Рамон Женер
История одного рояля

Коринне, mein Schatzi[1]

Ramon Gener

HISTÒRIA D’UN PIANO

Copyright © Ramon Gener, 2024

© Н. Ф. Мечтаева, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Пресса, коллеги и автор об «Истории одного рояля»

Этот роман написан изящно и читается с наслаждением. «История одного рояля» – повесть живая, вольная и непредсказуемая. Здесь будут и магия, и чудеса, и судьба… Женер много знает о музыке, умеет посмотреть за ее пределы и щедро делится своей страстью. Стройный сюжет вьет вокруг рояля сеть задушевных отношений между людьми из разных стран: так дружба и чуткость противостоят боли.

La Vanguardia

Мало кто умеет с такой страстью говорить о музыке, поэтому первый роман Женера пленит и меломанов, и тех, кто хочет больше узнать о прошлом. Замешивая музыкальные темы на человеческой любознательности, Рамон Женер поет оду спасению посредством того, что нас объединяет, и превыше всего – спасению через музыку.

ElNacional.cat

В центре «Истории одного рояля» – музыка: она – движущая сила отношений между людьми, и она же – призма, через которую автор рассматривает и толкует реальность.

Núvol

Незабываемый роман об искупительной силе музыки.

De lector a lector

Роман Женера приобщает нас к истории одного рояля, и этой саге не будет конца.

39ymás

Женер настолько живет музыкой, что умеет расслышать мелодию даже в шуме барселонской стройки… Неудивительно, что в своем первом романе он назначил главным героем музыкальный инструмент – собственный рояль.

El Periódico de Catalunya

Рамон Женер делает возможным невозможное – он делится своей страстью и соблазняет даже самых прожженных скептиков.

The New Barcelona Post

В этом романе главный герой – музыка, иначе и быть не могло; а точнее, рояль, который неизменно оказывается в центре всего, оставляет следы в истории XX века и создает вокруг себя пространство тепла.

Zenda

В своем первом романе Женер, обладатель престижной каталонской литературной премии Рамона Льюля, ведет нас по лабиринту времени и мелодий жизни. «История одного рояля» раскрывает перед нами животворящее могущество музыки, ее способность объединять людей и в самые черные дни дарить им надежду и утешение. Женер напоминает нам о том, как важна музыка – всемирный язык, сплетающий воедино прошлое, настоящее и будущее.

Biblioteca Virtual de la Diputació de Barcelona

Отзывы жюри премии Рамона Льюля

Если нас может спасти музыка, значит и литературе это под силу. А эта книга спасла наше жюри. Мы как будто нашли сокровище. Это великолепный роман. Отлично выстроенный, очень тонкий, очень волнующий, он раскрывает нам наше недавнее прошлое и показывает, как оно созвучно нам сегодня. Это возвышенная книга, в ней есть мгновения экстаза и катарсиса. И это не однодневка – это книга на века.

Жерард Кинтана, музыкант, поэт, актер и писатель

Мощь. Магия. Изумительная композиция, трогательная история. Это литература высочайшего уровня.

Карме Рьера, писательница

Один из важнейших каталанских романов, которые мне выпадало прочесть за многие годы. Здесь прекрасна каждая страница.

Пере Жимферрер, поэт, прозаик, переводчик и критик

Масштабная, достоверная конструкция, панорама всей истории XX века.

Карлес Казажуана, писатель и дипломат, бывший посол Испании в Великобритании

История, в которую читатели обречены влюбиться.

Изона Пасола, сценаристка, продюсер, режиссер, президент Каталонской киноакадемии

Рамон Женер об «Истории одного рояля»

Все, что происходит в этом романе, подлинно – там, куда не дотягивалась реальность, приходилось заполнять лакуны вымыслом, однако и этот вымысел неизменно основан на реальности… Рояль – не просто инструмент, создающий музыку: это машина времени, предмет, который помнит тех, кого больше нет с нами, и роман говорит об этом через людей, владевших моим роялем до меня.

Из интервью ElNacional.cat

Рояль прекрасен тем, что способен объяснить историю целого мира. Через рояль мы можем постичь историю всей Европы XX века.

Из интервью Infobae

Все, что происходит в жизни, – это музыка; ничего другого нет. Музыка – самое важное, что происходит после всего, что важно. Музыка – единственное, что непрерывно творит чудо, которого люди не замечают: всякий раз, когда слушаешь ее, что-то происходит. Даже если ничего не знаешь о музыке, можно ее впитать, создать из нее собственную историю. История будет совпадать или не совпадать с намерениями композитора, но это уже значения не имеет. Вот в чем магия музыки.

Из интервью Noticias de Navarra

1

Едва взглянув на него, она поняла: этот.

Этот, и никакой другой.

Она не могла оторвать от рояля глаз. Ее переполняла радость. От усталости после нескольких часов в поезде, который привез ее из Магдебурга, не осталось и следа.

В тот день, один из последних дней октября 1915 года, день, которого она так долго ждала и к которому так долго готовилась, она, как всегда, проснулась за час до рассвета. Позавтракала, сложила в сумочку все свои сбережения, во внутренний карман шубки, подаренной когда-то покойным мужем, положила письма сына и вышла из дома.

На вокзале ее ждал окутанный дымом поезд. С решимостью человека, уверенного, что поступает правильно, она протиснулась сквозь толпу на перроне и поднялась в последний вагон. Добралась по узкому, заставленному вещами пассажиров проходу до своего места и, не сняв шубки, села у окна.

Через несколько минут начальник станции объявил:

– Просим пассажиров занять свои места.

Он произнес эти слова таким красивым и чистым баритоном, что люди на перроне замерли, прислушиваясь.

C лукавой улыбкой человека, сознающего, что находится в центре всеобщего внимания, он картинным жестом вынул из кармана серебряный свисток, посмотрел сначала налево, потом направо, удостоверился, что все глаза устремлены на него, поднес свисток к губам, и ровно в 07:23 перрон огласился заливистым свистом. Толпа пассажиров и провожающих тут же пришла в движение, в глотку старого железного коня государственных прусских железных дорог полетела очередная порция угля, тяжелые шестеренки очнулись от сна, и поезд тронулся, ускоряясь – постепенно и очень медленно, словно в длиннейшем accelerando rossiniano[2], – пока наконец не набрал нужную скорость – andante assai grazioso.

За окном в слабом утреннем свете проносились унылые осенние пейзажи Саксонии, колеса закопченного старого поезда стучали ostinato, и, убаюканные этим стуком, пассажиры засыпали. Сон одолевал их одного за другим, как апостолов в Гефсиманском саду. Постепенно уснули все.

Все, кроме нее. Сидя у окна на деревянной скамейке, она думала о цели своей поездки, и эти мысли лишали ее сна.

Внезапно – в тот самый момент, когда полутьма чуть отступила, давая дорогу дневному свету, – первые солнечные лучи, не спрашивая ни у кого разрешения, проникли через оконное стекло в вагон и изменили ход ее мыслей. Глядя на запылавшее на горизонте светило и удивляясь тому, какое оно огромное, она заметила, что в оконном стекле появилось ее отражение. Ортруда Шульце попыталась увидеть себя такой, какой была когда-то: влюбленной девушкой, женой, молодой матерью… Она очень хотела увидеть себя такой. Но в оконном стекле отражалась совсем другая женщина – сорокапятилетняя, усталая, печальная, пытающаяся устоять под ударами судьбы, изнуренная тяготами бессмысленной войны. Только волосы, по-прежнему золотые, огромные, оливкового цвета глаза, безупречные белые зубы и что-то едва уловимое в выражении лица напомнили ей о тех счастливых временах, которые были когда-то и давно прошли. О счастье, вероломно разрушенном жестокой судьбой, которая отняла у нее мужа еще до того, как он стал отцом, а теперь пыталась отнять единственного сына, отправив его на Западный фронт воевать с Антантой. Это случилось хмурым октябрьским утром 1914-го. Ему было только двадцать лет.

– Не волнуйся, мама, – сказал он на прощание. – Все говорят, что к Рождеству война закончится и мы вернемся домой.

Так же, как и он, больше миллиона молодых немцев прощались в тот день со своими матерями.

Так же, как и он, они старались успокоить матерей, обещая, что скоро все закончится, что это вопрос нескольких дней.

В те дни все тевтонские газеты трубили о грядущих победах. Уверяли, что война закончится еще до Пасхи. Что план, разработанный несколькими годами ранее генералом Альфредом фон Шлиффеном, гарантирует быстрый успех. Что этот план настолько безупречен и эффективен, что о его провале и речи быть не может. Немцев газеты рисовали непобедимыми гигантами, которым Голиаф в подметки не годится. Разбить галлов, войти в Париж и захватить всю страну – вопрос нескольких дней. Никаких сомнений.

Но прошло Рождество, и 1915 год показал более чем миллиону молодых немцев, более чем миллиону их матерей и всему более чем шестидесятипятимиллионному населению Германии, что планы – это одно, а действительность – другое. На помощь французам пришли британцы, и вместе они сумели остановить продвижение германских войск к Парижу. Теперь силы были равны, и линия фронта огненной чертой рассекла сердце Европы от Ла-Манша до Швейцарии. Смертоносная траншея. Капкан, в который попал единственный сын Ортруды. Его часть находилась во Фландрии и Артуа, неподалеку от Арраса, в краю серого неба и переменчивой погоды. В краю, где надежда умирала в агонизирующем adagio, в краю, откуда не было возврата.

Так что несколько дней превратились в несколько недель, и еще несколько недель, потом недели превратились в месяцы, и Ортруда оказалась в таком же капкане, что и ее сын. Только траншея была другая – ее скромный дом возле Магдебургского собора. Там, под сенью готических башен собора, в котором покоился прах Оттона Великого, короля франков и первого императора Священной Римской империи, она ждала. Ждала и привыкала к одиночеству и тоске. Постепенно тоска настолько прочно вошла в жизнь Ортруды, что, казалось, ее можно было видеть, слышать и осязать.

А еще Ортруда привыкла к тишине, к фотографиям на ночном столике, к грязным ботинкам в прихожей, к завалу на письменном столе, к тому, что одежда только зря пылится в шкафах… Со временем она привыкла обедать за столом в компании двух пустых стульев, на которых когда-то сидели ее муж и сын.

Она тосковала по ним. Тосковала отчаянно. Особенно по ночам, когда выключала свет, ложилась в постель и закрывала глаза. Они снились ей каждую ночь, и тогда она начинала дышать stringendo, а когда доходила до tempo rubato, с ее губ срывались дорогие имена: «Йоханнес! Йоханнес!»

Каждый раз, не обнаружив первого Йоханнеса рядом с собой в супружеской постели, она испытывала мучительную боль. Ее сердце разрывалось каждый раз, когда, заглянув в комнату второго Йоханнеса – ее сына, попавшего в капкан войны, – она никого там не находила.

Единственное, что помогало ей – пусть ненадолго, пусть немного – заполнить страшную пустоту, было стоявшее в гостиной пианино. Старое пианино компании «Гротриан – Штайнвег».

Она садилась за инструмент, и ей казалось, что рядом садится ее муж – служащий муниципалитета, страстный любитель музыки, купивший когда-то с рук это пианино, чтобы музицировать в свободную минуту. А иногда ей казалось, что она слышит игру сына – виртуоза, который начал играть, когда ему едва исполнилось семь. Сам начал. Никто его не заставлял.

Тоска словно отступала, когда Ортруда вспоминала тот день.

Это был обычный день. Обычный облачный день. И все в тот день шло как обычно до той минуты, когда ребенок взобрался на банкетку, поднял крышку пианино и заиграл. Он играл детские песенки и популярные мелодии. Играл так, словно занимался этим всю жизнь: не сбиваясь, не останавливаясь – так, будто легче этого ничего на свете не было.

Пораженная этим чудом, мать бросилась на поиски учителя, который смог бы направить внезапно открывшийся дар в нужное русло.

Долго искать не пришлось: поблизости жил герр Шмидт, бездетный вдовец, пианист, который, завершив многолетнюю и не очень удачную карьеру исполнителя, покинул сцену и вернулся в родной город. Обиженный на обделившую его судьбу, герр Шмидт жил затворником и занимался тем, что давал на дому уроки музыки. Он чувствовал, что его жизнь приближается к cadenza finale. У него не осталось никаких надежд, и он одевался во все черное, а разочарованный взгляд прятал за толстыми стеклами больших круглых очков. У него были густые черные усы, как у Ницше, и почти абсолютно лысый череп. Те несколько длинных седых волосков, которые у него еще оставались, даже приносили пользу окружающим: ветер раздувал их, когда герр Шмидт шел по улице, и они превращались в отличный флюгер, позволявший определить направление ветра. И вот судьба дала этому обиженному ею человеку второй шанс в тот день, когда он познакомился с маленьким Йоханнесом.

Когда старик услышал о семилетнем вундеркинде, который играет так, будто игра на фортепиано – самое легкое дело на свете, он ощутил diminuendo отравлявшего его жизнь пессимизма. Пессимизм исчез совсем, после того как герр Шмидт посетил дом Ортруды, чтобы послушать мальчика. Когда Йоханнес доиграл, старик пал ниц и, подобно тому как уверовал апостол Павел, услышав голос Спасителя на пути в Дамаск, вновь уверовал и в Божественное провидение, и в возможности человека.

И случилось то, чего не случалось уже много-много лет: герр Шмидт улыбнулся. И это ему понравилось. Очень понравилось. Улыбаясь, смотрел старик на явившееся ему чудо. Потом перекрестился, поднял глаза к небу и возблагодарил Господа за нежданный подарок.

Сомнений быть не могло: эта миссия возложена на него свыше.

Занятия начались сразу.

Учитывая особую ситуацию и бедственное финансовое положение матери, которая жила и растила сына только на скромную пенсию, полагавшуюся ей после смерти мужа, и на то, что удавалось заработать починкой одежды, герр Шмидт решил не брать плату за уроки.

Он думать забыл о приближении cadenza finale своей жизни. Перед ним открывались новые горизонты. Вдохновленный творческим духом Книги Бытия, он посвятил себя выполнению задачи, которую поставил перед ним Всевышний: созданию музыкального мира, где будет жить маленький Йоханнес.

2
Книга Бытия. Часть первая

Вначале сотворил герр Шмидт музыкальный мир, который был для Йоханнеса новым и неизведанным.

И сказал герр Шмидт: «Да будет рамка для музыки». И явились пять параллельных линий. И назвали их нотным станом. И увидел Йоханнес, что все линии хороши, и полюбил их.

И был вечер, и было утро: день один.

И сказал тогда герр Шмидт: «Да будут ноты и паузы». И появились на линиях разные пятнышки. И увидел Йоханнес, что все пятнышки хороши, и полюбил их. А герр Шмидт назвал имена пятнышек (ля, си, до, ре, ми, фа, соль) и их длительности (целые, половинные, четвертные, восьмые, шестнадцатые…).

И был вечер, и было утро: день второй.

И сказал потом герр Шмидт: «Да будет у каждой ноты свое место». И появились слева на нотном стане удивительные значки. И были это ключ «соль», ключ «фа» и ключ «до». И все они были хороши, и Йоханнес полюбил их.

И был вечер, и было утро: день третий.

И сказал герр Шмидт: «Да будут диезы и бемоли». И на нотном стане появились новые удивительные значки. И еще сказал герр Шмидт: «Да принесут новые знаки плоды по роду своему, и да наполнится ими музыка». И появились тональности.

