Алексей Хромов
Комбинация номер Ноль

«Весь мир – театр. / В нем женщины, мужчины – все актеры. / У них свои есть выходы, уходы, / И каждый не одну играет роль».

– Уильям Шекспир

Предисловие

Есть истории, похожие на прямую, как стрела, дорогу сквозь степь. Видно и начало, и конец. А есть другие. Истории-колодцы. Заглядываешь в темный зев и не знаешь, что там, на дне, – вода, затхлый воздух или чьи-то забытые кости. Бросаешь камень, и ждешь. Ждешь звука. Иногда – вечность.

Эта история – из вторых.

Начиналась она не со звука, а с тишины. С тишины затерянного в сибирской тайге города, застывшего в семидесятых, как муха в янтаре. В этом городе ничего не происходило. Жизнь текла по кругу, как вода в закрытой системе отопления, – по трубам идеологии, быта и очередей. И казалось, так будет всегда.

Но если долго смотреть на гладкую поверхность стоячей воды, можно заметить, как со дна медленно поднимаются пузырьки. Это всплывает прошлое. То, что было похоронено, утоплено, забыто. Оно всегда возвращается. Не для того, чтобы напомнить. А для того, чтобы убить.

Это не детектив в его привычном понимании. Здесь нет гениальных сыщиков и дьявольски умных преступников, играющих в изящные шахматы. Это рассказ о людях. О маленьких, серых людях, которые однажды, тридцать лет назад, нашли чужое, страшное сокровище и решили, что смогут им владеть. Они ошиблись. Сокровище начало владеть ими. Оно проросло в них, как раковая опухоль, отравляя их сны, их любовь, их жизни.

Это история о том, как прошлое становится вирусом.

И о человеке, у которого не было иммунитета. О капитане милиции, которого выбросили из его мира в этот маленький, замерзший ад, чтобы он стал невольным хирургом. Человеком, которому пришлось вскрыть этот гнойник, не имея ни скальпеля, ни анестезии.

Он не искал правду. В мире, о котором пойдет речь, правда – самый бесполезный и опасный товар. Он искал что-то другое. Тишину. Покой. Смысл. То, что ищет каждый, кто заглядывает в свой собственный колодец.

Так что не ждите ответов. Эта книга – не об ответах. Она о вопросах, которые эхом отражаются от каменных стен и возвращаются к тебе из темноты. Она о тех играх, в которые мы играем, думая, что мы игроки, не замечая невидимой руки, которая просто передвигает нас по доске.

Пролог

Окрестности Красноярска. Осень 1948 года.

Дождь не прекращался третий день. Он не был яростным московским ливнем или теплой питерской моросью. Это был сибирский дождь, упрямый и безразличный, как само время. Он падал тяжелыми, маслянистыми каплями, превращая землю в вязкую, чавкающую рану. Воздух пах мокрым деревом, железной ржавчиной и вечным тленом.

Их было четверо, но они не были единым целым. Четыре тени, вырванные из ноябрьской тьмы тусклым светом единственной лампочки, свисавшей с гнилой балки. Тьма и дождь делали их почти невидимыми, и эта невидимость была для них сейчас главной ценностью, главной броней. Свет выхватывал из мрака лишь детали, осколки образов: мокрый до черноты эполет шинели, блеск молодых, голодных глаз, измазанный глиной рукав гражданского пальто, пар, вырывающийся изо рта напряженными облачками.

В центре этого шаткого круга света на полу стоял он. Предмет. Тяжелый, обитый потемневшим железом армейский ящик. Он не принадлежал этому месту, этому заброшенному складу, чей скелет чернел на фоне низкого, беременного дождем неба. Ящик казался инородным телом, осколком иной реальности, который они четверо пытались втолкнуть в горло этой, своей.

Двое поддели его ломами. Доски под ногами заскрипели, застонали, как будто сама земля не хотела принимать чужой секрет. Они подняли ящик. Мышцы на их спинах напряглись под мокрой тканью. На мгновение все замерли, как на плохой фотографии, – группа людей, совершающих не то таинство, не то святотатство. Затем они опустили его в темное, пахнущее подвальной сыростью чрево подпола. Ящик вошел глухо, по-мертвецки, без эха.

Один из них, тот, что в шинели, выпрямился. Он смотрел в темный провал, будто видел не просто спрятанный ящик, а целую цепь будущих событий, отражающихся в его зрачках.

– Это наш билет, – голос у него был тихий, но он резал спертый воздух склада, как скальпель. – В будущее.

Другой, тот, что в пальто, нервно хохотнул. Смех вышел коротким и мокрым, как кашель. Он вытер рукавом лицо.

– Или на тот свет.

Наступила тишина. Тишина, в которой слышно было только однообразное бормотание дождя по дырявой крыше и биение четырех сердец, играющих одну и ту же партитуру страха и алчности. Они смотрели друг на друга. Сейчас между ними не было дружбы. Было только знание – общее, липкое, как грязь на их сапогах. Знание, которое делало их одновременно и братьями, и смертельными врагами. Это была первая, еще невысказанная игра, в которую они сыграли. Игра под названием «Мы и Они» – мы, те, кто знает, и они, весь остальной мир, который не знает ничего.

Третий, самый молчаливый, тот, чьего лица почти не было видно под низко надвинутой кепкой, кивнул в темноту подпола. Он задал главный вопрос, формулу их нового бытия.

– Клянемся?

Последний, четвертый, до этого лишь тенью стоявший у стены, шагнул в свет. Он достал папиросу, чиркнул спичкой. Огонек на секунду озарил его острое, волевое лицо. Он глубоко затянулся и выдохнул дым. Дым смешался с паром его дыхания.

– Никто. Никогда.

Это не была клятва на крови, произнесенная в порыве братства. Это был холодный, деловой пакт. Симпозиум теней на руинах мира, где вместо любви к прекрасному они превозносили выживание. Они молча задвинули на место тяжелые доски, ногами утоптали землю, разбросали сверху гнилую солому. Они стирали следы. Но они не знали еще, что следы уже отпечатались не в грязи, а в них самих, в каждой клетке их тел, в каждом будущем дне.

Они уходили по одному, не прощаясь, растворяясь в дожде и тьме. Каждый в свою сторону. Теперь они были связаны чем-то более прочным, чем стальные цепи, и более хрупким, чем паутина. Склад остался позади, черный гнилой зуб в деснах земли, хранящий внутри нерв их общего будущего.

Дождь все шел. Он смывал их следы с раскисшей дороги, но внутри каждого из них уже прорастал холодный кристалл секрета. Начался отсчет. Тридцать лет тишины, тридцать лет ожидания. Тридцать лет, прежде чем похороненный в земле мертвец решит заговорить.

Глава 1: Комната и радио

Комната была колодцем. Десять квадратных метров безнадеги, стены цвета недельного тумана, выкрашенные так давно, что сама краска, казалось, забыла свой первоначальный оттенок. Из мебели – железная кровать с провисающей сеткой, на которой спало, наверное, еще прошлое поколение молчаливых и усталых мужчин; шаткий стол, покрытый газетными вырезками, которые никто никогда не читал; и стул. Просто стул, стоявший посреди комнаты так одиноко, словно его только что покинул невидимый собеседник.

Капитан Родион Сергеевич Анисимов сидел на этом стуле. Он не читал и не спал. Он слушал.

Слушать в коммуналке на улице Красной Армии было все равно что приложить ухо к груди умирающего великана. За левой стеной методично, с какой-то ужасающей правильностью, кашлял сосед, старик Солодов. Это был сухой, надсадный кашель курильщика на последней стадии, и Анисимову казалось, что он слышит, как в легких старика осыпается сухая штукатурка. За правой стеной семья Клименко начинала свой вечерний ритуальный скандал. Их голоса то взлетали до пьяного визга, то падали в утробное бормотание, похожее на плохую радиопостановку о семейной жизни, где все актеры забыли свои реплики и импровизировали отчаяние. Звуки просачивались сквозь тонкие перегородки, смешивались с запахом щей и дешевого табака, и эта акустическая полифония быта была единственным настоящим хозяином квартиры. Все они, жильцы, были лишь временными носителями этого шума.

Анисимов ждал, когда стихнет бой. Не на кухне – там он не стихал никогда. Он ждал, когда ослабнет хватка глушилок, этих невидимых сторожевых псов, охранявших советский эфир от чужих голосов. Он был охотником, а его добычей были волны, пробивавшиеся сквозь тысячи километров чужого пространства.

На столе перед ним стоял приемник. Старый ВЭФ-202, цвета слоновой кости, пожелтевшей от времени и табачного дыма. Его шкала напоминала карту забытой страны с городами, которых больше не существовало: Каунас, Лейпциг, Люксембург. Для Анисимова это был не просто приемник. Это был портал. Лаз в другую реальность, где существовали иные звуки.

Он положил ладони на теплый пластиковый корпус, словно проверяя пульс. Потом его пальцы, толстые, неуклюжие пальцы милицейского капитана, привыкшие к тяжести «Макарова» и протоколов допроса, принялись за свою деликатную, почти хирургическую работу. Он повернул ручку настройки.

