Сара Рааш, Бет Рэвис
Судьба магии

© Кандалинцева Д., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящается всем, кто ищет магию.

Пусть вы поймете, что это не поиск.

Это самопознание.

Предупреждение о содержании

Домашнее насилие (в воспоминаниях), телесный хоррор, убийства, физические пытки, психологические пытки, эмоциональные манипуляции, сэлфхарм в результате одержимости, горе и смерть, сцены сражений, кровь и насилие.

1
Отто

– Итак, давай проясню, – говорю я. Бригитта самодовольно смотрит на меня сверху вниз. – Я должен принять участие в постановочном сражении, после чего стражник бросит меня в ледяной пруд, а затем мне придется забраться на вершину водопада, прежде чем пройти сквозь огонь, и это не фигура речи?

– Да, все вроде бы так, – посмеиваясь, говорит Бригитта. Мы на окраине Источника, в тени деревьев, на которых находятся дома ведьм. На безопасном расстоянии, чтобы никто не попал под перекрестный огонь, когда все начнется.

– Но… зачем?

– Традиция, – Бригитта пожимает плечами. – Может, ты и избранный богиней воин, Отто Эрнст, но тебя еще не избрали мы. – Вступление в элитную стражу Источника укрепит мое положение в ковене, шаткое из-за отсутствия у меня магических сил.

– И чтобы выбрали, мне нужно сражаться, а потом подвергнуться пыткам с твоей стороны?

Бригитта улыбается.

– Именно так.

Я смотрю на нее без энтузиазма, но и понять это тоже могу. Называйте это связующим ритуалом или испытанием при вступлении в братство, – но после того, как я переживу сегодняшнюю ночь, я стану уважаемым членом общества Источника, вступлю в ряды уникальной стражи Гренцвахе.

Но для начала я должен выжить.

Алоис хихикает, его плечи трясутся. Среди всех них этот рыжеволосый ближе всего мне по возрасту, но все же на несколько лет старше. Я вижу, что и другие члены стражи, стоящие в стороне, открыто смеются надо мной, подталкивая друг друга локтями и перешептываясь.

Они ведьмы. Всю жизнь они провели в ковене Источника, а большинство десятилетиями служит в страже, каждый день оттачивая свои боевые и магические навыки, чтобы обеспечить защиту Начального Древа. Они так тщательно скрывают это чертово дерево, что я до сих пор его не видел, хотя провел здесь несколько месяцев и стал избранным богиней воином. Но, полагаю, в этом и заключается смысл. Раз Начальное Древо является источником всей магии на земле, его защищают.

Тем не менее на их стороне не только годы тренировок, но и глубокие знания этого места и магии. Я перевожу взгляд на татуировки Бригитты, покрывающие ее бицепсы и плечи: линии черной туши подчеркивают линии ее ключиц. Древние кельтские знаки – это не просто традиция, как сказала Бригитта. Они повышают навыки воина, защищают тело, укрепляют мышцы. Символы и руны – это еще один вид магии. И когда церемония вступления в братство будет закончена, Фрици отметит меня татуировками, которые выберет сама, чтобы наполнить меня магией.

Бригитта рассказала, что у ведьм, которые сражаются, не всегда есть время на создание заклинания, сбор ингредиентов для приготовления зелья или что-то еще, что является специализацией ведьмы. В пылу битвы требуется действовать. Вот тогда и пригодятся татуировки. Кельтские узоры служат определенной цели, это способ использовать магию без работы с заклинаниями, которые требуют времени и утомляют.

«Все это не требовалось бы, если бы стражи использовали дикую магию, как Фрици», – думаю я, но плотно сжимаю губы. Это то, что Фрици хочет, чтобы я сохранил в тайне. Ковен Источника почитает традиции, а дикая магия – не традиция.

Пока моя кожа по-прежнему чиста. Я просто человек без магии, который провел большую часть жизни, служа солдатом… но солдатом, который никогда не собирался по-настоящему сражаться. Когда я был капитаном хэксэн-егерей, то считал свою должность лишь прикрытием. Я никогда не хотел быть охотником на ведьм. Мне приходилось притворяться им, чтобы уничтожить организацию охотников изнутри.

– Не волнуйся так, Эрнст, – успокаивает Бригитта, смеясь над моим серьезным выражением лица. – Сегодня все для нас, пограничных стражников. Настоящее посвящение состоится позже.

– А в день испытания я буду взбираться на водопады и прыгать через огонь, пока Фрици… – говорю я, взмахнув рукой. – Фрици будет принимать ванну?

– Ты немного упрощаешь, – замечает Бригитта. – Но в общем, да.

– Ванну, – смеется Алоис. – Вот о чем ты мечтаешь, воин?

– Было бы неплохо, – ворчу я. Мне нравятся здешние ванны. Я ерзаю на стуле, надеясь, что остальные не заметят, как далеко увлекают меня мысли при воспоминании о Фрици в ванне.

– По-моему, он немного размяк, – говорит Алоис. На мгновение меня охватывает паника, но затем Алоис подходит ближе и тычет меня пальцем в живот. Я рад, что он морщится, потому что не находит жира. – Пока бродил по деревьям.

Мы с Фрици и Лизель провели в Источнике несколько месяцев. Он стал нашим домом.

Бригитта бросает мне сумку. Внутри дюжина красных мешочков. Я взвешиваю один в руке, и моя ладонь покрывается красным порошком.

– Ты должен «убить» двенадцать из нас, прежде чем выиграешь, – объявляет капитан.

Двенадцать против одного. Я бросаю взгляд за ее спину. В сражении участвует более тридцати человек. Мне нужно попасть только по двенадцати из них этими красными метками, но, чтобы это сделать, придется противостоять в три раза большему числу соперников.

– Но в сумке всего двенадцать мешочков, – говорю я, снова пересчитывая.

– Так что не промахнись, – Алоис широко улыбается.

– А в это время у нас будет вот это. – Бригитта дает знак рукой, Алоис берет корзину и начинает раздавать мешочки с заклинаниями, по пять каждому стражнику.

– Для чего они? – встревоженно спрашиваю я.

– От каждого удара тебе будет становиться чуть сложнее двигаться, – весело сообщает Бригитта. – В том месте, куда тебя ударят, ты почувствуешь покалывание, как от булавок. С каждым разом оно будет усиливаться, пока ты не онемеешь.

– Неметь не так уж страшно.

– Ага, – соглашается Алоис, бросая на меня хитрый взгляд, которому я не доверяю. – Все совсем не страшно.

У меня скручивает живот. «Понял. Следить, чтобы меня не задели».

– Игра закончится, когда ты попадешь в двенадцать из нас или когда больше не сможешь двигаться. – Бригитта ухмыляется: – Ну что, «воин»? – В ее устах это слово звучит как насмешка. – Ты готов стать по-настоящему достойным Хольды?

Хольды? Нет. Мне плевать, что думает обо мне богиня.

Но я, скорее, отправлюсь в ад, какой бы он ни был, чем подведу Фрици.

Бригитта подносит к губам горн.

– Охота начнется, когда я протрублю в горн, – предупреждает она.

– Я думал, это будет сражение, а не охота, – говорю я удивленно.

Бригитта возвышается надо мной, ее губы кривятся в сардонической усмешке.

– Любое сражение – это охота, пока ты не понял, как сразить своих противников.

«Скоксе», – думаю я, пока бегу через подлесок, пользуясь шансом, который великодушно дала мне Бригитта, позволив сделать первый ход. Среди деревьев я слышу звук горна, возвещающий о начале охоты.

Мне нужна моя лошадь. Скоксе – мой единственный союзник в этом испытании. Если я буду верхом, мои шансы на победу возрастут.

Я поворачиваю назад. За время, проведенное в Источнике, я изучил это место, как на деревьях, пока был вместе с Фрици, так и на земле с помощью своей сестры Хильды, которая была принята в ковен, несмотря на то что не обладает магической силой.

Хильда. А это идея. Она могла бы помочь мне спрятаться.

Я отгоняю эту мысль. Во-первых, Хильда моя сестра, а не солдат. Во-вторых, я не хочу прятаться. Я хочу победить.

Снова раздается гул охотничьего горна. На этот раз громче.

– Скоксе, – напоминаю себе, когда мчусь через рощу молодых деревьев к конюшням.

Я не забочусь о том, заметят ли меня.

Стрела пролетает так близко, что оперение царапает мою кожу.

– Эй! – кричу я, оборачиваясь, и вижу на деревянном заборе возле загона для животных Алоиса, который насмешливо отдает мне честь.

– Если стрела попадет, обещаю позже исцелить тебя! – сообщает он, вытаскивая новую стрелу.

– Если! – кричу я, петляя по пастбищу, где бродят лошади. – Я думал, вы должны использовать мешочки с заклинаниями?

– О, я просто немного развлекаюсь! – смеется Алоис. И рядом пролетает стрела, едва не задевая меня.

Я замираю, чтобы бросить взгляд куда-то ему за спину.

– Привет, Корнелия!

Алоис резко разворачивается, расправляя плечи и наклоняя голову, чтобы покрасоваться. Я смеюсь так громко, что мой обман немедленно становится очевиден. Алоис пускает в меня еще одну стрелу в тот момент, когда я добегаю до конюшни и бросаюсь внутрь, в спешке озираясь. У меня в лучшем случае несколько секунд. Там. Последнее стойло. Голова Скоксе, черная как ночь, ее темные глаза наблюдают, пока я бегу к ней.

– Поможешь мне с одним делом? – выдыхаю я, распахивая дверь ее стойла.

Цокот копыт Скоксе звучит как тяжелые удары о камень, когда она идет ко мне. На ней нет седла, но я опрокидываю ведро, чтобы использовать его как подножку, и, схватив Скоксе за холку, перекидываю ногу и усаживаюсь верхом. Прежде чем успеваю отдать команду, Алоис и еще трое стражей врываются в конюшни, и Скоксе разворачивается, раскидывая копытами грязь и сено, и бросается в противоположную сторону. Я низко склоняюсь над спиной лошади, прижимаясь к ней, когда в стену с глухим стуком вонзаются стрелы, а Скоксе перепрыгивает через низкую дверцу.

Вспышки зеленого и синего преследуют нас, когда мы вылетаем на луг. Я выпрямляюсь на спине Скоксе, затем подталкиваю ее правой ногой, заставляя обогнуть конюшню и приблизиться к другой двери. Как я и надеялся, Алоис и трое его приятелей-стражников бегут по длинной конюшне в направлении стойла Скоксе. Мне удается попасть в спину одному из них красным мешочком с краской. Он вскрикивает и, повернув голову, с ругательствами отходит в сторону. Выходит из игры.

Я бросаю еще один мешочек – он пролетает мимо колдуна, в которого я целился, но, к счастью, попадает Алоису прямо в лицо, и по его щеке расползается красное пятно.

– Просто немного развлекаюсь, – говорю я, и Алоис одобрительно фыркает.

Оставшийся в игре колдун швыряет в меня мешочком с заклинаниями, и моя рука вспыхивает от удара. Гораздо больнее, чем от укола булавкой, как сказала Бригитта, но, по крайней мере, это не прямое попадание. Я бросаю в колдуна красный мешочек, и тот тоже отступает назад. Еще один соперник повержен. Я разворачиваю Скоксе, с трудом кружа в ограниченном пространстве конюшни.

Последний стражник – Мелла, молодая женщина с черными волосами, – должно быть, прячется в стойле. Я поворачиваю голову, виски покалывает, и я морщусь, ожидая нападения, которого так и не следует.

Скоксе тяжело дышит. Мои руки, вцепившиеся в ее гриву, напрягаются.

Внезапно лошадь лягается, ударяя задними ногами в стойло позади меня. Я слышу стон и, обернувшись, вижу Меллу, скорчившуюся под рухнувшей деревянной дверью. Я чертыхаюсь. Для нас это игра, но Скоксе об этом не знает.

– Мы ей поможем, не волнуйся, – успокаивает меня Алоис. У двоих его приятелей наготове зелья и заклинания, чтобы вылечить Меллу.

Я бросаю красный мешочек на ведьму. Алоис кидает на меня раздраженный взгляд, но я пожимаю плечами и разворачиваю лошадь. Четверо готовы. Осталось восемь.

Мы со Скоксе выскакиваем наружу. Шум в конюшне был достаточно громким, чтобы привлечь стражей Гренцвахе, но они слишком далеко, чтобы я рисковал бросить в кого-нибудь из них драгоценный красный мешочек. Я ударяю пятками по бокам Скоксе, и мы спускаемся с холма. Моя лошадь – это мускулы и сила, она едва ли напрягается, когда мчится к деревьям, которые укроют нас от преследователей.

«Любая битва – это охота, – повторяю я про себя. – Но пришло время сражаться».

Позади я вдруг слышу стук копыт.

Я крепче обхватываю Скоксе ногами, но отпускаю ее холку. Сумка с красными мешочками надежно привязана к моему поясу. Сердце учащенно бьется, когда я оглядываюсь по сторонам.

Вон там. Низкая ветка, но достаточно толстая…

Я осторожно подтягиваю ноги. Почувствовав мои движения, Скоксе замедляется, но ненамного. Идет плавно. Я направляю ее к дереву и, прежде чем успею сказать себе, что поступаю глупо, отталкиваюсь ногами и хватаюсь за ветку.

«У-уф». У меня перехватывает дыхание. Я карабкаюсь, упираясь ногами в ствол, чтобы забраться повыше. Скоксе разворачивается и трясет головой.

– Иди, – выдыхаю я, взмахнув рукой.

Лошадь мчится в гущу деревьев, а я взбираюсь выше. Здесь достаточно много листвы, чтобы меня было нелегко заметить. Я стою на ветке, прислонившись спиной к стволу, и наблюдаю, выжидая.

Шестеро стражников на лошадях скачут в сторону Скоксе. Я замечаю, как один машет остальным, указывая на деревья. Скоксе едва видно. Всадники замедляют шаг, рассыпаясь по краю рощи.

Скоксе, благослови ее Господь, приближается к тропинке возле моего дерева, заманивая моих противников. Всадники направляются в чащу.

Шесть. Я делаю вдох, держа несколько мешочков с краской в левой руке и сжимая один в правой. Я должен действовать быстро. Я бросаю один, целясь во всадника, и следующий снаряд вылетает из моей руки еще до того, как первый попадает в цель. С молниеносной скоростью я попадаю трижды. Оставшиеся три всадника кружат вокруг дерева, оглядываясь и высматривая меня где угодно, только не у себя над головой. У меня получается попасть еще раз, прежде чем двое других определяют мое местоположение. Я швыряю пятый мешочек, угодив в одного из всадников, и спрыгиваю с дерева – прямо на последнего. Стражница вскрикивает от неожиданности, когда я оказываюсь верхом на ее лошади, размазывая красный порошок по ее спине.

Лошадь взбрыкивает, и мы оба падаем. К нам спешат, чтобы убедиться, что никто серьезно не пострадал. Теперь, когда у каждого из шестерых появилась красная отметина от моих снарядов, они настроены дружелюбно. Они вне игры.

– Лучше поторопись, – говорит один, когда я свистом подзываю Скоксе, которая, лавируя между деревьями, возвращается ко мне. – Бригитта идет.

Я забираюсь на спину Скоксе, оттолкнувшись от пня. Пот и грязь стекают по моему лицу, когда я наклоняюсь над лошадью, позволяя ей обогнуть опушку густого леса. Идеи у меня на исходе, а усталость и угасающий в крови адреналин мешают думать. Я вывел из игры десятерых стражников. Мне нужны еще двое.

Я мог бы углубиться в лес, в запретные территории. Я знаю, что Начальное Древо находится… где-то там. Но те земли, скорее всего, будет охраняться еще строже, чем эти.