И одни были мажорные, чтобы властвовать над днем, другие – минорные, чтобы царить ночью. Но Йоханнес увидел, что все они хороши, и полюбил их все: первые – за то, что были светлые и веселые, вторые – за то, что были темные и глубокие.

И был вечер, и было утро: день четвертый.

И сказал герр Шмидт: «Да будет то, что поможет нам держать ритм». И вертикальные линии пересекли нотный стан, разделив его на такты. Одни такты были длинные, и ритм в них был сложный, другие были короче, и ритм в них был простой, но Йоханнес увидел, что все они хороши, и полюбил их.

И был вечер, и было утро: день пятый.

И сказал тогда герр Шмидт: «Пусть музыка оживет!» – и нотный стан, ноты, паузы, ключи, диезы, бемоли и такты словно вздохнули и встрепенулись.

«Пусть жизнь множится и ширится, пока не выйдет за пределы бумаги!» – и все вокруг наполнилось гармонией и динамикой: явились тысячи эмоций, каждая со своим именем – piano, forte, adagio, moderato, allegro, crescendo, diminuendo, ritenuto, accelerando, legato…

И Йоханнес увидел, что и вся эта жизнь, и каждое чувство и движение хороши, и полюбил их.

И был вечер, и было утро: день шестой.

И сказал герр Шмидт: «Да будут моря и океаны, чтобы плыть по ним». И усадил Йоханнеса за пианино, перед черными и белыми клавишами. Перед морем из пятидесяти двух белых и тридцати шести черных клавиш. Нет, не морем – безбрежным океаном из восьмидесяти восьми клавиш, океаном музыки, по которому можно плыть и плыть. Бесконечно. Назло всем ветрам.

И Йоханнес прикоснулся к клавишам, и увидел, что они прекрасны, и полюбил их всей душой. И стали они его вселенной.

И был вечер, и было утро: день седьмой.

И совершил герр Шмидт к седьмому дню труды свои. Возблагодарил Господа, пославшего ему эти труды, и почил от дел.

Йоханнеса же он благословил, перекрестил и оставил в Эдемском саду – пусть тоже денек отдохнет.

3

Несмотря на то что Йоханнес учился плавать по волнам из эбенового дерева и слоновой кости с необыкновенной легкостью и быстротой, герр Шмидт ни на минуту не забывал данного им Всевышнему обещания и ни на шаг не отступал в обучении от строжайшей методики. Он соблюдал методические принципы так же неукоснительно, как истинный христианин соблюдает десять заповедей, высеченных на каменных скрижалях, которые Моисей принес с горы Синай. Он заставлял ученика отрабатывать каждый элемент, не позволял забегать вперед, перескакивать через ступеньку – это могло впоследствии сказаться на технике исполнения. А в конце каждого урока он для вящей пользы заставлял Йоханнеса произносить максиму из собственного пианистического катехизиса: «Музыка, музыка и только музыка!»

Первыми пьесами, вышедшими из восьмидесятивосьмиклавишного океана старого пианино компании «Гротриан – Штайнвег», были этюды для начинающих: Кёлер, Геллер, Черни. Они заложили основы техники, и после них уже можно было переходить к следующему этапу: маленьким прелюдиям Баха, «Нотной тетради Анны Магдалены Бах», легким сонатинам Клементи или Диабелли, «Лирическим пьесам» Грига, «Детским сценам» и «Альбому для юношества» Шумана…

Уроки герра Шмидта были не только уроками игры на фортепиано. Этот человек, которого талант Йоханнеса превратил из пессимиста в энтузиаста, вкладывал в работу всю душу. Конечно, он занимался постановкой рук, учил, как их правильно levare, как регулировать высоту банкетки (эта тема, как и тема педалей, возникала довольно часто, потому что мальчик рос), и прочим вещам, которые должен знать всякий пианист. Конечно, всем этим он занимался. Но не только этим. Старый учитель, выполняя возложенную на него свыше миссию, использовал всякую возможность расширить горизонты ученика, передать ему все накопленные за долгую жизнь знания об инструменте и о музыке. Благодаря герру Шмидту Йоханнес понимал, для чего нужна и как работает каждая деталь старого пианино «Гротриан – Штайнвег», и очень много знал о жизни композиторов, чьи пьесы играл.

О знаменитых композиторах герр Шмидт мог рассказывать часами. Едва начав очередной рассказ, обычно замкнутый и немногословный, прячущийся за стеклами своих больших очков учитель превращался во вдохновенного трубадура, менестреля, рапсода, оборачивался истинным Minnezänger[3] с глубоким бархатным голосом. Он рассказывал каждую историю так страстно и увлеченно, словно излагал предание из Ветхого Завета. Завороженный этими рассказами, Йоханнес внимал раскрыв рот, а Ортруда, вечно чинившая на кухне одежду, оставляла работу и тоже садилась возле пианино, чтобы лучше слышать герра Шмидта.

Герр Шмидт рассказывал о Бахе и его сыновьях: семи от первой жены и тринадцати от второй – Анны Магдалены, которой Бах посвятил знаменитую «Нотную тетрадь». О Клементи и его соперничестве с Моцартом. Об издателе Диабелли и вариациях, которые написал для него великий Бетховен. О Черни, прилежном ученике гениального Бетховена, о некоем Григе, норвежском музыканте, о котором Йоханнес и его мать прежде никогда не слышали и которого, судя по всему, вдохновляла музыка Шумана – композитора, женатого на великой пианистке по имени Клара, родившей ему восьмерых детей, которым и посвящен «Альбом для юношества».

Так и шло время. Чудесные рассказы, уроки с понедельника по субботу, полные «музыки, музыки и только музыки», и вдруг оказалось, что Йоханнес вырос и стал очень похож на человека с фотографии, стоявшей на ночном столике в спальне матери, – на своего отца, которого он никогда не видел.

Каждое утро, когда сын садился завтракать, Ортруда, глядя на него, радовалась, что назвала его именем мужа. Потому что Йоханнес, несмотря на юный возраст, был уже точной копией того молчаливого, высокого, светловолосого мужчины, которого она так любила.

Красивый замкнутый подросток жил в своем мире, где не было отца, а были только пианино, мать и герр Шмидт. В этом мире, созданном только для него, Йоханнес чувствовал себя спокойно и уверенно, а все, что находилось за пределами его маленькой вселенной, было для него враждебной территорией. Хуже всего была школа – место, где не было друзей, но было много бездушных учителей. В классе он выбрал парту в дальнем углу – там до него труднее было добраться; на переменах он с отрешенным видом слонялся по школьному двору. Те, кому полагалось быть его товарищами, вместо этого дразнили и задирали его. Их бесило, что он не такой, как они. Йоханнеса игнорировали, над ним насмехались, порой даже пускали в ход кулаки… Но при всем том он не был запуганным и забитым. Он умел держать удар. Сколько мальчишки над ним ни смеялись, сколько ни досаждали, сколько ни били, им не удавалось сломить его дух: у Йоханнеса была надежная броня, которая крепла с каждым днем. И была она не из стали – броней Йоханнеса было то, о чем его обидчики понятия не имели: музыка.

Со временем мальчишки, убедившись, что донимать Йоханнеса бесполезно, оставили его в покое, и он, оберегаемый своей все расширяющейся музыкальной вселенной, продолжил выживать во враждебном мире школы. Он успешно сдавал экзамены по всем предметам, чтобы больше к ним не возвращаться. Он делал все возможное и невозможное, чтобы этот ужас поскорее закончился. Он день за днем ostinato терпел эту пытку, мечтая только об одном: поскорее вернуться домой, в свой мир, к своему верному другу – пианино. Играть на нем было единственным желанием Йоханнеса, его единственной, неутолимой страстью.

С того самого далекого дня, когда он, семилетний, впервые сел за инструмент и заиграл, с той самой недели, когда герр Шмидт творил для него музыкальный мир, Йоханнес точно знал свое предназначение. А потому все, что выходило за пределы океана из восьмидесяти восьми клавиш, не представляло для него никакого интереса.

Он с жадностью прочитывал биографии музыкантов, которые мать покупала для него у букинистов и которые дополняли и уточняли те чудесные истории, что рассказывал ему герр Шмидт. Ноты каждого нового произведения, которое приносил учитель, Йоханнес тщательнейшим образом разбирал, анализировал и играл пьесу до тех пор, пока не заучивал наизусть. Выученные произведения оставались в его памяти навсегда.

Чем больше он учился, тем больше ему это нравилось и тем сильнее становилась жажда новых знаний. Его все увлекало, все вызывало у него восторг, но с приходом юности он стал выделять среди композиторов тех, чья музыка была ему ближе. Разумеется, он, следуя рекомендациям учителя, каждый день начинал свое плавание с какой-нибудь из маленьких прелюдий Баха, но, как только выходил в открытое море, его паруса наполнялись ветром романтизма: Шуберт, Шопен, Лист, песни без слов, фантастические фантазии, волнующие ноктюрны, вальсы на три счета, эфемерные прелюдии, экспромты…

Вот так и плыл Йоханнес по жизни до того летнего дня, последнего дня учебного года, когда ветер вдруг резко переменился и заставил парусник изменить курс.

Вернувшись из школы, он, как всегда, застал дома герра Шмидта. Только сидел учитель не на своем обычном месте, возле пианино. Два самых важных в жизни Йоханнеса человека сидели за обеденным столом. Оливковые глаза матери казались зеленее, чем обычно, – сияли зеленым светом надежды. Герр Шмидт поднялся, улыбнулся сквозь усы а-ля Ницше и величавым жестом указал на свободный стул. Йоханнес остановил весь день звучавший в его голове Второй ноктюрн ми-бемоль мажор Шопена, сел, выжидательно посмотрел на мать, на герра Шмидта и приготовился слушать.

– Пришла пора собираться, мой мальчик, – начал учитель.

Его basso profondo звучал как никогда глубоко. По словам герра Шмидта, настало время учиться у других музыкантов, которые помогут Йоханнесу по-новому взглянуть на музыку, откроют перед ним новые перспективы и заполнят пробелы в его образовании.

– Я уже слишком стар, и мне недолго осталось, – продолжил герр Шмидт со смирением мудреца. – Я дал тебе все, что мог, и больше ничему не смогу тебя научить. В свои пятнадцать лет ты играешь так, как я не играл никогда.

Слова герра Шмидта глубоко тронули Ортруду и Йоханнеса. Только сейчас они поняли, как любят этого старика, появившегося в их жизни именно в тот момент, когда это было необходимо. Ортруда любила его за альтруизм и щедрость, за искренность и за ту самоотверженность, с какой он учил ее сына музыке. А Йоханнес любил его как творца, как учителя… как отца, которого он никогда не видел.

– Ты должен идти вперед, – добавил старик. – У тебя огромный талант, и ты сможешь достичь всего, чего захочешь. Поэтому мы с твоей матерью решили, что тебе следует отправиться в Лейпциг и продолжить образование в Королевской консерватории.

На лице Йоханнеса не дрогнул ни один мускул. В душе он всегда понимал, что этот момент когда-нибудь настанет. Он читал об этом в биографиях почти всех музыкантов. Переломный момент. Краеугольный камень в становлении человека.

Его охватило волнение. Лейпциг представился ему Ханааном, землей обетованной, где текут молоко и мед. Ухватившись за крышку стола, он глубоко вздохнул, чтобы успокоить биение сердца, и увидел, как по щеке матери скатилась слеза – слеза радости и печали. Как она радовалась за него! И как в то же время ей было за него страшно! Он же совсем еще ребенок! Йоханнесу было всего пятнадцать, и мать боялась, что вдали от дома с ним может что-нибудь случиться. Очень боялась. И еще боялась остаться одна. Но она понимала, что решение об отъезде – это правильное решение, что именно так и нужно поступить. Они с герром Шмидтом давно во всех деталях обсудили этот вопрос. «Это предназначение Йоханнеса, – убеждал учитель. – И не стоит так беспокоиться: я уже все уладил».

Он действительно все уладил.

Старик в черном костюме, в больших круглых очках, с усами а-ля Ницше и почти лысым черепом сделал все, что мог. Несколькими месяцами ранее он съездил в Лейпциг, где встретился со своим бывшим учеником Штефаном Крелем, когда-то многообещающим молодым пианистом, а теперь ни больше ни меньше как директором Королевской консерватории города Лейпцига.

Решительно открыв дверь величественного здания на Грассиштрассе, старик шагнул внутрь, пересек вестибюль и по широкой лестнице из белого мрамора поднялся на второй этаж. Секретарша тут же, не заставив ждать в приемной ни секунды, пригласила его пройти в кабинет директора.

Они не виделись много лет, и директор Крель встретил герра Шмидта так, как и должен встречать учителя ученик, не забывший, что своими профессиональными успехами он в большой степени обязан тому, кто его когда-то учил. Едва герр Шмидт показался в дверях, директор – костюм в клетку, безукоризненный пробор в набриолиненных волосах – машинально пригладил бородку, вскочил, словно подброшенный пружиной, и, вытянув вперед длинные руки, шагнул навстречу. Они обнялись. А после долгих объятий, рукопожатий и похлопываний по плечу бывший ученик и бывший учитель удобно расположились в глубоких креслах у большого окна, в которое лился солнечный свет.

Директор Крель распорядился, чтобы его не беспокоили и чтобы принесли кофе. Начался обычный в таких случаях разговор. Собеседники обменялись новостями, поговорили о прошлом и от души посмеялись, вспоминая разные забавные случаи. Но уже через несколько минут старый учитель, давно усвоивший, что время – слишком большая ценность, чтобы тратить его на пустяки, перешел к делу. Когда секретарша внесла кофе и бисквиты, он уже стоял перед директором Крелем и с жаром говорил о Йоханнесе. Говорил с воодушевлением и страстью, проснувшимися в его душе в день, когда он познакомился с этим мальчиком. Герр Шмидт рассказал директору Крелю, как семилетний ребенок впервые сел за инструмент и заиграл так, словно это было самым легким делом на свете, о постоянном crescendo его музыкальной вселенной, о том, чего достиг Йоханнес за каждый год занятий, о его необыкновенном таланте и удивительном трудолюбии…

Директор Крель, пораженный энтузиазмом старого учителя, которого он всегда знал как человека сдержанного и даже робкого, сказал, что мальчику нужно будет сдать вступительный экзамен.

– Вступительный экзамен?! – воскликнул герр Шмидт, и в голосе его прозвучали изумление и возмущение.

– Чистая формальность, – поспешил успокоить его директор Крель. – Без этого не обойтись. И не волнуйтесь: если мальчик хотя бы вполовину так талантлив, как вы уверяете, я лично возьму его под свое покровительство.

4

В концертном зале Королевской консерватории Лейпцига полная тишина. В глубине сцены – величественный орган. На сцене – концертный рояль. В пятом ряду партера – экзаменаторы: директор Крель, глава приемной комиссии, и два его верных сподвижника – Фриц фон Бозе и Макс Регер, лучшие преподаватели самой старой в Германской империи школы музыки, основанной еще в 1843 году самим Феликсом Мендельсоном. На галерке, почти под потолком, с которого свисают три огромные хрустальные люстры, – Ортруда Шульце и герр Шмидт.

Йоханнес поднялся на сцену, сел за рояль, вдохнул столько воздуха, сколько смогли вместить его легкие. Взглянул на орган. Обвел глазами зал. Взгляд прошел поверх голов экзаменаторов и поднялся к галерке. Там, в первом ряду, Йоханнес увидел своих.

