Диана Рылеева
Кудрявый ангел

I

Ветер, словно разъяренный зверь, терзал старый, покосившийся домик на окраине города. Его вой проникал сквозь щели в прогнивших рамах, свистел в дырах, заткнутых тряпками, и хлестал по окнам, как бичом. Внутри, в этом маленьком, тесном пространстве, царила своя, не менее свирепая буря. Запах перегара, въевшийся в стены, мебель, одежду, смешивался с затхлым воздухом, пропитанным плесенью, пылью и отчаянием. Этот запах стал для семилетнего Серафима таким же привычным, как запах материнского молока, которого он почти не помнил. Он знал этот запах наизусть, чувствовал его в каждой клеточке своего маленького, постоянно дрожащего от холода тела.

Юлия, его мать, лежала на полу и спала, свернувшись калачиком на грязном, помятом одеяле. Когда-то красивая женщина с глазами цвета летнего неба, теперь она была лишь жалкой тенью своей прежней себя. Лицо ее было изможденным, опухшим, изборожденным тонкими морщинками, которые глубоко врезались в кожу, как следы прожитой боли. Серая, обветренная кожа была покрыта тонкой сеточкой капиллярных сосудов, придавая ей нездоровый, сероватый оттенок. Из-под запачканных ресниц медленно катились слезы, оставляя на пыльной щеке мокрые, соленые дорожки. Ее рыдания были тихими, хриплыми, прерывающимися из-за судорожного вздоха, который с трудом вырывался из измученных легких.

Рядом с ней, на подоконнике, сидел Сергей, отец Серафима. Он медленно поворачивал в руках почти пустую бутылку из-под дешевого вина, изредка проводя по ней грязными пальцами, словно прощаясь с последними каплями призрачного утешения. Его лицо было искажено, изборождено глубокими бороздами, свидетельствовавшими о бесконечных запоях и тяжелой жизни. Глаза его были пустые, потухшие, как угасающие угольки. Громкий вой ветра за окном сливался с его глубоким, прерывающимся вздохом, создавая мрачный дуэт отчаяния и безысходности.

Повсюду лежали шприцы, иголки, какие-то пакетики. Всё было перевернуто. Сергей бросил в стену бутылку. Она разлетелась в осколки. Ему не было дела до ребенка, что тот поранится или что-то еще.

Серафим, прижавшись к холодной стене, прятался под столом, за тонкой, скрипучей ножкой, которая вот-вот должна была сломаться под его весом. Его кудрявые волосы цвета спелой пшеницы прикрывали лицо, но не могли скрыть следы старых синяков, которые постепенно сменялись новыми. Маленькие, худенькие бледные ручки сжимали игрушечную машинку, единственное сокровище в его жизни, затертое до дыр, с отваливающимся колесом. Он прижимал ее к груди, словно к спасательному кругу в бурном море своей жизни, зажмуривая глаза и напрягая все мышцы от страха. Серафим прислушивался к реву бури снаружи и к пугающей тишине внутри, тишине, которая была еще страшнее, чем крики.

Эта тишина была опустошающей, пронзительной. Это была тишина, в которой можно было услышать лишь собственное биение сердца, тишина, пропитанная невыразимой болью и одиночеством. В этой тишине маленький Серафим чувствовал себя еще более незащищенным, еще более одиноким, чем во время родительских ссор. Крики были страшны, но они, по крайней мере, были звуком, а тишина была бездной, в которую он проваливался снова и снова.

Он помнил редкие моменты трезвости матери, когда Юлия, с невероятной нежностью, гладила его кудрявые волосы, шепча извинения, которые тонули в горьком привкусе её собственного отчаяния. В её глазах, затуманенных алкоголем, на мгновение проглядывала тень былой любви, любовь, уничтоженная зеленой змеей алкоголизма. Эти мгновения были коротки, как вспышки молнии, но они давали ему силы, были маяками в безбрежном море отчаяния. Они были единственным доказательством того, что когда-то она его любила, что он не совсем один в этом мире, полном боли и жестокости.

Отец, Сергей, был непредсказуем, как бушующее море. Он мог быть спокоен, даже ласков, рассказывать Серафиму сказки, которые обрывались невнятным бормотанием. А потом, внезапно, как гром среди ясного неба, он превращался в разъяренного зверя, набрасываясь на Юлию с кулаками, превращая их дом в поле боя. Серафим, спрятавшись в своем укромном местечке под столом, зажимал уши, стараясь не слышать криков, молясь, чтобы это скорее закончилось. Но это никогда не заканчивалось. Это было бесконечно. Он помнил запах водки и крови, запах, который стал неотъемлемой частью его детства, частью его существования.

Этот запах, эти звуки, это чувство постоянного страха – все это составляло его мир, его реальность. Он был всего лишь маленьким ребенком, но его глаза, уже слишком взрослые, были полны безмолвного отчаяния, безнадежной тоски и привычного, глубоко укоренившегося страха. Его жизнь уже была похожа на эту бурю – вечный хаос, запутанные дороги, и неизбежная, грозящая бесконечность смертельного шторма. Он был всего лишь маленьким кудрявым ангелом, затерявшимся в буре своих родителей, в тишине их безразличия, в холодной, беспросветной безнадежности своего бесконечно долгого детства.