Я сужаю список мест. Как капитан Гренцвахе, Бригитта – самый сильный воин, и она знает игру лучше, чем кто-либо. «Где бы она могла быть?»

У меня на хвосте.

Она пошла бы по кровавому следу, пусть это и красный порошок, а не кровь. Я закрываю глаза, представляя, как она обнаруживает Алоиса в конюшне, находит всадников под деревом. Понимаю, что никто из них не ушел. Они остались там, где попали под мой прицел, – упав, как трупы. Чтобы Бригитта могла соединить точки, образовав линию, ведущую ко мне.

Я подвожу Скоксе к границе леса и спрыгиваю на землю, похлопывая лошадь по шее.

– Спасибо, – говорю я. Скоксе бьет копытом, взрыхляя мягкую землю.

Я скольжу среди деревьев. Я не так далеко от всадников, которых вывел из игры. Бесшумно продвигаясь по лесу, я делаю каждый шаг осторожно и подкрадываюсь все ближе. Возвращаюсь к тем стражникам, которых уже отметил.

Охота.

Никто из них не слышит меня, пока я прячусь за стволом огромного дуба.

Я жду.

Они болтают, смеются. Приближается стук лошадиных копыт. Стражники кого-то окликают.

– Он уложил вас всех шестерых? – Голос Бригитты. Она вздыхает: – Честно говоря, вы жалкие. У него же даже нет заклинаний.

– Ну, у него есть мускулы, – ворчит один из колдунов. Я ухмыляюсь, напрягая бицепсы. Приятно, когда тебя ценят.

– Он был на дереве, – вмешивается всадница, которую я выбил из седла.

– Так себе оправдание. – В голосе Бригитты соединяются веселье и раздражение. – Раньше он был охотником.

– Он не настоящий охотник, – возражает какой-то колдун. – Он на нашей стороне.

Я молча улыбаюсь.

– И все же, – говорит Бригитта, посмеиваясь. – Вы все будете на дополнительном ночном патрулировании за такой впечатляющий провал.

Они еще о чем-то болтают.

– Он ускакал, – сообщает один из всадников. Я даже не выглядываю из-за ствола.

Я жду.

Под чьими-то ногами хрустят листья. Бригитта подходит ближе к моему дереву.

Она останавливается и, обращаясь к кому-то, говорит:

– Вы трое отправляйтесь на восток. А вы втроем на запад.

Лошади скачут, группа разделяется, чтобы прочесать больше территории и найти меня.

– А куда вы направляетесь? – Мужской голос. Кажется, это Теодар.

Бригитта двигается медленно, осторожно.

Она угадала ход моих мыслей.

Я слышу, как постукивают тяжелые мешочки. Она несет по крайней мере по одному в каждой руке.

Я жду.

– Идем, – приказывает она Теодару, и они направляются в лес.

Ближе.

Ближе.

Я вижу кончик ее ботинка. Еще мгновение, и она окажется рядом со мной.

Я кричу, звук получается грубый и резкий, и это срабатывает – Теодар вскрикивает, разворачиваясь, когда я выскакиваю перед ними. Я бросаю красный мешочек, попадая в его испуганное лицо.

Бригитту, однако, не так легко застать врасплох. Она поднимает руки, в каждой по тяжелому мешочку с заклинаниями, и я бросаюсь на землю, перекатываясь по листьям и подбрасывая свой красный снаряд вверх. Бригитта уклоняется, легко избегая удара.

Я потерял один мешочек, а у Бригитты в каждой руке по-прежнему по одному, и она все еще мой заклятый враг.

– Ты можешь просто сдаться, – предлагает она. – Тебе не обязательно побеждать.

– Тут ты не права, – отвечаю я.

Бригитта бросается на меня, и я вскакиваю с лесной подстилки. Один из снарядов с заклинаниями ударяет меня по бедру, и нога немеет так резко, что я спотыкаюсь и чуть не падаю. Бригитта приближается, пока я прихожу в себя.

– Сдавайся, – добродушно говорит она, подбрасывая второй мешочек в обтянутой перчаткой руке.

– Не дождешься, – выпаливаю я. Перекатываюсь и хватаю красный мешочек, которым ударил Теодара.

Я пошатываюсь, но моя раненая нога и красный снаряд в правой руке отвлекают Бригитту настолько, что она не замечает, что в левой у меня камень.

Я бью им по костяшкам ее пальцев.

Ошеломленная, она роняет мешочек с заклинанием на землю. Я поднимаю руку, чтобы бросить красный снаряд, и в тот же момент Бригитта достает из-за пояса еще два.

Я мог бы пригнуться.

Но тогда я бы промахнулся.

Я бросаюсь к Бригитте, красный снаряд в моей ладони ударяет ее по груди, а Бригитта в тот же момент бьет обоими мешочками с заклинаниями меня по голове.

«Охота окончена», – думаю я, камнем падая на лесную подстилку.

2
Фрици

Утренний свет просачивается через большие окна зала собраний Совета, вызывая у меня головную боль. Я не уверена, от напряжения ли это или от бессонницы. И хотя я могла бы взять лекарство с одной из полок, которые обрамляют зал собраний, какой-нибудь флакончик с травами и микстурой, я остаюсь сидеть за столом, скромно положив руки на резное дерево и сосредоточив внимание на Лизель, сидящей напротив.

Она внимательно читает потертый пергамент, водя пальцем то вниз, то вверх, то снова вниз, и, беззвучно шевеля губами, повторяет написанное.

Я молча пытаюсь заставить свою десятилетнюю кузину посмотреть на меня. Хочу, чтобы она помнила, что я здесь, что я не позволю советникам жестоко обращаться с ней. Я хочу, чтобы она помнила, что Корнелия, сидящая справа от меня, здесь ради нее и так же не желает, чтобы Рохусу и Филомене сошли с рук обычные для них агрессивные замечания.

Рохус, находясь во главе стола, прочищает горло:

– Лизель, дорогая, если ты не готова предоставить нам эту информацию, мы поищем ее в другом месте.

– Она в порядке… – начинаю я.

В тот же момент вмешивается Корнелия:

– Дайте ей возможность…

Лизель вскакивает на ноги, хлопает ладонями по столу и бросает на Рохуса такой пронзительный взгляд, что тот откидывается на спинку стула, а его брови взлетают к линии редеющих седых волос.

– Все началось, – говорит Лизель низким голосом, похожим на рычание, – в Бирэсборне.

Я прикусываю нижнюю губу. Больно.

Похоже, мои опасения относительно того, что Лизель будет нервничать из-за этой встречи, были напрасны. Лизель говорит тихо вовсе не для того, чтобы скрыть свое беспокойство.

Она… готовилась.

Филомена вздыхает, держа в руке перо над чистым листом бумаги.

– Да, мы прекрасно знаем, откуда вы родом, – но нам нужны подробности вашего путешествия к Источнику, чтобы составить исторический отчет обо всем, что произошло. Нам нужны только подробности, так что тебе не обязательно…

Лизель широко разводит руками, выражение ее лица становится мрачным.

– День был прохладный. Холодный. Леденющий. Воздух еще не совсем зимний, но не совсем осенний. О! Ветер…

Корнелия прикрывает рот рукой, борясь с улыбкой.

Я даже не пытаюсь подавить свою. Я улыбаюсь еще шире, забыв о головной боли, когда Лизель прижимает руку к груди и покачивается.

– Утро было чудесное, как и любое другое! Пока мой ненормальный кузен не напал на нашу деревню и не похитил меня.

Ее голос срывается, она заглядывает в свои записи, и сердце у меня тут же сжимается, улыбка сползает с лица.

Хорошо, что она способна посмеяться над всем тем, через что мы прошли. Это ее способ примириться с произошедшим, и я не могу выразить, насколько благодарна Бригитте, которая вдохновила Лизель написать собственную историю. И хотя я думала, что история будет более… откровенной… чем то, что требуется Совету для отчетов, я не могу отрицать, что что-то в моей душе смягчается и тает при виде того, как Лизель с упоением наслаждается своим повествованием.

– Ах, – снова начинает она. – Я хотела сказать… о! Вы бы видели ужас, который его гнусный отряд хэксэн-егерей обрушил на наш ничего не подозревающий ковен! Барьеры пали, когда были разрушены… – Она запинается. Бросает на меня взгляд, и я едва успеваю это заметить, но Лизель взмахивает руками, изображая что-то неосязаемое. – Силами! Таинственными силами…

– Ты имеешь в виду другого своего родственника, кузину, – поправляет Филомена. – Мы знаем, что Фридерика сняла защитный барьер вашего ковена, тем самым позволив Дитеру и его хэксэн-егерям напасть. Не пытайтесь скрыть ее роль в…

Лизель вздыхает, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу.

– Гнусный коммандант похитил меня! Меня увезли далеко-далеко, через дикие земли, через непроходимые леса и бурлящие реки…

– Лизель, – делает очередную попытку Рохус, – нам нужно только…

– …в Трир! В столицу гнусных хэксэн-егерей. Там я была заключена под стражу, несправедливо, стоит добавить, по прихоти моего гнусного кузена… – Она замолкает. Прищуривается. Возможно, осознает, что слишком часто произносит слово «гнусный», и хмурится, прежде чем снова уткнуться в свои заметки. – Но все это только для того, чтобы меня спасла от неминуемой смерти моя кузина! Моя… не путайте с кузеном. Тот гнусный. Это его сестра. А с ней был ее загадочный воин!

У меня сжимается сердце, но я не могу не хмыкнуть. Я бы многое отдала, чтобы Отто допустили на это заседание Совета, а не отправили на какое-то, очевидно, важное испытание Гренцвахе. Теперь мне остается только представлять выражение лица Отто, если бы он услышал, как его называют «загадочным».

Лизель пренебрежительно взмахивает рукой:

– Он не важен для истории. Сначала он мне не понравился… – Она на мгновение задумывается, затем решительно качает головой: – Нет, все же без него история получится лучше…

– Он был частью вашего путешествия, – вмешивается Рохус. – Нам нужно услышать также и о его вкладе в это дело.

Лизель надувает губки:

– Но он же ничего не сделал. Разве что вырезал мне собачку. – Она снова задумывается. – Хорошо. Думаю, этот его вклад неплох.

Это была собака? Я помню, Отто говорил, что собирался смастерить лошадь.

– Ты не можешь исключать его из повествования только потому, что тебя он не устраивает, – настаивает Рохус. – Мы должны услышать все, что произошло. Всю правду.

Я бросаю на Рохуса недоверчивый взгляд. Почему его так интересует роль Отто в этой истории? Им необходимо разобраться в деталях, как и утверждает Рохус, – или же они надеются выведать что-то, что смогут использовать, чтобы очернить Отто, вопреки тому, что он является избранным для меня воином?

– По правде говоря, – Лизель растягивает второе слово, – возвращаясь к необжитым краям, через которые мы шли! – Она резко отстраняется от стола и начинает расхаживать перед высокими окнами, из которых видны уходящие вдаль верхушки деревьев заповедного Источника. – Через непроходимые леса и бурлящие реки… мы плыли на крошечной лодочке, она была вот такой маленькой. А вода леденющей! Теперь уже была зима во всей своей беспощадной красе… Фрици мыла мне волосы, и те застыли…

– Я не… – Я замолкаю. Вспоминаю то время.

Хорошо. Возможно, я действительно мыла Лизель волосы. Но мы были страшно грязные, когда чудом спаслись после взрыва в базилике, где в заключении находилась сотня невинных людей, которых мой брат намеревался сжечь в Трире. Смыть пепел и грязь с волос, пусть и морозной речной водой, было необходимо.

Не могу поверить, что именно об этой подробности вспоминает Лизель. Не о том, как наши жизни висели на волоске. Не о том, как ночами мы сидели вокруг тлеющего костра, тревожась, что треснувшая в темноте ветка предвещает приближение Дитера, который следует за нами.

Нет. Худшим, что нам пришлось пережить, были замерзшие волосы.

– Дитя, – Филомена потирает переносицу. – Мы согласились дать тебе возможность составить официальный отчет, но нам и правда нужны только подробности о том, где вы были, с чем столкнулись и как выжили. Твое же представление очень…

– СТАРУХА! – взвизгивает Лизель. – Не Старица, конечно, не Абноба. А пожилая женщина. В маленьком домике под Баден-Баденом. Мы зашли к ней, а она посадила нас в яму из колючек и костей.

Я хмурюсь:

– Лизель, старуха нас не ловила.

– И Фрици! – Она резко поворачивается ко мне. – Фрици использовала силу своей магической связи с Источником и освободила нас от шипов! Растения подчиняются ее приказам, она может управлять зеленью!

– Я не…

– И это было еще не самое худшее, с чем мы столкнулись! – Лизель запрыгивает на стул, ее светлые косички раскачиваются за плечами, голубые глаза блестят, а лицо краснеет. – Мы отправились в Баден-Баден. Я, Фрици и ее угрюмый воин…

– Угрюмый, – эхом повторяет Корнелия и, хихикая, прячет лицо в ладони.

– Столкнулись с ужасом, ранее неведомым ведьмам: самым отвратительным из христианских праздников, извращенным праздником…

Я усмехаюсь:

– Лизель, ты имеешь в виду Рождество? Баден-Баденский Кристкиндэмаркт?

– Ничто иное! – Она покачивается на стуле, соглашаясь, и на ее лице появляется гримаса ужаса. – Они украли наши традиции празднования Йоля и сделали их такими… такими… католическими.

– Hexenjägers[1], – ворчит Филомена. – Как вам удалось ускользнуть от них?

– ЗАМОК! – Лизель указывает в пустоту. – Замок, стоящий высоко на холме, мрачный и загадочный… или нет, это был Отто. – Она хмурится и опускает голову, проверяя свои записи. – Нет. Он не важен. Фрици. Дитер поднялся на холм верхом на коне, и Фрици спасла нас…

Корнелия закрывает лицо руками, издавая отчаянный стон, который, как мне кажется, похож на едва сдерживаемый смех.

Я поднимаюсь со стула.

– Лизель, я думаю, что это…

– Деревья Черного Леса проснулись по ее зову! Они поспешили к нам на помощь! В утреннем тумане затрещали ветки… полетели щепки…

– Лизель! – Я изо всех сил стараюсь не рассмеяться, произнося ее имя. – Думаю, на сегодня достаточно.

Ее плечи опускаются.

– Но я еще не закончила.

– У нас уже достаточно сведений, – говорит Филомена, таращась на чистый лист пергамента.

Последние недели она пыталась выпытать какие-нибудь подробности нашего путешествия для архивов Совета. Корнелия удерживала ее, настаивая, что нам нужно отдохнуть и восстановить силы, что, в общем-то, было правдой. Я намеревалась отмалчиваться и не рассказывать о деталях путешествия, но Лизель настояла на своем.

Я откидываюсь на спинку стула, шрамы, которые тянутся по моей груди, бедру и животу, тут же напоминают о себе.

Филомена лишь однажды спросила, что произошло после того, как Дитер выкрал меня из Источника, что он делал со мной, когда держал прикованной в комнате в Баден-Бадене, какие заклинания мог использовать.

Одного моего взгляда оказалось достаточно, чтобы заставить ее замолчать.

Я едва смогла заставить себя рассказать обо всем Отто. Одна мысль, чтобы поведать о том, что Дитер сделал со мной, а также записать это и превратить в исторические хроники…

Я рассеянно почесываю след клейма, оставленного Дитером на моей груди. Голова гудит, боль молнией пронизывает череп, и когда я на мгновение закрываю глаза, я вижу… дерево. Древо. Начальное Древо, хранителя нашей магии…

Я качаю головой, и видение исчезает. А может, его и не было вовсе – свет, льющийся из окон, подсвечивает вены на моих веках, походящие на разветвленные ветви.

Корнелия тяжело поднимается на ноги.

