брови сошлись на переносице, глаза сощурились, будто мужчина плохо видел вдаль, а потом расцвел, как первый подснежник, – улыбка теперь напоминала звериный оскал, и я был готов поклясться, что на секунду изменился цвет глаз на кроваво-алый. Я шумно сглотнул и задержал дыхание, когда отец Дмитрий почти что отпихнул ладонь отца и поманил меня к себе. Родитель кинул на меня предостерегающий взгляд, и ничего не оставалось, кроме как шаг за шагом идти навстречу служителю Бога.

– Должно быть, ты Григорий, не так ли? Отец Константин рассказывал перед отъездом про тебя: мальчик, который никогда не может запомнить ни одной молитвы. Дитя, рожденное для великой участи освободителя.

– Здравствуйте, – только и вырвалось у меня из горла писклявым возгласом.

– Воспитание – залог успеха и почитания. Все российские императоры, которые правили и стоят у власти сейчас, знают это, как «Отче наш». Но мне льстит, что в такой глуши родители не забывают заниматься становлением ребенка с раннего возраста, раскрывая его скрытые таланты. – Отец Дмитрий кинул мимолетный взгляд на отца, отчего тот стушевался. – Что же мы стоим, на улице лютует такая непогода. Проходите и будьте гостями в церкви.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.