Комната наполнилась шипением. Белый шум. Голос самой пустоты. Анисимов медленно повел стрелку по шкале. Шипение сменилось гулом, треском, похожим на ломающиеся кости. Иногда сквозь вой пробивался обрывок мужского голоса, говорившего на чужом, гортанном языке, но глушилка тут же набрасывалась на него, разрывая на бессмысленные слоги. Это была война в эфире, беззвучная и беспощадная. Невидимая война.

Анисимов закрыл глаза. Он знал этот путь наизусть, как слепой знает дорогу к себе в комнату. Вот здесь, между шипением и гулом, сразу за станцией, которая вещала только марши и речи вождей, была узкая, как лезвие, щель. Ему нужно было попасть в нее. Его пальцы двигались на доли миллиметра. Игра «Проскользни мимо» – его личная, тайная игра с целым государством.

И вдруг он услышал его.

Сначала это был лишь намек. Несколько нот фортепиано, чистых и прозрачных, как капли талой воды, упавшие на стекло. Они повисли в прокуренном воздухе комнаты, неправдоподобные и прекрасные. Затем вступил саксофон.

Его голос был хриплым и нежным одновременно, он рассказывал историю без слов. Историю о ночном городе, о дожде на асфальте, об одиночестве, которое не было мукой, а было выбором. Это была музыка не для парадов и не для строя. Это была музыка для человека, который сидит один в комнате-колодце и смотрит в темноту. Музыка, которая ничего не требовала и ничего не обещала, кроме этих нескольких минут абсолютной, неподконтрольной свободы.

Дюк Эллингтон. Анисимов не знал названия пьесы. Для него это была просто «та самая мелодия». Мелодия из Москвы.

На секунду он снова оказался там, в своем старом кабинете на Петровке. Окно, выходящее во внутренний двор. Запах хорошего кофе. На столе – папка с делом, которое сначала казалось блестящим, потом – сложным, а в итоге превратилось в надгробный камень на его карьере. Он видел лицо человека, которого допрашивал, – человека с такой гладкой, вежливой улыбкой, что за ней не было ничего. Пустота в дорогом костюме. Этот человек не был в тюрьме, он не был даже осужден. Он был невидим для системы правосудия, он существовал над ней, как эти радиоволны существовали над глушилками. И попытка сделать его видимым стоила Анисимову всего.

Музыка оборвалась на полуноте. Глушилка снова нашла добычу и вцепилась в нее. Комната снова наполнилась гулом и шипением.

Анисимов не пошевелился. Он сидел с закрытыми глазами, пытаясь удержать в себе послевкусие мелодии, как курильщик пытается удержать в легких последний глоток дыма. Четыре минуты свободы. Это было его сокровище, его знак четырех – рояль, саксофон, контрабас и ударные, – найденный в мутном потоке лжи и ненависти.

Он открыл глаза. Комната была все той же. Кашель за стеной не прекратился. Скандал вышел на новый виток. Ничего не изменилось. Но на эти четыре минуты Анисимов был не здесь. Он был где-то еще. И этого было достаточно, чтобы прожить еще один день в городе, который стал для него одновременно и тюрьмой, и ссылкой.

Он встал, подошел к окну и посмотрел вниз, на тускло освещенный двор. Внизу не было ничего. Только темнота. И где-то в этой темноте двигались свои невидимые фигуры, играли в свои игры. А он, Родион Анисимов, был теперь всего лишь зрителем, сосланным на галерку. Или ему так казалось.

Глава 2: Город за стеклом

Утро в Красноярске имело вкус. Вкус угольной пыли на зубах. Она была везде – невидимая, вездесущая взвесь, осаждавшаяся на подоконниках тонким серым бархатом, скрипевшая на зубах, когда ветер с Енисея налетал особенно зло. Анисимов вышел из подъезда и сделал первый вдох. Воздух был холодным и тяжелым, как мокрая шинель. Он нес в себе не бодрость нового дня, а усталость тысяч топок – заводских, паровозных, домовых – которые всю ночь выдыхали в низкое сибирское небо свой серый сон.

Город еще только просыпался, но уже был измотан. Над горизонтом, там, где угадывались черные громады ТЭЦ и Красмаша, небо имело болезненный, желтушный оттенок. Дымовые трубы, прямые, как ружейные стволы, целились в свинцовые тучи, и дым из них валил не белый и не черный, а какой-то неопределенный, под цвет самого города – серо-бурый. Казалось, это не дым, а сама сущность города, его тяжелые мысли поднимались к небу.

Анисимов поправил воротник и пошел. Он не шел, а скорее дрейфовал в общем потоке таких же, как он, теней. Люди двигались молча, экономя тепло и слова. Их лица были похожи на стертые монеты – индивидуальные черты почти исчезли под слоем утренней серости и хронической усталости. Это был не людской поток, а река, послушно текущая в одном направлении – к заводам, к конторам, к новому дню, неотличимому от вчерашнего.

Он проходил мимо магазинов. Длинные, похожие на скорбные процессии очереди уже выстраивались перед дверями, на которых висели таблички «Учет» или «Закрыто». Люди в этих очередях не разговаривали. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, и в их позах было что-то от древнего языческого ритуала – терпеливое ожидание милости от безликого божества Дефицита. Анисимов чувствовал на себе их взгляды. Не враждебные, нет. Скорее пустые. Его форма – серая милицейская шинель – делала его частью этого ландшафта, таким же элементом системы, как дымящая труба или очередь за хлебом. Но он чувствовал свою чужеродность кожей. Он был трансплантированным органом, который этот огромный, равнодушный организм не отторгал, а просто игнорировал. Он был здесь, но его как бы не было. Человек за стеклом.

Он дошел до остановки. Подъехал троллейбус – старый, дребезжащий, синий, похожий на уставшего кита. Двери с шипением разъехались, выдохнув облако спертого, пахнущего мокрой одеждой и человеческим дыханием тепла. Анисимов протиснулся внутрь.

Именно здесь, в салоне троллейбуса, можно было лучше всего изучать город. Не его архитектуру или улицы, а его душу. Анисимов встал у окна, покрытого ледяными узорами, протер ладонью небольшой круг и стал смотреть. Не наружу, а внутрь, на отражения в стекле, смешанные с проплывающими мимо серыми домами.

Вот женщина в пуховом платке. Она держит на коленях авоську с тремя банками майонеза – целое сокровище, добытое в утреннем бою. Ее глаза закрыты, но она не спит. Она ушла в себя, в то единственное место, где ее никто не толкнет и ничего не потребует. Игра «Убежище» – самая популярная в этом городе.

Вот молодой парень, студент, с книгой на коленях. Он читает, но его взгляд стеклянный. Он просто смотрит на строчки, водя по ним пальцем, чтобы не заснуть. Рядом с ним сидит рабочий в ватнике, от которого пахнет мазутом и металлом. Он смотрит в окно на громады заводов, и в его взгляде нет ни гордости, ни ненависти. Только привычка. Привычка – главный закон этого мира.

Анисимов перевел взгляд на собственное отражение. Мужчина сорока пяти лет, которого Москва перемолола и выплюнула за тысячи километров. Лицо серое, под глазами тени. В отражении его милицейская форма казалась театральным костюмом. Он был здесь актером, которого заставили играть в пьесе, правил которой он до конца не понимал. Все остальные, казалось, знали свои роли. Роль Уставшей Женщины, роль Прилежного Студента, роль Честного Труженика. Все играли в одну большую общую игру под названием «Нормальная советская жизнь». А он свою роль еще не нашел. И от этого чувствовал себя еще более прозрачным, еще более невидимым.

Троллейбус дернулся и заскрежетал, поворачивая. На мгновение солнечный луч, скупой и холодный, как милостыня, пробился сквозь тучи и ударил в окно. Ледяные узоры на стекле вспыхнули, как бриллианты. И в этой вспышке все лица в салоне на долю секунды преобразились. В глазах женщины Анисимов увидел не усталость, а застарелую боль. В позе студента – не апатию, а яростное, подавленное нетерпение. В фигуре рабочего – не привычку, а тяжесть всего мира, лежащую на его плечах.

Вспышка погасла. Снова стало серо. Маски вернулись на свои места.

Но Анисимов успел это увидеть. Под монолитной поверхностью этого города, под слоем угольной пыли и безразличия, что-то жило. Дрожало. Пряталось. Какие-то иные, скрытые знаки и сигналы. Нужно было только уметь их видеть. Уметь смотреть сквозь стекло.

Троллейбус подъехал к его остановке. Двери с шипением открылись, впуская новую порцию холодного воздуха. Анисимов вышел, и серая реальность города снова обняла его своими цепкими, промозглыми руками. Впереди был еще один день. Еще одна партия в игре, правил которой ему никто не объяснял.

Глава 3: Звонок в тишине

Отделение милиции пахло тем, чем и должно было пахнуть место, где встречаются человеческая глупость, человеческое горе и государственная машина: остывшим чаем, дешевыми папиросами «Прима» и бумагой. Бумага была здесь главным действующим лицом. Она лежала стопками на столах, торчала из папок, шуршала в руках дежурных, и казалось, если прислушаться, можно услышать, как она тихонько переваривает человеческие судьбы, превращая их в рапорты, протоколы и справки.