– Мы ведь закончили? – Она не дожидается ответа, хватает меня за руку и заставляет подняться, но я остаюсь сидеть, съежившись от внезапного рывка, натянувшего нервы.

Филомена с раздраженным вздохом откладывает перо.

Рохусу удается взглянуть на Филомену с довольно искренней улыбкой.

– Да, конечно.

Корнелия склоняет голову и говорит:

– Мы проведем заседание Совета после того, как закончится связующая церемония.

Поджав губы, Филомена молча встает из-за стола. Выражение лица Рохуса становится напряженным.

Будучи лидерами Источника, святилища, созданного тремя богинями в качестве убежища для ведьм, они на удивление плохо умеют скрывать свои истинные чувства. Каждая вспышка презрения ко мне отражается на их лицах.

– Да, – натянуто произносит Рохус. – Мы с нетерпением ждем, когда на нашем совещании появится чемпион Хольды.

Словно ее позвали, Хольда тихо начинает ворчать в моей голове. «Он будет проявлять должное уважение к моему чемпиону», – заявляет она так, будто я собираюсь наброситься на него, чтобы вынудить поклясться мне в верности.

Я отмахиваюсь от беспокойной Хольды, от раздражающего зуда в глубине сознания и думаю, что он может являться причиной моей головной боли. Хольда появляется и исчезает, и даже спустя несколько месяцев я так и не привыкла к тому, что богиня присутствует не только в моей голове, но и в моей жизни.

– И ее воин, – добавляю я.

Они не посмеют преуменьшать или искажать вклад Отто в общее дело. Лизель, возможно, и отозвалась о нем с пренебрежением, но такие у них отношения. Она едва терпит Отто, а он души в ней не чает, и каждый раз все заканчивается тем, что Лизель уходит от него с охапками сладостей, игрушек или еще чего-нибудь, что Отто удается раздобыть. Честно говоря, это хитрая тактика. Думаю, Отто еще не понял, что Лизель на самом деле его боготворит.

Но что касается Совета…

Корнелия, конечно, приняла Отто. Она была единственной, на кого мне не пришлось давить, единственной, кто с готовностью признал меня как избранного богиней чемпиона и Отто как моего защитника, ведь мы оба стали предвестниками перемен.

Однако Рохус и Филомена по-прежнему ведут себя так, будто все это вот-вот закончится и они вернутся к привычной уединенной жизни в глуши Черного Леса, где не знают проблем, связанных с жестокими хэксэн-егерями и назойливыми девчонками, прибывшими издалека.

Победа над Дитером сделала их беззаботными. Вместо того чтобы рассматривать произошедшее как знак того, что нам необходимо работать, чтобы предотвратить появление новых угроз со стороны таких, как мой брат, они считают, что теперь мы в полной безопасности.

Челюсти Рохуса напрягаются:

– И ее воин.

Корнелия тянет меня за руку, и я неохотно встаю из-за стола. Лизель уже собрала свои записи и ждет нас у двери, ее сияющие глаза встречаются с моими.

– Я хорошо выступила? – спрашивает она, тяжело дыша. Только сейчас становится заметно, что она нервничает, и тревога, которую я предвидела, вырывается наружу.

Корнелия выводит нас из зала навстречу бледному утру, солнце освещает маленькую веранду. Повсюду, вокруг и внизу, раскинулся Источник – лабиринт мостиков, лестниц и дорожек, а также домов, приютившихся на ветвях, и зданий, созданных из изгибающихся стволов. На деревьях только начинают распускаться почки, и пучки пробивающейся зелени украшают ветви, скромно напоминая о весне на фоне серо-коричневой зимней палитры.

Я останавливаю Лизель и заключаю ее лицо в ладони:

– Ты была великолепна.

На ее губах расцветает улыбка:

– Правда?

– Я была очарована и вновь пережила все, что ты рассказала. Хотя, – улыбаюсь я, – не припоминаю некоторых подробностей.

Лизель пожимает плечами:

– В историях, которые рассказывают в Баден-Бадене, всегда есть что-то подобное – сильные выражения. Возвышенные, тяжелые слова. Возможно, я просто кое-что добавила.

Она слушает сказителей в деревне. Ходит туда с Бригиттой и ее отрядом стражников вместе с дюжиной других детей Источника. Это является признаком зарождающейся дружбы между ведьмами, прячущимися в Черном Лесу, и смертными, которые, сами того не ведая, все эти годы жили по соседству с ними.

Нельзя не признать, что что-то изменилось. И это еще одна причина, по которой Рохус и Филомена не доверяют мне и всему тому, символом чего я являюсь.

А еще они понятия не имеют об истинной природе дикой магии.

– Итак, – говорю я Лизель. – Полагаю, ты пропустила почти все утренние уроки?

Личико кузины морщится.

– Мне не нужны уроки. Абноба учит меня.

И как бы ни обнадеживало то, что Старица учит своего чемпиона, мою юную кузину…

– Сделай мне одолжение, ладно? – Я стучу ей по носу. – Зато ты заводишь там друзей среди других учеников, да?

За этот вопрос Лизель награждает меня недовольным взглядом.

– Некоторые из них ничего.

– Я рада, что это…

– Никто из них не умеет обращаться с огнем так же хорошо, как я.

– Что ж. Ради нашей безопасности стоит молиться, чтобы никто и не научился.

Лизель сердито смотрит на меня. Но потом улыбается.

Ее руки обвивают мою талию, прежде чем она срывается с места и бежит по мостикам среди деревьев, а я наблюдаю, как светлые косы развеваются у нее за спиной.

– По правде сказать, – шепчет Корнелия, когда Лизель убегает, – я думаю, что преподаватели нашей школы испытывают огромное облегчение, когда Лизель куда-то вызывают. Ты слышала, что она угрожала выжечь одного из них наизнанку? Что это вообще значит?

– Я почти ее понимаю… он же собирался заставить ее заниматься арифметикой.

Серьезный взгляд Корнелии вынуждает меня сдаться.

Я вздыхаю:

– Мы решили этот вопрос. Она же его все-таки не сожгла, и я научилась воспринимать это как победу.

Корнелия смеется и берет меня под руку.

– Тогда пошли. Церемония пройдет через два дня, но очищение проведут завтра на рассвете, и нам еще многое предстоит спланировать.

Я закатываю глаза, но позволяю ей увести меня вниз по лестнице.

– Разве мы уже не все спланировали? Хотя я ценю, что ты придумала повод уйти с совещания пораньше…

– Это не повод, – возмущается Корнелия, перекидывая рыжие волосы через плечо. – У нас впереди еще много часов работы. И я слышала, что твое зелье почти готово, правда?

Связующее зелье. Я варю его в течение последних трех дней – как ни странно, с помощью Хильды. Сестра Отто живет в маленьком доме у подножия дерева, в уединенном месте, где можно думать, варить зелье, отмерять ингредиенты и творить. А Хильда дала мне несколько полезных советов по варке, которыми я воспользовалась, она рассказала, как подогревать и добавлять ингредиенты, усиливающие некоторые свойства связующего зелья. Это зелье, если приготовить его неправильно, лишит меня магии и убьет Отто.

Но нужно ли мне так рисковать? Разве я не могу просто направить дикую магию на Отто, чтобы связать его со мной и отказаться от этой опасной игры?

«Да», – отвечает Хольда. Незамедлительно и уверенно.

«Не думаю, что сейчас подходящее время, чтобы обсуждать с Советом возможности дикой магии», – замечаю я, хотя уже подумывала об этом.

«Подходящее время никогда не наступит», – говорит Хольда.

Я морщусь. Что сказали бы Рохус и Филомена, если бы я отказалась от зелья и соединила наши с Отто силы, используя только дикую магию? Я все еще новичок в этом. Все еще не знаю своих возможностей. Но не настало ли время и не подходящий ли это случай, чтобы испытать свои способности и объявить всему Источнику, что им лгали об истинной силе магии?

Играть по правилам Рохуса и Филомены необходимо. Они мне не доверяют. Сейчас я не могу даже подумать о том, чтобы затрагивать во время совещаний тему дикой магии. Мы с Отто должны пройти обряд. Мы должны налаживать отношения с людьми за пределами Источника. Мы должны сперва хорошо поработать. Возможно, потом Совет поверит мне, и тогда всем будет легче воспринимать дикую магию всерьез.

У меня болит голова, и я рассеянно потираю лоб…

…прежде чем остановиться на середине лестницы.

– Подожди минутку, – прошу я и поворачиваюсь к Корнелии: – Ты сказала, что нас ждет еще много часов работы? Что может занять так много времени?

Мы уже обсуждали все, относящееся к связующей церемонии. Подготовка Отто включает физические нагрузки, отработку навыков, которые ему пригодятся, когда он станет моим воином, и он уже приступил к этому. Судя по тому, что рассказала Корнелия, моя подготовка к церемонии заключается в варке настоек и трав, а также простых заклинаниях очищения.

Но если верить лукавому выражению на лице Корнелии, я неправильно поняла ее намерения.

Ее лукавство сменяется неподдельным счастьем, и она поправляет светлый локон, упавший мне на лицо.

– Это первая связующая церемония, которую Источник увидит за долгие годы, – признается она. – Мы должны провести ее правильно. Не только ради тебя, но и ради всех нас, – она обводит рукой шумную деревню, расположившуюся на верхушках деревьев. – И ради всего, чего мы достигли. Это символ нашего будущего, Фрици.

– Тогда вряд ли так важно, чем мы с Отто занимаемся.

Корнелия бросает на меня многозначительный взгляд.

– Не притворяйся, что ты бы не связала себя с ним при других обстоятельствах.

Мои губы растягиваются в улыбке, непрошеной и предательской, verdammt[2].

Я отмахиваюсь от Корнелии:

– Вряд ли нам для этого нужна церемония.

– О, знаю. Мой дом находится не так уж далеко от вашего. Соседи собираются вместе, чтобы пожаловаться на вашу… шумную связь.

Мое лицо вспыхивает, а глаза расширяются:

– Нет. Правда? Нет. Мы стараемся не…

Она смеется, и ее смех такой коварный, что я едва не сталкиваю ее с дерева.

– Я тебя ненавижу, – говорю ей, но она снова берет меня под руку.

– Ах, эта энергия отлично подходит для периода подготовки. Раздражение и ненависть.

– Что ж. – Мне приходит в голову идея, как отомстить, и моя улыбка становится дьявольской. – Может быть, люди тоже начнут жаловаться на тебя, когда расскажешь Алоису о своих чувствах.

Корнелия ворчит и толкает меня плечом, но когда мы продолжаем разговор, она переводит его на другую тему, обсуждая необходимые приготовления и травы для зелий, которые мы собираемся варить. Корень лопуха и розмарин, мята и шалфей – все это поможет очиститься и обеспечит истинность связующей церемонии. Корнелия упоминает о нарядах, которые она подготовила для нас, прически и фасоны для каждого мероприятия, запланированного в течение следующих нескольких дней.

Новый резкий укол означает, что моя головная боль не прошла, и я снова борюсь с собой, чтобы не потереть висок и не поморщиться.

Если бы Рохус и Филомена знали, насколько они правы, не доверяя мне.

Если бы они знали, какие перемены мне суждено принести в Источник.

Я собиралась не только раскрыть наше тайное общество смертным, не обладающим магией. Возможно, в конце концов придется открыть всю магию и сделать ее доступной для всех ведьм.

Мир, за которым следит Совет, который создали богини, – это мир строгого соблюдения правил, необходимых для получения доступа к магии. Ведьмы вроде меня, зеленые ведьмы, открывают доступ к магии с помощью растений, зелий, трав и других зеленых созданий. Ведьмы вроде Лизель – с помощью огня, ведьмы, подобные Корнелии, – с помощью заклинаний, которые позволяют им преодолевать грань между жизнью и смертью. Мы не выходим за рамки установленных правил. Мы не выходим за пределы дозволенных границ.

Чтобы сделать это, нужно обратиться к дикой магии. Дикой, порочной, развращающей.

По крайней мере, так нам говорили.

Однако дикая магия – это не что иное, как то, чем кажется на первый взгляд, – магия без границ. Магия, которая, если обратиться к ней однажды, позволяет ведьме делать все, что угодно.

В день, когда мой брат потерпел поражение, я разорвала свою связь с Начальным Древом и открылась дикой магии – поступила так, как Хольда пыталась заставить меня сделать, – чтобы я смогла осознать то, что знала она, то, что отрицали ее сестры: дикая магия – более мощный источник силы, чем ограниченная магия Начального Древа. А с ростом числа угроз, подобных хэксэн-егерям, которые сжигают нас на кострах без суда, нам потребуются все доступные средства.

Пришло время ведьмам вернуть себе истинную силу.

Пришло время выступить против сожжений, смерти и убийств.

Однако, чтобы всего этого достичь… трудиться придется мне. Я чемпион Хольды. После церемонии Отто станет моим воином, моим верным стражем, тем, к кому я смогу обратиться через связь, созданную особым связующим зельем. Как бы ни повернулась моя судьба, Отто будет переживать все вместе со мной, и при мысли об этом у меня сводит желудок, а головная боль усиливается. Я лишь хотела освободить кузину от Дитера и обезопасить Отто.

Я не… Я не хочу быть чемпионом.

Не уверена, что смогу им стать.

«Когда ты соединишься магией с Отто, станешь сильнее, – произносит Хольда отрывистым голосом. – Не позволяй ничему вставать у тебя на пути, Фридерика. Тебе это нужно».

Нет, это нужно ведьмам. Задачи, стоящие передо мной, роли, которые я должна сыграть, – это то, что нужно ковену, что нужно Источнику, Совету.

Корнелия ведет меня в свой дом, и я следую за ней, мыслями наполовину не здесь, жалея, что не могу сейчас сердито взглянуть на Хольду.

«Что-то не так?» – спрашиваю я.

«Нет», – слишком быстро отвечает она. Ерунда.

«Что-то не так». – С этими богинями всегда что-то неладно.

Но я действительно хочу провести эту церемонию, и вовсе не потому, что так задумала Хольда, и даже не потому, что таким видит будущее Корнелия.

Я просто хочу его. Отто.

Все то, что нас окружает, неопределенность мира, можно будет вытерпеть, если он со мной, думаю я, и тогда, вероятно, я смогу вынести и то, что ждет впереди.

3
Отто

Хотя я и засиделся допоздна, пока праздновал победу в игре со стражниками, спать мне вовсе не хочется. Благодаря мешочкам с заклинаниями я хорошо вздремнул в середине дня, а когда меня привели в чувство, выпивка уже текла рекой, а пир был в самом разгаре. Алоис сказал, что никому из них никогда не доставалось так сильно, как мне, но Бригитта по секрету призналась, что мало кто умудрялся подбить ее красным порошком. Я почти уверен, что успех победы над Бригиттой поможет мне пережить следующие несколько дней в ожидании настоящих испытаний.

Я смотрю на луну, почти скрытую за распускающейся молодой листвой. Я не могу уснуть, но не смею и пошевелиться. Фрици прижимается ко мне. Ее волосы рассыпались по подушке золотым ореолом. Мне хочется запустить в них пальцы и притянуть Фрици к себе. Хочется завладеть ее губами, ее телом. Разбудить ее своей любовью.

Однако мне хочется и дать ей поспать.

С последних дней Адвента все идет мирно. Дитер попался на мою ловушку, выпив яд, который лишил его магии и чуть не убил. Он оказался той угрозой, с которой нам удалось справиться.

Но я знаю, что множество угроз ждет в будущем.

Фрици хочет открыть правду о дикой магии. Из-за чего у нее возникнут разногласия почти с каждым человеком в этом мире, будь то ведьма или нет. Фрици придется убеждать Совет Источника в том, что дикая магия не оказывает злое, развращающее влияние и что самой Фрици можно доверять, несмотря на то что она нарушила установленные законы и уже отказалась от ограниченной магии Древа.

