Владимир Ераносян
ВИГИЛАНТ

Глава 1. Пролог

Сюжет романа основан на реальных событиях и разворачивается в рамках узнаваемого исторического фона. Однако, ряд персонажей, а так же локации, действия, поступки и часть событий вымышлены для придания повествованию художественного эффекта.

Вигилант – самозваный борец с преступностью, объявляющий преступникам войну самовольно и по собственному разумению, не взирая на действующий закон… (примечание автора)

Все началось с чувства вины, которое заглушил в себе маленький Сава. Оно жгло его изнутри почти четыре года. До конца Сава себя так и не простил. Но получилось перенаправить гнев. Это было труднее всего.

И вышло так не благодаря усилию воли, а в результате детального осмысления того, что произошло в роковую для его судьбы дату и дальше, после нее, в его жизни. Он перекроил гнетущее чувство внутри себя в обвинения «истинно виновным».

Ему полегчало, когда он вынес свой приговор, исполнение которого превратилось в самоцель.

Когда у человека есть цель, ему становится легче, как бы трудно ему не приходилось. Даже если это совсем маленький человечек.

«Неминуемая и воистину справедливая вендетта» не подлежала обжалованию.

С малых лет и всю свою жизнь Сава вынашивал план справедливой мести. Алгоритм отпечатался в его сознании четкими пунктами, без копий и факсимиле. Словно начертанное ветхозаветной таинственной рукой во время пира царя Валтасара пророчество о том, что дни узурпатора и тирана сочтены, а до падения Вавилона осталась лишь ночь!

План зафиксировался намертво и только в оригинале, как наскальная фреска камнетеса, тренировавшегося на скалах лишь для того, чтобы выдолбить буквы на надгробиях врагов.

Сава не только представлял расправы, но и готовил себя к их осуществлению. А жизнь в нужде, безденежье, изоляция от обычного социума, позволила мальчику, а затем и подростку, развить в себе особые таланты, даровала изобретательность и нужные компетенции. Он научился не просто выживать, но «вершить правосудие» и при этом оставаться долгое время чистым для закона.

Иногда, особенно в начале пути, Сава конечно же попадался правоохранителям, но особая магия, рождаемая сочувствием к тогда еще наивному отроку, оставляла его на воле.

Его неуязвимость не выглядела везением. Сава с детства не боялся заточения. Напротив, он хотел оказаться в этом замкнутом мире, из которого нет выхода. Вместо брата, вместо папы, вместо мамы… Он хотел бы пережить все то, что перенесли они.

Но разве может человек обратить вспять то, что произошло помимо его воли… Разве способен он оградить от беды близкого и любимого, ведь он не всемогущ.

Еще мальчиком он каждый раз представлял, как именно он накажет, а вернее даже убьет преступников и всех причастных к трагедии его семьи. Он бы сделал это в любую секунду, не раздумывая и не щадя живота. Даже если бы он умер после этого, то «почил бы в бозе» счастливым, умиротворенным и в светлой, несбыточной наяву надежде увидеть свою семью вновь: обнять брата, прижаться к отцовской руке и ощутить материнское прикосновение. Не в проблеске вернувшегося на мгновение сознания, а в спокойном и долгом выражении материнской любви.

Месть ждала своего дня, снабжая «повара» ингредиентами, указывая путь и формируя характер. Она ждала своего часа.

Тогда, в силу возраста, Сава мог не справиться со взрослыми и могущественными людьми. Будучи ребенком он боялся… Ведь Саве исполнилось двенадцать, когда родился в его голове план. Он созрел, удобренный словно семя на благодатной почве, жаждущей солнца и влаги.

Произошло это исходя из внутренней потребности, но и благодаря импульсу извне, поданному его первой любовью. Хотя об этом чуть позднее.

А пока читателю предстоит узнать одну драматическую историю.

Сама судьба, необратимый маховик Фатума, как покажется многим, сделала из вполне себе обычного мальчика чудовищного и безжалостного монстра.

Но и здесь мнения разделятся, ибо для другой половины моих читателей личность Савелия Гораева предстанет магнетически притягательной и весьма привлекательной.