Анисимов сидел за своим столом в углу, вдали от суеты. Ему выделили место, которое никто не хотел, – у самого окна, из которого дуло, и рядом с батареей, которая то раскалялась докрасна, то остывала до состояния трупа. Это было идеальное место для человека, которого хотели одновременно и держать на виду, и держать на расстоянии. Игра в «Почетную ссылку».

Его работа состояла из обрезков чужих дел. Проверить показания по бытовой краже. Составить отчет по пьяной драке в заводском общежитии. Бумажные тени настоящей работы. Начальник отдела, майор Одинцов, бросал ему эти задания с ленивым безразличием, словно кидал кости скучающей собаке. Он не испытывал к Анисимову ненависти, нет. Скорее, легкую брезгливость, как к породистому псу, который почему-то провалил выставку и теперь доживает свой век в провинциальном питомнике.

Рядом, за соседним столом, сидел его напарник – сержант Пантелеев. Молодой, румяный, с глазами, в которых еще не погас огонек комсомольского энтузиазма. Пантелеев был идеальным продуктом системы: исполнительный, правильный до скрипа в зубах, и он смотрел на своего нового начальника со смесью священного трепета и плохо скрываемого страха. Анисимов был для него не просто «московским», он был чем-то вроде призрака из столичных легенд, человеком, который «слишком много копал». И Пантелеев, сам того не осознавая, играл с ним в игру «Не наступи на мину», тщательно взвешивая каждое слово.

– Родион Сергеевич, – сказал он сейчас, подвигая к Анисимову папку. – Вот, из прокуратуры вернули дело по хищению с лесопилки. Просят уточнить характеристики на подозреваемых.

Анисимов кивнул, не глядя на папку. Он смотрел в окно на серые крыши, на которых таял первый, неуверенный снег. Характеристики. Два листа бумаги, на которых нужно было написать, что вор Сидоров – пьяница и дебошир, а вор Петров – пьяница, дебошир и к тому же тунеядец. Торжество правосудия.

Именно в этот момент, в этой густой, как кисель, тишине, нарушаемой лишь кашлем дежурного и скрипом перьев, он раздался. Звонок.

Это был не обычный трезвон одного из телефонов на столах. Это был другой звук. Резкий, требовательный, набатный звон аппарата, стоявшего на столе у Одинцова. Телефон прямой связи, «вертушка», связывавшая отделение с теми, кого не называли по имени, а лишь по должности.

Все в комнате замерли. Даже скрип перьев прекратился. Пантелеев втянул голову в плечи. Все взгляды, как по команде, устремились на дверь кабинета майора. Это был условный рефлекс, выработанный годами. Звонок на этот телефон означал, что реальность сейчас изменится. Что невидимая рука опустилась на их маленький мир и сейчас передвинет фигуры на доске.

Майор Одинцов вышел из кабинета через минуту. Его лицо, обычно румяное и самодовольное, было серьезным. Он обвел комнату тяжелым взглядом.

– Кооператив «Сигнал», – бросил он в тишину. – Несчастный случай, вроде. В одном из гаражей.

Он помолчал, обдумывая что-то. Потом его взгляд наткнулся на Анисимова, скучающего у окна. На лице майора промелькнуло решение, в котором читалось сразу все: и желание избавиться от неудобного подчиненного хоть на пару часов, и легкая издевка. Игра «А ну-ка, покажи себя, столичная штучка».

Он лениво махнул рукой в сторону Анисимова.

– Анисимов, сгоняй, развейся. Возьми Пантелеева. Проверьте, что там. Только без энтузиазма. Напишете рапорт, и хватит.

Слово «развейся» повисло в воздухе, полное яда и снисхождения. Оно означало: вот твой уровень, капитан. Пьяница, задохнувшийся в собственном гараже. Не больше.

Анисимов медленно встал. Он ничего не сказал. Просто кивнул. Он взял со спинки стула свою шинель, накинул на плечи. Пантелеев уже подскочил, готовый к исполнению приказа, его лицо выражало одновременно и радость от смены деятельности, и страх перед неизвестностью.

Но Анисимов на мгновение задержался. Он посмотрел на телефон на столе Одинцова. Молчаливый, черный, похожий на затаившегося паука. Это был не просто звонок. Он почувствовал это так, как старый волк чувствует изменение запаха ветра. Это был знак. Тонкая, едва заметная нить, потянув за которую, можно было либо распутать узел, либо окончательно затянуть петлю на собственной шее.

Он не знал, что именно ждет его в гаражном кооперативе «Сигнал». Но впервые за долгие месяцы своего сибирского небытия он ощутил укол того, что почти забыл. Не интереса, нет. Скорее, холодное предчувствие.

Предчувствие настоящей игры.

Глава 4: Гараж №17

Гаражный кооператив «Сигнал» был государством в государстве, маленьким царством мужиков, сбежавших от жен и тесных квартир. Бесконечные ряды бетонных коробок, выстроенных с маниакальной симметрией, уходили в серую даль. У каждой коробки был свой номер, нарисованный от руки белой краской, и эти цифры казались номерами не гаражей, а безымянных могил. Воздух здесь был густым, пропитанным запахами бензина, машинного масла и чего-то еще – застарелого, кислого запаха мужского одиночества.

У гаража №17 их уже ждал сторож, старик в тулупе, и участковый, молодой лейтенант с испуганными глазами. Сторож жевал губами, участковый курил, роняя пепел на грязный, затоптанный снег. Игра в «Важное происшествие» шла полным ходом, хотя все участники выглядели так, будто им хотелось одного – чтобы все поскорее закончилось.

– Да вот, жена с утра звонила, – пробубнил сторож, не глядя на Анисимова. – Не пришел ночевать. Я пошел глянуть, а тут… – он неопределенно махнул рукой в сторону ворот.

Ворота гаража были приоткрыты, из щели тянуло теплом и тошнотворным, сладковатым запахом выхлопных газов. Этот запах Анисимов знал слишком хорошо. Запах банальной, глупой смерти.

Пантелеев, деловито открыв папку, начал задавать участковому вопросы, записывая ответы своим каллиграфическим почерком. Он уже видел картину целиком, ясную и простую, как плакат о вреде алкоголизма. Уставший человек. Бутылка водки. Работающий двигатель. Заснул. Конец истории. Протокол, рапорт, и можно возвращаться в теплое, пахнущее бумагой отделение.

Анисимов молчал. Он стоял перед приоткрытыми воротами, как перед входом в пещеру, и вдыхал этот запах. Что-то в нем было не так. Какая-то фальшивая нота в этой слишком простой мелодии. Он толкнул тяжелую створку.

Внутри царил полумрак, разгоняемый лишь светом лампочки, свисавшей с потолка. В центре стояла она – черная «Волга» ГАЗ-24, символ статуса, мечта любого советского человека. Она была чистой, отполированной до зеркального блеска, и казалась спящим черным зверем. Двигатель не работал, но воздух все еще был тяжелым. Водительская дверь была приоткрыта.

В кресле, откинув голову на подголовник, сидел мужчина. Михаил Громов, директор красноярского завода «Резинотехника». Анисимов знал его по фотографиям в местной газете «Красноярский рабочий». Крупный, грузный, с мясистым лицом, которое даже сейчас, в смерти, хранило властное, хозяйское выражение. На коленях у него лежала пустая бутылка из-под «Столичной», рядом валялся стакан. Картина была настолько хрестоматийной, что казалась постановкой. Слишком идеальный несчастный случай.

– Ну что, Родион Сергеевич, все ясно, – сказал Пантелеев, заглядывая Анисимову через плечо. Он уже почти закончил свою игру в «Прилежного исполнителя». – Типичный случай. Алкогольная интоксикация, асфиксия продуктами сгорания. Будем экспертов вызывать или для протокола и так сойдет? Начальство же сказало…

Анисимов не ответил. Он не вошел внутрь. Он остался на пороге, изучая сцену. Он не был Шерлоком Холмсом, ищущим следы пепла экзотических сигар. Он был просто человеком, который слишком долго смотрел на ложь, чтобы не научиться чувствовать ее запах. И здесь пахло не только выхлопами и водкой. Пахло спектаклем.

Он перевел взгляд на пол гаража. Бетонный, чистый, даже подметенный. Никакого хлама, никаких масляных пятен. Идеальный порядок. Странный порядок для места, где человек решил напиться до смерти. Он посмотрел на руки покойного. Они лежали на коленях, спокойно и симметрично. Слишком спокойно.

– Пантелеев, посвети-ка сюда, – тихо сказал Анисимов.

Он присел на корточки у порога, не переступая черту. Пантелеев, удивленный, щелкнул фонариком. Луч вырвал из полумрака деталь, на которую никто не обратил внимания. На бетонном полу, у самого порога, лежал ключ. Не от машины. Маленький, плоский ключ от почтового ящика или ячейки камеры хранения. Он лежал чуть в стороне, будто его выронили, уходя.

Анисимов поднял взгляд на Пантелеева.

– Человек напивается в своей машине, – проговорил он медленно, почти про себя. – Решает умереть. Засыпает. Кто тогда закрывает за ним дверь гаража? Не на замок, а просто плотно прикрывает, чтобы тепло и газ не уходили слишком быстро?

Пантелеев моргнул. Простая логика нарушила стройную картину в его голове.

– Ну… может, он сам вышел, прикрыл, а потом вернулся…

– И аккуратно положил пустую бутылку себе на колени? – Анисимов перевел взгляд обратно на тело. – Смотри.