И даже если Дитер и хэксэн-егери из Трира больше не угрожают нам, это не значит, что мир примет ведьм с распростертыми объятиями, независимо от того, какую магию они используют.

Я не знаю, что ждет Фрици в будущем.

Знаю только, что должен защитить ее.

Серп луны низко висит над горизонтом. Мы достаточно высоко на деревьях, в нашем безопасном и уютном доме, расположенном среди ветвей, так что я увижу восход солнца раньше, чем моя сестра, чей дом стоит на земле. Падает легкий снег, последние снежинки в преддверии пробуждающейся весны.

Прошло уже несколько месяцев. Я знаю, что Фрици все еще оплакивает брата, но она оплакивает того человека, которого давно не существовует, а возможно, и никогда не было. Ее воспоминания о брате подернуты пеленой. Как долго он носил маску, притворялся тем, кем не являлся, кем-то, кого Фрици могла бы любить?

Каким же дураком был Дитер. Он был злобным и расчетливым, он поднялся в рядах хэксэн-егерей до комманданта. Архиепископ Трирский оказался у него на коротком поводке. Его жестокость была столь велика из-за его гениальности. И все же – какой он дурак. Увидеть Фрици, узнать ее и отвергнуть ее любовь.

Ее сердце не игрушка.

Скоро я ей это докажу. Связующую церемонию не раз использовали, чтобы угрожать Фрици. Как только ведьма выпивает вместе с кем-то связующее зелье, они становятся непреодолимо связаны, а их силы переплетаются. Это требует абсолютного доверия, которое Фрици не испытывала к Совету, члены которого пытались заставить ее объединить силы с ними и отделить внешний мир от магии Источника. И Фрици в особенности не доверяла Дитеру, своему брату, когда тот попытался использовать заклинание, чтобы украсть ее магию.

Но она доверяет мне. Она любит меня. И скоро мы свяжем наши души воедино.

Фрици стонет во сне, ее рука сжимается и разжимается. Веки трепещут.

– Фрици? – Я не удивлен, что она проснулась: трудно спокойно спать, когда приближается такое важное событие.

Фрици качает головой, приходя в себя.

– Кошмар, – бормочет она.

Я тянусь к ней, но она спускает ноги с кровати, откидывая одеяло. На ней сорочка, и она хватает халат с крючка у двери, набрасывая его на плечи, ее длинные светлые волосы по-прежнему скрывают от меня ее лицо.

– Куда ты идешь? – спрашиваю я, вставая.

– Я должна кое-что сделать. – Ее голос охрип. Она смотрит на меня, моргая. – Я… Это не может ждать. Мне надо сделать все сейчас. – Она нервно прикусывает губу. – Библиотека, – тихо добавляет она.

– Это из-за Совета? – И у нее, и у Лизель есть причины тревожиться. Совет не только пытался принудить их к использованию связующих чар, но и не был до конца честен с ними. Богини тоже. Хотя Хольда выбрала Фрици в качестве своей чемпионки, и эта же богиня избрала меня как воина Фрици, мы оба знаем, что секреты все еще остаются. Слишком много секретов.

– Это важно… – Ее голос затихает.

«Она, вероятно, не хочет, чтобы Совет вмешивался в это дело», – думаю я, вспоминая об этом осле Рохусе.

– Я понимаю, – говорю я. У всех свои секреты. У каждого из нас они могут быть. – Расскажешь, что именно ищешь?

Фрици колеблется. Выдыхает. И наконец решается:

– Ты доверяешь мне?

– Всегда, – ответ вырывается у меня сам собой. Доверие – то немногое в моей жизни, в чем я уверен.

Фрици одаривает меня благодарной улыбкой и открывает дверь. Я хватаю плащ, засовываю ноги в ботинки и выхожу из дома вслед за ней.

Еще достаточно рано, так что вокруг никого. Фрици поселили недалеко от центра Источника, и хотя на дорожках и мостах, соединяющих деревья, стоят стражники, здесь их немного. Я иду за Фрици, и мои мышцы напрягаются.

Она бесшумно ступает по короткому мосту, подвешенному высоко в воздухе и ведущему в святая святых Совета. Я оглядываюсь.

Лабиринт мостов и площадок, обустроенных среди деревьев Черного Леса, когда-то приводил меня в замешательство. Теперь я легко могу разглядеть школу, в которую Лизель ходит с другими детьми, дома своих друзей и кратчайший путь, который приведет меня к дому сестры.

Фрици продолжает идти, оставив меня позади. Дверь в зал собраний Совета почти закрывается, и я едва успеваю проскользнуть внутрь вслед за Фрици. У меня сводит желудок, все чувства обостряются. Странно, что она так себя ведет. Ясно, что она не хочет, чтобы ее видели другие, но разве ей хочется, чтобы и я оставил ее?

Вокруг темно. Даже в каминах собрался холод, и я вижу облачко дыхания, вырывающееся у меня изо рта. Зал заседаний Совета используется не каждый день. В воздухе стоит затхлый запах, похожий на запах сырой земли и петрикора, холодный запах, который, я уверен, быстро рассеял бы огромный камин в конце зала, если бы его разожгли.

Мои шаги отдаются эхом, и я понимаю, что, несмотря на холод, Фрици босиком. Я тянусь к ней, чтобы схватить за руку и притянуть к себе, накинуть ей на плечи свой плащ, но она внезапно поворачивается, меняя направление движения и удивляя меня.

Она открывает дверь, которую я раньше не замечал. В зале за ней нет света – он находится с западной стороны дерева, куда не попадают первые лучи солнца, и здесь нет ни каминов, ни факелов. Я останавливаюсь у двери и, взяв свечу в железном подсвечнике, которая стоит рядом, с помощью трутницы разжигаю маленькое пламя.

Фрици уже ушла дальше.

– Фрици? – окликаю ее, мой голос едва громче шепота.

Я вытягиваю руку с мерцающей свечой, водя ею из стороны в сторону и освещая длинные ряды полок. Библиотека, подобных которой я никогда раньше не видел. Даже у архиепископа в Трире не было такого количества свитков и переплетенных рукописей, а также книг и фолиантов. Книжная сокровищница, богатство, более ценное, чем золото, бережно расставленное на полках.

Я слышу шум слева от себя и оборачиваюсь, пламя свечи дымится и шипит. Дым застилает мне обзор, и на мгновение я вижу только пару глаз, бледных и пустых, немигающих. Мое сердце уходит в пятки, но потом я понимаю…

Фрици пристально смотрит на меня.

– Куда ты уходила? – шепчу я.

Она наклоняет голову, и я замечаю еще одну дверь в дальнем конце библиотеки, закрытую.

– Ты, должно быть, замерзла. Ты нашла то, что хотела?

Она долго молчит.

– Пока нет, – наконец шепчет она.

– Тогда давай вернемся? – Мои слова звучат как вопрос.

Фрици кивает, и пряди волос падают ей на лицо. Я протягиваю руку и заправляю золотистый локон ей за ухо.

– Все в порядке? – спрашиваю я мягко. Ее глаза кажутся темнее обычного.

– Давай оставим это нашим маленьким секретом, – предлагает Фрици. Она наклоняется и задувает свечу, дым клубится вокруг нас, когда она прижимается своими губами к моим.

4
Фрици

На следующее утро я обнаруживаю, что купальная роща изменилась.

Покрытые мхом камни окружают узкий приток реки, текущей через Источник. Откидные деревянные панели отделяют эту территорию от остальных, и десятки свечей теперь заполняют маленькую бухту, их свет добавляет оранжевых бликов к солнечному свету, пробивающемуся сквозь просветы между деревьями. Между молодыми ветками развешаны пучки трав, и пространство вокруг пропитано их ароматом, сладковатым, но в то же время терпким, а еще слегка пахнет углем – там, где жгли пряную мяту, горьковатый розмарин и лаванду.

Я делаю такой глубокий вдох, какой только могу, мечтая, чтобы запахи принесли мне желаемое успокоение, но внизу живота у меня будто скручивается клубок. Он сжимается и затягивается все туже, пока я стою у входа, плотно запахнувшись в халат.

Хильда бросает фиолетовый цветок, который пыталась вплести в мои косы.

– Scheisse[3], я никогда не могла понять, как это делается. Почему Корнелия дала это задание мне?

– Может, это твое испытание, – я заставляю себя улыбнуться. – Отто занят тем, что напрягает свои мышцы. Тебе предстоит решить сложную проблему с прической. А мне принять ванну.

Хильда тяжело вздыхает и снова берется за цветок.

– Когда я упустила момент, когда и меня привлекли к участию в вашей связующей церемонии? Как бы ты мне ни нравилась, я не хочу участвовать в вашем соитии.

– Дело не в… Почему все продолжают шутить по этому поводу? Можно подумать, я настолько наглая, что буду обсуждать подобные вещи с сестрой своего возлюбленного.

Хильда разражается смехом:

– Возлюбленного.

Моя улыбка становится шире:

– Своего «дорогого»? Своего «истинного»? Своего «миленького…»

Хильда шлепает меня по щеке. Эй, больно.

– Вот. Ты наряжена и готова к крещению.

Меня передергивает:

– Это не то же самое.

– Ты очищаешься в воде. Очищаешься от греха. Посвящаешь себя божеству. – В голосе Хильды звучит искреннее любопытство. – Почему это не то же самое?

– Этими ритуалами я никому себя не посвящаю. Они помогают избавиться от негативной энергии и восстановить внутреннее равновесие. – Легко повторить то, что Корнелия вбивала мне в голову в течение нескольких дней, чтобы объяснить, почему это так важно – так же важно, как прыганья Отто вокруг… водопада? Я, должно быть, неправильно расслышала. – И грех тут ни при чем. Я не сделала ничего, за что должна чувствовать себя виноватой.

Но внутри у меня все переворачивается при мысли об этом.

Если бы Совет знал, откуда у меня настоящая магия, они бы, конечно, не согласились с этим. Вот почему так важно придерживаться их традиций и правил, чтобы не вызывать подозрений.

Но так и рождается моя скрытность. Не потому, что я на самом деле считаю, будто сделала что-то не так, связавшись с дикой магией, а потому, что знаю, это приведет к разногласиям с Советом.

Хильда наклоняет голову и растерянно глядит на меня.

– Я все еще не привыкла к этому, – тихо признается она.

Я поправляю халат.

– Не привыкла к чему?

– Не стыдиться.

Я поднимаю на нее глаза.

Я хорошо узнала Хильду за последние месяцы. Она похожа на Отто в такие моменты, как этот, когда она серьезная. Большую часть времени она ведет себя дерзко и громко, чем очень напоминает меня, причем настолько, что Отто часто жалеет, что мы обе появились в его жизни. Особенно когда мы объединяемся против него.

Но сейчас, когда Хильда смотрит на меня снизу вверх, у нее такие же, как у Отто, темные и честные глаза, и я легко могу представить, как в соборе она поднимает их к небу, ища ответы в дыму обетных свечей.

Я слегка обнимаю ее за плечи.

– Я говорила, как рада, что моя магия привела тебя сюда? – Случайное заклинание, которое перенесло Хильду в Источник, является причиной, по которой все так, как оно есть, по которой здесь оказались и она, и мы с Отто.

Хильда улыбается. Открыто и обворожительно.

– Нет. Но мне нравится слушать, как ты меня обожаешь, так что продолжай, продолжай.

Моя рука на ее плече сжимается крепче, и Хильда взвизгивает.

– Я оставлю Бригитте все, что касается лести, – заявляю я.

Хильда краснеет и, вздохнув, опускает глаза.

– И, о да, она очень хороша в лести.

Теперь моя очередь смеяться.

– Ладно, перемирие, и мы прекращаем болтать о наших… подвигах?

В улыбке Хильды мелькает что-то дьявольское, и она говорит:

– Вот уж не знаю. Ты ведь обещала, что расскажешь все подробности того, как пыталась соблазнить дочь бродячего торговца в Бирэсборне.

Мне хочется самодовольно ухмыльнуться – это довольно глупая история, когда я пыталась украсть сушеный цветок, висящий на стропилах в доме моей тети, но в итоге упала вниз головой в камин и вылетела из него, вся покрытая сажей. Вместо того чтобы упасть в обморок, как я надеялась, от моей попытки кокетничать, та девушка посмеялась надо мной.

Но когда я вспоминаю все это, сердце пронзает горе. Я вспоминаю дом своей тети. Матери Лизель.

Я помню, как после нападения Дитера дом опустел, а у моих ног лежали мертвые тела.

Резко тряхнув головой, я отвожу взгляд от Хильды и поправляю халат.

– Ты можешь посмотреть, готова ли Корнелия меня принять?

Хильда похлопывает меня по руке, принимая мое поведение за волнение.

– Конечно. У тебя все получится.

Она уходит, и я остаюсь одна.

Где-то над головой щебечут птицы. Звуки Источника доносятся издалека, я могу представить суету повседневной жизни, ремесленников, продающих товары, женщин, работающих за ткацкими станками, школьные занятия. Лизель и остальные дети опять пропускают уроки из-за предстоящей церемонии. И Лизель сегодня была очень этому рада.

Мысли отвлекают меня настолько, что, когда Корнелия появляется передо мной, я расправляю плечи.

– Готова? – спрашивает она.

Я киваю.

Корнелия идет вперед, и я следую за ней.

Для меня проложили дорожку через купальни, и два ряда женщин встали вдоль нее, образуя коридор, который ведет меня к пруду. На его краю, по щиколотку в воде, на камне, который позволяет стоять в пруду, расположились Лизель и Хильда, к ним присоединяется и Корнелия.

Если кто-то из женщин, стоящих вдоль дорожки, и удивляется, что в церемонии очищения участвует не-ведьма, вида никто не подает. Благодаря тому, что Хильда помогала мне в создании связующего зелья, и ее отношениям с Бригиттой ее приняли в Источнике.

Головная боль, от которой я никак не могу избавиться, туманит мое зрение, и я морщусь, когда ступаю к подругам, чувствуя, как прохладная вода плещется у моих ног.

Способно ли заклинание по-настоящему очистить меня?

Я могу сколько угодно притворяться перед Советом. Играть роль, соблюдать их правила и традиции, делать вид, что, когда использую магию, прибегаю к помощи заклинаний и трав. Но это ложь, и прежде я поступала гораздо хуже, чем сейчас.

Хольда выбрала меня для этой миссии. Отто с готовностью согласился стать моим воином. Но я знаю, что после связующей церемонии завтра утром мне придется возглавить крестовый поход Хольды. Я должна буду убедить Совет – ну, точнее, Рохуса и Филомену, – что дикая магия ничем не отличается от той, которую они старательно защищают в Начальном Древе. И в том, что ограничения, которые мы накладываем на ведьм, запрещая в полной мере использовать свои силы, вовсе не нужны и даже вредны. Что наш образ жизни – ложь, и мы должны разрушить традиции, которые они поддерживали десятилетиями, и…

Я скидываю халат, прежде чем погрузиться в пруд, и шок от прикосновения холодной воды успокаивает мои тревоги. Моя тонкая белая сорочка колышется на волнах вокруг моего тела, разгоняя травы, покачивающиеся на поверхности пруда, и в свете свечей, рядом с женщинами, молча поддерживающими меня своим присутствием, на мгновение становится совсем спокойно.

«Я выбрала тебя не случайно, Фридерика», – говорит Хольда.

Мои мышцы расслабляются, и я сажусь у края пруда, высунув голову и плечи из воды, повернувшись спиной к людям в бухте.

«Значит, ты и моего брата выбрала так же не случайно?» – я не могу не съязвить. Мой брат прежде был ее чемпионом.

Она молчит.

Пространство наполняется бархатистыми песнопениями. Голоса женщин вокруг звучат все громче, сливаясь в нежную литанию[4]. В заклинание. Молитву.