Герр Шмидт ответил на его взгляд легким наклоном головы и улыбкой, спрятавшейся за пышными усами. Мать на взгляд сына не ответила: ее огромные оливковые глаза были закрыты. Она не хотела ничего видеть. Она дрожала от нервного напряжения, вся покрылась потом и бормотала что-то невнятное.

Директор Крель велел начинать. Йоханнес потер ладони о брюки. Готовый принять судьбу, он выдохнул из легких весь воздух, поставил ноги на педали, положил руки на клавиатуру и вышел в открытое море, благословляемый розой ветров. Вложив всю свою воображаемую вселенную в ми-бемоль мажор, он заиграл andante из Ноктюрна Шопена – то самое andante из Ноктюрна ми-бемоль мажор, оп. 9, № 2, что звучало в его голове весь памятный летний день, когда он, вернувшись из школы, узнал, что ветер переменился.

Он мог сыграть что-нибудь другое. Любую из куда более сложных пьес, что хранила его память. Какую-нибудь из фантазий Шуберта. Одну из рапсодий или один из вальсов Листа. Но ему захотелось сыграть Ноктюрн Шопена. Именно его. Несколькими днями ранее он спросил герра Шмидта, одобряет ли тот его выбор. Старый учитель взял его руки в свои, прижал к груди и ответил, что о выборе пьесы беспокоиться не стоит: «Играй, что хочешь, лишь бы музыка шла от сердца».

Из-под пальцев юного исполнителя полилось pianissimo, которое вскоре переполнило резонатор рояля и выплеснулось наружу.

Музыка завораживала и пьянила. Утонченное andante наполнило каждый уголок партера, потом по трубам органа поднялось на галерку, вьюнком взобралось по колоннам на самый потолок, уцепилось за него и оставалось там до тех пор, пока хрустальные люстры не присоединились к sempre legato Йоханнеса и не пришли в совершенную гармонию с ним.

Пьянящий ноктюрн звучал всего несколько минут, но эти несколько минут изменили жизнь всех присутствовавших в зале.

Герр Шмидт жестом человека, завершившего свой земной путь, медленно и торжественно перекрестился и протер платком стекла больших очков. Надевая очки и пряча платок в карман, он мысленно возблагодарил Всевышнего за возложенную на него миссию и счел свой долг исполненным.

Ортруда Шульце перестала дрожать и бормотать. Уверенность и достоинство, с какими держался ее сын – точная копия своего отца, – рассеяли все ее страхи. Глядя сейчас на Йоханнеса, она еще острее чувствовала любовь к мужу и тоску по нему, но утешала себя тем, что он в эту минуту смотрит на сына с небес и гордится им.

Трое экзаменаторов в недоумении смотрели друг на друга. Они были озадачены. Как некогда законники, услышавшие обличения отрока Иисуса в иерусалимском храме, они вынуждены были признать, что никогда ничего подобного не слышали.

И дело было не только в том, что юный исполнитель играл прекрасно. Нет. Было что-то еще, что-то едва ощутимое, не поддававшееся описанию, что-то… Впрочем, какая разница, что это было? Они хотели, чтобы этот мальчик стал учеником консерватории. Еще когда он играл, они готовы были остановить его, сказать, что достаточно, что им уже все ясно. Хотели, но не смогли: колдовской ми-бемоль мажор приковал их к месту, лишил возможности пошевелиться или произнести хоть слово.

Потрясенный директор Крель вспомнил слова, сказанные им незадолго до того герру Шмидту. Конечно же, он возьмет мальчика под личное покровительство. Он сделает даже больше. Слушая ноктюрн, директор принял еще одно решение. Очень важное. То, которое, как и предполагал герр Шмидт, он непременно должен был принять. Ортруда Шульце может вздохнуть с облегчением: проблемы не будет. Околдованный музыкой директор Крель решил: Королевская консерватория города Лейпцига выделит Йоханнесу стипендию, которая покроет все его расходы. Расходы на обучение, на проживание, на питание… на все.

Что же касается Йоханнеса, то он играл и, играя, как всегда, думал только о музыке, что означало думать ни о чем и в то же время обо всем. Думал не о ноктюрне и не о конкретных нотах, которые должен был взять, – он думал о музыке в целом. Абстрактно. Да, именно так. Как думал в тот день, когда семилетним ребенком впервые сел за инструмент, как думал на протяжении тех шести дней, когда герр Шмидт творил его вселенную. И каждое утро, когда садился завтракать вместе с матерью, и каждый раз, когда мальчишки в школе смеялись над ним и били его, и каждый раз, когда бродил по школьному двору, устремив взгляд куда-то за горизонт. Каждый раз, когда читал биографии музыкантов, которые мать покупала для него у букинистов, и каждый раз, когда повторял катехизис своего старого учителя. Как каждый раз. Как всегда. Музыка, музыка и только музыка.

5

В домике, укрывшемся под сенью готических башен Магдебургского собора, Ортруда все так же чинила одежду, все так же приходила в отчаяние, проснувшись одна в супружеской постели, и все так же ее единственной спутницей оставалась тоска. Все было как прежде и все было по-другому. Теперь она ходила к мессе не в воскресенье днем, а в субботу утром. Конечно, прихожан в субботу было меньше, и хор не пел молитву «Angelus», которую Ортруда так любила слушать, сидя на одной из старинных деревянных скамей, украшенных барельефами из жизни Христа, но зато утренняя субботняя месса позволяла ей не потерять ни одной минуты из тех, что отводились для встречи с Йоханнесом. Едва закачивалась служба, Ортруда presto покидала храм через главный портик, бросала взгляд на солнечные часы на южном фасаде собора и бежала con brio встречать поезд, который каждую субботу привозил из Лейпцига ее сына. Она ни разу не опоздала. Ни единого разу. С саксонской пунктуальностью появлялась на платформе за несколько минут до прибытия поезда и ждала. Ожидание не тяготило ее, скорее наоборот. Она приходила на вокзал заранее, чтобы Йоханнес, сойдя с поезда, сразу увидел ее и был уверен: так будет всегда. Едва завидев сына, она бросалась к нему и обнимала так крепко, что, казалось, сейчас что-то хрустнет и сын рассыплется на мелкие кусочки. Но, к счастью, Йоханнесу это не грозило: он уже не был хрупким подростком, он возмужал и окреп.

Выходные были теперь для нее дороже, чем все остальные праздники, вместе взятые. На эти два дня тоска покидала ее дом и ее сердце. Эти два дня она была рядом с сыном, не разлучаясь с ним почти ни на минуту.

Весной и летом, если погода позволяла, Ортруда брала Йоханнеса под руку и они шли прогуляться – по площади перед собором, по берегу Эльбы или возле дворца Фюрстенвал – прекрасного здания, сочетающего в своем облике элементы барокко и Возрождения, где останавливались кайзер Вильгельм II и члены его семьи, когда им случалось посетить Магдебург.

В холодные месяцы Йоханнес читал Ортруде какую-нибудь книгу из тех, что ему самому посоветовал директор Крель, под чьей постоянной опекой он находился и чьей заботой был окружен: «Страдания молодого Вертера» Гёте, «Разбойников» Шиллера, «Книгу песен» Гейне…

По воскресеньям, какая бы ни была погода, они проводили утро на кухне. Готовили любимое блюдо, одно из тех, какими славится Магдебург: свиную рульку с пюре из зеленого горошка и квашеной капустой. А на десерт – биненштих с медом, молоком и миндалем: его Ортруда пекла по пятницам. Хоть Йоханнес и уверял, что в Лейпциге питается очень хорошо, она ему не верила, и миндальный пирог всегда был у нее наготове.

Йоханнес тысячу раз повторял матери, что Лейпциг – это его Ханаан, его земля обетованная. Описывал просторную и светлую комнату, которую ему дали, – такую удобную и так близко от Королевской консерватории. Рассказывал, как прекрасно все к нему относятся. Рассказывал о друзьях, которые у него появились, и о замечательных педагогах; о том, как много нового он узнал, и о том, как внимательно директор Крель следит за его успехами – не только в музыке, но и в духовном развитии.

И все же Ортруда не могла не волноваться за него. Слушая рассказы сына, гладя его такое знакомое лицо и нежно улыбаясь ему оливковыми глазами, она продолжала за него волноваться.

Счастье было полным, если к ним заходил герр Шмидт. Являлся без предупреждения в своем черном костюме, в больших очках с круглыми стеклами, со своими пышными усами и редкими волосами на блестящем черепе. Только теперь он опирался на трость черного дерева – она помогала старику выдержать груз его восьмидесяти с лишним лет.

Когда он приходил, Йоханнес сначала подробно отчитывался о своей жизни и учебе в Лейпциге, а старый учитель с удовольствием слушал. Потом, чтобы порадовать мать и герра Шмидта, Йоханнес садился за пианино и играл для них. Заговорщически улыбнувшись учителю, он начинал с какой-нибудь из маленьких прелюдий Баха, как когда-то в детстве приучил его герр Шмидт. И все начинали улыбаться и вспоминать часы, дни, годы – долгое плавание в океане восьмидесяти восьми нот старого «Гротриан – Штайнвега».

Вернувшись из путешествия во времени, Йоханнес становился серьезным и играл что-нибудь из нового репертуара. Эти пьесы уже не имели отношения ни к старому учителю, ни к дому, укрывшемуся под сенью башен Магдебургского собора. Сонаты Бетховена, экспромты Шуберта, рапсодии Брамса и этюды Шопена были связаны с другим городом и с другим человеком. Они были связаны с Лейпцигом и директором Крелем.

Однажды Йоханнес решил сыграть Экспромт № 2 ля-бемоль мажор, оп. 142 Франца Шуберта. Перед тем как начать, он вдруг обернулся к слушателям и с неожиданной страстью заговорил об этом австрийском композиторе.

– Бедный Шуберт! – воскликнул он. – После смерти обожаемого Бетховена он, убитый горем, больной, без гроша в кармане, переселяется в дом своего старшего брата Фердинанда, тоже композитора, и там пишет свои знаменитые экспромты. – Глаза Йоханнеса горели, сердце учащенно билось. – Вы понимаете? Создал восемь чудесных пьес, несмотря ни на что! Ни боль потери, ни тяжелая болезнь, ни нищета не сломили его творческий дух.

Он говорил все быстрее. Рассказал о том, что только два экспромта Шуберта увидели свет при жизни автора, а остальные – как и многие другие произведения этого композитора – были опубликованы спустя много лет после его смерти, когда все наконец поняли, что этот человек был гением. И именно тогда эти пьесы назвали «экспромтами» – от латинского in promptu, то есть «готовый», «находящийся под рукой». Очень подходящее название: в нем заложена мысль об импровизации и минутном вдохновении, так характерных для музыки Шуберта.

Роли поменялись. Теперь герр Шмидт раскрыв рот слушал Йоханнеса. И чем больше слушал, тем больше радовался тому, что отправил юношу в Лейпциг расширять горизонты под руководством директора Креля. Вне всякого сомнения, это было мудрое решение.

А Ортруда слушала сына с восхищением. Какой он стал взрослый, сколько всего знает! Она радовалась тому, что он счастлив, что сотворение его вселенной теперь окончательно завершилось и что эта вселенная стала так велика и прекрасна.

Закончив рассказ о музыке Шуберта, Йоханнес subito развернулся к клавиатуре и приготовился играть Второй экспромт ля-бемоль мажор.

Начал играть.

Allegretto corale. Хорошо.

За allegretto последовало trio. Быстро. Очень быстро. Так быстро, что бедное пианино «Гротриан – Штайнвег», которое было старым, еще когда отец Йоханнеса его приобрел, едва поспевало за ним, едва держало темп. Добросовестный и трудолюбивый инструмент, надежный спутник Йоханнеса на протяжении стольких лет, задыхался и отставал.

Rallentando.

Йоханнес, поняв, что происходит с его другом, начал убавлять темп. Очень осторожно и со всей нежностью, на какую был способен. И очень-очень медленно… И вот наконец он поднял правую ногу с педали. Музыка смолкла.

Tacet.

В наступившей торжественной тишине Йоханнес нежно провел рукой по клавиатуре – своему бездонному морю из восьмидесяти восьми клавиш: пятидесяти двух белых и тридцати шести черных. Не снимая рук с клавиатуры, он склонился над ней, прижался лбом, застыл так на несколько показавшихся бесконечными секунд, после чего вынужден был признать, что случилось неизбежное: его лучший друг обессилел.

Как ни странно, Йоханнеса это не опечалило. Единственное чувство, которое он в тот момент испытывал, было чувство благодарности к этому старому пианино. За то, что позвало его, когда он был семилетним ребенком, за то, что позволяло отправляться в плавание по его волнам, за то, что было его наперсником в трудные школьные годы и поддерживало его, когда мир за пределами музыкальной вселенной был чужим и враждебным. За то, что было его лучшим другом. Его единственным другом.

Мать и учитель молча наблюдали эту сцену. Они понимали, что происходит, и сердца их разрывались от жалости. Они успокоились, только когда Йоханнес выпрямился, повернулся к ним и решительно заявил:

– Думаю, пришло время купить новый инструмент.

6

Едва взглянув на него, я понял: этот.

Этот и никакой другой.

Я всю жизнь мечтал иметь рояль. У меня было пианино, и не одно, были даже электрические – из тех, которые покупают, чтобы не беспокоить соседей, – но моей заветной мечтой было иметь хороший рояль. Я точно знал, каким он должен быть и какое должно быть у него звучание. Но это была несбыточная мечта. Рояль с «бархатным» звуком, о котором я грезил, был мне не по карману. И все же я не терял надежды. Подобно тому, кто пытается отыскать Ковчег Завета[4] на блошином рынке, я начал исследовать потаенные уголки магазинов подержанных музыкальных инструментов и просматривать объявления в интернете. Несколько месяцев таких поисков не принесли ничего, кроме разочарований: большинство роялей были слишком дорогими. Те, которые я мог себе позволить, были в ужасном состоянии или находились слишком далеко. Только за транспортировку пришлось бы выложить кругленькую сумму. Однажды я, как мне показалось, нашел то, что нужно, но этот рояль оказался слишком большим и не поместился бы в столовой – единственном месте моей квартиры, где я мог его поставить. В другой раз мне попался идеальный инструмент, но… он был белый. Интересно, какому идиоту взбрело на ум красить рояли в белый цвет?

Vade retro[5].

Я был готов сдаться. Ковчег Завета не отыскать. Мечта о прекрасном рояле с «бархатным» звуком вдребезги разбилась о суровую реальность. Но когда от моей мечты оставались лишь жалкие осколки, мне представился случай еще раз убедиться, что терпение – одна из величайших добродетелей. «Кто ищет, тот найдет», – с улыбкой до ушей, не позволившей мне окончательно капитулировать, заявило оно. Благодаря ему я воспрянул духом, и мы вместе стали ждать счастливый случай.

Словно охотники, укрывшиеся в колючих зарослях саванны, мы поджидали добычу – Ковчег Завета (или, что одно и то же, мою мечту – рояль с «бархатным» звуком).

Мы всегда были начеку. Мы не падали духом. Мы пристально вглядывались в горизонт.

И вот однажды, совершенно случайно, на одной из узких улочек района Грасия в Барселоне мы наткнулись на небольшой магазин подержанных пианино и роялей с интригующим названием «Святая Клавиша». Я никогда прежде не слышал об этом магазине.