Он не двигался с места, лишь указывал подбородком. Он стал невидимым наблюдателем, который не трогает экспонаты, а лишь считывает их язык. Голова Громова была откинута на подголовник. Но его тяжелое тело слегка сползло в кресле влево, к двери. А голова осталась в центре. Она была в неестественном положении, словно ее так поправили, когда тело уже начало коченеть.

– Пиши рапорт, сержант, – тихо сказал Анисимов, поднимаясь. – Пиши все, как есть. Причина смерти не установлена до вскрытия. Место происшествия осмотрено. Обнаружены…

Он замолчал, посмотрев на Пантелеева, в глазах которого плескалось полное непонимание. Он видел, что его напарник готов сыграть в «Ничего не видел, ничего не слышал», лишь бы не навлечь гнев начальства. И Анисимов принял решение. Он сделает первый ход в своей собственной игре. Игре под названием «Я просто делаю свою работу».

– Вызывай экспертов, – закончил он твердо. – Полную группу. Будем все описывать. Каждый окурок и каждую пылинку.

Он отошел от ворот гаража и достал папиросу. За его спиной черная «Волга» с мертвым директором внутри казалась саркофагом. Но Анисимов знал – это не гробница. Это был знак. Аккуратно расставленный кем-то невидимым на этой большой, серой шахматной доске. И этот кто-то только что сказал ему: «Твой ход, капитан».

Глава 5: Царапина на стекле

Эксперты приехали через полчаса, когда воздух в гараже уже успел немного выветриться, но сладковатый запах смерти все еще цеплялся за горло. Они двигались с медлительностью и эффективностью муравьев, занятых своим рутинным делом: фотограф со старой камерой, похожей на диковинное насекомое, обходил машину по кругу, его вспышка выхватывала из полумрака застывшие мгновения; криминалист в перчатках склонился над телом; сам же Пантелеев с важным видом диктовал участковому протокол осмотра, тщательно подбирая слова из милицейского новояза.

Анисимов не вмешивался. Он отошел в самый дальний угол гаража и стал просто смотреть. Он сознательно вышел из игры «Я здесь главный», предоставив остальным разыгрывать свои привычные роли. Он превратился в зрителя в первом ряду, в невидимого гостя на этом странном спектакле. Его задачей было не дирижировать, а замечать то, на что не был направлен свет рампы.

Первое, что он заметил, – это дверь. Не автомобильная, а ворота гаража. Снаружи они были просто прикрыты, но сейчас, изнутри, он увидел массивный железный засов. Он висел в своем пазу, нетронутый. Никто не запирался изнутри. Это была не крепость для самоубийцы, а просто комната с плотно прикрытой дверью. Как будто кто-то вышел и аккуратно притворил ее за собой, чтобы не хлопать. Чтобы не привлекать внимания.

Он перевел взгляд на стены. Бетон, покрытый слоем известки. На одной стене висел календарь за текущий год с фотографией какого-то сибирского пейзажа, на другой – аккуратно развешанные инструменты. Гаечные ключи, отвертки, молотки – все висело на своих местах, отсортированное по размеру, словно в витрине магазина. Слишком чисто. Слишком правильно. Это был не гараж живого человека, полного планов и хаоса. Это была декорация.

Пантелеев, закончив с участковым, подошел к Анисимову.

– Родион Сергеевич, эксперт говорит, все сходится. Асфиксия. Содержание алкоголя в крови, скорее всего, запредельное. Предварительно – суицид на почве депрессии. Классика.

«Классика», – мысленно повторил Анисимов. Именно это слово его и настораживало. Классика хороша в книгах. В жизни классические случаи всегда немного небрежны, полны лишних деталей и случайных мазков. А здесь все было выверено, как в учебнике. И эта выверенность кричала о подделке громче любого прямого доказательства.

– Я еще немного осмотрюсь, – сказал он, не поворачивая головы. – Вы пока побудьте здесь.

Он медленно двинулся вдоль стены, не прикасаясь ни к чему, его взгляд скользил по поверхности предметов. Он не искал улики в привычном смысле. Он искал аномалию, трещину в безупречной картине мира. Что-то, что не принадлежало этой сцене. Что-то, привнесенное извне.

Он обошел машину спереди. «Волга» была покрыта тонким, едва заметным слоем пыли – не уличной грязи, а той самой гаражной пыли, которая оседает медленно, неделями. Он провел пальцем по крылу. Пыль была ровной. И тут его взгляд зацепился за лобовое стекло.

Там, с внешней стороны, прямо по центру, был след.

Это была не царапина и не отпечаток. Это был чистый участок пыли, размером с ладонь, но без четких контуров пальцев. Продолговатый, со смазанными краями. Он выглядел так, словно к стеклу прислонили что-то длинное и гладкое, обернутое в мягкую ткань. Прислонили на мгновение и тут же убрали, но этого хватило, чтобы стереть тончайший слой пыли.

Анисимов замер. Этот след был безмолвным знаком, который могли оставил скорее неизвестный. Покойник, запертый внутри, – не мог. Кто-то еще. Кто-то невидимый.

Он достал из кармана свой маленький, потертый блокнот. Тот самый, куда он записывал джазовые мелодии из эфира, обрывки мыслей, странные сны. Он открыл чистую страницу и зарисовал форму следа. Простая овальная клякса. Рядом написал несколько слов: «Засов. Инструменты. Чистота. След на стекле». Он не делился этими мыслями с Пантелеевым. Не потому что не доверял ему. А потому что это было пока не знание, а лишь ощущение. Это был его личный, тайный язык символов, его ключ к этой запертой комнате. И он понимал, что делиться им – значит обесценить его, превратить в очередной факт для протокола, где он утонет среди прочих.

– Ну что там, капитан? Нашли сокровища Агры? – раздался за спиной насмешливый голос фотографа, который уже собирал свою аппаратуру.

Анисимов медленно закрыл блокнот и убрал его во внутренний карман.

– Просто любуюсь, – ответил он спокойно. – Хорошая машина.

Он еще раз обвел взглядом гараж №17. Теперь он видел его иначе. Это было не место смерти. Это была сцена, тщательно подготовленная невидимым режиссером. Режиссером, который был так уверен в своем мастерстве, что позволил себе оставить на стекле еле заметный автограф. Маленькую царапину на идеальной поверхности реальности.

Именно в этот момент Анисимов понял две вещи. Первая: это убийство. И вторая, гораздо более важная: убийца не просто хотел скрыть преступление. Он играл. Он оставлял знаки, которые мог понять только определенный зритель.

И этот зритель сейчас стоял в углу гаража. И он принял правила игры.

Глава 6: Вдова

Квартира директора Громова находилась в «цековском» доме – кирпичном монстре с высокими потолками, который возвышался над серыми панельными собратьями, как генерал над строем солдат. Здесь даже воздух был другим: тихим, густым, отфильтрованным от уличного шума и запаха угольной гари. Дверь им открыла женщина в черном платье. Антонина Громова.

Она провела их в гостиную, и Анисимов почувствовал себя так, будто попал в музей советского благополучия. Паркет, натертый до блеска, в котором мутно отражалось серое небо за окном. Румынская «стенка» во всю стену, ее лакированные дверцы хранили молчание о хрустале, сервизах и книгах, которые никто никогда не читал. Персидский ковер на полу, узоры которого казались сложной, зашифрованной картой чьей-то успешной жизни. Все здесь кричало о статусе, о достатке, о том, что жизнь удалась. Но в этой выставочной тишине ощущалась пустота, как в хорошо обставленном мавзолее.

Антонина Громова села в глубокое кресло, сложив на коленях белые, ухоженные руки. Она была красивой женщиной лет сорока пяти, с высокой прической и лицом, которое умело носило маску скорби. Платок, который она периодически подносила к сухим глазам, был скорее реквизитом, чем необходимостью.

Она начала свой спектакль. Игру под названием «Убитая горем вдова».

– Я не знаю, как это могло случиться, товарищ капитан, – ее голос был низким и хорошо поставленным, голос женщины, привыкшей выступать на партсобраниях. – Миша… он так любил жизнь. Он всё для этого города, для завода…

Пантелеев сидел на краешке стула, усердно записывая в блокнот. Он был зрителем в партере, полностью поглощенным представлением. Но Анисимов был в другом театре. Он сидел напротив, в таком же кресле, и наблюдал. Он не слушал слова. Он слушал тишину между ними. Он смотрел не на лицо, а на руки женщины. Пальцы ее левой руки теребили правое запястье, словно пытаясь удержать что-то внутри, не дать вырваться наружу.

– Скажите, Антонина Петровна, – мягко прервал ее Анисимов. – Ваш муж в последнее время… он не был чем-то обеспокоен? Может, у него были проблемы на работе? Враги?

Женщина вздрогнула. Маска на мгновение треснула, и в ее глазах, всего на долю секунды, Анисимов увидел то, что искал. Не горе. Не печаль. Он увидел холодный, первобытный страх. Такой же страх он видел в глазах людей в своем последнем московском деле, когда подходил слишком близко к невидимой стене.

Она тут же взяла себя в руки.