Вода расплескивается, когда Корнелия, Лизель и Хильда опускаются на колени позади меня.

«После него, – говорит Хольда, – я сделала все, чтобы больше не ошибиться в выборе».

Я не отвечаю.

Чьи-то руки тянут меня, заставляя повернуть лицо к высокому голубому небу над нами. Слова, которые все шепчут, становятся громче:

– Вода, чтобы умывать. Растения, чтобы расцветать. Дым, чтобы веять. Огонь, чтобы полыхать.

«Ты можешь в это не верить, Фридерика, – продолжает Хольда. – Но ты лучше всех подходишь для этой миссии. Я не буду преуменьшать ее масштабы, того, о чем я тебя прошу. Знаю, что требую слишком многого. Но я буду рядом каждую минуту. Я не брошу тебя».

Я едва не отвечаю замечанием о том, сколько всего хорошего принесла мне ее помощь, когда Дитер выкрал меня из Источника и держал в Баден-Бадене, развлекаясь со мной, как ему хотелось. Я чуть было не заявляю, как хорошо помогает благосклонность богини противостоять жестокости этого мира.

Но я согласилась. Согласилась быть ее чемпионом, пусть даже и не понимала, на что иду, пусть это согласие и было дано в минуту отчаяния. Я здесь и встречусь лицом к лицу с протестом и борьбой, которые, уверена, меня ожидают, так что возмущаться ни к чему.

Поющие голоса, запахи трав и дым свечей, а также бархатное тепло воды и воздуха – все это сливается воедино под действием моей бессонницы, и на мгновение мне кажется, что ритуал сработал. Церемония очищения. Внезапно я чувствую себя будто созданной заново, погруженной в восхитительную ауру…

«Ты требуешь от девчонки слишком многого, сестра», – раздается резкий голос. Я понимаю, чей он, и магия ауры, убаюкавшей меня, рушится. Перхта, богиня-мать. «Она подведет тебя и разрушит то, что мы создали».

«Ты не хочешь менять наши традиции, – отвечает ей Хольда. – Ты ясно выразила свою позицию. Но, несмотря на это, вы с Абнобой согласились позволить мне попробовать».

Все еще находясь в воде, окутанная пением окружающих меня людей, я замираю.

Хольда могла бы продолжить этот разговор так, чтобы я его не слышала. Значит, она намеренно позволяет мне слушать.

Другие богини знают, чего она от меня хочет: снять ограничения с магии, чтобы все ведьмы могли получить доступ к ней без необходимости обращаться к Источнику. Но, насколько мне известно, Хольда скрывала мою связь с дикой магией не только от Совета, но и от сестер. Неудивительно, что богини понимают, какую игру она ведет.

Я не двигаюсь, моя кожа холодеет в воде, а я не смею пошевелиться, застыв от нахлынувшего ощущения близости к чему-то запретному, священному.

– Вода, чтобы умывать. Растения, чтобы расцветать. Дым, чтобы веять. Огонь, чтобы полыхать.

Пение продолжается. Корнелия, Лизель и Хильда стоят ближе всех ко мне, но даже их слова звучат приглушенно, будто те, кто поет, больше не осознают, что произносят, будто весь мир затих, прислушиваясь к разговору, происходящему в моей голове.

«Наши жрец и жрицы никогда не допустят, чтобы дикая магия была принята, – заявляет Перхта с нескрываемым высокомерием. – Особенно когда представлять эти неприятные изменения будет она. Ей нельзя доверять. Она только разочарует тебя, как и ее брат».

Мою грудь сдавливает, сердце разрывается на части, но я сжимаю губы и закусываю щеку, пока на языке не появляется металлический привкус.

Хольда отвечает не сразу. Неужели она думает, что я стану спорить с Перхтой? Буду доказывать, на что способна, и поклянусь, что я не мой брат?

Где Абноба? На чьей стороне в этом споре она?

Я ничего не говорю. Ничего не делаю. Просто сижу в воде, пойманная в ловушку ядовитых слов Перхты.

«Ты не станешь вмешиваться, – бросает Хольда Перхте. – У Фредерики будет лучшая возможность из всех, какие я только могу ей предоставить».

«Я не стану вмешиваться, – соглашается Перхта. – Но если она подвергнет нас опасности, ты не сможешь уберечь ее от меня».

Воздух вырывается из купален с резким хлопком, от которого у меня вибрирует в ушах.

Пение вокруг продолжается, но теперь в нем слышны энергичные нотки, которые пробиваются сквозь монотонное звучание. Тем временем Корнелия опускает чашку в пруд, зачерпывает воду с несколькими веточками розмарина и выливает ее мне на волосы.

– Вода, чтобы умывать, – повторяет она в такт пению женщин. – Растения, чтобы расцветать. Дым, чтобы веять. Огонь, чтобы полыхать.

Прикосновение ее пальцев успокаивает. И моя дрожь, которую прежде я не замечала, утихает.

Слова Перхты прокручиваются у меня в голове. В них звучат уверенность и твердость намерений богини.

Я прижимаю ладонь к клейму на животе. К клейму на бедре. К третьему – на груди.

Три клейма Дитера. Шрамы, которые он оставил на моем теле.

Внезапно я ощущаю запах горелой плоти, слышу отдаленные крики – мои крики, – и мне хочется отдохнуть, хочется убежать…

Корнелия отодвигается в сторону, освобождая место для Лизель, которая повторяет ее действия: зачерпывает воду, выливает, поет.

Это заклинание не требуется. Церемония очищения не нужна. Заклинания, которые мы выучиваем, потому что это был единственный способ получить доступ к магии Источника, – ложь. Травы, которые мы используем, зелья, которые варим, – ложь. Это усилители, которые в лучшем случае являются способом утвердиться в своих намерениях. Но это лишь правила, навязанные нам богинями, которые сохранили в Начальном Древе столько магии, сколько смогли, чтобы контролировать ее распределение, чего им никогда бы не удалось сделать с непредсказуемой, необузданной мощью дикой магии.

Хильда следующая. Она повторяет то же, что и Корнелия с Лизель.

Голоса женщин, стоящих у меня за спиной, сливаются воедино, и монотонный звук нарастает, становясь все громче.

– Вода, чтобы умывать. Растения, чтобы расцветать. Дым, чтобы веять. Огонь, чтобы полыхать.

Мои глаза закрываются, и я снова вижу очертания Начального Древа. Его ветви изгибаются, устремляясь к небу.

«Вода. Растения. Дым. Огонь».

Четыре элемента переплетаются вокруг дерева, потоки энергии соединяются в защитную веревку – или нет, они удушают, и Древо содрогается…

Я делаю резкий вдох, но видение появляется и исчезает так быстро, что оставляет лишь призрачную боль.

Я давно не высыпалась. Головные боли становятся хуже. Мои нервы на пределе.

Вот и все.

Должно быть.

Корнелия сжимает мое плечо, и я, дрожа, поднимаюсь из воды. Несмотря на дождливую весну в Баден-Бадене, в Источнике всегда тепло, но это не помогает унять дрожь, пробирающую меня до костей.

Я вижу, как Древо содрогается от натяжения веревки, сплетенной из стихий.

На мои плечи накидывают одеяло. Я кутаюсь в него, а когда поворачиваюсь, женщины замолкают, и дюжина сияющих глаз наблюдает за мной.

Здесь несколько десятилетий не проводилось связующей церемонии между ведьмой и воином, не говоря уже о связующей церемонии между чемпионом и воином. И я чувствую, что ожидания, возложенные на меня, раз в десять больше обычного, они как невидимая сила, которая сильнее, чем дикая магия.

У меня подкашиваются ноги.

Я вдыхаю аромат пряной мяты, горького розмарина, лаванды.

Встречаюсь взглядом с Корнелией, и она восторженно улыбается.

– А теперь, – объявляет она, – мы немного повеселимся.

* * *

Веселье оказывается затянутым процессом переодевания, во время которого Корнелия, Хильда и Лизель вплетают мне в волосы цветы и облачают в платье, которое, должно быть, позаимствовали из сказочной истории, одной из тех, что любит слушать Лизель. Платье похоже на киртл[5] – приталенное, но без рукавов, а разрезы по бокам обнажают ноги до середины бедра. Насыщенный зеленый цвет оттеняется вышитыми на ткани растениями, травами для защиты и цветами – яркими, красивыми, с безумными всполохами оранжевого, синего и золотого, а сверху все прикрывает тонкая накидка из прозрачной серой ткани, закрывающая те части тела, которые обнажает платье. Если бы мы остались в Источнике на заключительную часть церемонии очищения – костер, – я бы не стала упоминать об этом. Но когда вместе с женщинами направляюсь в Баден-Баден, я, следуя за Корнелией по лесу, не могу удержаться и неловко откашливаюсь.

– Мне кажется, что этот наряд может заставить католиков пожелать снова от нас отвернуться, – говорю я.

Хильда смеется. Нагло и громко.

– Будь уверена, эта католичка безумно поддерживает подобную моду.

Лизель поднимает на нее свои большие глаза:

– Почему?

Хильда бледнеет:

– О… э-э-э… Видишь ли…

Я толкаю ее локтем, и Хильда спотыкается, будто я подставила ей подножку.

– Ничего, Лизель, – ворчу я. – Хильда думает, что умеет шутить.

Лизель хмурится, понимая, что упустила шутку, но сдается.

Лес вокруг погружается в сумерки, но фонарики усеивают серо-черные деревья, словно светлячки, которые решили появиться до наступления лета.

Хильда прочищает горло:

– Моя роль выполнена? Я пойду, чтобы…

– Да, – быстро отвечаю я. И улыбаюсь, когда в первую секунду Хильда кажется обиженной, а потом понимаю, что это часть игры.

Она закатывает глаза.

– Такая благодарная. Не знаю, что Отто в тебе нашел.

– В этом платье он много чего найдет.

– О-о-о, – Лизель хихикает. – Теперь я поняла.

Scheisse.

Хильда фыркает и игриво толкает меня в плечо.

– Как и говорила, – замечает она, – я иду искать Бригитту, – и удаляется, махнув рукой на прощание.

Корнелия посмеивается над Хильдой, но приближается ко мне и становится серьезной:

– Не беспокойся о платье, – успокаивает она. – Мы больше не прячемся от них, помнишь?

Ее улыбка противоречит напряжению в ее глазах.

Нет. Мы не прячемся. Мы эффектно заявили о существовании магии и ведьм, когда мой брат захватил Баден-Баден, и хотя отдаленные уголки Священной Римской империи, возможно, все еще могут отрицать наше существование, жители этих мест больше не могут. Большинство, без сомнения, приняло нас с благодарностью, ведь мы спасли их от Дитера, но долго ли они будут сохранять благосклонность? Мы проводим церемонию разведения костров на городской площади в качестве еще одного дружественного жеста. Но что, если знакомство с нашими практиками – это слишком много для них и слишком рано? Что, если…

Я обрываю себя, сжимаю кулаки и со стоном закрываю глаза.

«Триединая, помоги». Вот такой я выгляжу в глазах Лизель и Отто? Как они все еще меня терпят?

Да, предстоит совершить ужасные вещи. Но мы же выжили. Мы выжили после встречи с моим братом. Мы пережили его крестовый поход. Мы здесь, и люди, не обладающие магией, знают о ведьмах и готовы, по крайней мере, попытаться принять нас.

Все хорошо.

Что бы ни случилось после связующей церемонии.

Все хорошо.

Я повторяю это про себя, когда мы, выбравшись из леса, наконец приходим в Баден-Баден.

Здесь нет городской стены, в отличие от Трира, который является крепостью, и я рада, что между этими двумя местами мало общего. Трир был темным городом, смешением римской архитектуры и католического гнета. Баден-Баден же раскинулся так широко и открыто, что напоминает о тайнах Черного Леса, как будто не забыл свои корни даже под властью империи.

Мы пробираемся по улицам, большинство домов закрыто, так как час поздний и уже стемнело. Небо чистое, усеянное звездами, а воздух прохладный, но не ледяной, и я благодарна за это, учитывая то, как одета.

Лизель тянет меня за руку. Я накрываю ее ладонь своей, сжимая, и она отвечает тем же.

– Не нервничай, – шепчет она.

Я натягиваю на лицо улыбку, глядя на кузину сверху вниз.

– Разве я нервничаю? Никогда в жизни.

– Тебе не обязательно… Что-о-о-о?

Ее слова заканчиваются протяжным, изумленным вздохом, взгляд устремляется вперед, туда, где дорога выходит на городскую площадь.

Я поворачиваюсь, и моя улыбка становится шире.

Костер в центре Баден-Бадена выглядит по-настоящему впечатляюще: груда поленьев, от которых исходят оранжевые и желтые языки пламени, танцующие в черном небе. Откуда-то доносится музыка, звон инструментов и стук барабанов, приводя в возбуждение тех, кто собрался вокруг костра. Большинство пришло из Источника, это ведьмы, которые рады, что их больше не заставляют скрываться. Некоторые – и их больше, чем я ожидала, – из Баден-Бадена, их неуверенные улыбки становятся шире, когда они наблюдают, как люди из стражи Гренцвахе, друзья Бригитты, смело прыгают через пламя.

Однако есть и недовольные. Кто-то пришел просто для того, чтобы, сложив на груди руки, смотреть на празднование, перешептываться с соседом и неодобрительно качать головой. Но их гораздо меньше, чем я предполагала, – небольшие разрозненные компании. И их недовольство, кажется, вовсе теряет силу при виде одного человека: городского священника, который хлопает в ладоши вместе с ведьмами и улыбается, слушая музыку, пока его темные одежды освещает пламя.

Он принимает нас. Принимает то, что здесь происходит.

И поэтому у несогласных едва ли есть поддержка, которая могла бы приободрить их, превратив пустое ворчание в реальное действие.

Лизель вертится рядом со мной и указывает на людей, перепрыгивающих через костер:

– О, я хочу попробовать! Фрици, Фрици, вот это да…

Прежде чем я успеваю что-то сказать, она срывается с места и несется сквозь толпу, я вижу лишь расплывчатое пятно из светлых кудрей и голубого платья.

Корнелия смеется.

– Она все понимает. – Ее локоть вонзается мне в бок. – Тогда почему ты такая кислая? В конце концов, это твой праздник.

– Я не кислая, – бросаю на нее хмурый взгляд. – И я не нервничаю. Не понимаю, почему вы с Лизель так настаиваете на том, что я расстроена, когда у меня все в порядке.

Корнелия смотрит на меня с недоверием.

– Да. Ты убедительно играешь. Все, что я скажу, это… ах! – Ее взгляд устремляется куда-то мне за спину, и на ее лице появляется застенчивая улыбка. – Все, что я скажу, так это то, что тебе надо сделать что-нибудь сегодня вечером, чтобы очиститься от своего «в порядке», прежде чем завтра окажешься на связующей церемонии. В этом, в конце концов, и заключается смысл очищения, и, о, посмотри-ка, тебя кое-что ждет.

Я разворачиваюсь, чувствуя на себе его взгляд еще до того, как вижу его самого.

5
Отто

После той игры со стражами Гренцвахе заплыв в ледяном пруду и подъем по скалистому склону водопада оказались сущими пустяками, а холодная вода даже помогла мне прийти в себя, несмотря на усталость, захлестнувшую меня во время испытания.

А когда все закончилось, пиво, смех и те, кто обнимал меня и дружески хлопал по спине, убедили меня в том, что я прошел проверку. И теперь я являюсь стражем и жителем Источника.

Шум праздника такой же неистовый, как пламя.

Тяжелая рука опускается мне на плечо, и Алоис притягивает меня к себе.

– Нам определенно нужно затевать подобные собрания почаще!

– Испытания или празднование? – спрашиваю я, ухмыляясь.