Открыв дверь, я увидел перед собой грязноватое, темное и какое-то даже мрачное помещение. Инструменты, которые можно было различить в глубине зала, казались больными, точнее умирающими. Входить как-то не хотелось, и я бы не вошел, если бы терпение не ткнуло меня локтем в бок, указав при этом глазами на вывеску, словно хотело сказать, что если где-нибудь и найдется рояль, который мы так долго ищем, то именно здесь.

Чтобы охладить его пыл, я объяснил, что слова в названии магазина не имеют отношения к фортепианным клавишам.

– Как это? – озадаченно спросило терпение.

– Да очень просто. Магазин называется так, потому что находится на улице Святой Феклы[6]. Прочитай табличку на доме.

Терпение прочитало табличку с названием улицы, и настроение у него упало. Но, секунды две поразмыслив, оно снова взялось за свое:

– Даже если так, не станешь же ты отрицать, что это не может быть простым совпадением?

– Стану. Название улицы тоже не имеет отношения к клавишам. Улицу назвали в честь жившей в первом веке первомученицы Феклы Иконийской, которую Господь спас от смерти, явив чудо.

И тут мы оба остолбенели. Чудо! Конечно! Вот что нам было нужно! Только чудо поможет отыскать наш Ковчег Завета! Только чудо поможет купить рояль на те жалкие гроши, которыми мы располагали.

Мы вошли: сначала терпение, за ним уже я.

Нас встретил приятного вида человек среднего возраста и такого маленького роста, что его можно было принять за гнома. Его круглое лицо было сплошь усеяно рыжими веснушками и обрамлено густой рыжей шевелюрой и рыжей бородой. Он говорил с забавным акцентом – скорее всего, был выходцем откуда-нибудь из Восточной Европы – и при этом очень смешно жестикулировал своими слишком короткими ручками со слишком толстыми и белыми пальцами. Живот правильной сферической формы колыхался, словно пытался высвободиться из объятий видавшего виды ремня. Мы могли бы долго гадать, откуда родом этот человек с необычным акцентом, но он назвал свое имя – Януш Боровский, – и сразу стало понятно, что прибыл он к нам из какого-то далекого леса в Восточной Польше.

Пока он что-то говорил, чуть коверкая слова и путая «с» и «з», мы обошли все помещение. Нам хватило пятнадцати секунд – такое оно было маленькое. Ни один из инструментов и близко не походил на рояль с «бархатным» звуком, который мы надеялись здесь найти. Даже и пробовать ни один из них не стоило. Но тут круглолицый человечек подошел к висевшей в углу линялой занавеске с ужасными цветами, жестом иллюзиониста, собравшегося поразить публику, отдернул ее и… voilà!

Едва взглянув на него, я понял: вот он.

Это был черный кабинетный рояль. Весь исцарапанный, перекрашенный, покрытый пылью, рассохшийся, но живой. Что-то поддерживало в нем жизнь. Казалось, в его глубине таится источник извечного света, ослабевшего в борьбе за выживание, но не сдавшегося, – бессмертного света, делающего и сам рояль бессмертным.

Это была чудесная модель в стиле art déco[7]. Но было в этом инструменте и еще кое-что чудесное: он словно был наделен волшебной силой, он притягивал. Он околдовал меня. Покорил мое сердце с первого взгляда и навсегда.

С волнением человека, предполагающего, что он в совершенно неожиданном месте обнаружил Ковчег Завета, я поднял клап и прочитал на его внутренней стороне: «Гротриан – Штайнвег». Название известной компании из Брауншвейга было написано не так, как писалось обычно, – оно было выдержано в том же изысканном стиле, что и сам рояль. Я поднял крышку рояля, и перед моим взором предстало заброшенное поле, где в свое время разворачивались тысячи сражений. Попытки найти серийный номер, который помог бы определить возраст инструмента, успехом не увенчались, – наверное, он был скрыт под одним из многочисленных слоев краски, которой рояль столько раз уродовали.

Предварительный осмотр был закончен, и наступил момент истины. Пришло время узнать, обладает ли инструмент тем «бархатным» голосом, о котором я мечтал. Я попросил у человечка из польского леса банкетку, и через секунду он уже ставил ее передо мной, словно действительно был иллюзионистом, готовым в любой момент достать что угодно откуда угодно.

Клавиши из слоновой кости были шершавыми, лак с них давно слез. Перед тем как прикоснуться к ним, следовало решить, что именно я буду играть. Мне предстояло извлечь из Ковчега Скрижали Завета, и ошибиться было нельзя. Я перебрал в уме несколько пьес, но торопиться не стал: решил подождать, не предложит ли мне что-нибудь сам рояль. Подождав еще несколько секунд, я, сам не знаю почему, решил, что буду играть Второй ноктюрн ми-бемоль мажор. Опус 9 Фредерика Шопена. Именно его. Я сел за инструмент, поставил ноги на педали и занес руки над клавиатурой. Неторопливо заиграл andante.

Чудесный свет былых времен возник из глубины заброшенного инструмента. Его изголодавшиеся и пересохшие струны ожили. Нечто неуловимое, пьянящее, дурманящее заполнило весь магазин вплоть до самых отдаленных его уголков – давно забытая магия, бархатное наваждение, колдовство, пришедшее из далеких стран, утопическая изжитая мечта.

Пять минут ноктюрна. Пять минут senza fine, которые изменили мой мир.

Когда отзвучал последний аккорд ми-бемоль мажора, все уже было не так, как прежде. Речь уже не шла просто о покупке рояля. Или даже об исполнении мечты. После того как я сыграл на этом инструменте, речь шла о чем-то гораздо более важном. Я словно ощутил груз каменных скрижалей с высеченными на них Заветами. Я понял, что просто обязан спасти «Гротриан – Штайнвег»: забрать его отсюда, привезти домой, заботиться о нем, кормить и поить его, оберегать его древний свет, так упорно боровшийся за то, чтобы не погаснуть. И выслушать все истории, что он хранит.

– Я его беру! – почти выкрикнул я, даже не спросив о цене – так велика была моя решимость.

– Я знаю, – спокойно ответил гном.

– Знаете?!

– Да, знаю.

Я похолодел. Откуда у него эта уверенность? Несколько секунд я озадаченно смотрел на гнома. На его усеянном веснушками лице светилась простодушная улыбка, но во мне крепло убеждение, что этот рыжий бородач не просто забавный поляк, торгующий полуживыми роялями в пыльном магазинчике. Если бы не боязнь, что меня сочтут сумасшедшим, я поклялся бы, что этот человек явился из другой эпохи – такой, которая позволяла ему узнавать о событиях еще до того, как они произойдут.

Ощущение, что я нахожусь рядом с необычным человеком, сковывало меня и мешало задать Вопрос. Вопрос о цене. Что, если вся эта магия исчезнет только потому, что мои карманы пусты? И зачем тогда были нужны пять senza fine минут ноктюрна? Нет! Этого не может быть! Нельзя допустить, чтобы такая банальная вещь, как деньги, погубила чудо, которого я только что касался руками. Я буду просить, умолять, я буду торговаться. Я сделаю все, чего от меня потребуют. Я объясню, насколько важен для меня этот несчастный инструмент…

– Вы не хотите спросить меня о цене?

Я опешил. Он еще и мысли мои читает?! Теперь я точно знал: передо мной стоит далеко не обычный человек.

Выйдя из оцепенения, я сосчитал до трех, сглотнул слюну и с трудом выговорил:

– Сколько?

Не дав мне закончить, он спросил:

– Сколько вы готовы заплатить?

Это ж надо! Мне стоило таких трудов решиться на Вопрос, а он тут же задает свой, еще труднее! Подобные шутки кого угодно выведут из себя, но на Януша Боровского сердиться было невозможно: его круглое веснушчатое лицо сияло добротой, а спрятанная в бороде улыбка не оставляла сомнений в его готовности понять и пойти навстречу.

«Сколько вы готовы заплатить?» Он что, хочет меня подловить? Он мне проверку устраивает? Сколько может стоить ларь с каменными Скрижалями, который Моисей принес с горы Синай? Сколько стоит рояль, чей древний свет борется за выживание? Сколько можно отдать за такой рояль? Яснее ясного: все золото мира. Уверенный в том, что мой собеседник ждал именно такого ответа, я – будь что будет! – выпалил:

– Я готов отдать все деньги, какие у меня есть.

Маленькие карие глазки буквально впились в меня.

– Очень хорошо, – удовлетворенно кивнул Януш Боровский. – Ответ правильный.

Я вздохнул с облегчением.

Не поинтересовавшись, сколько именно денег у меня есть, он пожал мне руку – так крепко, словно заключал пакт на крови, – и начал рассказывать, что мне следует делать дальше. Пару раз я попытался прервать его, объяснить, что «все деньги, какие у меня есть», – это мало, точнее даже, очень мало, но он, словно этот вопрос не имел для него никакого значения, каждый раз останавливал меня и довел инструктаж до конца.

Все уяснив, но так и не справившись с волнением, я вышел из магазина. Был уже вечер. В желтоватом свете фонарей на улице Святой Феклы терпение, бросив на меня самодовольный взгляд, подмигнуло и расплылось в улыбке от уха до уха. Я благодарно улыбнулся в ответ, признавая, что, если бы не оно, мне бы и в голову не пришло зайти в этот странный магазин.

После первого же (а иначе после всего, что с нами в тот день случилось, и быть не могло) чудодейственного пинка моя старая «Веспа-Примавера 1258» завелась, и мы, пребывая на седьмом небе от счастья, поехали домой.

Ужин. Не смог проглотить ни кусочка – давал себя знать пережитый стресс.

Ночь. Провел без сна – все время думал о тех бесконечных пяти минутах в магазине подержанных роялей. О длившихся целую вечность минутах, за которые забытый Богом кабинетный «Гротриан – Штайнвег» наполнил светом и окутал бархатом ноктюрн Шопена, написанный в далеком 1831 году и вместивший в себя всю боль, которую испытывал двадцатилетний композитор при мысли о страданиях своей несчастной родины – Польши.

Лежа в постели и устремив глаза в потолок, я вновь и вновь наслаждался ми-бемоль мажором. Секунды складывались в минуты, минуты – в часы, а я все воображал, как будут звучать сыгранные на Ковчеге Завета тысячи произведений. Не только в ми-бемоль мажоре, а во всех возможных тональностях, гаммах и ладах.

А еще я все это время повторял про себя инструкции, данные мне Янушем, – два простых, но sine qua non[8] условия, не выполнив которые я не смогу забрать рояль.

И вдруг – солнце.

Наступило утро.

Presto принимаю душ. Не завтракаю. Бегу в банк, чтобы выполнить первое условие рыжеволосого гнома: забрать все мои деньги. Оставляю на счете самую малость – чтобы выжить пару недель, – прочее снимаю. Пересчитываю. Каким бы разбитым и истерзанным ни был инструмент, эти деньги не составляют и четверти его стоимости. Прячу деньги в карман и молюсь, чтобы Янушу и сегодня, как вчера, сумма была не важна.

Первый пункт выполнен.

Пункт второй: позвонить в компанию по перевозке роялей и договориться, чтобы инструмент перевезли именно сегодня утром. Я обзвонил все фирмы, но везде мне говорили, что это невозможно.

Я настаивал. «Невозможно». – «Это вопрос жизни и смерти!» – «Сожалеем, но ничем не можем помочь. И потом: к чему такая спешка? Сегодня утром мы не можем, но завтра после обеда – пожалуйста». – «Нет, это нужно сделать сегодня, сегодня утром, иначе будет поздно». Наконец, после множества неудачных попыток, мне удалось найти маленькую компанию, в которой с большой неохотой пообещали попытаться изыскать возможность перевезти рояль этим утром.

Я скрестил пальцы, чтобы не спугнуть удачу, и направился в магазин.

Я пришел туда в начале одиннадцатого. Польский иллюзионист встретил меня радушной улыбкой. А мне вдруг показалось, что этот человечек, стоящий среди старых роялей, ждет меня здесь уже давным-давно – с начала мира. Прочитав в карих глазах немой вопрос, я кивнул: все инструкции выполнены. Потом нерешительно вынул из кармана весь свой капитал и протянул Янушу. Тот взял деньги своими белыми пухлыми пальцами и, не пересчитав, даже не взглянув на них, спрятал во внутренний карман куртки.

Я облегченно вздохнул.

Оставалось только перевезти инструмент. Я уверил, что, как мы и договаривались, это произойдет утром того же дня.

Мы стояли – спокойно, почти неподвижно – друг напротив друга и ждали. Я мысленно молился, чтобы грузчики приехали как можно раньше.

Они появились около полудня – хмурые, раздраженные, не понимающие, зачем такая срочность и почему ради этого заказа нарушен их график. Жалуясь, ворча и ругаясь, они разобрали рояль и вынесли его из магазина…

– Ну вот. Теперь всё.

Не зная, что ответить, я кивнул и направился к выходу.

– Это особенный рояль, – услышал я уже в дверях. – Это особенный рояль, – повторил гном. – Он тебя выбрал. Никогда об этом не забывай.

Последние слова гном произнес совсем другим голосом – низким, каким-то потусторонним. Произнес так, будто ставил последнюю точку.

Я обернулся. Он стоял на прежнем месте и протягивал мне руку. Я вернулся и крепко эту руку пожал. И тут произошло странное: словно мощный поток энергии спаял наши ладони, и вместе с ним мне что-то передалось. Рукопожатие было таким же долгим, как и добрая, почти отцовская улыбка рыжебородого гнома. Карие глаза сияли ярче прежнего, и в них мне виделись отсветы магии, которой наполнены далекие польские леса. Последние сомнения исчезли: этот странный человек явился из другого времени. Я был потрясен, и единственное, что смог выговорить, было «Спасибо».

Мы разжали руки, я повернулся и вышел на улицу в уверенности, что покидаю не просто захудалый магазин подержанных роялей, а некое священное место – возможно даже, тот самый Храм Соломона, в котором, если верить Книге Царств, хранился Ковчег Завета.

7

Вернувшись домой, я вынес из столовой стол и стулья и на их месте установил рояль – лучшая перемена в моей жизни! Оказал инструменту первую помощь. При этом обнаружил, что левая педаль иногда не срабатывает и причиной тому – повреждение одной маленькой детали. Была эта деталь повреждена еще до покупки рояля или это произошло по вине злобных грузчиков, уже не имело значения. Нужно было просто решить проблему. И на следующее утро я понес эту деталь в магазин. Впрочем, если честно, пошел я туда не столько затем, чтобы поменять поврежденную деталь, сколько из желания еще раз взглянуть на странного человечка, из чьих рук я получил сокровище, о котором так долго мечтал.

На улице Святой Феклы меня ждало очередное потрясение: магазин исчез! Сердце у меня оборвалось. Священного места, где накануне я пережил самые чудесные минуты в своей жизни, больше не было. Осталось лишь пустое помещение.

Не зная, что и подумать, я решил найти кого-нибудь, кто смог бы мне объяснить, что произошло. Я зашел в соседний дом и обратился со своим вопросом к консьержке.

– И не говорите! – воскликнула она. – Кто бы рассказал – не поверила бы! Магазин-то всего пару дней как открылся, а вчера под вечер приехали какие-то странные типы на грузовике и все вывезли. Все, подчистую. Даже вывеску с названием сняли! И двери открытыми оставили. Может, задолжали они кому и сбежали, чтобы их не нашли? А ведь какой приятный был этот, с веснушками, рыжебородый! Обходительный такой. И говорил так странно… В общем, своими глазами такое не увидишь – не поверишь.