– Враги? Что вы… Мишу все уважали. Он был требовательным, да, но справедливым. – Она сделала паузу, ее взгляд скользнул по хрусталю в серванте. – Просто… в последнее время он был сам не свой. Нервный какой-то. Мог вспылить по пустяку. И пить стал.

Она сказала это слишком быстро. Слишком настойчиво. Будто заученную реплику, которую репетировала всю ночь. Это была вторая игра, более сложная – «Всему виной его слабость». Она не просто защищала память мужа. Она строила стену. Она подсовывала ему простую, удобную версию, в которую так легко поверить. Директор крупного завода. Ответственность. Стресс. Сорвался. Выпил лишнего. Заснул в гараже. Конец. Просто, логично, безопасно.

Анисимов кивнул, делая вид, что принимает ее версию.

– Пил, говорите? Часто?

– Последние месяца два… – она снова поднесла платок к глазам. – Раньше такого не было. Я просила его остановиться, говорила: «Миша, ты себя доведешь». А он только отмахивался. Говорил, что я ничего не понимаю. Что на нем такая ответственность…

Ответственность. Это слово повисло в воздухе, тяжелое и двусмысленное. Анисимов подумал о ключе, найденном в гараже. О странном следе на стекле. О слишком идеальном порядке. Это были знаки. Знаки чего-то, что выходило далеко за рамки «производственного стресса». И эта женщина, сидящая напротив в своем черном платье, знала об этом. Возможно, она не знала всех деталей, но она чувствовала присутствие того, другого, о чем нельзя говорить. Невидимого партнера в этой трагедии.

– Мы не будем вас больше беспокоить, Антонина Петровна, – Анисимов встал. – Примите наши соболезнования.

Когда они уже были в прихожей, он обернулся.

– Один последний вопрос. Ваш муж хранил что-нибудь важное в гараже? Документы, может быть? Ценные вещи?

Ее рука, лежавшая на ручке двери, сжалась так, что побелели костяшки.

– Нет, – ее голос прозвучал слишком резко, слишком твердо. – Ничего. Гараж – это был его… отдых. Только машина.

Они вышли на лестничную площадку. Тяжелая, обитая дерматином дверь закрылась за ними, отрезая их от мира ковров и хрусталя. За дверью остались страх и молчание.

– Ну вот, – с облегчением сказал Пантелеев, спускаясь по лестнице. – Все сходится. Мужик просто сломался. Типично.

Анисимов молчал. Он думал о глазах вдовы. Она играла свою роль почти безупречно, как хорошая актриса. Но он видел, что за кулисами этой сцены стоит суфлер. И этот невидимый суфлер внушал ей смертельный ужас. Он нашептывал ей реплики, которые должны были увести следствие по ложному пути.

«Ничего. Только машина», – прозвучали в его голове ее слова.

Ложь. Он знал это так же определенно, как то, что за ночью придет утро. Потому что в этом городе, в этой стране, у таких людей, как Громов, никогда не бывает «просто машины» и «просто гаража». У них всегда есть что-то еще. Что-то, спрятанное так глубоко, что становится невидимым.

И за это «что-то» теперь, похоже, начали убивать.

Глава 7: Ничего личного

Завод «Резинотехника» был отдельным, гудящим и пахнущим жженой резиной миром на окраине города. Огромные корпуса, соединенные переходами и трубами, походили на сочленения гигантского доисторического ящера, лежащего на сибирской земле. У проходной висел плакат: «Выполним и перевыполним решения XXV съезда КПСС!». Буквы выцвели и немного облупились, и лозунг казался не призывом, а эпитафией.

Анисимов показал удостоверение вахтеру – усталому человеку с лицом цвета заводской стены. Тот долго его изучал, потом нехотя кивнул, и Анисимов прошел на территорию. Здесь гул, слышный издалека, стал почти осязаемым. Он вибрировал в воздухе, в земле под ногами, проникал в кости. Это был пульс завода – монотонный, безжалостный, не знающий ни дня, ни ночи.

Кабинет покойного директора Громова находился на третьем этаже административного корпуса. Дверь, обитая коричневым дерматином, с медной табличкой «Директор Громов М.С.», была опечатана. Анисимов не стал ее трогать. Он пошел в приемную.

Секретарша, женщина бальзаковского возраста по имени Раиса Павловна, с высокой, похожей на улей прической, встретила его с видом человека, для которого смерть начальника – лишь очередная досадная помеха в работе. Она играла в игру «Незаменимый сотрудник».

– Вы по поводу Михаила Степановича? – спросила она, не отрываясь от каких-то бумаг. – Все, что я знала, я уже сказала вашему молодому человеку. – Она говорила о Пантелееве, который побывал здесь с утра.

– Я хотел бы поговорить с заместителями, – сказал Анисимов.

Он сел на стул для посетителей. Приемная была продолжением квартиры Громова: тот же основательный стиль, те же портреты членов Политбюро на стене, тот же запах власти, смешанный здесь с едва уловимым ароматом резины. Это была еще одна декорация.

Заместителей было двое. Один по производству, другой по кадрам. Их вызывали по одному, и каждый из них, войдя в приемную, разыгрывал свою короткую, отрепетированную сценку.

Первым был зам по производству, хмурый, жилистый мужчина с руками рабочего. Его игра называлась «Дело прежде всего». Он говорил о производственных планах, о нехватке сырья, о том, что смерть Громова – большая потеря для завода, но конвейер останавливать нельзя. «Михаил Степанович был человек старой закалки. Глыба. Строгий, да, но справедливый. Болел за производство душой».

Вторым пришел кадровик – полный, с мягкими руками и бегающими глазками. Его игра была «Я человек маленький». Он со скорбным видом рассказывал, каким чутким руководителем был Громов, как он лично вникал в нужды каждого рабочего, как заботился о ветеранах. «Хороший был человек. Настоящий коммунист. Строгий, конечно, но справедливый».

«Строгий, но справедливый».

Эта фраза звучала как заклинание. Как пароль. Они повторяли ее один за другим, словно читали по одной и той же невидимой шпаргалке. Анисимов сидел и слушал, и с каждым новым повтором он все отчетливее ощущал ее – стену. Не бетонную, не кирпичную. Стену коллективного молчания. Это был заговор, но не активный, а пассивный. Заговор страха и лояльности. Они все вместе, как муравьи, строили вокруг памяти директора защитный кокон из правильных, безопасных слов. Они боялись не милиции. Они боялись того, другого. Невидимого. Того, что сломало их «глыбу» и «настоящего коммуниста».

– Спасибо, можете идти, – говорил Анисимов каждому.

Он задавал дежурные вопросы и получал дежурные ответы. Этот пир теней, этот симпозиум страха был ему до тошноты знаком. Все эти люди произносили свои речи, но говорили они не о любви к покойному. Они говорили о собственном выживании.

Когда ушел последний зам, Анисимов остался в приемной один на один с Раисой Павловной. Она все так же перебирала бумаги, делая вид, что его здесь нет.

– А вы давно работали с Михаилом Степановичем? – спросил он тихо, изменив тактику.

Она подняла на него глаза. В них на секунду мелькнуло что-то человеческое. Усталость.

– Двенадцать лет. С самого его назначения.

– Он сильно изменился в последнее время?

Раиса Павловна поджала губы. Она боролась с собой. Игра в «Незаменимого сотрудника» боролась с желанием сказать хоть слово правды. Победила игра.

– Все мы меняемся. Работа нервная.

Анисимов встал, собираясь уходить. Он уже почти дошел до двери, когда обернулся, словно вспомнил что-то незначительное.

– Говорят, он недавно уволил своего водителя. За что, не знаете?

Это был выстрел в темноту. Удар наугад. И он попал.

Лицо секретарши застыло. Бумаги в ее руках перестали шуршать. Она смотрела на Анисимова долгим, оценивающим взглядом. Она решала, стоит ли этот странный, тихий капитан того, чтобы приоткрыть щель в стене.

– Прохорова? – наконец сказала она, и в ее голосе прозвучали новые, металлические нотки. – Да. Уволил. Две недели назад.

– За пьянку?

Она усмехнулась. Впервые за весь разговор. Усмешка была злой и горькой.

– Вася Прохоров за рулем в рот не брал. Он Михаила Степановича еще лейтенантом возил. С сорок девятого года, кажется. Почти тридцать лет вместе. – Она снова поджала губы. – Михаил Степанович сказал, что тот стал болтлив. Ничего личного, сказал. Просто возраст.

«Ничего личного». Эта фраза была ключом. Еще одним знаком. Когда большие люди говорят «ничего личного», это почти всегда означает, что дело предельно личное. И предельно грязное.

– Спасибо, Раиса Павловна, – сказал Анисимов и на этот раз действительно вышел.

Он спускался по гулкой лестнице административного корпуса, и вибрация завода больше не казалась ему просто шумом. Он слышал в ней гул огромной, сложной машины. Машины, которая только что потеряла одного из своих винтиков. Или, наоборот, избавилась от него. Машины, которая работала по своим собственным, невидимым законам.

И где-то в этом механизме был еще один человек. Вася Прохоров. Старый водитель, который был рядом с директором почти тридцать лет. Который слишком много видел и слишком много говорил.

И который мог стать тем самым четвертым знаком, той самой деталью, которая поможет понять, как эта машина устроена. И кто ею управляет.