– И то и другое, если только карабкаюсь по скалам не я. – Он громко смеется, пусть его шутка не такая смешная, и я чувствую в его дыхании запах пива. Но прежде чем успеваю что-либо сказать, Алоис, кажется, трезвеет. – Это немного пугает, не так ли? Связывать себя магическими узами с кем-то? Объявлять себя воином ведьмы?

Я удивленно моргаю. Я не размышлял об этом. Всегда думал только о Фрици и о том, как ей помочь.

– Ты вот-вот станешь ее щитом, – продолжает Алоис, и его взгляд становится отстраненным. – Если начнется битва, ты будешь прикрывать ее.

Я сбрасываю его руку с плеча.

– Нет, – возражаю я. – Если придется сражаться, я буду биться бок о бок с ней. В этом весь смысл.

Алоис открывает рот, чтобы что-то сказать, но затем его лицо принимает странное выражение. Я перевожу взгляд туда, куда он смотрит. Корнелия стоит во главе женской процессии, и я не сомневаюсь, что это она является причиной, по которой Алоис, почувствовав себя неловко, поспешно уходит. Он слишком застенчивый, чтобы подойти к жрице.

Но затем я вижу Фрици.

Она идет сквозь темноту ко мне. От ее обжигающего взгляда меня охватывает жар иного рода, сильнее, чем от костра за моей спиной.

– Что на тебе надето? – спрашиваю я, и мне с трудом удается выговорить эти слова. На ней прозрачная ткань, накинутая поверх киртла, но видно и обнаженную кожу, так много кожи, что это почти непристойно и…

– Тебе нравится? – интересуется она, кружась, точно зная, как это на меня действует.

– Очень нравится, – произношу сдавленно и едва слышно.

Фрици замедляется, и ткань окутывает ее ноги и руки, словно облако, затем она останавливается, окидывая меня взглядом.

– А на себя посмотри, – говорит она.

Я опускаю взгляд на зеленую тунику и коричневые кожаные штаны, которые надел после купания в пруду. В тот момент я просто радовался, что мне не придется проходить испытание обнаженным, но после лазания по скалам и прыжков через костер понял, что мне дали не обычную форму стража Гренцвахе, которую те носят во время службы, а одежду, прошитую колдовством. Туника тонкая, как хлопок, но прочная, как кожа, штаны эластичные, в них легко двигаться, но они непроницаемы – по крайней мере, такими кажутся – для огня и острых камней. Ботинки, которые зашнуровал для меня Алоис, делают мои передвижения по лесу бесшумными.

Я не знаю, есть ли что-то колдовское в платье Фрици помимо того, что оно заставляет меня краснеть при одном взгляде на нее.

– Итак, ты пережил испытания, – улыбается Фрици, не обращая внимания на то, что я не могу оторвать от нее глаз.

Хотя я чувствовал, что Гренцвахе давно приняли меня, задания оказались нелегкими, и мне страшно думать, что могла бы означать моя неудача. Ведьмы перевязали мне раны, когда все закончилось, дали целебное зелье и мазь для порезов и ожогов. Но какими бы тяжелыми ни были испытания, я рад. Если бы я не смог пройти их, окруженный друзьями, то как бы стал достойным защитником Фрици?

– А ты пережила купание, – отвечаю я, одарив ее улыбкой, которая, надеюсь, не отражает того, насколько изнурительным был мой день.

Фрици замолкает, и у меня внутри все сжимается, когда я замечаю мрачное выражение, мелькнувшее на ее лице. Но затем она смотрит на меня, и ее улыбка рассеивает мои тревоги.

– В конце концов, это оказалось сомнительным удовольствием, – признается она с озорным блеском в глазах. – Я почти уверена, что Хильда пыталась меня утопить.

Я бросаю взгляд в толпу и замечаю сестру, обнимающую Бригитту.

– О да, – сухо отзываюсь я. – Она подающая надежды убийца. Я поговорю с ней. Если только смогу набраться смелости встретиться лицом к лицу с кем-то настолько злобным.

– Пожалуйста, поговори. Для меня этот день оказался очень утомительным. У меня кожа на пальцах сморщилась, Отто. Сморщилась. Пока ты в лесу веселился, не сомневаюсь.

Она показывает мне пальцы, и я сдерживаюсь, чтобы не схватить их, притянув ее к себе и завладев не только кончиками пальцев, но и всем ее телом.

Но она чего-то недоговаривает. Хотя ее голос и звучит беззаботно, я подозреваю, что в ее купании заключался более глубокий смысл, чем наслаждение душистым мылом и теплой водой. Мне вспоминается прошлая ночь, когда Фрици решила прокрасться в библиотеку Совета.

– Фрици… ты же знаешь, что можешь мне доверять, правда? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня с любопытством.

– Просто… – Я замолкаю. Она имеет право хранить секреты, особенно когда дело касается магии, в которой я не могу ничего посоветовать. Но хочу, чтобы она знала: я сделаю все, чтобы помочь ей, и она не одинока в той миссии, из-за которой беспокоится. Я буду рядом, что бы ни случилось. – Прошлой ночью…

Фрици хмурится, отводя взгляд.

– Прошлой ночью мне приснился кошмар. – Я вижу, как она сжимает челюсти, и глажу ее по щеке, пока она не поворачивается ко мне. – Я правда не хочу об этом говорить. Не сейчас.

Я киваю. Могу только догадываться, какие ужасы ей снятся. Она не казалась расстроенной в тот момент, но если она проснулась с мрачными воспоминаниями и пошла в библиотеку, где есть книги с заклинаниями… Возможно, она искала способ справиться с гнетущими мыслями.

Я проклинаю себя. Возможно, она и правда хотела побыть одна, а я навязал ей свое присутствие. У нее и раньше бывали кошмары, и она просила, чтобы я обнял ее, но теперь… У ее страхов может оказаться другая причина. Может быть, единственный способ избавиться от них – изгнать с помощью магии.

– Я сделаю для тебя все, что понадобится, – обещаю Фрици, и мои ладони скользят вниз по ее плечам. Я беру ее за руки. «Даже если это означает оставить тебя в покое».

– Всегда такой благородный и серьезный. – Ее губы изгибаются в улыбке, и она приподнимается на цыпочки, чтобы быстро поцеловать меня.

– Что касается сегодняшнего вечера, – говорю я, – есть еще одно испытание, не так ли?

Бригитта сказала, что под конец этой ночи мне нанесут особые метки на тело. У всех стражей Источника есть черные татуировки, каждая из которых представляет символ, заклинание, помогающее обороняться.

Бригитта объяснила мне это перед тем, как мы отправились в Баден-Баден. «Я использую эту ночь, чтобы определить твои слабые стороны как солдата, а затем, наполнив татуировку магией, отмечу тебя контр-символами, которые укрепят тебя там, где ты больше всего в этом нуждаешься».

Однако я избранный богиней воин, и завтра со мной свяжет свои силы могущественная ведьма.

Эта церемония наша, и только наша. И только Фрици сможет оставить на мне метки.

К нам подходит Корнелия, единственная в Совете, кому Фрици нравится и кому она доверяет. Я смотрю на Корнелию и замечаю, что Алоис, словно зачарованный, наблюдает за ней.

– Нам нужен пепел, – сообщает Корнелия, не замечая обожания в глазах Алоиса.

Шумное празднование не утихает, пока Корнелия ведет нас вокруг костра. Я думаю, как хорошо, что этим вечером столько людей разделяет с нами радость. Нас окружает смех и голоса: ведьмы Источника вместе с жителями Баден-Бадена. Здесь царит единство, которое мне по душе. Священник местного прихода, кажется, даже готов потанцевать с Лизель у костра, но я знаю, что после он продолжит проводить мессы. Это нормально. Никто не пытается обратить кого-то в свою веру или изменить. Мы просто позволяем другим быть рядом, разделяя с ними радость жизни, а не поклоняясь какому-то богу или богине.

Насколько иной была бы жизнь в Трире, если бы мы поступали так.

Эта мысль заставляет меня замереть на месте. Я всю жизнь был сосредоточен на одной цели. Не дать отцу причинить боль моей мачехе. Защитить сестру. Или проникнуть в ряды хэксэн-егерей и разрушить то, что они создали, изнутри.

Но только в этот момент, видя радость, с которой среди людей рождается взаимное уважение и принятие человеческой природы, я осознаю, что все мои цели вели меня сюда.

К миру.

Это не мир, достигнутый за счет правил, контроля или даже терпимости. Это мир, достигнутый благодаря принятию.

Очевидно, что не все одобряют то, что происходит этой ночью. В домах остаются люди, которые не желают присоединяться к нам на городской площади и смотрят вниз из-за приоткрытых ставен. И это заставляет меня задуматься, как долго сможет продлиться подобный мир.

Фрици идет с высоко поднятой головой, и даже цветы в ее вьющихся волосах сияют, когда она смотрит на толпу. Боится ли она того же, чего боюсь я? Весна еще не наступила, и ведьмы Источника принесли горожанам не только огонь, но и еду с пивом. Темная ночь освещена, голод, которым между урожаями страдает народ, утолен. Сможет ли сегодняшнее единство сохраниться при ярком свете дня, когда рассеется тьма, в которой можно прятаться, когда не будет необходимости благодарить за пир?

Этот праздник сблизил два народа, но подобное единение хрупко.

Несмотря на мои сомнения, я понимаю, что моя надежда горит ярко. Эта сияющая огнями ночь доказала, что такой мир возможен. И теперь, когда я увидел его воочию, знаю, что смогу бороться за то, чтобы он длился вечно.

В Триере тоже случались моменты радости. Когда-то. Но святочные ночи уступили место другим ночам, и в конце концов страх разделил людей настолько, что всеобщая любовь к жизни не смогла противостоять ему.

Но сейчас я верю, что радость, разгоревшаяся у костра, связывает сильнее, чем страх при виде сожжения ведьмы.

Никто не останавливается, чтобы поглазеть на нас, когда мы приближаемся к огню, мы останавливаемся так близко от костра, что у меня на коже выступает пот. Хотя мы находимся в толпе, здесь можно уединиться. Люди вокруг празднуют собственные радости, делая робкие шаги к тем, с кем хотят подружиться. Бригитта кружит Хильду в неистовом танце, Лизель рассказывает свои сказки детям из Баден-Бадена, широко разводя руками, приукрашая и преувеличивая, даже чопорная Филомена принимает кружку с пивом от монаха в коричневой рясе, который предлагает ей попробовать напиток.

Корнелия собирается увести Фрици, но я хватаю ее, разворачиваю к себе и оставляю на ее губах поцелуй, по сравнению с которым огонь вокруг ощущается жалким льдом. Между нами ощущается напряжение. Мы движемся дальше, и каждая церемония напоминает о связывающих нас узах, сплетающихся туже, словно сеть, которая нас держит. Я не могу избавить Фрици от тревожных морщинок, собравшихся между ее бровями, но хочу заверить, что это мой выбор.

Я выбираю ее.

Нас.

Снова и снова.

– Если вы закончили, – бормочет Корнелия, опускаясь на колени рядом с Фрици, чтобы собрать горсть золы у костра и добавить масло из пузырька, превращая смесь в черную пасту на раскрытой ладони Фрици.

– Я не знаю, как это делать, – признается Фрици, и это редкий момент ее уязвимости.

– Пусть богиня направляет тебя, – подбадривает Корнелия. – Помни: магия основана на намерениях. Вас двоих связывает нечто большее, чем зелье, которое вы выпьете завтра.

Фрици, опустив палец в черную жижицу, на ладони поднимает пасту. На ее лице медленно расплывается ухмылка, предвещающая неприятности.

– Наклонись, – приказывает она, и я почти подчиняюсь, но, хорошо зная Фрици, делаю вместо этого шаг назад. – Я просто изображу широкую улыбку на твоем лице, чтобы Лизель не думала, что ты слишком загадочный.

– На моем лице? – переспрашиваю я, вытаращившись. Татуировки не смываются. Мне не нужна вечная черная улыбка. Совершенно не нужна.

– А где ты хочешь, чтобы я изобразила символ? – уточняет Фрици, закатывая глаза.

Я хватаюсь за подол туники и стаскиваю ее, обнажая торс.

– Я думал о руках или груди… – Я мало понимаю в этом вопросе, знаю только, что у меня на коже появится черная метка, которая наполнит меня магией.

Тело Бригитты, от шеи до пальцев ног, покрыто витиеватыми узорами. Она показала мне некоторые: лису у основания черепа, которая наделяет ее прозорливостью, рунический символ над сердцем, придающий храбрости, черную линию на губе, вдохновляющую речи, которые она произносит перед солдатами. «Есть два ограничения, – сказала Бригитта этим вечером. – Метки усиливают, но не создают – они не сделают злое сердце добрым и не заставят вновь вырасти отрубленную конечность».

«А второе ограничение?» – спросил я.

«Магия должна откуда-то исходить. Обычно ведьмы заслуживают метки, и их магия концентрируется через символ».

Но у меня нет магии. Я не ведьма. Какой бы меткой ни наделила меня Фрици, та будет означать, что, когда мне понадобится черпать силу из символа, я буду черпать силу у нее. У Бригитты десятки татуировок, и не только потому, что она в них нуждается и заслужила их, но и потому, что у нее есть магия, позволяющая сконцентрировать ее силы. Метки усиливают ее природные способности, и энергия для этого черпается из ее же ресурсов.

Ресурсов, которых у меня нет.

Когда я это понял, то решил, что сегодня получу только одну метку. Я не хочу красть силы у Фрици. Она чемпион. Она нуждается в магии больше, чем я. Но Бригитта заверила, что одна татуировка, наполненная силой, не истощит Фрици, а мне поможет стать достаточно сильным, чтобы выполнять свою работу. Связующий обряд означает, что я смогу использовать магию Фрици и мы будем действовать вместе.

– Я не знаю, что рисовать, – говорит Фрици, поворачиваясь к Корнелии. – Не уверена… А что, если я неправильно изображу символ?

Она очень волнуется, а я нет.

Корнелия качает головой:

– Это устроено не так. Все, что тебе нужно сделать, – поднести пепел к его коже и приказать магии создать метку, которая увеличит его силы.

Бригитта объяснила то же и мне, заметив, что более замысловатые узоры создают более сильные заклинания, отражающие не мастерство татуировщика, а магию, стоящую за ними.

– Все в порядке, – начинает Фрици, но я не обращаю на нее внимания. Я беру ее за дрожащее запястье и провожу большим пальцем по учащенно пульсирующей вене. Смотрю в ее широко раскрытые глаза, замечая, как в холодной голубизне отражаются отблески пламени.

И прижимаю ее ладонь к груди, над сердцем.

В первое мгновение я чувствую теплую черную массу из золы и масла.

Костер исчезает.

Мир исчезает.

Мой разум наполняется воспоминаниями настолько яркими, что я не могу смотреть ни на что. Я стою на коленях в приходской церкви в Бернкастеле, Хильда по одну сторону от меня, отец – по другую. Священник наклоняется, чтобы посыпать мне лоб пеплом, это напоминание о Пепельной среде[6], но пепел говорит мне лишь о недавно сожженной на костре мачехе. Отец кричит, когда я отстраняюсь от священника, его крик переходит в хриплый кашель с брызгами крови, и красный смешивается с фиолетовым цветом полотна. Но сестра вкладывает свою руку в мою, и мы опускаемся на колени, вместе, на наших губах молитва, но просим мы не о прощении, а о мести.

Ладонь Фрици обжигает мне грудь, будто пепел – это тлеющие угли, а не холодная, мертвая пыль. Хотя я чувствую ее, но не могу разглядеть, а окутывающий мир дым создает ощущение одиночества. Как и во время испытаний в Черном Лесу, когда богини разделили нас.

Когда я моргаю и прогоняю первое воспоминание, меня начинает тошнить от запаха горелой плоти. Я пытаюсь вырваться, опустошить желудок, но не могу пошевелиться. Лишь чувствую жар от огня – не этого костра, а костров для сожжения, сотен, сложенных вдоль улиц Трира…

Я перестал бороться.