Я не мог с ней не согласиться.

Дверь была открыта. Я вошел и огляделся. Пусто. А что, если консьержка права: гном и его рояли бежали отсюда со всех ног, чтобы их не поймали? На первый взгляд все так и выглядело, но я был уверен, что дело не в этом: с теми деньгами, что он от меня получил, он далеко не ушел бы. Значит… Нет. Должна быть другая причина. Я еще раз огляделся в поисках ответа. Кроме пыли и грязи, в помещении не осталось ничего. Вернее, почти ничего: в углу по-прежнему висела линялая занавеска с ужасными цветами. Я рывком, так же, как накануне это сделал лесной гном, отдернул ее в надежде на еще одно чудо, но за занавеской не было ничего. Совсем ничего. Там, где я нашел рояль своей мечты и где пять минут показались мне вечностью, была только пыль. И три не покрытых пылью островка указывали точное место, где когда-то стоял, опираясь на три ножки, мой Ковчег Завета.

Мне стало очень грустно, и я решил, что пора уходить.

– Это особенный рояль, – остановил меня знакомый голос, когда я уже собирался шагнуть за порог. – Это особенный рояль, – повторил голос. – Он тебя выбрал. Никогда об этом не забывай.

Я оглянулся ipso facto[9]. Но… позади никого не было. И ничего, кроме пыли, тоже не было. Только пыль и пустота. Но я почувствовал, как эта пустота начинает заполняться – заполняться той самой магией древнего леса на востоке Польши.

Я узнал ее сразу, и она изгнала печаль из моего сердца.

8

Для Германии настали тяжелые времена.

Завистники вынуждают нас к справедливой обороне. Нас вынуждают вынуть меч из ножен. Но я надеюсь, что если мои усилия в последнюю минуту образумить безумцев и сохранить мир окажутся напрасными, то мы, с Божьей помощью, сможем управляться с мечом так, чтобы с честью вложить его обратно в ножны. Война потребует огромных материальных потерь и крови. Но мы покажем противникам, что значит вызвать гнев Германии. А теперь я вверяю вас Богу: идите в церковь, преклоните колена перед Ним и просите Его о помощи нашему храброму воинству!

Вильгельм II, кайзер Германии и король Пруссии Берлин, 31 июля 1914 года

Утром 1 августа 1914 года Ортруда, как и всегда по субботам, ждала Йоханнеса на платформе вокзала. Привычный ход вещей, обычные заботы, – казалось, эти выходные ничем не отличаются от всех других. Но то была лишь иллюзия. На самом деле все уже изменилось.

Выйдя после утренней службы через главный портик и сверив часы с солнечными часами на южном фасаде собора, она вдруг заметила, что весь город выглядит agitato. На площади люди толпились возле продавцов газет, слышались возгласы: «Война! Война!» Ортруда пробилась к одному из продавцов и тоже купила себе газету. На первой полосе она нашла объяснение царившей повсюду суматохе – набранную крупным шрифтом речь Вильгельма II, кайзера Германии и короля Пруссии, произнесенную им накануне в Берлине с балкона Берлинского городского дворца.

Охваченная страхом, она сложила газету, сунула ее под мышку и поспешила на вокзал. На вокзале все тоже было не так, как обычно. Платформу заполнила ликующая толпа, стоял ужасный гам, – казалось, все горят желанием отправиться на войну немедленно.

Когда прибыл поезд из Лейпцига, Ортруда выбралась из закутка, где все это время пряталась, и пошла встречать Йоханнеса. Когда состав остановился, она, как всегда, уже стояла на привычном месте, и, как всегда, Йоханнес увидел ее, едва вышел из вагона. Но в этот раз мать не поцеловала сына и не обняла его. В этот раз она сунула ему газету, потом крепко схватила за руку и stringendo потащила за собой.

День выдался теплым и солнечным, но в эту проклятую субботу они не вышли на прогулку. Ни по городу, ни по берегу Эльбы, ни тем более возле дворца Фюрстенвал. Они провели этот проклятый день дома. Молча. Ожидая самого страшного.

Все началось месяцем раньше, когда наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд Австрийский и его супруга София были убиты во время визита в Сараево. Из этой искры впоследствии разгорелся страшный пожар. Австрия заявила, что за убийством эрцгерцога стоят сербские власти, и это послужило началом первого акта трагедии.

АКТ I: Австро-Венгерская империя объявляет войну Сербии.

Россия встает на сторону Сербии и начинает частичную мобилизацию. Россия выступает не только против Австро-Венгрии, но и против Германии. Вильгельм II, кайзер Германии, просит своего кузена, российского императора Николая II, остановить мобилизацию и не поддерживать Сербию в войне против Австро-Венгрии. Царь отказывает, и немцы посылают два ультиматума: один – России, с требованием прекратить мобилизацию, другой – Франции, с требованием соблюдать нейтралитет в предстоящей войне.

1 августа 1914 года Ортруда и Йоханнес весь день просидели на кухне, молча глядя друг на друга. Наступил вечер. И в ту минуту, когда колокола собора зазвонили, призывая к вечерней молитве, в Королевский дворец в Берлине доставили телеграмму – отказ русского царя выполнить требования кайзера.

Этот отказ ознаменовал начало второго акта трагедии.

АКТ II: Германская империя объявляет войну России.

Вильгельм II снова вышел на балкон, чтобы еще раз обратиться к подданным. И на следующее утро на площадях перед всеми соборами Германии вокруг продавцов газет снова толпились люди. Ортруде и Йоханнесу, укрывшимся под защитой готических башен Магдебургского собора, где покоился прах Оттона Великого, тоже пришлось ненадолго покинуть свое убежище, чтобы сходить за газетой.

На первой странице – новая речь кайзера.

Благодарю вас за любовь и за поддержку, которую вы оказываете мне в эти дни – самые тяжелые дни в нашей истории. Перед лицом войны следует забыть о партийных интересах. Некоторые политические партии критиковали меня, но это было в мирное время, и я их от всей души прощаю. А сейчас не должно быть никаких партий. Сейчас мы единый немецкий народ. Если наш сосед не хочет мира, то да пошлет Бог нашему славному немецкому мечу победу в этой нелегкой битве.

Вильгельм II, кайзер Германии и король Пруссии Берлин, 1 августа 1914 года

В то воскресенье не было ни свиной рульки с пюре из зеленого горошка и квашеной капустой, ни медового биненштиха. Безрадостное воскресенье, день тишины, тревожных ожиданий и мрачных предчувствий.

Йоханнесу уже исполнилось двадцать лет, но он как стипендиат Королевской консерватории был освобожден от службы в армии. Некоторое время назад его вызывали на призывной пункт, но директор Крель тут же вмешался и сумел убедить военных, что речь идет об особом случае, что его подопечный слишком ценен, что его ждет блестящее будущее. Он заявил, что кайзер не может допустить, чтобы человек, способный в будущем прославить страну, бросил учебу.

Пламенная военно-патриотическая речь директора, обладавшего неоспоримым даром убеждения и, как никто, умевшего играть на чувствах собеседника, возымела действие, и Йоханнес был освобожден от военной службы. Но это было, как сказал в своей речи с балкона кайзер Вильгельм II, в мирное время. Сейчас, когда стало ясно, что война неизбежна, и в Германии, России и Франции уже шла мобилизация, в судьбе Йоханнеса тоже могли произойти перемены.

Неизбежность этих перемен стала очевидной в последующие два дня, когда разыгрались третий и четвертый акты трагедии.

АКТ III: Германская империя объявляет войну Франции.

АКТ IV: Британская империя объявляет войну Германской империи.

Великая война была развязана, и шансов избежать участия в ней у Йоханнеса не было.

Его мобилизовали сразу, несмотря на отсутствие у него какой бы то ни было военной подготовки и на освобождение от военной службы, добытое директором Крелем.

– Это война! – визжал сержант на призывном пункте. – Если у тебя нет никаких физических недостатков и психических заболеваний, то и освобождений никаких быть не может! Или ты предпочитаешь прятаться, как последний трус, вместо того чтобы сражаться за кайзера и за свою родину?

«Dies irae»[10].

Ему хотелось ответить на эту гневную тираду, на риторический вопрос, ранивший его в самое сердце. Он хотел бы рассказать о своем мире, но тон сержанта был слишком суров. Как мог Йоханнес донести до этого сержанта, что он не в состоянии защитить родину на поле боя, что защитить кайзера он может только из своей расширяющейся вселенной, созданной из восьмидесяти восьми нот? Как можно было это объяснить?

Он все-таки попытался. Собрал все свое мужество и заговорил. Он хотел рассказать о Девятой симфонии Бетховена, о его Торжественной мессе в ре мажоре и об «Оде к радости», о «Любви поэта» Шумана, о «Лебединой песне» Шуберта… Но не успел он произнести и нескольких слов, как резкий окрик сержанта заставил его замолчать и в один миг уничтожил прекрасную музыкальную вселенную.

С болью в сердце смотрел Йоханнес на руины своего мира.

Безвинно изгнанный из Эдема, он, подобно Адаму и Еве, потерял все и вернулся в прошлое и в свое одиночество. Он будто снова оказался в школьном дворе, где мальчишки били его, а учителя не обращали на это внимания.

Дальнейшее было как страшный сон. Очнулся он в гарнизоне – в Бернбурге, к югу от Магдебурга. На нем была форма пехотинца, в руках винтовка Маузера.

Он оказался среди двух сотен юнцов, которым не исполнилось еще положенных двадцати лет и которые пошли на войну добровольцами. Семнадцатилетние, восемнадцатилетние и девятнадцатилетние мальчишки, уверенные в том, что без труда повторят быструю и сокрушительную победу, одержанную их отцами во Франко-прусской войне 1871 года, насквозь пропитанные духом патриотизма, разжигаемого в народе речами кайзера.

Немецкий народ!

Все сорок три года, что прошли со дня создания империи, мои предшественники и я делали все возможное для того, чтобы сохранялся мир во всем мире и чтобы наше мощное развитие осуществлялось мирным путем. Но враги завидуют нашим успехам.

Осознавая свою ответственность и силу, мы выдержали все тайные и явные нападки с востока, запада и из-за океана. Но нас хотят унизить. От нас требуют, чтобы мы сидели сложа руки, в то время как враг готовится к коварному нападению на нашего союзника, который пытается отстоять репутацию великой державы. Унижая нашего союзника, враг унижает и нас. Он ставит под сомнение нашу честь и нашу мощь.

Пусть решит меч! В мирное время враг набрасывается на нас.

А потому – к оружию! Всякое колебание или сомнение – это предательство родины!

Речь идет о том, быть или не быть империи, созданной нашими отцами, быть или не быть нашей силе, быть или не быть Германии.

Будем же биться до последнего вздоха! Сплотимся в борьбе против враждебного мира! Германия всегда была непобедима, когда была едина!

Вперед, с Богом, который будет с нами, как был с нашими отцами!

Вильгельм II, кайзер Германии и король Пруссии Берлин, 6 августа 1914 года

После пары месяцев изматывающей военной подготовки настал роковой момент отправки на фронт. В тот октябрьский день 1914 года Йоханнес, изо всех сил стараясь казаться спокойным, утешал мать.

– Не волнуйся, мама! – Голос его дрогнул. – Все говорят, что к Рождеству война закончится и мы вернемся домой.

Ортруда не слышала ни одного слова.

Она смотрела на сына и не узнавала его. После двух месяцев в гарнизоне Бернбурга он очень изменился. Стал другим – бледным, худым, с ореолом глубокой меланхолии, окружавшим его чело и терзавшим его, словно терновый венец.

Оба старались держаться, но оба понимали, что Йоханнесу будет очень трудно выжить на войне. И дело было даже не в музыке и всем, что с нею связано. Дело было в том, что Йоханнес нигде не мог стать своим. И худшее, что могло с ним случиться, – это оказаться солдатом на линии фронта. Вот почему столько боли было в глазах матери и сына, когда они смотрели друг на друга.

Они обнялись. Не так, как столько раз обнимали друг друга прежде на этой так хорошо им знакомой платформе магдебургского вокзала. Сейчас в их объятии не было радости или нежности – в нем было отчаяние. Но это долгое прощальное объятие дало им то, что в ту минуту было важнее всего: надежду на скорую победу и возвращение к привычной жизни. Эта надежда – а вернее, иллюзия – стала их единственной опорой.

Раздался паровозный свисток.

Пора.

Кто-то вырвал Йоханнеса из рук матери и втолкнул в вагон товарного поезда, до отказа забитого молодыми немцами, жаждущими испытать судьбу.

Под крики «Ура!» и аплодисменты состав тронулся. Несколько мальчишек, только что закончивших расписывать стены вагонов мелом, запрыгнули в поезд уже на ходу. Надписи, оставленные ими, были такими же глупыми, как и сами эти семнадцатилетние юнцы: «Я еду на войну!», «Мой штык хочет крови!», «Встретимся на бульварах Парижа!».

Всеобщее воодушевление достигло предела. Отцы и деды бросали новобранцам цветы и посылали воздушные поцелуи. И лишь Ортруда в отчаянии пыталась отыскать глазами Йоханнеса, разглядеть его через какую-нибудь щель, увидеть в дверях вагона, куда его втолкнули.

Но увидеть его Ортруде так и не удалось.

Наконец, оставив позади платформу с ликующей толпой и убитой горем Ортрудой, злосчастный поезд с человеческим грузом скрылся из глаз. Двигаясь a tempo marcato в западном направлении, он вез Йоханнеса на его лишенную музыки Голгофу – на Западный фронт.

9

Ад.

Боевой дух французов и участие британских войск в Марнском сражении развенчали миф о безупречности плана, разработанного генералом Альфредом фон Шлиффеном. План с треском провалился, и война, задуманная немцами как серия быстрых ударов, забуксовала и превратилась в позиционную – страшную и с каждым днем все более кровавую окопную войну, на которой попытка захватить хотя бы пядь вражеской территории равнялась попытке самоубийства и стоила сотен жизней.

Эйфория прошла уже через пару месяцев. Разбить галлов, войти в Париж и завоевать всю страну оказалось совсем не легким делом. Никто и представить себе не мог, насколько трудной будет эта задача. Теперь стало ясно: план фон Шлиффена – это безумие, утопия, просто бред.

Четыре ужасных дня Йоханнес добирался по территории Германии и Бельгии до этого ада.

В Аррасе он был определен в 36-й (Магдебургский) стрелковый полк «Генерал-фельдмаршал граф Блюменталь» восьмой пехотной дивизии четвертого корпуса армии кайзера.

Это был полк со столетней историей, и в нем служило много ветеранов и бывалых солдат, которые приняли восторженных новичков-добровольцев с распростертыми объятиями. Но беда была в том, что Йоханнес не был добровольцем и не разделял общей эйфории. Происходящее казалось ему ужасным, он умирал от страха, он был здесь чужим.

Весь октябрь 1914-го солдаты – как ветераны, так и новобранцы – занимались тем, что целыми днями рыли траншеи, даже не подозревая, что именно в них им придется провести ближайшие годы. Чтобы ускорить строительство, пригоняли французов из оккупированных сел и заставляли их тоже копать.

Кругом рвались вражеские бомбы, а они копали землю, складывали ее в мешки, таскали доски, натягивали колючую проволоку… К концу месяца пейзаж Фландрии и Артуа являл собой лабиринт из сообщающихся траншей: линия фронта, линия поддержки и резервная линия.