Глава 8: Человек с канистрой

Василий Прохоров жил на Черемушках – в лабиринте одинаковых пятиэтажек, где заблудиться было так же легко, как в густом лесу. Дворы пахли кошками и прелой листвой. Облезлые лавочки, ржавые качели, похожие на скелеты диковинных птиц. Это была изнанка города, его спальный район, место, куда люди возвращались, чтобы забыть о заводе, об очередях, о самих себе.

Анисимов нашел нужный подъезд. Дверь, выкрашенная в ядовито-зеленый цвет, была исцарапана нецензурными словами и признаниями в любви – два главных чувства, на которых держался этот мир. Он поднялся на четвертый этаж. Воздух в подъезде был спертый, пахло борщом и старой, несчастной жизнью.

Дверь ему открыл сам Прохоров. Это был кряжистый мужик лет шестидесяти с лицом, похожим на печеное яблоко, и глазами, выцветшими от долгой дороги. На нем была старая майка-«алкоголичка» и тренировочные штаны с вытянутыми коленками. Он не был пьян, но от него исходил слабый, застарелый запах перегара, словно алкоголь стал частью его химического состава.

Увидев Анисимова в форме, он не испугался. Его лицо застыло в выражении тупой, вселенской обиды. Это была маска человека, который ждал от жизни только плохого и, когда плохое наконец приходило, встречал его с мрачным удовлетворением. Игра «Я же говорил».

– Прохоров, Василий Ефимович? – спросил Анисимов.

– А то кто ж, – буркнул тот. – Что, он и сюда вас прислал? Мало ему, что вышвырнул, как собаку?

Он впустил Анисимова в квартиру. Тесная прихожая, заставленная какими-то ящиками. Из комнаты доносился звук работающего телевизора, где жизнерадостный диктор рассказывал о рекордах сталеваров.

– Громов умер, – сказал Анисимов без предисловий.

Прохоров замер на полпути на кухню. Он медленно обернулся. Его лицо не выразило ни удивления, ни скорби. Только тяжелое, мрачное любопытство.

– Умер? – переспросил он. – Сам?

– Официально – несчастный случай. В гараже.

Прохоров хмыкнул. Этот хмык содержал в себе больше информации, чем все протоколы и отчеты. Он прошел на кухню, и Анисимов последовал за ним. Кухня была маленькой, как спичечный коробок. На столе – клеенка в цветочках, полбуханки черного хлеба, луковица. Прохоров сел на табуретку, достал из пачки «Беломор» и закурил, выдохнув дым в форточку.

– Несчастный случай… – повторил он, глядя на дым. – Он его ждал. Этот несчастный случай.

Анисимов присел на вторую табуретку. Он не задавал вопросов, давая старику выговориться. Он понимал, что тридцать лет обиды и молчания должны найти выход.

– Он же сдурел под конец, начальник-то твой, – Прохоров стряхнул пепел в консервную банку. – Последние месяца три – не он, а черт-те что. Раньше какой был? Глыба! Сядет в машину – сиденье трещит. А тут… съежился весь. Как будто из него воздух выпустили.

Он замолчал, вспоминая.

– Постоянно озирался. Едем по городу, а он в зеркало заднего вида смотрит чаще меня. «Вася, – говорит, – за нами никого нет?» А за нами кто может быть, кроме троллейбуса? Параноик, чисто параноик.

Анисимов слушал, и из этих обрывков, из этих деталей складывалась картина. Картина панического, иррационального страха. Страха невидимого преследователя.

– И звонки эти… – продолжал Прохоров. – Раз в неделю, а то и чаще, тормозит у таксофона. Обязательно у таксофона, где народу поменьше. «Подожди тут», – говорит, а сам идет в будку. Поговорит минуту-две и выходит. Лицо серое, как портянка. Я раз попробовал спросить, мол, что такое, Михаил Степаныч, подсобить чем? Он как зыркнет на меня! «Не твоего ума дело, Прохоров! Твое дело – баранку крутить!» Вот так. А я ж его… пацаном еще знал. Когда он сам еще под стол пешком ходил…

Старик говорил и говорил, и его монолог был не исповедью. Это был плач. Реквием по прошлому, по человеку, которого он знал и который исчез задолго до своей физической смерти, превратившись в дерганую, напуганную оболочку.

– Он кого-то боялся? – тихо спросил Анисимов.

– А хрен его знает. Он никого не называл. Все намеками какими-то. «Старые долги», «пора платить по счетам». Какая-то херня. Будто не директор завода, а картежник из кино.

Он затушил папиросу о край банки.

– А уволил меня за что, знаешь? – он посмотрел Анисимову прямо в глаза. – Я ему канистру с бензином в багажник поставил. На всякий случай, как всегда. А он увидел и взбесился. «Убери! – орет. – Ты что, хочешь, чтобы меня спалили, как крысу?!» Вот тут-то я и понял, что он совсем ку-ку. Сбрендил. Ну и сказал ему пару ласковых. На следующий день приказ об увольнении. За болтливость. Тридцать лет отвозил, и на тебе – болтливый стал.

Канистра с бензином. «Чтобы меня не спалили». Эти слова повисли в душном воздухе кухни. Это была не просто паранойя. Это был конкретный, животный страх. Громов боялся не просто смерти. Он боялся огня. Он боялся умереть в своей машине.

И именно так он и умер. Только не от огня, а от тихого, невидимого газа. Словно убийца знал о его главном страхе и сыграл с ним злую шутку. Разыграл страшную пародию на его кошмары.

– Он с кем-нибудь встречался в последнее время? Тайно? – спросил Анисимов.

Прохоров покачал головой.

– Ни с кем. Он вообще как затворник стал. Только эти звонки из автомата. И еще к двум старикам заезжал. К Шульгину, профессору из универа, и к Цалько, торгашу этому. Старые дружки его. Сидели, водку жрали. А после этих встреч он еще хуже становился. Словно они не пили, а поминали кого-то. Всех четверых, – вдруг добавил он как бы про себя.

– Каких четверых? – уцепился за слово Анисимов.

– Да был у них еще один. Макаров, инженер. Умер год назад. Говорили, сердце. Вот после его смерти они и начали собираться. И Степаныч с катушек слетел.

Анисимов встал. Картина обретала контуры. Четыре фигуры. Одна умерла год назад. Вторая – вчера. Две остались.

Он поблагодарил Прохорова и вышел. Спускаясь по лестнице, он чувствовал себя ныряльщиком, который погружается все глубже и глубже. Давление нарастало, света становилось все меньше. И он понимал, что в самом низу, в этой мутной, холодной воде, его ждет нечто огромное и страшное.

И это «нечто» уже знало, что он плывет прямо к нему.

Глава 9: Холодные цифры

Морг городской больницы был самым честным местом в Красноярске. Здесь не играли в игры. Статус, должности, связи – все это оставалось за тяжелыми, обитыми клеенкой дверями. Внутри оставались только холодный кафель, запах формалина, режущий глаза, и безмолвная, неоспоримая правда плоти.

Патологоанатома звали Борис Захарович. Он был высоким, сутулым человеком с лицом, похожим на старую географическую карту, испещренную морщинами-реками. Он и Анисимов были знакомы еще с Москвы – Бориса Захаровича «сослали» в Сибирь на пару лет раньше, за слишком длинный язык и неуместную честность в одном щекотливом деле. Они были товарищами по изгнанию, членами невидимого клуба тех, кого система перемолола, но не до конца переварила.

Анисимов нашел его в прозекторской. Борис Захарович, в резиновом фартуке поверх белого халата, пил чай из граненого стакана, сидя за металлическим столом. На соседнем столе, под простыней, угадывались очертания человеческого тела. Это был Громов.

– Родя, какими судьбами? – Борис Захарович кивнул на стул. Его голос был хриплым и уставшим, голосом человека, который каждый день ведет диалог со смертью. – Решил навестить старого друга или пришел по делу? Хотя какая разница, дело у нас всегда одно и то же.

– По делу, – Анисимов сел. – Твой клиент. Директор Громов. Что скажешь?

Борис Захарович поставил стакан и вытер губы.

– А что тут скажешь? Я уже написал заключение. Все на поверхности, как дерьмо в проруби. Отравление окисью углерода, концентрация карбоксигемоглобина в крови – 38 процентов. Летально, но не мгновенно. Плюс в желудке водка, много водки. Человек выпил, завел машину, чтобы согреться, и уснул. Классика. Как в учебнике. Твои орлы могут закрывать дело и вешать на стенку очередной «глухарь».

Он говорил ровно, бесстрастно. Это были просто холодные цифры, факты, из которых состояла его работа. В его мире не было места для сомнений или теорий. Только то, что можно было увидеть, взвесить и измерить.

– А еще что-нибудь? – спросил Анисимов, глядя на простыню. – Синяки? Ссадины? Следы уколов? Что-нибудь, что не вписывается в учебник?

Борис Захарович вздохнул. Он взял со стола пачку «Беломора», размял папиросу, закурил. Дым смешался с запахом формалина, создав тошнотворный, сюрреалистичный коктейль.

