Сергей Серегин
Чевряки. Полешки. Заступы

Я схожу с ума и понимаю это предельно ясно – так, как осознают, например, свою скорую кончину старые больные кошки и забиваются по углам, только бы не смердеть у всех на виду. Я – огромный колокол, раскачиваемый десятью глупцами – каждым в свою сторону. Я хотел бы быть соловьём, но пожинаю плоды своей нерешительности, своей глупости и мелочности. Я – призрак Бог знает какого покойника, и поэтому, может быть, мне несложно признаться во всём сказанном, ведь я только и ищу, наверное, что утешение и оправдание для себя самого.

Меня охватило состояние того ненастного счастья, в котором здоровый человек не может, да и не имеет права пребывать. Всё потому, что он, здоровый человек, между слепотой и безумством, к своему счастью, выбрал первое. А нам, дуракам, избравшим путь безумств, остаётся только и радоваться той жалкой радостью идиотов, что мы «умнее и лучше других». Какой дурак! И я не буду об этом много говорить, ибо только и только идиот убеждён в том, что все, кроме него, идиоты.

Мне, осознающему всю гибельность своего положения, единственно и остаётся, что сочувствовать себе во всём или даже пытаться вызывать это сочувствие у других. А зачем ещё, по-вашему, я писал и пишу стихи? Такая нелепая причина, правда? Я никогда не желал превращаться в какого-нибудь Тинякова и обсасывать свою собственную никчёмность, но я, похоже, только этим и занимаюсь. Разве что без его былой удали. Но, впрочем, это не исповедь, и я о многом солгу в последующих строках.

Клопы

Я сидел в поезде, лицом против движения – так почти не слепило солнце. Ехал я домой, в столицу. В общежитии травят клопов. Пришлось отправиться к родителям – на несколько дней. На мне длинное серое пальто, белая рубашка и широкие бежевые брюки – весьма заурядно. Просто я стараюсь быть похожим на хулиганистого интеллигента.

Конец апреля. Нас ждёт археологическая практика, а затем – сессия. Стоило бы, конечно, уже начать подготовку, но это так тяжело и муторно.… Не сами предметы, конечно, нет – труднее их мысль о том, что бы я просто взял в руки книгу. Даже одну. Смешно, но как есть.

Меня снова мучают зажимы в мышцах – до судорог. Не могу ни на чём сфокусироваться. Только поймаю какую-нибудь мысль, может быть, важную, как тут же заноет мышца руки, ноги, спины, шеи, в очередной раз вынуждая меня совершать болезненные движения. Я пытаюсь отвлечь себя лесом в окне. Неудачно. Ничего не получается, да и любимая музыка тоже ничуть не помогает.

В тамбуре курили. Я сидел у дверей, так что почувствовал горько-пряный запах, даже не посмотрев в их сторону. Может мне тоже пойти покурить? Людей в вагоне-то не очень много, так что…

Вдоволь надымив, я присел на то же место. Никотин дал мышцам расслабиться – зажимы больше не мучали, и я заскучал, смотря в окно. Деревни и реденькие лесопосадки сменились частой городской застройкой. Мы уже не так далеко – узнаю знакомые станции. Ну и зачем я пошёл курить? Всё равно ведь через полчаса буду на перроне. Бог с ним.

И точно – через полчаса я вышел на площадь. Тут и там кружились автобусы и маршрутки – глаза разбегаются. Люди снуют по тротуарам, суетятся на остановках, кричат что-то невнятное друг другу. И эти крики особенно раздражают – всякий возглас я принимаю на себя, словно каждый прохожий здесь вдруг захотел мне что-то высказать – всю злобу, гнев, недоумение из-за упущенного автобуса…. Да почему они на меня так смотрят?! Нет, я и хоть люблю внимание людей, и даже порой упиваюсь им, но сейчас-то что они во мне увидели?

Помню, в детстве я боялся выйти на улицу в чем-то, что хоть немного обратит на себя липкие взоры прохожих. Потом же, когда стал чуть старше, я сделал своим преимуществом пристальное внимание окружающих, но то детское наивное чувство всё же иногда вскипает во мне. Порой, бывает, выйду на улицу – солнце слепит; я одет во что-нибудь непримечательное, иду, курю. Кажется, ничто не может нарушить мой внутренний покой. Но вот, чуть пристальней всмотрюсь и с ужасом пойму, что меня самого рассматривают десятки глаз. «Господи! Ну зачем они это делают?!» – задам я себе глупый вопрос – «зачем?!». Откуда же берётся это тревожное чувство, если обычно я с нелепой надменностью сношу все эти взгляды незнакомых мне людей?