Кроме самих траншей, огрубелые руки ветеранов и покрытые кровавыми мозолями руки новичков вырыли ямы для складов амуниции и продовольствия, командных пунктов, туалетов, блиндажей и землянок.

Французы и британцы ответили тем же: построили напротив немецких траншей свои.

Узкая – всего метров сорок или пятьдесят – полоса земли между позициями противников была ничейной землей[11] – опасной территорией, территорией смерти.

Йоханнес падал без сил днем, но еще больше страдал ночью. Ему снились кошмары, в которых бомбы ровняли с землей его потерянный рай. Парализованный страхом, лежал он на походной кровати (к счастью, ему не приходилось, как многим другим, спать прямо на земле), не смыкая глаз до утра. Эти ночи были самыми длинными и самыми темными в его жизни, и он как спасения ждал сигнала побудки, раздававшегося за час до рассвета, – все, что угодно, только не попытки заснуть в этой темной и вонючей яме.

На его руки страшно было смотреть: ладони в язвах, кожа на нежных пальцах пианиста содрана. В этом забытом Богом месте он думал только об одном: как уцелеть, как избежать смерти, которая подстерегала на каждом шагу. И опять ему на помощь приходила музыка.

Посреди хаоса и разрушения только она помогала не сдаться, не потерять надежду. Он думал только о музыке. Постоянно, еще больше прежнего. Думал о ней, когда вокруг падали и разрывались вражеские бомбы, думал о ней, когда копал землю, когда наполнял землей мешки, когда таскал доски и натягивал колючую проволоку, когда в кровь стирал ладони, когда рыл ямы для отхожих мест, когда, парализованный очередным кошмаром, лежал без сна на походной кровати…

Как бы ни было трудно, он всегда старался думать о музыке, особенно когда писал матери.

Тон писем был бодрым. Йоханнес многое скрывал, а что не скрывал – приукрашивал. Ни слова о трудностях. Он сообщал о своей жизни ровно столько, чтобы мать была в курсе его дел, но чтобы при этом у нее не возникало поводов для беспокойства.

Совсем другие письма он писал герру Шмидту и директору Крелю.

Старому учителю он признавался в своих страхах, делился тревогами, рассказывал о ночных кошмарах.

Директора он умолял, чтобы тот задействовал все свои связи и спас его из этого ада, как когда-то спас от военной службы.

Ему становилось легче, когда он писал близким. Письма скрашивали бесконечные, тоскливые часы в окопах. Они были лучшим лекарством, они были спасением. А потому, хотя почта в военное время работала плохо и письма часто приходили с большим опозданием, переписка с близкими стала неотъемлемой частью его жизни.

Письма матери, более или менее успокоенной бодрым тоном сына, были полны любви и надежды на будущее, которое, как она все еще наивно полагала, должно было наступить очень скоро и быть очень счастливым. В каждом письме она напоминала, что ждет Йоханнеса к Рождеству, как он обещал.

Герр Шмидт, читая признания своего ученика, заливал слезами стекла своих огромных очков. Страдания Йоханнеса болью отзывались в его сердце. Как случилось, что семилетний ребенок, которого Господь когда-то поручил ему, герру Шмидту, оказался в таком бедственном положении, став взрослым? И почему Господь допустил, чтобы Йоханнеса отправили на войну? «Почему? Почему?» – спрашивал герр Шмидт снова и снова, но ответа не находил.

И все же он не утратил веры в провидение и в людей – веры, которая возродилась в нем в тот самый день, когда он познакомился с Йоханнесом и впервые услышал, как тот играет. А потому каждый вечер перед сном старик молился и просил Бога хранить Йоханнеса и вернуть его домой, чтобы его талант не был загублен в окопах. Потом он брал бумагу, карандаш и пытался написать несколько строк. Старательно выводил буквы, зачеркивал, исправлял. Он пытался подобрать самые точные слова, но они ему не давались, – очевидно, с возрастом он утратил способность вдохновенно рассказывать удивительные истории. Под конец он сдавался, отказывался от дальнейших попыток и ограничивался тем, что посылал Йоханнесу нежный отцовский привет вкупе с какой-нибудь интересной книгой, которая могла бы отвлечь его от ужасов войны. Так, однажды он послал Йоханнесу последнюю биографию Баха, написанную Альбертом Швейцером.

Что касается директора Креля, то он сообщал, что переговоры с высоким военным начальством с целью исправить совершённую в отношении Йоханнеса ошибку пока результатов не дали. Тем не менее он призывал своего ученика не падать духом и прилагал к письму фортепианную пьесу нового французского композитора по фамилии Дебюсси, которая, пояснял он, должна была дать толчок воображению Йоханнеса.

Письма, книги и ноты Йоханнес хранил в солдатском ранце и берег как зеницу ока. Но на войне нет места мыслям о прекрасном, и жестокая реальность упорно и настойчиво вытесняла их, заставляя Йоханнеса думать только о том, что происходит здесь и сейчас. А здесь и сейчас нужно было выживать в лабиринте траншей.

Каждый вечер попавшие в ад почти без подготовки новобранцы-добровольцы (а вместе с ними и Йоханнес) отправлялись за третью линию, в тыловую зону, обучаться военному делу, а дни проводили в траншеях – то в одной, то в другой. Хуже всего были дни, когда их отправляли на передовую. Это были бесконечные часы напряженного ожидания: страшный сигнал мог раздаться в любой момент. Услышав его, солдаты должны были выскочить из безопасной траншеи и на ничейной земле биться винтовкой и штыком с французами или британцами, пытаясь, без всякой надежды на успех, захватить несколько метров вражеской территории.

Пока Йоханнесу везло: ему не доводилось услышать зловещий сигнал и участвовать в бою, откуда вернуться живым было почти невозможно. Большинство из тех, кому приходилось, подчинившись роковому сигналу, в таком бою участвовать, погибали или были изувечены противопехотными снарядами, которые британцы называли шрапнель[12].

Свинцовые пули, которыми были начинены эти разрывавшиеся в воздухе снаряды, не просто ранили, а отрывали от солдатских тел целые куски. Вид пострадавших был ужасен: люди без рук, без ног, без носа, без челюсти и даже без лица…

Ужас войны быстро отрезвил всех, и Йоханнес был теперь не единственным, кто испытывал страх и у кого полностью отсутствовал боевой дух.

Юные добровольцы, покинувшие дом в наивной уверенности, что завоюют Париж за какую-нибудь пару дней, сдулись, как воздушные шарики, получив сверхдозу реальности, смертей и усталости.

Случалось, однако, что атак не бывало по целым неделям. Целыми неделями не раздавался страшный сигнал.

Солдаты коротали время кто как мог. Чаще всего играли в карты. Йоханнес карты не любил и был плохим игроком, а потому уединялся в своей потерянной вселенной. Он перечитывал письма матери, знакомился с новой биографией Баха, присланной герром Шмидтом, или в очередной раз просматривал ноты «Rêverie»[13] композитора Дебюсси, полученные от директора Креля.

На него и так смотрели косо, и, чтобы не вызывать еще большей неприязни, он уходил подальше от игроков в карты и сворачивался клубком где-нибудь в уголке – не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, что́ он читает. Сначала ему удавалось скрывать свои занятия. Несколько дней он провел в своем мире, и никто не лез к нему с вопросом, зачем он читает о музыканте, который умер больше ста шестидесяти лет назад, или зачем делает карандашом пометки на листках с нотами никому не известного композитора. Погрузившись в свой мир и не замечая ничего вокруг, Йоханнес читал, перечитывал, заучивал наизусть, напевал новые, ранее неизвестные ему гармонии, пока однажды случайно проходивший мимо солдат не увидел у него в руках ноты Дебюсси.

Застигнутый врасплох, Йоханнес тут же спрятал ноты в ранец, но было уже поздно.

– Что это ты делаешь? – спросил солдат, кивнув на ранец.

Йоханнес помедлил с ответом. Он узнал этого солдата. Его звали Отто, он был одним из ветеранов. Высокий, мускулистый и сильный, как Самсон, Отто был любимцем всего полка.

– Ничего, – ответил наконец Йоханнес, не отводя взгляда.

– Ничего?

– Ничего, – подтвердил Йоханнес тем же тоном, каким на школьном дворе отвечал своим обидчикам, когда хотел показать, что не боится их.

– Не ври мне. Дай посмотреть, что у тебя там. Давай, не бойся.

Просьба сопровождалась такой обезоруживающей улыбкой, что Йоханнес решился. Он вынул из ранца биографию Баха и пьесу Дебюсси и протянул Отто. Тот, присев на корточки, взял и то и другое.

– Так-так… Ты, выходит, музыкант?

– Пианист.

– Пианист, значит. Понятно. А знаешь, – продолжил он mezzopiano и доверительным тоном, – мой отец, царствие ему небесное, тоже был музыкантом. Органистом. Играл в церквях на органе… Ходил по деревням… Он и меня пытался научить, да ничего не вышло. Я даже самой простой мелодии не мог сыграть. Думаю, мой отец предпочел бы иметь такого сына, как ты, – образованного и чувствительного, а не такого, как я, у которого, кроме силы, за душой ничего нет и который не годится ни для учебы, ни для музыки, ни для чего артистического. Но тут уж ничего не поделаешь. Зато я гожусь для другого: развлекаться с друзьями, стрелять, биться врукопашную. Вот тут я на месте. Это у меня хорошо выходит. Даже очень хорошо. Сказать по совести, я в этом один из лучших.

С этими словами Отто, поднявшись, forte subito закричал, поворачиваясь во все стороны:

– Эй! Вы знаете, кто у нас тут есть? Пианист!

Йоханнес пришел в ужас. Он смотрел на Отто глазами козла, которого вот-вот принесут в жертву.

– Не волнуйся, – улыбнулся ветеран, протягивая ему руку и помогая подняться. – С этого дня тебе больше не нужно будет прятаться.

На крики, бросив карты, сбежались солдаты со всех концов траншеи. Ветераны и новобранцы сгрудились вокруг Отто и Йоханнеса.

Крепко сжимая Йоханнесу плечо, Отто громко, почти так же громко, как в пивной представляют друзьям новичка, представил его:

– Музыкант! Пианист! Тонкая натура! Культурный и образованный человек! Нам здесь такие очень нужны!

Никто толком не понял, какую пользу может принести такой человек там, где все они сейчас находились, но отношение к Йоханнесу с тех пор изменилось. Он больше не чувствовал себя изгоем. Солдаты перестали сторониться его, считать чужаком, они приняли его таким, какой он есть. К тому же Отто позднее объяснил ему, какие преимущества дает образование и как с наибольшей пользой проводить бесконечные дни, когда ничего не происходит.

Йоханнес стал помогать солдатам писать письма домой. Помощь требовалась многим: далеко не все умели излагать мысли на бумаге.

Особенно трудно приходилось юнцам-добровольцам, вместе с которыми Йоханнес приехал из Магдебурга.

Эти мальчишки, некогда так воинственно настроенные, уверенные в скорой победе, расписавшие стены вагонов призывами к войне, те самые мальчишки, что поначалу презирали Йоханнеса, теперь, такие же напуганные и подавленные, как и он, просили у него помощи. Жизнь на войне была настолько опасной и тяжелой, что уже через пару месяцев все наносное исчезло и осталось только главное.

Страх перед ничейной землей и вражеской шрапнелью уравнял всех. У всех была общая судьба, остальное больше не имело значения. Было уже не важно, откуда кто приехал, кем был и каким был. Они стали товарищами. Больше того, к середине декабря 1914 года, когда до Рождества оставалось всего две недели, все уже чувствовали себя почти братьями.

Обучение новичков подходило к концу, до возвращения на передовую оставалось всего несколько дней, и Йоханнес решил написать матери.

Это письмо не походило на другие. Это было первое письмо с фронта, в котором он ничего не приукрашивал. Он написал, что теперь он в полку больше не чужак, и рассказал о том, как Отто помог ему стать в аду своим и превратил его в официального писаря для всех, кому нужна помощь, чтобы написать письмо домой. Кроме того, приближалось Рождество, и пора было честно признаться матери, что он не сможет выполнить обещание, данное ей на платформе магдебургского вокзала, перед тем как его вырвали из ее объятий и втолкнули в вагон.

«Не волнуйся, мама, – сказал он ей тогда. – Все говорят, что к Рождеству война закончится и мы вернемся домой».

Но самое интересное заключалось не в том, что он впервые был честен с матерью, а в том, что ему, как официальному писарю полка, пришлось десятки раз писать о том же по просьбам других солдат. Десятки раз он слово в слово повторял одни и те же фразы в письмах десяткам матерей от десятков своих товарищей, которые, как и он, обещали вернуться домой к Рождеству.

И именно тогда, после того как все посмотрели правде в глаза, в аду произошло первое чудо.

Произошло оно 11 декабря, в тот самый день, когда Йоханнес вернулся на первую линию.

Зловещий свисток молчал. Все было спокойно. Партия в карты, книга о композиторе, который умер больше ста шестидесяти лет назад, музыкальная пьеса, сыгранная беззвучно…

И вдруг из британских окопов кто-то крикнул по-английски:

– Доброе утро, фриц!

Британские и немецкие траншеи находились так близко друг от друга – между ними было каких-то сорок-пятьдесят метров ничейной земли, – что, когда ветер дул с британской стороны, британцы иногда что-нибудь кричали немцам. В ответ кто-нибудь из немцев выкрикивал какое-нибудь ругательство, и на этом все заканчивалось.

Вот и в то утро – хмурое декабрьское утро, когда холод пробирал до костей, – немцы услышали голос из траншеи противника:

– Доброе утро, фриц!

Британцы называли всех немцев фрицами или джерри.

Йоханнес отложил книгу. Его товарищи переглядывались, но приветствие британца осталось без ответа – от холода никто не мог даже говорить.

Через несколько секунд тот же голос, но уже чуть более forte, повторил:

– Доброе утро, фриц!

И тогда Отто положил на землю карты и смело и громко, словно давая понять, что оценил шутку и готов ее поддержать, крикнул scherzando:

– Доброе утро, томми!

Всех британцев немцы называли томми.

– Как дела, фриц?

– Хорошо.

– Вылезай из траншеи и иди сюда!

– Нет, томми! Если я вылезу, ты меня застрелишь.

– Я не буду в тебя стрелять, фриц! Иди, не бойся! Я тебе сигарет дам!

– Нет! Давай так: выхожу я, и ты тоже выходишь. Выходим оба и идем вперед. Встретимся посередине.

– Согласен!

Сказано – сделано. Обмен приветствиями перерос в разговор, и вот уже Отто осторожно высовывает голову из траншеи.

Выглянув из-за бруствера, Отто убедился, что британец делает то же самое. Оба вылезли из траншей, подняли руки и медленно, шаг в шаг, двинулись навстречу друг другу. Из немецких и британских траншей, затаив дыхание, следили за ними их товарищи.

Встретившись посередине ничейной земли, они опустили руки и обменялись рукопожатиями. Англичанин протянул Отто обещанную пачку сигарет, а Отто в ответ достал из кармана полплитки шоколада. И тут все томми и все фрицы начали бросать в воздух шапки и кричать «ура». Воодушевленные примером, другие солдаты, по пятнадцать-двадцать человек с каждой стороны, тоже осмелились выбраться на ничейную землю. Встретившись посередине, все жали друг другу руки. Всюду слышались смех и радостные крики.