– Ты не меняешься, Родя. Все ищешь колодец на дне колодца. – Он сделал паузу, стряхнув пепел на кафельный пол. – Нет. Ничего. Тело чистое, как у младенца. Ни следов борьбы, ни повреждений. Он просто сел в машину и умер. Заснул и не проснулся. Тихо и мирно. Если не считать того, что он заблевал себе весь пиджак. Но это к делу не пришьешь.

Анисимов молчал. Он чувствовал, как рушатся его хрупкие догадки. Ключ, след на стекле, страх вдовы, паранойя водителя – все это были лишь тени, призраки, которые рассеивались перед лицом холодных фактов. Перед истиной, написанной на языке химии и биологии.

– Борь, – сказал он тихо, переходя на личный тон. Это был их код. Сигнал о том,то игра «Официальный разговор» закончена. – Посмотри еще раз. По-человечески. Как для себя.

Борис Захарович долго смотрел на него. В его глазах Анисимов увидел не цинизм, а глубокую, бесконечную усталость. Усталость человека, который слишком много раз пытался плыть против течения и каждый раз оказывался у разбитого корыта.

– Родя, – он затушил папиросу о край стола. – Я посмотрел. Как для себя. Поверь. Я проверил под ногтями – чисто. Осмотрел волосистую часть головы – ни царапины. Никаких микроизлияний в склерах, которые могли бы говорить о быстром удушении. Он дышал этим газом. Долго. И добровольно. Или, по крайней мере, без сопротивления.

Он встал, подошел к окну и посмотрел на серый двор больницы.

– Знаешь, в чем твоя проблема? Ты ищешь черную кошку в абсолютно темной комнате. Но проблема в том, что кошки там, скорее всего, нет. – Он обернулся, и его взгляд стал жестким. – А если она там и есть, то она невидимая. А с невидимыми кошками я свои игры давно отыграл. Себе дороже выходит.

Он вернулся к столу, взял папку с заключением.

– Мне уже звонили. Сверху. Не из твоего ведомства. Гораздо выше. Вежливо попросили поторопиться с заключением. Ты же понимаешь, что это значит?

Анисимов понимал. Это был тот самый невидимый суфлер, который диктовал реплики вдове. Теперь он давал указания патологоанатому. Система работала слаженно и четко, заделывая любые возможные трещины в официальной версии.

– Они хотят, чтобы это был несчастный случай, – продолжал Борис Захарович, глядя Анисимову прямо в глаза. – И это будет несчастный случай. У меня нет ни одного факта, чтобы написать иное. И, честно говоря, я не собираюсь его искать. Моя работа – констатировать смерть, а не искать смысл жизни.

Он протянул Анисимову папку.

– Вот цифры. Холодные, честные цифры. Все остальное – твоя головная боль. Но мой тебе дружеский совет: начальство сказало закрыть – закрой. Не становись снова тем самым парнем, который пытается поймать ветер в кулак. Этот город – не Москва. Здесь сквозняки посильнее. Можно простудиться. Насмерть.

Анисимов взял папку. Ее картон был холодным. Внутри лежали отчеты, графики, цифры – неоспоримая, документированная реальность. И эта реальность говорила ему, что он ошибся. Что никакого спектакля не было.

Но почему-то, выходя из морга обратно в серый, промозглый день, он не чувствовал облегчения. Он чувствовал, что его обвели вокруг пальца. Что ему показали фокус, и он, зная, что это фокус, все равно не может понять, в чем его секрет.

Невидимая кошка. Она все-таки была в этой комнате. И она только что очень тихо над ним посмеялась.

Глава 10: Хоровод на погосте

Похороны директора Громова были мероприятием городского масштаба. Не скорбным прощанием, а скорее показательным выступлением, обязательным и тягостным, как первомайская демонстрация под дождем.

Городское кладбище встретило их молчанием и холодом. Старые кресты и ржавые оградки утопали в сером, подтаявшем снегу. Новая аллея, где хоронили «уважаемых людей», была расчищена и посыпана песком. Свежая могила, вырытая в мерзлой земле, чернела, как открытая рана. Вокруг нее уже собралась толпа. Черные пальто, ондатровые шапки, каракулевые воротники – вся партийная и хозяйственная верхушка Красноярска пришла отдать последний долг.

Анисимов стоял в стороне, под старой, голой березой, и наблюдал. Пантелеев, которому было не по себе от этого скопления больших начальников, жался рядом. Для Анисимова это был не погост, а зрительный зал. Он пришел сюда не прощаться, а смотреть. Смотреть, как люди играют свои роли на фоне смерти.

Начался траурный митинг. Первый секретарь горкома говорил с импровизированной трибуны казенные, мертвые слова о «безвременной утрате», «верном сыне партии» и «несгибаемом коммунисте». Его голос, усиленный мегафоном, разносился над могилами, плоский и безжизненный, как газетная передовица. Люди слушали, понурив головы, их лица выражали предписанную случаю скорбь. Это был великий и печальный симпозиум лицемерия.

Анисимов не слушал. Он сканировал толпу. Он искал не лица, а трещины в масках. Взгляд, задержавшийся слишком долго. Нервный жест. Едва заметную дрожь в руках. И он нашел то, что искал.

Два человека выделялись из этого однородного черного хора, как два фальшивых инструмента в слаженном оркестре.

Первый был пожилой мужчина в старомодном драповом пальто и очках в тонкой оправе. Профессорский вид, интеллигентное, измученное лицо. Он стоял чуть поодаль от основной группы, и его не просто знобило от холода. Его трясло. Трясло мелкой, непрекращающейся дрожью, которую он тщетно пытался скрыть, засунув руки в карманы. Он не смотрел на гроб. Его взгляд, полный животного, неприкрытого ужаса, был прикован к яме. Он смотрел в эту черную, глинистую дыру так, будто видел на ее дне нечто более страшное, чем мерзлая земля. Словно примерял эту яму на себя. Это был профессор Шульгин. Анисимов узнал его фамилию из рассказа старого водителя.

Второй был его полной противоположностью. Юркий, похожий на хорька мужчина в дорогой, щегольской дубленке, которая смотрелась здесь вызывающе неуместно. Он не стоял на месте, а постоянно перемещался по краю толпы. Его маленькие, бегающие глазки не останавливались ни на чем дольше секунды. Он не слушал речей, не смотрел на могилу. Он озирался. Он сканировал лица окружающих, деревья, ограды, словно искал кого-то. Или боялся кого-то увидеть. Этот человек не скорбел. Он был начеку. Он был зверем, почуявшим близкую опасность. Это, без сомнения, был Цалько. Торгаш, цеховик, третий из старых друзей.

Их было двое. Два оставшихся угла магического четырехугольника. Два человека, которые знали правду. И эта правда убивала их изнутри. Одного – леденящим страхом, другого – нервной, суетливой паранойей.

Гроб начали опускать в могилу. Раздались глухие, тошнотворные удары комьев мерзлой земли о крышку. Вдова Громова, поддерживаемая под руки, издала звук, похожий на всхлип. Спектакль подходил к финалу.

Именно в этот момент Шульгин и Цалько посмотрели друг на друга. Их взгляды встретились над головами толпы, над открытой могилой. Это длилось всего мгновение, но в этом взгляде было все: и общий страх, и взаимная ненависть, и немой вопрос – «Кто следующий?». Это был их тайный, безмолвный диалог, понятный только им двоим. И, возможно, Анисимову, который поймал этот взгляд.

Он почувствовал холод, не имевший ничего общего с ноябрьской погодой. Он смотрел на этот хоровод черных пальто вокруг свежей могилы и понимал, что это не просто похороны. Это была демонстрация. Предупреждение. Кто-то невидимый, тот, кто дергал за ниточки этого города, собрал их всех здесь, чтобы показать, что происходит с теми, кто становится помехой.

Он заставил двух оставшихся смотреть, как хоронят третьего. Заставил их вдыхать запах могильной глины, слушать стук земли по крышке гроба. Он проводил с ними сеанс психотерапии страхом.

Толпа начала расходиться. Люди спешили уйти с этого холодного, неуютного места, вернуться в свои теплые кабинеты и квартиры. Шульгин и Цалько растворились в толпе порознь, стараясь не пересекаться.

Анисимов остался стоять под березой, пока последний черный автомобиль не скрылся за поворотом. Он смотрел на свежий могильный холм, усыпанный хвоей и казенными венками с траурными лентами.

На одной из лент было написано: «Дорогому Михаилу Степановичу от коллектива завода». На другой – «Верному товарищу от Горкома партии».

Но Анисимову казалось, что он видит еще одну ленту. Невидимую. И на ней было всего два слова, написанные ледяными буквами.

«ПОМНИТЕ О НАС».

Глава 11: Женщина в черном

Когда казенный хоровод черных пальто распался, и шум отъезжающих «Волг» затих в морозном воздухе, Анисимов собирался уходить. Представление закончилось, актеры покинули сцену. Остались только он, Пантелеев, да пара могильщиков, лениво перекидывающихся лопатами.

И тут он ее увидел.

Она стояла у дальней ограды кладбища, почти сливаясь с серым стволом старого тополя. Она была там все время, но он ее не замечал. Она была слишком тихой, слишком неподвижной, она не участвовала в общем спектакле, и потому стала почти невидимой.