Я отстранился от священника, когда был ребенком. Я отвернулся от костров, когда стал мужчиной.

Я не понимал, какая пропасть лежит между богом моего отца и Богом, которому поклоняюсь я. Я не желал видеть последствия своих робких бунтов, замечать время, потраченное на их планирование, и жизни, потерянные, пока я не решался действовать.

Теперь я готов встретиться с реальностью. Я буду стоять, не дрогнув, перед огнем.

И если бы Фрици оказалась в этом пламени, я бы шагнул в него вслед за ней.

Больше никто не сможет сжечь ведьму, не испепелив заодно и меня.

И никто никогда не обидит Фрици, не обратив на себя мой гнев.

Я вглядываюсь в дым.

Мне удается разглядеть Фрици, ее ладонь прижата к моему сердцу, взгляд ясный. Костер рядом с нами пылает, но языки пламени не мерцают. Люди вокруг танцевали, пели и пили – но теперь все замерло, сделалось невероятно тихим.

Девушка, одетая в белое, появляется за спиной Фрици.

– Хольда, – выдыхаю я.

– Я общаюсь только со своим чемпионом, – произносит богиня, дотрагиваясь до плеча Фрици. – Но сейчас, когда она отмечает тебя как своего, я обращусь и к тебе.

Однажды она уже говорила со мной, чтобы устроить мне испытание. Я сжимаю челюсти. Как же я устал от этого.

Но я выдержу все ради Фрици.

Хольда улыбается, будто угадывает мои мысли.

– Как правило, воин Источника контролирует метку, которую получает. Его магия питает символ, придает узору силу.

Я склоняю голову, признавая свою слабость.

– Чего ты хочешь, воин? – спрашивает Хольда. Она приподнимает бровь, оценивая меня. – Ты желаешь обладать мощью десятерых? Татуировку в виде медведя, которая придаст тебе сил для сражения?

Я качаю головой, скрипя зубами. Мне известны легенды о людях, которые впадали в безумие, становились берсерками. Сила давалась им слишком дорогой ценой. Даже ведьмина метка не заставила бы меня принять подобный дар.

– Может быть, хитрость? Тогда змея. Чешуйчатые кольца, сплетенные вместе, напоминающие умело продуманный, тщательно выверенный план.

Такая сила помогла бы мне прежде, когда мы с Хильдой планировали побег заключенных в Трире. Но сейчас мне не нужны уловки и обман. Я никогда не надену плащ хэксэн-егеря, даже чтобы замаскироваться.

– Жизнь. Живительная энергия. Способность принимать удары и не падать. – Хольда говорит тихо, но повышает голос, когда видит, что наконец завладела моим вниманием. – С символом в виде замкнутого круга ты мог бы быть на волосок от смерти, и все же… – Она замолкает, вздергивая подбородок, наслаждаясь моим ожиданием. – И все же ты бы не умер. Твое тело исцелится. Победить тебя станет практически невозможно.

Я прикусываю губу, размышляя. Хольда взмахивает рукой, указывая на костер, и языки пламени вспыхивают, сплетаясь в круг. Одна ветвь пламени тянется ко мне, другая – к Фрици. Огонь не обжигает, но смысл очевиден.

Моя жизненная сила будет восполняться благодаря Фрици.

Как я могу просить о защите своей жизни, если это будет возможно за счет магии, взятой у Фрици?

Я качаю головой.

– Я не хочу, чтобы она защищала меня, – говорю богине. – Я хочу быть тем, кто защитит ее.

Языки пламени вновь принимают обычную форму, но остаются неподвижными. Взгляд Хольды смягчается, когда она наблюдает за мной.

– Я отлично выбрала воина, – шепчет она.

Огонь с ревом оживает, и ощущения в миг возвращаются – горький запах дыма, резкий взрыв смеха, жар от огня, вкус поцелуя Фрици на моих губах. Перед глазами все белеет, и я отшатываюсь, едва удерживаясь на ногах.

На том месте, где только что была ладонь Фрици, теперь черная татуировка.

– Древо, – бормочет Корнелия, широко раскрыв глаза.

Я опускаю взгляд на свою грудь. По форме оно круглое, вверху – крона из листьев и изогнутых ветвей, внизу – корни, которые образуют вместе с кроной полный круг. Ствол из извилистых линий – трех темных штрихов, которые беспорядочно переплетаются, – но в этом хаосе есть ощущение связи. Татуировка размером с ладонь расположена чуть левее центра моей груди, прямо над сердцем.

– Я… я ни о чем таком не думала, – шепчет Фрици, и ее охватывает испуг. – Я этого не делала, у меня не получилось сформировать намерение, о котором ты говорила…

– У меня получилось. – Мой голос спокоен, и это привлекает внимание обеих ко мне. – Я видел Хольду, – добавляю я. – Она помогла мне выбрать татуировку.

– Ты сам избрал дерево? – спрашивает Корнелия.

Я пожимаю плечами. Я хотел защитить Фрици. И это желание приняло форму дерева. Полагаю, разницы нет, но я не хочу ничего объяснять Корнелии, прежде чем не поговорю с Фрици. Если судить по реакции Корнелии, можно предположить, что дерево – мощный символ, и оно, должно быть, связано с таинственным Начальным Древом, которое я еще не видел.

Фрици легко, будто перышком, касается отмеченной кожи. Я вздрагиваю от ее прикосновения, но не из-за боли. Я видел татуировки и за пределами ковена и знаю, что они делаются иглами и чернилами и стоят нескольких дней мучений. Моя же совсем не болит. Она ощущается как часть меня, будто я родился с этой отметкой.

– Древо – самая сокровенная часть наших легенд, – шепчет Фрици. Каждый колдовской ребенок знает о его важности, и я чувствую себя глупо из-за того, что ничего не понимаю.

– Богиня сделала отличный выбор, – замечает Корнелия, когда я ничего не отвечаю. Я не уверен, говорит ли она обо мне или о татуировке. – Однако сейчас нет необходимости демонстрировать это целой деревне, и меня лично не волнуют твои рельефные мышцы.

Я ухмыляюсь.

– Рельефные мышцы? – переспрашиваю я жрицу. Жду не дождусь, когда смогу рассказать об этом Алоису.

Корнелия закатывает глаза.

– Сделай что-нибудь со своим воином, чемпион, – обращается она к Фрици. Поднимает мою тунику и бросает ее Фрици.

– О, это я и планирую, – говорит Фрици с блеском в глазах, когда подходит ближе и наклоняется для поцелуя, в то время как Корнелия отходит в сторону.

Фрици гладит меня по щеке, возвращая мое внимание к ней, к нам.

Я не хочу думать ни о чем другом. Не хочу ощущать бремя мира на своих плечах.

Хочу чувствовать только ее.

Я наклоняюсь и снова завладеваю ее губами в страстном поцелуе, зная, что пиршества у костра недостаточно, чтобы удовлетворить меня.

Фрици тает в моих объятиях, и я отстраняюсь, скользя губами по мягкой линии ее челюсти, покусывая мочку уха.

– Не здесь, – шепчу я. Ощущаю, как тело Фрици подрагивает от моего низкого голоса. Я беру тунику из рук Фрици и, натянув ее через голову, оглядываюсь в поисках пути к отступлению.

– Но этот праздник в нашу честь, – слабо протестует Фрици.

– Пусть они празднуют, как пожелают, – говорю я, легонько кусая ее, отчего она ахает. – И мы будем праздновать, как хотим.

Фрици кивает, уткнувшись мне в грудь и обнимая. Мои ладони скользят по ее телу, и Фрици разворачивается, хватает меня за запястье и уводит от костра, в ночь.

Вокруг Баден-Бадена нет стен, но природа создает свои границы. Есть место, где дорога переходит в охотничью тропу, где дома сменяются деревьями, а цветы дикими травами. Туда мы и направляемся.

Под ночным звездным небом на опушке Черного Леса стоит одинокий дуб.

– Ты заслуживаешь дворца, – говорю я. Желтые нарциссы только начинают появляться из земли, напоминая о жизни и надежде. – Мягкую постель, покрытую мехами. Пуховые подушки, роскошные пиры и… Ты заслуживаешь гораздо большего, чем я могу тебе дать, Фрици.

Она грациозно садится на землю и дотрагивается до бледно-зеленого цветка, который еще не распустился. Тот оживает, желтой трубочкой тянется к луне, его лепестки мягкие, как паутинка.

Это дикая магия, которую Фрици скрывает от Совета и показывает только мне.

– Я ничего этого не хочу, – произносит она, поднимая глаза, и звездный свет падает на ее кожу. – Я хочу только тебя.

Я опускаюсь на колени перед ней, единственной богиней, которой поклоняюсь. За ее левым плечом я вижу черный дым костра и оранжевые блики, растворяющиеся в темноте. Справа Черный Лес, громадные деревья, полные волшебства и тайн.

Но этот луг наш. Эта ночь наша.

6
Фрици

Отто целует меня, его губы мягкие, заботливые и полные нежной любви, в любую другую ночь я бы растворилась в его ласках. В любое другое время прикосновения его губ к моим было бы достаточно, чтобы заставить меня сдаться, и я бы отдалась его объятиям, позволив его телу заслонить остальной мир.

Но этим вечером я не хочу нежности. Я снова поднимаюсь на ноги, увлекая Отто за собой, и он подчиняется, в его глазах вспыхивает вопрос, прежде чем я заглушаю его слова, прижимаясь своими губами к его. Я ощущаю его вкус, сладость еды, которую он недавно ел, но сам он – вкус головокружения, который я никогда не смогу описать.

Спина Отто ударяется о дуб, и он удивленно охает, когда я двигаюсь к его шее, пробуя, исследуя, оттягивая ворот его туники, чтобы лизнуть плечо.

– Фрици, – выдыхает он и пытается оттолкнуть меня, вернуть себе контроль. – Я хочу, чтобы…

Я отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. Не могу скрыть дрожь страха, слившуюся с желанием, так что показываю его Отто, страх, который движет мной уже давно.

Хольда сделала татуировку. Ради меня, ради него. Я вижу очертания дерева через ткань туники, и мне хочется верить, что теперь Отто будет в безопасности. По крайней мере в большей, чем прежде.

Но достаточно ли этого?

– Позволь сделать это для тебя, – шепчу ему. – Я хочу, чтобы тебе было хорошо сегодня.

Его глаза вспыхивают. Темнеют.

– Мне с тобой всегда хорошо, Liebste[7]. – Он заправляет прядь волос мне за ухо. – Но знаю, что сегодня тебе пришлось пережить многое. И завтра предстоит еще. И я хочу быть уверен, что о тебе заботятся…

Я заставляю его замолчать поцелуем. Не глубоким. Ничего не обещающим.

– А теперь помолчи, – шепчу ему в губы, – и прими то, что я тебе даю, Jäger[8].

Я не выдумываю то, как пылает взгляд Отто и как дрожат его губы в улыбке. Я хватаю его за запястья и прижимаю их к дереву по сторонам от его тела. Магия покалывает мои руки, и я приказываю лианам поползти вверх по стволу, чтобы обхватить ими Отто.

Но прежде чем они успевают хотя бы коснуться его, мои легкие сжимает спазм и я прерываю заклинание.

Мои запястья горят.

Они давно зажили, даже шрамов не осталось.

Но я все равно чувствую кандалы.

Когда я висела на них в комнате Дитера, а потом меня привязали к столбу. Его клейма жгли мне живот, бедро, ключицу, снова и снова, и…

Моя ладонь прижималась к груди Отто. Чернила и магия татуировки не клеймо, не ожог, не что-то навязанное ему – он выбрал это, он выбрал меня, это не одно и то же…

Прижавшись к Отто, я застываю, и он чувствует перемену во мне, выходя из оцепенения с резким вздохом.

– Фрици? Что не так?

Ничего. Нет, ничего, сейчас нет… пожалуйста, не теперь…

Я целую Отто, но он не отвечает, не прислоняется к дереву.

– Фрици…

«Фрицихен. О, милая сестренка».

Его здесь нет. Его здесь нет. Он в тюрьме в Трире или уже мертв, и больше не существует, и больше не может причинить мне боль.

Я утыкаюсь лицом в плечо Отто. В изгиб его шеи. Тяжело, прерывисто дышу, и мое тело содрогается, а руки Отто крепко обнимают меня.

– Liebste, – шепчет он мне в волосы.

Я что-то говорю, касаясь его кожи. Слова срываются с губ, перемешиваясь с рыданием, и я слышу, как они сливаются воедино:

– Я сделала это с тобой.

Моя рука на татуировке. Отто прижимает меня к себе.

– Да, – говорит он. – Мы сделали это. Вместе.

Я отшатываюсь, слезы жгут мне глаза, а потом вспыхивает стыд, обжигающий горло. Я испортила эту ночь. Испортила этот момент. Моя рука сжимает его тунику, и я свирепо смотрю на него, потому что не могу посмотреть на себя.

– Тебе сделают больно, – произношу я, будто он не знает, будто не предвидел неизбежного конца. – Когда мы выступим против Совета. Когда попытаемся изменить отношение к магии и ее использованию за пределами Источника. Тебе сделают больно из-за меня. Из-за этого, – я провожу рукой по татуировке. – Потому что ты связан со мной, а я слишком эгоистична, чтобы оттолкнуть тебя.

Это то же самое? Клеймо, которое поставил на мне Дитер, и татуировка, которую я создала для Отто?

Отто обхватывает мое лицо ладонями, и я не могу смотреть ни на что, кроме него.

– Я решил быть здесь, – говорит он. – Ты уже хорошо меня знаешь. Ты и правда думаешь, что я стал бы делать что-то, если бы не хотел этого? Ты не единственный эгоист. Я здесь, потому что так хочу. Потому что выбрал тебя. И да, мне может быть больно – скорее всего, так и будет. Но я пойду на это, зная, что поступаю так ради нашей миссии. Ради…

– Будь проклята твоя честь, Отто. – Я пытаюсь отстраниться от него, но он держит мое лицо в ладонях, и это мешает мне разозлиться на него. – Ты отмечен мной. Завтра мы будем связаны. Ты говоришь, будто знаешь, что делаешь, но что, если однажды ты захочешь уйти? Что, если все это разрушит тебя?

Я вздрагиваю, из груди вырывается всхлип, и Отто хмурится:

– Разрушит меня? Каким образом?

– Что, если твой бог отвергнет тебя из-за этого?

«Что подумает о тебе твой капитан, который повел себя как шлюха? Увидев тебя такой изуродованной».

– Что, если твой бог отвергнет тебя, – выпаливаю я, – и однажды не смогут тебя спасти? Мы не можем делать вид, будто в прошлом боги не предавали своих избранников. Как нам быть, если богини приведут нас к краху, а твой бог отвернется от тебя? Что ты станешь делать, когда… – я задыхаюсь, но Отто все еще держит в ладонях мое лицо, смахивая большими пальцами мои слезы, – когда поймешь, что последовал за мной по дороге, которая ведет к отчаянию? Ты говоришь, будто знаешь, что делаешь. Но не думаю, что ты все понимаешь, не по-настоящему. Не…

Настала его очередь заставить меня замолчать поцелуем.

Это не нежный поцелуй. Не пронизанный трепетом, не сочащийся любовью, которую Отто выражает в прикосновениях. Сейчас он целует меня так, словно борется за господство. Я же целую его так, словно боюсь, что это в последний раз.

Отто целует меня больно и злобно, и его агрессия поражает меня, я отшатываюсь и, поскользнувшись на траве, падаю. Отто поднимает меня, вынуждая обнять ногами за бедра, разворачивает нас обоих, так что теперь я оказываюсь прижата спиной к дереву. Я снова замечаю, как мало ткани в моем наряде, мои ноги обнажены там, где соприкасаются с талией Отто, а плечи и руки трутся о дерево сквозь тонкую материю.