Йоханнес наблюдал за происходящим из-за бруствера. Ему вдруг тоже захотелось выйти на ничейную землю, но он не был уверен, что у него хватит смелости. И пока он колебался, все закончилось и все вернулись в свои траншеи. Так что ему осталось только ругать себя за малодушие.

Это маленькое чудо длилось всего несколько минут, и к концу дня от него, казалось, не осталось и следа: вечером немцы и британцы снова были врагами, словно то, что случилось утром, не имело никакого значения.

Но маленькое чудо имело значение и не хотело исчезать совсем. Оно нашло способ возродиться и повториться. Повториться с бо́льшим размахом, большей силой, большей coloratura.

Случилось это 23 декабря. Никто не мог бы сказать, с чего все началось: события развивались crescendo. Не важно, кто начал – немцы или британцы, но только все запели рождественские гимны. В немецких траншеях подданные кайзера пели свои народные песни, в британских подданные короля Георга V пели свои. И вдруг, не сговариваясь, те и другие запели «Тихую ночь». Каждый пел на своем языке[14], но голоса слились в стройный хор.

Чудесная песня тронула всех, и некоторые солдаты – те, кто находился за третьей линией траншей, в тыловой зоне, – начали срезать ветки и мастерить подобия рождественских елок. Они украшали их свечами и выставляли на бруствер траншеи первой линии.

Рождественские гимны звучали всю ночь. На следующий день, в четверг, 24 декабря, вновь начался обмен приветствиями, а потом один из англичан – тот самый, что получил от Отто шоколад в обмен на сигареты, – вышел один на ничейную землю и во весь голос продекламировал прекрасные стихи «On the Morning of Christ’s Nativity»[15] Джона Мильтона:

This is the Month, and this the happy morn
Wherein the Son of Heav’ns eternal King,
Of wedded Maid, and Virgin Mother born,
Our great redemption from above did bring;
For so the holy sages once did sing,
That he our deadly forfeit should release,
And with his Father work us a perpetual peace[16].

При первых звуках этих прекрасных стихов пение смолкло и воцарилось благоговейное молчание, которое, впрочем, скоро нарушил Отто. Он узнал англичанина и тоже выбрался из траншеи. Встав возле одной из «елочек», на которой все еще горели свечи, он прочитал рождественское стихотворение, знакомое каждому немцу:

Advent, Advent,
ein Lichtlein brennt.
Erst ein, dann zwei,
dann drei, dann vier,
dann steht das Christkind vor der Tür[17].

Растроганные стихами, солдаты стали выбираться из укрытий. И на этот раз их было не несколько человек. На этот раз на ничейную землю вышли все. Вышли, чтобы молча и спокойно собрать тела убитых товарищей, лежавшие на мерзлой земле под серым небом Фландрии и Артуа. Сгустились сумерки, наступила Рождественская ночь, и зажглась луна – огромная, круглая, maestosa.

25 декабря выстрелов тоже не было слышно. Капелланы отслужили рождественские мессы, солдат впервые за долгое время накормили горячим обедом, а ничейная земля превратилась в такое спокойное и людное место, что туда осмелился выйти даже Йоханнес.

Происходили удивительные вещи. Люди, считавшиеся врагами, обменивались едой, дарили друг другу маленькие подарки – кусочек сыра, горсть сухофруктов, карандаш, ремень… Один томми постриг Отто и сбрил ему бороду (некоторые шутили, что, лишившись бороды, Отто потеряет силу, как когда-то Самсон), другие all’improvviso затеяли футбольный матч, в котором со счетом 3:2 выиграли немцы. Всюду царила веселая суматоха, и только Йоханнес чувствовал себя не в своей тарелке.

Он ходил по ничейной земле, втянув голову в плечи и испуганно озираясь, пока не столкнулся с одним из томми в чине капрала. Йоханнес сразу узнал в нем того англичанина, что несколькими днями раньше заговорил с немцами из своей траншеи, а потом встретился с Отто на ничейной земле; того самого, что во весь голос читал стихи Мильтона, заставив смолкнуть рождественские песнопения. Лет двадцати пяти, среднего роста, наделенный природной элегантностью (чего стоили одни с математической точностью отмеренные усы!), он казался спокойным и уверенным в себе. Йоханнес стоял перед ним, не зная, что сказать. Англичанин нашелся первым. Он начал рыться в карманах в поисках подходящего подарка – чего-нибудь ценного, достойного момента, который все сейчас переживали.

Подходящий подарок нашелся не в кармане: англичанин заметил, что на кителе Йоханнеса не хватает пуговицы. Ткнув пальцем в пустое место, он взялся за одну из золоченых пуговиц своего капральского мундира, с силой дернул и протянул оторванную пуговицу Йоханнесу, который, приняв подарок, вполне правильно произнес Thankyou[18] и приложил пуговицу к пустой петле, давая понять англичанину, что пришьет ее, как только появится свободная минута.

Теперь был черед Йоханнеса. Но он от волнения никак не мог собраться с мыслями и придумать, что подарить в ответ.

Капрал замахал руками, показывая, что ничего дарить не надо, но Йоханнес жестом остановил его. Сняв ранец, он вынул из него ноты Дебюсси, присланные директором Крелем. Написал в правом верхнем углу, кто он такой и откуда, и протянул ноты англичанину. Подарил от души. К тому же он столько раз, в каждую свободную минуту, читал и перечитывал в траншеях эти ноты, что давно выучил их наизусть. И хотя ему не пришлось сыграть эту пьесу, светлая музыка Дебюсси, которая помогала ему выжить на этой ужасной войне, нота за нотой перетекла с бумаги в его душу и запечатлелась в ней навсегда.

Британец удивленно смотрел на ноты, и Йоханнес понял, что этот элегантный и уверенный в себе капрал понятия не имеет о музыке. Он жестами объяснил, что он пианист. томми понял, кивнул. Его Dankeschön[19] прозвучал почти безукоризненно.

Завершив обмен, они тепло (рождественское настроение их еще не покинуло) пожали друг другу руки и разошлись: день клонился к вечеру, и пора было возвращаться в траншеи.

26 декабря все вернулись к своим обязанностям. Пошел снег, и белые хлопья падали на ничейную землю, заметая следы удивительного чуда – второго чуда, которое, как и первое, не смогло ничего изменить и тоже diminuendo сошло на нет, не в силах противостоять абсурдной логике войны.

Начальство пригрозило: тех, кто еще раз осмелится брататься с противником, ждут арест и суровое наказание, и страх перед наказанием убил всякую надежду на взаимопонимание, на ослабление вражды и, может быть, даже на мир.

А все это было возможно. Было возможно взаимопонимание – это показали рождественские стихи и гимны. Для того чтобы исчезла вражда, достаточно было футбольного мяча, бритвы, нот, золоченой пуговицы, карандаша, куска шоколада… А что касается мира, то солдаты, будь у них право решать, заключили бы его за пять минут.

Но – ни взаимопонимания, ни ослабления враждебности, ни мира. Казалось, золоченая пуговица на кителе Йоханнеса и отсутствие в его ранце нот Дебюсси были единственными свидетельствами того, что счастье было. Счастье, которое должно было длиться вечно. Однако война не хотела помнить ни о чем хорошем и упрямо продолжала свой путь к бездне.

Йоханнес, пытаясь сохранить память о случившемся на фронте чуде, рассказал о нем в трех письмах: в посланиях к матери, к герру Шмидту и к директору Крелю. Он с горечью писал, что Рождество 1914 года обмануло ожидания немцев, веривших, что встретят его в кругу семьи, вернувшись домой с победой. Все вышло совсем не так. И еще сетовал на судьбу, которая, подарив солдатам на фронте два чуда, тут же их отняла. Два невероятных чуда, когда самое страшное место на свете – ничейная земля – вдруг становилось для солдат родным домом.

10

В последних числах декабря ад стал совершенно невыносимым: в траншеях завелись крысы. Их были сотни. Некоторые были размером с кролика. Их нашествие было подобно казни египетской. Они вели себя по-хозяйски, и избавиться от них было невозможно. Траншеи с их грязью, клопами, вшами, нестерпимой вонью немытых тел были для крыс самым подходящим местом, и они плодились и размножались куда более presto, чем играется третья часть любой сонаты Моцарта.

Они поедали все, что им попадалось, даже трупы, остававшиеся на ничейной земле. Крыс было столько, что солдаты, перед тем как лечь спать, укрывались и защищались всем, чем могли, чтобы во сне не быть съеденными живьем.

Спасаться нужно было не только от крыс. Была еще одна беда: с каждым днем становилось все холоднее.

Холод и крысы. Все холоднее, все больше крыс и все больше войны. Казалось, холод покончит со всем и со всеми. И даже раньше, чем это сделает вражеская артиллерия.

Каждый день то шел снег, то лил бесконечный дождь, и каждый раз во время дождя вода заливала траншеи. Иногда воды набиралось столько, что солдаты стояли в ней по колено.

Были случаи, когда грязь засасывала людей с такой силой, что выбраться из нее было уже невозможно.

В результате у многих началось заболевание ног, вызванное длительным пребыванием в грязной воде. Ноги покрывались язвами, ткани загнивали, и дело чаще всего кончалось ампутацией.

Йоханнес молился, чтобы с ним такого не случилось.

Kyrie eleison[20].

Красота и музыка стали лишь смутным воспоминанием. Единственной реальностью был страх. Люди были доведены до такого отчаяния, что многие предпочитали выйти на ничейную землю и погибнуть: лучше пуля, лучше ампутация, все, что угодно, только не страшная жизнь в проклятых траншеях. Йоханнес и сам иногда думал, что было бы хорошо, если бы его ранили или если бы ему нанесла увечье «убийца пехоты» шрапнель, потому что тогда он смог бы вернуться домой. Но он гнал эти мысли. Он обязан выстоять. Любой ценой. Ради матери. Ради герра Шмидта. Ради музыки. Он должен вернуться целым и невредимым, чтобы когда-нибудь снова сесть за рояль. Нужно держаться. По крайней мере, до того дня, когда директор Крель вызволит его наконец из этого ада.

Christie eleison[21].

Письмо от своего наставника он получил на исходе двенадцатой ночи[22], в День трех королей[23]. Не помня себя от радости, он вскрыл письмо и glissando прочитал его от начала и до конца. Но известия, которого он так ждал, в письме не было. Йоханнес не поверил своим глазам.

Он перечитал письмо. На этот раз читал lento.

Так же lento, как играется Утешение № 3 ре-бемоль мажор Листа. Но его снова ждало разочарование: директор Крель писал, что обязательно вытащит Йоханнеса из ада, хотя сделать это очень нелегко, и просил еще немного потерпеть. Уже при первом чтении Йоханнес обратил внимание на то, что слово «терпение» повторялось почти в каждой строчке, но, когда перечитывал, оно уже бросалось ему в глаза, казалось самым важным, самым главным словом… Снова дойдя до последней фразы – «Кто не отступает, тот побеждает», – он понял, что, если не желает сгинуть в окопах, должен смириться с необходимостью терпеть, должен сделать терпение своим другом.

Письмо придало ему сил, и он твердо решил, что не позволит ни крысам, ни холоду, ни вражеской артиллерии, ни ничейной земле сломить его дух. Он вытерпит все.

Йоханнес бережно сложил письмо – поистине дар волхвов. Не только потому, что оно открыло ему глаза, но и потому, что там был post scriptum, в котором все педагоги, учившие Йоханнеса в Королевской консерватории Лейпцига, точно волхвы с востока, посылали ему сердечные приветы, и их теплые слова были для него дороже смирны, дороже ладана, дороже всего золота мира[24].

Терпение стало его броней, сделало его стойким и помогло пережить зимние месяцы. А они были нелегкими: то были месяцы непрекращающихся атак и бесчисленных потерь. Месяцы тяжкого труда. Работать приходилось даже ночью: после ночных бомбежек нужно было приводить в порядок траншеи, восстанавливать то, что было разрушено бомбами, нести патрульную службу, стоять на посту, собирать трупы погибших товарищей, искать пропавших, прятать остатки продуктов, чтобы их не съели крысы…

Зима была как в песенных циклах Шуберта. Холод стоял смертельный, не оставлявший почти никакой возможности думать о музыке. И это «почти» сокращалось каждый раз, когда кто-то не возвращался с ничейной земли, когда еще одному товарищу больше не нужно было помогать писать письма домой.

Requiem æternam dona eis, Domine[25].

Зима, длившаяся целую вечность, все-таки закончилась.

Но весна не стала временем возрождения. Немного зелени вдалеке, бледный лучик солнца, случайный цветок – вот все, что она принесла. И еще письма от матери, написанные зимой, но дошедшие до адресата только в конце марта. Письма матери, в жизнь которой вошла тоска. Письма, написанные con amore. Тон их иногда был doloroso, иногда sostenuto, но всегда espressivo. Йоханнес распечатывал эти письма одно за другим. Читал, перечитывал и снова читал. В последнем письме он обнаружил фотографию: мать стояла рядом с его старым пианино. На обороте рукой Ортруды было написано: «Возвращайся. Мы тебя любим».

Письма Йоханнес хранил в ранце, а фотографию – во внутреннем кармане кителя, возле сердца, и вынимал минимум дважды в день: первый раз – после сигнала побудки, за час до рассвета, второй – вечером, после отбоя. Держа черно-белую фотографию в левой руке, он нежно проводил по ней кончиками пальцев правой, словно хотел обнять мать и пианино. И каждый раз ему при этом становилось щекотно. В кончиках пальцев возникало покалывание, которое постепенно охватывало всю руку.

Ощущение было настолько реальным, что Йоханнесу казалось, будто, прикасаясь к фотографии, он прикасается к душам тех, кто на ней изображен, словно это покалывание было способно, преодолев расстояние, добраться до Магдебурга, до дома под сенью готических башен собора. До матери.

Так оно и было.

Перед рассветом и с наступлением ночи по телу Ортруды пробегала легкая дрожь, словно от слабого электрического разряда. Сначала это ее пугало: она решила, что это симптомы какой-нибудь болезни, пока только маячившей на горизонте, но грозившей в будущем разрушить ее здоровье. Но нет: дрожь охватывала ее всегда в одно и то же время, а болезнь не может быть такой дисциплинированной и пунктуальной. Ортруде понадобилось несколько дней, чтобы понять (точнее, предположить), что́ с ней происходит. Открытие так взволновало ее, что она, не внимая доводам рассудка, доверилась чувствам. Она поверила им, и эта вера наполнила ее жизнь радостью и дала ей надежду.

Эта вера помогла ей пережить весну, а затем и лето.

Ортруда просыпалась за час до рассвета – тогда же, когда на фронте звучал сигнал побудки, – садилась за пианино и, положив руки на клавиатуру, ждала вестей от Йоханнеса. Словно отвечая сыну, она гладила клавиши, пока дрожь не пробегала по телу, замирая в кончиках пальцев.

Тот же ритуал повторялся каждый вечер. Объятие на расстоянии длилось всего несколько секунд, но без этих секунд Ортруда уже не могла бы жить.

Несколько секунд утром и несколько секунд вечером. Секунды, проведенные вместе с сыном, несмотря на разделявшие их семьсот с лишним километров. Так далеко и так близко. Йоханнес на фронте проживал эти секунды, как долгие мажорные аккорды, как поцелуй матери в трудный час. В эти секунды музыка звучала forte, даже fortissimo. В эти секунды среди ужаса войны ему виделся свет и сияла надежда.