Глупо. Стараюсь быстрей уйти оттуда, ведь из-за стресса у меня и начинаются те самые зажимы. В автобус я, конечно, не сел, а до дома добрался пешком и, уже стоя в подъезде, долго вдыхал запах свежей краски.

Девушки

Я дома. Мне написал один журналист – бывший одноклассник, и один тех людей, к которым наиболее подойдёт приписка «кореш». Так вот этот кореш предложил выпить – так, чтобы насовсем и "в ноль". Я, конечно же, быстро, без раздумий согласился. Тёмным вечером, когда фонарные столбы прогнали за горизонт солнце, сказав, что и без него прекрасно справляются, когда это солнце скрылось в саду, я вышел из дома – с сигаретой в зубах, с паспортом в левом кармане и с блаженным восторгом в правом. Такую, почти невесомую, лёгкость в душе я испытываю нечасто, в основном – перед застольными вечерами. Потом этот восторг куда-то испаряется, причём именно в тот момент, когда и начинается самое «веселье»…

– Ну, начинаем наши похороны! – хриплю я и посылаю первую рюмку в рот. Мой приятель согласно мычит – его сегодня бросила девушка, о чём он не постеснялся сразу же мне и рассказать. Мы-то с ним почти не общаемся, но так как оба мы оказались в столь затруднительном положении – иначе говоря, оба были покинуты дамами – то и сошлись мы на этой теме очень легко.

– Я виноват! – говорил кто-то из нас.

– И я не меньше виноват! – вторил кто-то первому.

– Дура. Лицемерная. Смешная. Да и, к тому же, её зубы… – говорил уже, очевидно, я. Говорил не так, как сам думал. Скорее поддавался влиянию пьяного друга, будучи сам далеко не трезв. Просто так казалось проще – в самом деле – не защищать же её? Не лучше ли оставить всё самое сокровенное при себе, под сердцем? А то ещё этот алкоголик подумает, что я не стоик, что не сношу, что не хочу сносить крепкие оплеухи судьбы. Но – конечно, я так не думал о Ней. Нет, отнюдь, Она красивая, да и её выпирающие зубки только украшали и без того самодостаточную внешность…

Утро. Сегодня Первомай. Вышел под дождь. Мне стыдно. Отчего же это? Понятно почему – я пью и выдумываю… Нет, заставляю себя выдумывать химеру из, в общем-то, самой обычной простой русской девушки, такой, которых «сто тысяч в России». Так принято, да? – демонизировать партнёра – находить самое жуткое, чудовищное в нём, чтобы унизить, изничтожить все свои прежние чувства. Какая подлость.

– О, моя курящая Россия!.. – говорю я сам себе и смотрю на спящую под навесом собаку. Всматриваюсь – а у собаки из задницы торчит безысходность.

Душ меня совсем не согрел. Мне всё ещё холодно.

Дурочка

Одно я знаю точно: мы с Ней допизделись. С Ней, в смысле с той, с которой у нас ничего не вышло и с которой всё закончилось на третьем месяце отношений. Юношество, что с него взять!.. И вот, дрянь воспоминаний снова окунает меня в стыдливую неопределённость…

Впервые я увидел Дурочку за игрой в «Мафию» в кабинете музыкального факультета на первом этаже общежития. Она показалась мне по-хулигански смешной: голосистая, высокая, двумя косами на тонких плечах, с чуть заметным дистальным прикусом, который придавал ей схожесть с какими-нибудь зверьками из леса, а глаза – да я не помню – вроде бы серые… Я умилился ей, но тогда же подумал, что она несколько заносчива…

Я много извинялся перед ней. Потому что и правда считал себя виноватым в том, что мы расстались и в том, как именно мы расстались. Мне стыдно за мои слова, обращённые к ней в те январские дни. Мне просто стыдно – без лишних слов.

А ещё страшнее то, что происходит со мной сейчас. И, мне страшно в этом себе признаться, но будь у меня возможность порушить счастье для её нынешнего молодого человека, я бы… порушил, только б поговорить с ней ещё, может быть, парочку раз.

А моему товарищу, уже потом, она сказала, что я козёл и, к тому же, изменщик. Вот как! Но я скажу, а вы, само собой, мне не поверите, что ничего такого и не было… Да! – у меня есть близкая подруга, с которой, к тому же, у нас были когда-то давно любовные отношения – это правда. И ещё правда в том, что когда Дурочка поставила мне выбор – между ними двумя – я выбрал дружбу. Но зачем это всё было? Кто-нибудь объяснит мне? Неужели когда я отчаянно пытался познакомить их между собой, сдружить, хотя бы просто сгладить нарастающее напряжение, Дурочке не стало понятно, что я только-то и всего, что хороший друг и ответственный(?) молодой человек.