II

Грохот падающей бутылки – звук, знакомый до боли, пронзил сон Серафима. Он проснулся не от света, а от резкого запаха перегара. Керосиновая лампа давно догорела, оставляя комнату в кромешной тьме, пронизанной лишь бледным светом луны, пробивающимся сквозь занавески, словно хрупкая надежда сквозь непроницаемый мрак.

На полу, в неясном лунном сиянии, лежала Юлия, беззвучно рыдая. Ее спина, прижатая к холодному деревянному полу, дрожала от рыданий. Она не издавала ни звука, только ее плечи тихонько содрогались, словно обветренные ветви деревьев в бурю. Рядом, в полумраке, сидел Сергей, его лицо было скрыто в тени, он тихо бормотал что-то невнятное, слова тонули в потоках выпитого и не пролитого еще алкоголя.

Серафим, скользя по холодному полу, как призрак, добрался до своего укромного убежища – маленького, заваленного хламом чулана под лестницей. Он забрался туда, сжимая в руке единственное сокровище – оторванную кнопку от плюшевого медвежонка, которого он назвал Мишкой. Мишка был стар, истерзан, его шерсть свалялась в комья, один глаз выпал, оставив пустую орбиту. Но для Серафима он был бесценен. Он был единственным другом, единственным островком тепла в этом холодном, враждебном мире, полном криков, ударов и едкого запаха перегара.

В темноте чулана, прижимая Мишку к груди, Серафим пытался уснуть. Но сон не приходил. Вместо него – яркие, мучительные вспышки воспоминаний: лицо матери, искаженное яростью и слезами; руки отца, сжимающие его плечо с такой силой, что казалось, кости вот-вот сломаются; холодный бетонный пол, на котором он провел не одну ночь, выброшенный из дома за какую-то несущественную провинность; чувство одиночества, которое было постоянным спутником его существования, пронизывающее все его маленькое тело и глубоко врезающееся в его душу.

Мир Серафима был собран из осколков. Осколков разбитых надежд, разбитых обещаний, разбитых игрушек, осколков криков и слез, осколков боли, которые медленно, но пронизывали его нежную детскую душу. Он научился жить среди этих осколков, научился прятаться за ними, как за крепостной стеной, скрывая свою боль, свой страх, свою всепоглощающую тоску. Он научился быть незаметным, неприметным, не существовать, лишь бы только не привлекать к себе внимание. Он стал призраком, тенью в собственном доме, тенью, которую никто не замечал, которую никто не видел, которая, казалось, никогда не станет живой и полноценной.

Утром, когда родители, наконец, проснулись в своих беспамятных состояниях, Серафим, как всегда, молча взялся за уборку. Он тихо убрал осколки от разбитой бутылки, протер пол, стараясь стереть следы ночной бури, приготовил себе и родителям скудный завтрак – сухой хлеб с водой. Холодильник был пуст. Ничего, кроме хлеба и воды, не было. Совсем ничего. Сергей и Юля спускали все деньги на алкоголь и наркотики. Серафим забирал себе лишь то, что ему останется. Он переживал за родителей, хотя до его заботы никому не было дела. Серафим смирился с таким отношением давно, делал всё машинально, автоматически, без надежды на благодарность, без надежды на что-либо еще. Он делал это, потому что было необходимо. Потому что он нес ответственность. Ответственность за порядок в этом хаосе, за порядок в этом мире, разорванном на мелкие, острые осколки.

Среди гор мусора, грязной посуды и пустых бутылок, в углу, почти скрытый от глаз, он заметил крохотный, помятый цветок. Нежный, синий колокольчик, пробившийся сквозь трещину в дощатом полу. Он взял цветочек, и на мгновение ему показалось, что он увидел в этом маленьком, хрупком создании – такую же хрупкую и нежную надежду. Надежду, которую он так отчаянно искал в этом мире, собранном из осколков, в этом мире, где единственным теплом была холодная, бесстрастная луна, пробивающаяся в их маленький, безнадежный дом. Но эта надежда была такой же хрупкой, как этот маленький цветок, и Серафим понимал, что она может легко погибнуть в этом мире, полном бурь и жестокости. Он бережно спрятал колокольчик в карман своей рваной рубашки, чувствуя, как в его маленьком сердце, забитом страхом и болью, вдруг мелькнула тонкая, почти незаметная ниточка света. Он стал заботиться и о цветочке. Ему было жалко колокольчик. «Если меня не спасти, то спасу колокольчик. Он нуждается в заботе, любви больше, чем я. У него нет никого. Так грустно… Он совсем один. Никто его не пожалеет… Я ему дам заботу и любовь… Пожалею и поддержу!» – думал Серафим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.