– Фридерика Кирх. – Он произносит мое имя так, будто отчитывает, и его слова волной пробегают по моему позвоночнику, заставив замереть между твердостью его тела и шероховатым стволом дерева. – Если какой-то бог, любой бог покинет нас, оставит барахтаться в бездне или проходить через испытания в одиночку, тогда я буду там, с тобой. Потому что это то, что я выбрал, это то, что символизирует для меня связующая церемония: все силы мира могут отвернуться от нас, но я не оставлю тебя.

Нежный поцелуй. Обещание.

Я всхлипываю, чувствуя, как стихает мой бешеный пульс.

– Я не оставлю тебя, – повторяет Отто, и теперь он дает мне клятву, касаясь легкими, как перышко, обещаниями моей щеки. – Я принадлежу тебе больше, чем какому-то богу или делу.

– И я принадлежу тебе, – выдавливаю я. Мое горло сжалось, кровь горит. Отто что-то бурчит в знак согласия. Я вновь прижимаюсь к нему, и он шипит.

– Скажи это вслух, – требую я.

– Ты моя, – быстро произносит он, будто эти слова уже были готовы сорваться с его губ, и прижимается ко мне сильнее, пока не остается ни воздуха, ни пространства, ничего, кроме него.

– А сейчас, Liebste, – говорит он, и искра в его глазах вспыхивает вновь, разгораясь с новой силой, как костер, который воспламеняет меня. – Я позабочусь о тебе.

Это не вопрос.

Я могла бы снова соперничать с ним. Могла бы взять контроль над ситуацией и давать, вместо того чтобы принимать, но с ним принимать – значит отдавать, и на каком-то первобытном, разрушительном уровне мне нужно, чтобы он это сделал, чтобы взял все под контроль.

Я киваю. Не могу говорить. Больше не могу. У меня нет ни слов, ни слез. Я опустошена своим признанием и паникой и думаю, что для этого и предназначались ритуалы очищения: развеять мрак, чтобы осталось место только для света.

Отто отстраняет меня от дерева и опускает на землю, на мягкий лесной настил.

Его нежность исчезла. Он будто бы раскрылся, но если моя открытость – это изнеможенное подчинение, он делает это неистово и начинает двигаться, чередуя поцелуи и укусы, пока я не пылаю.

Отто возвращает меня в тело. Под его пальцами во мне остается только вибрация. Под его языком – только мурашки. Под его губами – только кожа.

Он откидывает мои юбки, раздвигает мне бедра, и в этом нет никакого почтения, есть лишь его рот, голодный и требовательный. Моя голова запрокидывается, прижимаясь к подлеску, позвоночник отрывается от земли, пальцы цепляются за растения, за грязь, пока воздух не наполняется запахом новой жизни и зелени.

И вот он здесь, со мной, неистово вжимается в меня, и я знаю, что этим вечером мы оба ощущаем, что что-то изменилось. Это не сонная преданность, не предусмотрительная медлительность, не преклонение перед телом – это быстрота и отчаяние и то, что нужно моей многогранной, разбитой натуре.

Я принадлежу ему, а он – мне, и наши губы, нежные, влажные и припухшие, находят друг друга.

Костер должен был очистить нас, и если это и правда то, что делает огонь, то ночи, проведенные с Отто, должны были превратить меня в хрусталь.

Мое сознание наполняется силой. Маленький луг, который мы нашли, теперь полон растений и трав – чертополоха и крапивы, – которым незачем расти ранней весной, а я чувствую, как остатки дикой магии разливаются по моим венам.

Я позабочусь об этом позже. Если захочу. Пусть это останется напоминанием, пусть будет частичкой волшебства, доказательством.

С чем бы нам ни пришлось столкнуться, – в какой бы крестовый поход Хольда ни втянула нас, придется ли противостоять Совету или менять мир, – единственное, что я знаю наверняка, это то, что в конце концов, когда останемся только мы с Отто, я сделаю все, что в моих силах, чтобы он выжил.

7
Отто

Спать на лугу под звездами должно быть неудобно. Но, видит Бог, нам приходилось спать в условиях и куда более жестких, когда мы бежали из Трира. Здесь же спокойно, и цветы, которые выросли вокруг благодаря магии Фрици, окружают нас нежными ароматами и лепестками.

Я просыпаюсь, когда близится рассвет, над горами поднимается солнце, яркое, огненно-красное. Я не двигаюсь. Фрици дремлет в моих объятиях и в моей тунике, но скоро она начинает шевелиться и с наслаждением потягивается.

– Не помню, когда в последний раз так хорошо спала, – произносит она, не открывая глаз. Утыкается носом мне в грудь. Я обнимаю ее крепче, и она шепчет: – Мое.

– Твое? – озадаченно переспрашиваю я.

– Это местечко. Вот тут. Местечко у тебя на груди. Оно было создано, чтобы я могла класть на него голову. Оно мое.

– Твое, – подтверждаю, целуя ее в макушку. – Доброе утро, моя hexe[9].

Вдалеке я слышу звук горна, низкий и мелодичный, но настойчивый.

– Нам пора идти, – говорю я, не двигаясь с места.

– Они все равно не смогут провести связующую церемонию без нас.

Лошадиные копыта – медленно и размеренно – начинают стучать где-то рядом с нами, и у нас с Фрици остается лишь несколько минут, чтобы успеть привести себя в порядок, прежде чем Скоксе выйдет из Черного Леса. Лошадь вдыхает аромат травы. На ее спине без седла устроилась Лизель, ее кудряшки идеально уложены, а плащ развевается за спиной.

– Вот вы где, – ворчит Лизель. – Пошли. Все ждут.

– Все ждут? – переспрашивает Фрици. – Едва рассвело.

– Да, а я уже час как проснулась. Рохус сказал, что нам нельзя заниматься ничем до тех пор, пока не закончится церемония, а Хильда сказала, что испечет мне печенье, и у меня закончился пергамент, так что придется ждать неделю, пока мне выдадут новый, а делать больше нечего, и пора идти.

Я молча обещаю себе никогда не заводить детей.

Лизель сдвигается вперед, и я, опираясь на пень, сажусь верхом, прежде чем протянуть руку и поднять Фрици. Ехать неудобно, но Скоксе – боевая лошадь, обученная возить снаряжение и доспехи гораздо тяжелее, чем я и две девочки.

К тому времени, как мы добираемся до деревни, наступает утро, и среди жителей царит оживленная суета. Мы прощаемся, чтобы освежиться, и Фрици сменяет прозрачный наряд на платье, расшитое мыслимыми и немыслимыми растениями, украшенное так, что почти невозможно разглядеть ткань из зеленой шерсти. Я обнаруживаю, что Бригитта принесла мне недельный запас одежды, похожей на ту, что я надевал вчера вечером, и ее материал, по-видимому, тоже прошит заклинаниями. Я выбираю темные штаны и синюю, почти черную, тунику.

Фрици встречает меня у подножия дерева, приведя с собой Корнелию.

– Куда мы направляемся? – спрашиваю я, когда Корнелия ведет нас по тропинке вглубь леса.

– К месту рядом с Начальным Древом, – отвечает жрица, быстро шагая. – Это особенное событие, так что… мы хотели сделать все как следует.

Начальное Древо. Моя рука тянется к груди, нащупывая новую татуировку. Нужно спросить у Бригитты, какую силу способен дать мне символ Древа, как я могу использовать магию, не истощая энергию Фрици. Мне предстоит пройти два вида тренировок, чтобы стать достойным воином для ведьмы. Я должен тренировать тело, но мне также нужно изучать нашу магическую связь.

Пусть Дитер больше не доставляет хлопот, но нам по-прежнему приходится сталкиваться с врагами и угрозами. Вчерашнее празднование в Баден-Бадене, единство между разными группами людей, которые когда-то были заклятыми противниками, – это стоит того, чтобы бороться. Я уверен, что согласие может быть в конце концов достигнуто повсюду.

Да и как я могу не верить, что мы можем изменить мир, если Фрици рядом со мной?

Корнелия замедляет шаг, когда мы идем по узкой тропинке, огибающей ковен. В Черном Лесу много деревьев, но я еще не видел то самое. Я знаю, что оно расположено к юго-востоку от центра ковена, стоит на возвышенности и, судя по рассказам, рядом с озером. Мне также известно, что немногие из ковена посещают Древо. Туда ходят главный жрец и жрицы, Бригитта как капитан стражи сопровождает их. Думаю, остальные видят Начальное Древо только во время каких-то особых событий, а не прогуливаются к нему каждый день.

Мои догадки подтверждаются по мере того, как деревня оживает и волнение охватывает всех, кто присоединяется к нам на тропинке.

Однажды я спросил, почему люди не посещают Древо. Бригитта попыталась объяснить – так же, как Черный Лес помогал защищать Источник, отпугивая простых людей, заставив нас с Фрици и Лизель проходить испытания, устроенные богинями, чтобы получить право пройти дальше, Начальное Древо защищено и позволяет людям приближаться к нему только тогда, когда это необходимо.

«Мы, конечно, охраняем его, – добавила Бригитта. Она махнула рукой в сторону стражников, которые используют как заклинания, так и простое патрулирование окрестностей. – Но Древо священно. Оно является связующим звеном между магией и обыденными вещами, между смертными и богинями. Так что оно и само защищает себя».

Я чувствую волнение среди людей, когда мы приближаемся. Некоторые прибыли еще раньше, чем Корнелия повела к Древу нас с Фрици. Общее настроение заразительно – я ощущаю, как начинаю вибрировать от предвкушения. Но в моем животе скручивается клубок страха.

Церемония, связывающая меня с Фрици, состоит в том, чтобы выпить очень мощное зелье, которое может убить меня и разрушить ее магию, если Фрици приготовила его неправильно. Однако на памяти живущих еще никто не был связан подобными чарами, тем более не были связаны избранный богиней чемпион и воин, так что, думаю, у Начального Древа сегодня устраивают немного более пышную церемонию, чем полагается.

Фрици, которая не отставала от Корнелии, немного замедляется, пока не оказывается рядом со мной. Она вкладывает свою руку в мою, и я сжимаю ее пальцы.

Толпа позади нас растет. Лизель то и дело проталкивается вперед, кажется, она знает по имени каждую ведьму в ковене. Я пользуюсь моментом, чтобы оценить дом, который обрел, потому что мой дом – это не комната, которую я делю с Фрици на деревьях, а все это. Это Хартунг, который просыпается раньше всех в Источнике, чтобы испечь хлеб. Это Альберта, которая наточила мой клинок, когда увидела, как я мучаюсь с точильным камнем. Это Манеголд, который учит детей заклинаниям и грамоте, и это Фольквинна, которая латает их исцарапанные коленки. В Бернкастеле у меня был только дым от костра, который поглотил мою мать. Я никогда не чувствовал общности с теми, кто наблюдал, как она сгорает. А в Трире меня окружали враги. Там были сироты, которым я помогал и которые помогали мне. С болью в сердце я шепчу молитву, надеясь, что с ними все в порядке. Трир, хотя там у меня и было несколько друзей, на которых я мог положиться, являлся моей миссией.

А Источник стал домом.

Наши шаги замедляются, когда мы выходим на поляну. Хильда стоит рядом с Бригиттой, обе радостно улыбаются. Члены Совета – Рохус и Филомена – сидят за столом, который установлен на мелководье кристально чистого пруда.

А за ними…

У меня округляются глаза. Начальное Древо – ибо чем еще может быть это массивное, раскидистое дерево? – растет в центре пруда. И это не одно дерево.

Их три.

Корни извиваются, переплетаясь, как виноградные лозы, узловатые сучки выглядывают из-под поверхности спокойной воды. Корни представляют запутанный клубок, как и ветви, сплетенные плотно, почти как корзина. Но даже с такого расстояния я вижу, что это три отдельных ствола. Я останавливаюсь, в потрясении глядя, как переплетаются три дерева, как стволы соединяются вместе, образуя одно целое.

Сейчас ранняя весна, но на одном из деревьев уже появились новые побеги, свежие бледно-зеленые листочки, которые пока не распустились. Создавая контраст, ветви этого дерева переплетаются с другим, листья которого красные и желтые, а не зеленые. Ветви третьего дерева голые и тонкие.

Фрици тянет меня за руку, и только тогда я осознаю, что все это время стоял, нелепо уставившись на массивное дерево. Я слышал о древних верованиях в Иггдрасиль[10] от норвежца, которого встретил во время путешествий, и об axis mundi[11], невидимой грани между мирами, о которой мне рассказал астроном. Однако вид этого дерева заставляет меня задуматься, есть ли в легендах зерно истины, сокрыта ли в них реальная история, которая мне не известна?

Я не осознаю, что еще меня окружает, пока не делаю шаг в пруд – тот, из которого растет древо, – и не останавливаюсь у стола, где нас ждут Рохус и Филомена. Вода доходит нам до лодыжек, она прохладная, не очень холодная. Корнелия присоединяется к остальным, по одну сторону от нее оказываются жриц со жрицей, а я с Фрици – по другую.

Между нами стоит бутыль.

Шум толпы стихает. Нас окутывает тишина.

Корнелия заговаривает первой, ее подхватывают остальные. Вокруг так тихо, что даже ветер не шелестит листьями и ни одна птица не щебечет. Кажется, в этот момент весь мир слышит, что говорит Корнелия.

Но только не я. Ее слова звучат, словно в отдалении. Мне следовало бы прислушаться, но…

Я смотрю в широко раскрытые глаза Фрици, в которых отражается едва сдерживаемая паника. Слышу биение ее сердца, которое кажется громче, чем все остальное. Чувствую, как легонько дрожат ее пальцы.

Я провожу большим пальцем по ее костяшкам, и она поднимает на меня глаза.

«Я тебя люблю». – Мои слова беззвучны, губы едва произносят их, но я знаю, что Фрици слышит правду.

И вот она. Тень улыбки, которая появляется, когда взгляд Фрици останавливается на мне, и ее мысли сосредотачиваются на нас.

Ни на чем другом.

Корнелия повышает голос, объявляя громче и отчетливее:

– А теперь, чтобы соединить ваши судьбы, вы оба выпьете зелье, которое свяжет ваши души и силы. – Она поднимает бутыль, чтобы все могли увидеть, а затем предлагает ее нам.

Фрици тянется первой. Я наблюдаю, как напрягаются мышцы на ее горле, когда она выпивает половину зелья несколькими большими глотками. Ее глаза темнеют, а тело замирает.

«Что-то не так?»

Я бросаю взгляд на Корнелию, меня внезапно охватывает паника, но жрица только кивает, давая понять, что я пью следующим. Я беру бутылку из рук Фрици и осушаю ее.

Темно.

Холодно.

Жестокая ярость захлестывает меня – что-то хочет, чтобы я повернул голову и посмотрел. На что? Мышцы шеи дергаются. В глазах темнеет. Меня дергают, поворачивают, тянут, чтобы я посмотрел…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Охотники на ведьм (нем.).

Вернуться

2

Черт, проклятье (нем.).

Вернуться

3

Черт побери (нем.).

Вернуться

4

Литания – форма молитвы нараспев, состоящая из повторяющихся мотивов.

Вернуться

5

Киртл – облегающее платье со шнуровкой и юбкой, которая расширяется от бедра.

Вернуться

6

Пепельная среда – день начала Великого поста в католической церкви.

Вернуться

7

Любимая (нем.).

Вернуться

8

Охотник (нем.).

Вернуться

9

Ведьма (нем.).

Вернуться

10

Иггдрасиль – в скандинавской мифологии огромное дерево, находящееся в центре вселенной.

Вернуться

11

Axis mundi – ось мира (лат.).

Вернуться