На ней было простое черное пальто без всяких признаков статуса и тонкий платок, прикрывавший волосы. Она была молодой, лет тридцати пяти, может, чуть больше. И она была по-своему красива. Не той яркой, броской красотой, которая сразу бросается в глаза, а другой – строгой, почти иконописной. Высокие скулы, прямой нос, губы, сжатые в тонкую линию. Но не это привлекло внимание Анисимова.

Ее лицо было абсолютно непроницаемым. Каменным. Это была не маска скорби, как у вдовы Громова. Это было нечто иное. Словно все чувства были выключены, убраны куда-то глубоко внутрь. Она не плакала. Она не молилась. Она не выглядела потерянной. Она просто смотрела.

Ее взгляд был прикован к свежему могильному холму. Но в нем не было ни горя, ни сочувствия. Анисимов, который за годы службы научился читать человеческие эмоции как открытую книгу, здесь столкнулся с пустой страницей. Ее взгляд был долгим, внимательным и холодным. Так смотрят на объект исследования. Так хирург смотрит на опухоль перед тем, как ее вырезать. Или так смотрят на руины дома, в котором ты когда-то жил, и который сгорел дотла. Это был взгляд человека, для которого все уже случилось, и теперь он лишь констатирует результат.

Пантелеев, который тоже ее заметил, толкнул Анисимова локтем.

– Родственница, наверное. Дальняя. Не похожа на здешних.

«Не похожа на здешних». Пантелеев, сам того не зная, попал в точку. В ней было что-то… инородное. В ее осанке, в ее неподвижности, в том, как она держала себя в стороне от всех, была какая-то порода, какая-то внутренняя дисциплина, которой не было в суетливых чиновниках и их плачущих женах.

Она стояла там еще минуту, две. Потом, словно почувствовав на себе его взгляд, медленно повернула голову в его сторону.

Их глаза встретились.

Это длилось всего секунду, может, две. Но Анисимову показалось, что время застыло. Он смотрел в ее глаза – большие, темные, похожие на два глубоких колодца. В их глубине не было ничего. Ни страха, ни гнева, ни любопытства. Только какая-то бездонная, выжженная пустота. Он почувствовал себя так, будто заглянул в комнату, из которой только что ушли все жильцы, забрав с собой не только вещи, но и само тепло, сам воздух.

Она не отвела взгляд. Не смутилась. Она просто посмотрела на него так, как смотрят на предмет, на часть пейзажа. Потом так же медленно отвернулась, поправила платок и, не оглядываясь, пошла по узкой, заснеженной тропинке к выходу. Ее походка была легкой и уверенной. Она не шла – она уплывала, растворяясь в сером, безликом пространстве кладбища.

– Странная какая-то, – пробормотал Пантелеев.

Анисимов молчал. Он смотрел ей вслед. Он не знал, кто она. Но он чувствовал, что ее присутствие здесь не было случайным. Она, как и он, была наблюдателем. Но если он был зрителем, то она, казалось, была судьей. Молчаливым, беспристрастным судьей на этом судилище мертвецов.

Он достал из кармана свой блокнот. На той же странице, где была зарисовка следа на стекле, он, недолго думая, написал одно слово: «Пустота».

И впервые за этот день у него появилось ощущение, что он не один ищет в этой темной комнате невидимую кошку. Где-то рядом, в той же темноте, есть кто-то еще. И этот кто-то, возможно, знает, как эта кошка выглядит. Или даже держит в руках поводок от нее.

Эта мысль не принесла ему облегчения. Наоборот, по спине пробежал холодок. Одно дело – охотиться на призрака в одиночку. И совсем другое – узнать, что у призрака, возможно, есть свой, не менее призрачный хозяин.

Глава 12: Разговор с начальством

Вернувшись в отделение, Анисимов окунулся в ту же атмосферу бумажной рутины и тихого гула, которую оставил утром. Казалось, за то время, что он успел побывать в царстве смерти, здесь не изменилось ровным счетом ничего. Та же пыль, пляшущая в косых лучах света, тот же запах остывшего чая, та же бесконечная партия в «Изображаем бурную деятельность».

Он не успел дойти до своего стола, когда из кабинета вышел майор Одинцов. Он поманил Анисимова пальцем.

– Ко мне зайди.

Кабинет Одинцова был святая святых отделения. Ковровая дорожка, массивный письменный стол, на котором стоял телефон с гербом СССР, графин с водой. На стене – портрет Дзержинского, чей стальной взгляд, казалось, буравил каждого входящего. Это было место, где вершились судьбы, выносились приговоры и раздавались нагоняи.

Одинцов обошел стол и тяжело опустился в свое кресло, которое под ним жалобно скрипнуло. Он не предложил Анисимову сесть. Это был первый ход в их короткой партии. Игра «Кто здесь хозяин».

Майор достал из ящика стола толстую сигару – трофей, привезенный, по слухам, с Кубы, и долго, с наслаждением ее раскуривал. Он молчал, и это молчание было частью ритуала. Он заставлял ждать, наполняя кабинет ароматом власти и дорогого табака. Анисимов стоял и тоже ждал. Он знал правила.

– Ну, что у тебя там, по этому… директору? – наконец спросил Одинцов, выпустив облако сизого дыма. Он говорил лениво, с той легкой степенью пренебрежения, с которой говорят о досадной, но мелкой помехе. – Пантелеев рапорт принес. Несчастный случай. Верно?

– Проверяем, товарищ майор, – ровно ответил Анисимов.

Одинцов прищурился. Его маленькие, глубоко посаженные глазки внимательно изучали Анисимова. Он не был глуп, этот румяный провинциальный майор. Он был опытным аппаратчиком, который инстинктивно чувствовал любую угрозу стабильности своего маленького мирка.

– Что там проверять, Анисимов? – тон стал чуть жестче. – Человек напился и задохнулся. Заключение из морга у меня на столе. Что ты там еще ищешь? Золото партии?

Это была стандартная насмешка, но Анисимов уловил в ней второе дно. Уловил легкий, едва заметный оттенок нервозности.

– Просто делаю свою работу, – так же спокойно ответил он.

И тут Одинцов сменил тактику. Он отложил сигару в тяжелую пепельницу, наклонился вперед и посмотрел на Анисимова почти по-отечески. Началась новая игра. «Я твой друг, но не создавай мне проблем».

– Послушай, Родион… – он впервые назвал его по имени. – Я же понимаю, ты из Москвы. Там у вас другие масштабы, другие дела. Ты привык копать. Я это ценю. Но ты сейчас здесь. А здесь свои правила. Этот город – он как часовой механизм. Все шестеренки притерты, все работает. А ты сейчас лезешь в этот механизм с ломом. Не надо этого делать.

Он говорил тихо, доверительно, словно делился сокровенным знанием.

– Этот Громов – не просто директор завода. Он был уважаемый человек. Депутат. У него связи… были. И наверху не хотят никакого шума. Ты меня понимаешь? – он сделал акцент на слове «наверху».

Анисимов понимал. Он даже знал, как выглядит это «наверху». Оно имеет форму черного телефона на столе майора.

– Мне уже звонили, – подтвердил его догадку Одинцов, снова понизив голос до шепота. – Интересовались. Вежливо. Просили, чтобы все было тихо и по закону. А по закону у нас что? Самоубийство. Несчастный случай. Называй как хочешь. Но дело ясное, как божий день.

Он откинулся на спинку кресла, давая понять, что основной посыл донесен. Прямого приказа не было. Он не сказал: «Закрой дело». Он сказал: «Я твой друг, и я тебе советую». Но за этим советом стояла неприкрытая угроза. Откажешься от дружбы – пеняй на себя.

– Ты мужик толковый, Анисимов. Не дурак. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. И себе не хочу. У нас впереди квартальный отчет, висяки надо закрывать, а не новые придумывать. Так что давай так: ты сегодня же готовишь постановление об отказе в возбуждении, и забыли. Идет?

Он смотрел на Анисимова в упор, ожидая ответа. И в его взгляде Анисимов прочитал все. И собственный страх майора перед невидимыми хозяевами города. И его раздражение от того, что этот ссыльный москвич нарушает привычный порядок вещей. И даже какое-то странное, извращенное сочувствие.

Анисимов молчал секунду. Он думал о глазах профессора Шульгина. О бегающих зрачках Цалько. О пустом, выжженном взгляде женщины в черном. Эти люди не были частью «ясного, как божий день, дела». Они были знаками чего-то иного, скрытого в густой, мутной воде.

– Я подумаю, товарищ майор, – наконец сказал он.

Это был самый дерзкий ответ, который он мог себе позволить. И самый опасный. Он не отказал. Но и не согласился. Он оставил дверь приоткрытой, демонстрируя, что намерен продолжать свою игру.

Лицо Одинцова застыло. Отеческая маска сползла, и под ней проступило холодное, злое раздражение.

– Думай, – процедил он сквозь зубы. – Только недолго. Иди.

Анисимов повернулся и вышел. Он закрыл за собой дверь и почувствовал, как напряжение отпускает его. Разговор закончился. И он понял: Одинцов – не игрок. Он всего лишь фигура на доске, которую двигает чужая, невидимая рука. И эта рука только что сделала свой ход. Она пыталась убрать его, Анисимова, с поля. Мягко, но настойчиво.

И его ответ означал, что игра переходит на новый уровень. Теперь против него будет не только безликая система, но и ее вполне конкретные, напуганные слуги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.