11

В то октябрьское утро 1915 года, утро того дня, которого она так долго ждала и к которому так долго готовилась, сигнал побудки поднял Ортруду, как обычно, за час до восхода солнца.

Сев за старое пианино и положив руки на клавиатуру, она пережила несколько бесконечных и счастливых утренних секунд, позавтракала, сложила все свои сбережения в сумочку, а письма сына – во внутренний карман шубки, подаренной когда-то покойным мужем, и вышла из дома.

Сидя у окна в последнем вагоне шедшего на крейсерской скорости – andante assai grazioso – поезда Прусских железных дорог и чувствуя, как все сильнее пригревает поднимающееся над горизонтом солнце, она смотрела на печальное, усталое лицо – ее собственное лицо, отражавшееся в оконном стекле.

Шел час за часом. Солнце постепенно поднялось и уже готовилось водрузить флаг на самой вершине небосвода.

Длительные стоянки в Хельмштедте и Кёнигслуттере были как паузы между частями симфонии. Во время этих стоянок просыпались пассажиры, дремавшие под мерный, ostinato, стук колес и мелькание однообразных пейзажей осенней Саксонии за окнами вагона.

Пассажиры выходили, входили, и только Ортруда за всю дорогу не двинулась с места. Смотрела в окно, подставляя лицо осеннему солнцу, вновь и вновь вызывала в памяти ощущение покалывания в кончиках пальцев и повторяла про себя заветный адрес: Брауншвейг, Циммерштрассе, фабрика роялей «Гротриан – Штайнвег».

Дело было в том, что Ортруда и герр Шмидт поняли: пришло время сделать то, о чем говорил Йоханнес в день, когда стало ясно, что его бедное старое пианино вконец обессилело.

«Думаю, пришло время купить новый инструмент».

Разумеется, никто никого не собирался отправлять в отставку. Речь шла лишь о том, что у ветерана, у пианино «Гротриан – Штайнвег», на котором Йоханнес учился играть, появится более молодой и более сильный товарищ, способный держать темп и не отставать от исполнителя.

Ортруда и герр Шмидт несколько месяцев обсуждали покупку нового инструмента. Впрочем, они не переставали говорить об этом с того дня, как Йоханнес ушел на войну. После долгих совещаний пришли к выводу: ни в коем случае не покупать пианино. Только рояль. Это было ясно обоим. Но вставал другой вопрос: где поставить инструмент? Домик, укрывшийся под сенью башен Магдебургского собора, был совсем крошечный. В итоге было принято жесткое, но мудрое решение: вынести из столовой стол и стулья и на их месте поставить рояль.

Оставалось решить самое главное: какой рояль купить.

Они перебрали все возможные варианты. Обсудили достоинства и недостатки инструментов, производимых на фабриках вблизи Магдебурга, в Лейпциге и Берлине. Но одного взгляда на старый усталый «Гротриан – Штайнвег» хватило, чтобы сделать выбор: новый рояль должен быть кровным братом старого пианино. Это может быть только «Гротриан – Штайнвег».

После четырехчасового путешествия в трех частях с паузами в Хельмштедте и Кёнигслуттере она добралась до цели – вокзала в Брауншвейге.

Выглянув в окно, Ортруда увидела, что вокзал был в том же состоянии, в каком пребывала вся воюющая прусско-германская империя: всюду царили хаос и неразбериха.

Но Ортруде это было не важно. Она поднялась со своего места, немного размяла затекшие ноги, сняла с багажной полки чемодан, спокойно дождалась своей очереди, покинула вагон последней и оказалась на платформе – среди шума, криков, встреч, объятий, слез, чемоданов, узлов, мешков с письмами…

Она хотела спросить у кого-нибудь, как пройти на Циммерштрассе – улицу, где находилась фабрика «Гротриан-Штайнвег», – но люди двигались слишком быстро, быстрее, чем пальцы Антона Рубинштейна[26]. После нескольких неудачных попыток она решила обратиться к усталому, задерганному почтовому служащему, еле видному за горой мешков с письмами, которые ему предстояло разобрать. С большим трудом ей удалось пробиться к нему.

– Проще простого, – ответил тот на вопрос Ортруды, оторвав озабоченный взгляд от своих мешков. – Не заблудитесь.

Следовало идти все время на север, пройти мимо Фивегсгартена, мимо замка и оперного театра. Минут двадцать пешком. Максимум двадцать пять.

Ортруда бросила взгляд на вокзальные часы – времени до встречи, назначенной ей господином Вильгельмом Гротрианом-младшим, было предостаточно.

Она застегнула пуговицы на шубке, подхватила чемодан и зашагала в сторону Циммерштрасе.

Толстая пачка писем Йоханнеса во внутреннем кармане шубки слегка давила ей на грудь. Ортруда ни за что не хотела расставаться с ними и взяла их с собой. Шагая по незнакомому городу, она мысленно перечитывала письма сына – она знала их наизусть и могла процитировать любое от начала и до конца. Особенно последнее – то, что привело ее в Брауншвейг.

Аррас, воскресенье, 10 октября 1915 года

Дорогая мама!

У меня прекрасные новости!

Я хотел поделиться ими с тобой раньше, но решил подождать до сегодняшнего дня.

В следующем месяце мне дают двухнедельный отпуск!

Сегодня утром наш сержант это подтвердил. Две недели отпуска! Представляешь? Наконец-то вспомнили, что мы здесь уже целый год торчим.

Некоторые из моих товарищей в последние дни только об этом и говорили, но я предпочел не радоваться раньше времени и тебе не давать надежду, которая могла оказаться напрасной.

Ура!!!

Мы все здесь так счастливы, что плачем. Наконец-то плачем от радости, а не от горя.

В общем, я скоро, хотя и ненадолго, смогу приехать домой, и мы опять будем вместе. Чувствую, что музыка начинает звучать громче. Наконец-то я смогу сесть за инструмент и играть!

Я почти счастлив!

По слухам, нас отпустят в первых числах ноября, так что жди меня в первую неделю следующего месяца. В любом случае, как только я узнаю точную дату приезда, я сразу тебе напишу.

Твой любящий сын

Йоханнес

Это письмо положило конец многомесячной дискуссии по поводу покупки рояля. Следовало немедленно переходить от теории к практике, от мысли к действию. Йоханнес должен был вернуться, и нельзя было терять времени.

Старый учитель очень хотел сопровождать Ортруду в поездке, но это было невозможно: годы брали свое. Так что Ортруда, предварительно обо всем договорившись, отправилась в Брауншвейг одна. Смело и решительно, как и положено человеку, который знает, что поступает правильно.

Она собиралась сделать день возвращения Йоханнеса особенным днем. Собиралась устроить ему праздник. Встретить его на вокзале, как всегда, задушить в объятиях и преподнести самый лучший подарок – новый рояль. Такой, какого Йоханнес заслуживал.

12

Как и обещал почтовый служащий, она легко добралась до Циммерштрассе, потратив на дорогу чуть больше двадцати минут. Здание фабрики оказалось таким огромным, что Ортруда разглядела его намного раньше, чем до него дошла.

Сразу за входной дверью находилась стойка администратора. Деловитая девушка, сверившись со своими записями и убедившись, что Ортруде действительно назначена встреча, проводила ее в дирекцию. Ортруда подождала несколько минут в просторной приемной, после чего к ней вышла личная секретарша господина Вильгельма Гротриана и пригласила пройти в кабинет.

– Здравствуйте, фрау Шульце! Проходите, пожалуйста! – приветствовал Ортруду Вильгельм Гротриан, поднимаясь из-за письменного стола.

Хозяин фабрики оказался именно таким, каким она его себе представляла. Лет сорока пяти, высокий, красивый, ухоженный и элегантный, с утонченными манерами, выдававшими в нем человека, получившего прекрасное воспитание и образование, причем не только в Германии, но и в Нью-Йорке, Балтиморе, Чикаго или Париже. С первого взгляда было понятно, что перед вами человек мира. Некоторые детали его безупречной внешности указывали на то, что он просто одержим стремлением к совершенству: идеальный узел галстука, непорочная белизна рубашки и застегнутая верхняя пуговица на ней, безукоризненный крой темного костюма, сверкающие стекла круглых очков, холеная бородка, гладко зачесанные назад волосы, уже тронутые сединой…

Но, помимо внешней привлекательности и утонченной элегантности, был еще взгляд. Ясный взгляд, позволяющий заглянуть в душу. Взгляд, которому веришь, которому не страшно вручить судьбу.

– Проходите, проходите, садитесь, – приглашал Гротриан-младший.

Ортруда села на стул возле директорского стола. Взгляд ее упал на лежавшие на столе бумаги, и она сразу увидела те, что касались ее визита. Это были три письма: ее собственное и два рекомендательных – от герра Шмидта и от директора Креля. Три письма, в которых она сама, старый учитель и директор консерватории рассказывали о Йоханнесе и о том, почему ему так необходимо иметь дома достойный его таланта инструмент, на котором он сможет играть, как только будет получено разрешение на освобождение его от военной службы и он вернется к прежней жизни.

– Боюсь, фрау Шульце, что вернуться к прежней жизни всем нам будет очень трудно, – начал Вильгельм Гротриан-младший. – Смею вас заверить, что я очень внимательно прочитал все три письма и очень хорошо понимаю, в каком положении находится сейчас ваш сын. Мой родной брат Курт, чрезвычайно одаренный механик, тоже был призван и тоже отправлен на Западный фронт, как и Йоханнес. Искренне рад, что ваш сын получит отпуск, и очень надеюсь, что директору Крелю удастся выцарапать его из ада. Искренне рад, поверьте. Нашей семье повезло меньше. Сначала нам сообщили, что Курт пропал без вести, но потом удалось выяснить, что он попал в плен к французам, и сейчас мы не знаем, где он и что с ним.

Ортруда поймала себя на мысли, что все в мире относительно. Что абсолютным и окончательным не является ничто. А значит, и невзгоды, которые, как ей казалось, стали неотъемлемой частью ее жизни, не являются ни абсолютными, ни окончательными. Все еще может измениться.

– Моего брата забрали на войну, а меня оставили здесь. Наверное, – тон его стал саркастическим, – стране нужно, чтобы кто-то руководил фабриками и они не закрылись – вдруг в один прекрасный день они понадобятся империи для бог его знает каких целей? Потому что, как вы и сами догадываетесь, фрау Шульце, в наше время потребность в новых роялях практически равна нулю. Но…

Он вдруг осекся, сделал глубокий вдох и продолжил уже совсем другим тоном:

– Прошу меня извинить. Я не должен утомлять вас рассказами о наших проблемах. Сейчас главное – выбрать для вашего сына самый лучший рояль.

Еще несколько вежливых фраз, и Вильгельм Гротриан-младший, или Вилли, как все его называли, повел Ортруду смотреть инструменты, которые он подобрал исходя из требований, изложенных в письмах.

Зал, где Вилли разместил рояли, чтобы Ортруда могла их посмотреть, находился на другом конце здания. Путь туда занимал несколько минут и пролегал через разные цеха.

На первый взгляд такое расположение, учитывая размеры здания, казалось нелепостью, но это только на первый взгляд. На самом деле Вилли отлично знал дорогу и использовал ее для достижения сразу двух целей: во-первых, чтобы продемонстрировать клиентам великолепное качество работ, выполняемых каждым цехом на каждом этапе производства, а во-вторых, чтобы по пути рассказать историю предприятия. История была занимательная (к тому же Вилли был великолепным рассказчиком) и продолжалась ровно столько, сколько нужно было, чтобы дойти до зала, где выставлялись готовые инструменты. Время было рассчитано идеально – tempo giusto.

Услышала эту историю и Ортруда:

– Все началось с моего дедушки Фридриха. Этот искатель приключений в тысяча восемьсот тридцатом году – было ему тогда двадцать семь лет – покинул родную Германию и перебрался в процветающую Москву. Он поселился недалеко от Кремля, познакомился с моей бабушкой Терезой и открыл свое дело: торговлю роялями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Моей драгоценной (нем.). – Здесь и далее примечания переводчика, кроме отмеченных особо.

Вернуться

2

Здесь и далее автор обильно использует в тексте музыкальную терминологию; авторский глоссарий с объяснением терминов (в абсолютном большинстве случаев итальянских) см. на с. 387.

Вернуться

3

Миннезингер, «певец любви» (нем.) – так называли средневековых поэтов-музыкантов, воспевавших возвышенную любовь к Прекрасной Даме, служение Богу и сюзерену.

Вернуться

4

Ковчег Завета – описанный в Ветхом Завете священный объект: ковчег (переносной ящик), в котором хранились каменные скрижали Завета с десятью заповедями.

Вернуться

5

Изыди (лат.).

Вернуться

6

Имя Фекла (Tecla) и слово «клавиша» (tecla) по-испански пишутся одинаково.

Вернуться

7

Ар-деко (фр. art déco), досл. «декоративное искусство», – влиятельное течение в изобразительном и декоративном искусстве первой половины XX века, синтез модерна и неоклассицизма.

Вернуться

8

Букв. «без чего невозможно» (лат.), обязательное условие.

Вернуться

9

В силу самого факта (лат.).

Вернуться

10

«День гнева (Судный день)» (лат.) – одноголосный распев римско-католического обихода.

Вернуться

11

No man’s land – для британцев, Niemandsland – для немцев. – Примеч. автора.

Вернуться

12

Шрапнель – вид взрывчатого артиллерийского снаряда, предназначенного для поражения живой силы противника; получила название от фамилии изобретателя, британского армейского офицера Генри Шрапнеля (1761–1842).

Вернуться

13

«Грезы» (фр.).

Вернуться

14

«Stille Nacht, heilige Nacht», – пели немцы; «Silent Night», – пели британцы. – Примеч. автора. «Тихая ночь» – рождественский христианский гимн, создан в 1818 году в Австрии; стихи написал священник Йозеф Мор, музыку – органист Франц Грубер. Одно из самых известных и широко распространенных по всему миру рождественских песнопений.

Вернуться

15

«На утро Рождества Христова» (англ.).

Вернуться

16

Вот срок настал, приблизилась заря,
Когда, Пречистой Девою рожден,
Нам явлен Сын Небесного Царя —
Через Него же род людской спасен
Пребудет, ибо сказано, что Он
От смерти смертных всех освободит
И со Отцем нас жизнью вечной наградит (англ.).

Перев. Т. Стамовой.

Вернуться

17

Адвент, Адвент,
Огонек, гори.
Раз свеча, два свеча,
Три свеча, четыре свеча,
И вот младенец Христос у двери (нем.).

Вернуться

18

Спасибо (англ.).

Вернуться

19

Спасибо (нем.).

Вернуться

20

Господи, помилуй (греч.).

Вернуться

21

Помилуй нас, Христос (греч.).

Вернуться

22

В ту ночь Йоханнес вспоминал, как читал «Двенадцатую ночь» Уильяма Шекспира. – Примеч. автора.

Вернуться

23

День трех королей отмечается в некоторых странах (и некоторых регионах Германии, в том числе в Саксонии) 6 января в память о трех языческих королях (волхвах), пришедших поклониться младенцу Иисусу и принесших ему дары.

Вернуться

24

Волхвы принесли в дар младенцу Христу смирну (мирру), ладан и золото.

Вернуться

25

Покой вечный дай им, Господи (лат.).

Вернуться

26

Антон Рубинштейн (1829–1894) – русский композитор, пианист, дирижер, музыкальный педагог, один из величайших пианистов-виртуозов XIX века.

Вернуться