Нет? Извольте!.. Когда она мне сказала, что «всё между нами окончено», я вроде бы даже поймал её на некоем противоречии, мол, расстаёмся мы не из ревности, а из-за её детскости и нежелании вступать в серьёзные отношения… Поймал! Но она сказала, что ложь это нормально, и что все люди лгут. А это, пожалуй, самое жуткое – лгать «во имя добра», прямо в лицо лгать. А мы так и живём. Мы, всё наше поколение, мол, «извини, Мишенька, мы расстаёмся! Больше не люблю!», и неведомо ей, дуре, что она и дня его не любила.

А извиняться за чувства? Как вам? Это же вообще что-то неприличное! Да – слабые, до исступления слабые и никчёмные живут люди: за то, как ходят – извиняются, за то, что делают – извиняются за то, что думают – извиняются, за то, что любят – извиняются… И даже за то, что живут – извиняются, сволочи…

Взять хотя бы иной случай – девушку по имени А. – милая, нежная и добрая художница. Я терзал её, бил ей по сердцу так, как бьют ремнём собаку, а она бьющую руку лизала. А потом, когда всё кончилось, она только и сделала, что извинилась. Нет, ну зачем ты извинилась, дура?!

Пожалуй, вру. Я пил, а ты сбежала от отвращения ко мне. От отвращения к моему декаденству, к моей псевдоинтеллигентности, к моим собачьим принципам, к моей собачьей душе… Ты сбежала, потому что я импульсивен, самовлюблён и раним. Или же дело в порванном презервативе? «Дело в нём» – скажут Они, но я их не слушаю, да и не знаю.

Любил ли я? Оставьте этот вопрос для других, потому что я на него не отвечу. Даже не решусь отвечать. Любовь – это взгляд с экрана – таков мой вывод. «Молчи, убогость, живущая во мне!» – говорю я. – «Умри и стихни!». Грудь рвётся от неясного чувства. Помните «Евангелие от Матфея»?

«Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?».

Кого не встречу – скажу: «Вы любите неправильно! Ваша любовь не истинна! Вы избирательны, но не любите! Вы глупы и аморфны! Вы излишне привязаны к телу!». Говорю так, будто бы я вообще способен любить, будто бы не боготворю женское тело, будто бы не ласкаю себя по ночам, вспоминая знакомых и подруг, и Дурочку… А как заканчиваю «играться», так сразу впадаю в подобие отчаяния – что-то во мне гикнет, свистнет, всхлипнет, да как заревёт! И сразу мне горько станет от одной мысли, что я этих людей в лицо знаю… Такая вот сентиментальная эротика. Как хорошо, что она меня забыла.

Но вот – говорю я: «Извини меня, моя Дурочка!»

Патриотизм

В университете проводили мероприятие, посвящённое Дню Победы. Туда согнали весь первый курс, и даже часть второго. Подневольно там оказались и мы – я и мой товарищ Даня. Никакой дурак не назвал бы происходящее на сцене хоть сколько-нибудь интересным, а иные номера доходили даже до какой-то одутловатой пошлости. Нельзя же так! А главное – ходят все – такие важные, с ленточками, будто индюки – надутые.

Дебелая девчонка пела песню о фронтовиках и их невестах и жёнах. Но вот, среди прочих картинок, на экране – огромное-огромное – появилось изображение вермахтовского обер-ефрейтора в обнимку с белокурой немецкой фроляйн! Мы с товарищем тотчас же засмеялись, хотя, кажется, оба мы, глубоко внутри себя, ощутили невыразимый ужас.

– Жалкая нация, – потом уже, серьёзно сказал товарищ. Я ответил:

– А она, Россия, вся такая – блаженненькая.

На переднем ряду, недалеко от нас, сидела, хлопая глазками, рыжая девочка, с которой я познакомился ещё в сентябре. Тогда она мне понравилась за её природную кротость и чёрное – в горошек – платье. В этот же день она меня осудила за пьянство и мою разнузданность, и это соблазнило меня ещё больше. И правда – милая, в меру строгая, и столь же мягкая девушка – мечта для поэта-авантюриста… Но потом я стал всё чаще видеть её на подобных этому мероприятиях, читающую дрянные стишки «про берёзки да про тополя» с нарочито-важной мордой, и понял, что и клопы красивые, если их на расстоянии рассматривать

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.