Решать вам, да и я до конца не определился, кто же он, мой герой – исчадие ада или ангел, спустившийся на землю с мечом для сурового судилища и яростного отмщения. Явился ли он дабы утолить праведный гнев либо прибыл вкусить запретный плод абсолютной власти, чтобы противопоставить ее государственной машине.

Человек действия и невероятной решимости не рождается вот так, сразу и бесповоротно. Людям присущи слабости и сомнения.

Становление палача, «вигиланта», не доверяющего казнь никому кроме себя, наделившего самого себя полномочиями следователя, правом неподкупного судьи и функциями расстрельной команды происходит под воздействием обстоятельств и происшествий, коих нормальный сострадательный человек и врагу не пожелает.

Метаморфоза, избавившая Саву от чувства вины, случилась не вдруг. Его дух созрел для реализации просчитанной программы, когда позволил жизненный опыт и знания.

Потребовалось несколько лет, прежде чем наступил момент, когда Сава понял, кому именно он должен предъявить обвинения и обязательно отомстить, и кто действительно виноват в том, что случилось в то злополучное утро…

Глава 2. Побочный эффект

Перед тем, как мы окажемся в настоящем, мой созерцательный и вдумчивый читатель, вернемся ненадолго в давнее прошлое, в допубертатный период нашего героя.

Однако, упомянем перед основным повествованием, что волею жестокой судьбы Сава в восьмилетнем возрасте оказался в детском доме – самом заурядном заведении для полных сирот, ну и для детей, нуждающихся в государственном попечении вследствие отказа государства их биологическим папам и мамам в родительских правах.

Распорядок в учреждении подобного типа немногим отличался от армейского быта, благо – режим дня при наличии смекалки можно было обходить, сокращая время утренней зарядки и гигиенических процедур, и при этом продлевая себе час «тихого чтения».

А вместо прилежного выполнения домашнего задания можно было «героически» умыкнуть с друзьями – Генкой и Варей – в «шхеру» под лестницей и прислониться к теплой батарее.

Топили в детдоме плохо, если не сказать – отвратительно. Вода из кранов после того, как в подвале лопнула прогнившая водопроводная труба, текла ледяная до поздней весны.

Местечко у батареи было не резиновым – поэтому облюбовали эту «теплую точку» не то, чтобы самые смышленые и взрослые, скорее – самые шустрые. У старших то детей имелись вторые одеяла…

А ночью, когда сторож сопел в своей коморке , можно было незаметно и без лишнего шороха пробраться в «святая святых» – на самую кухню, и спереть там пару картошин, чтобы не вызвать никаких подозрений.

А потом пожарить их на сковороде и слопать за обе щеки хрустящий деликатес, который проглатывался и без лука как сущая «вкусняшка», а с голодухи – так почти без пережевывания. Ну, а после, конечно же, «замести следы»: «похоронить» лушпайки от картофеля на «кладбище мусора» с тыльной стороны детского дома, отскоблить сковороду и аккуратно повесить ее на крючок, как ни в чем не бывало.

Кто научился выживать в подобных заведениях, тому не страшна жизнь за забором…

В двенадцать пришла и первая любовь – Варюша, рыжеволосая бестия с голубыми глазами и со вполне сформировавшимся девичьим бюстом. Ее волосы! Цветом как у мамы, до того, как она поседела!

Варя была старше на целый год. Совсем взрослая и очень умная. Начитанная не по годам.

Если б ни она, Сава не раскрыл бы своей первой книги об Эдмоне Дантесе и негодяях, упрятавших капитана «Фараона» в замок Иф. Так и варился бы Сава в соку своих тяжких воспоминаний, не умея сформулировать мысль. Если б не Варька, кто бы наставил его на верный путь?…

Библиотечные книги были мало востребованы. Эти пыльные полки м потрепанными изданиями были безраздельной вотчиной Варвары Карелиной. Однажды у батареи она прочитала Саве своим нежным голосом отрывок из стихотворения Пушкина «Из Пиндемонти»:

Служить и угождать……Иная, лучшая, потребна мне свобода: Зависеть от царя, зависеть от народа – Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому Отчета не давать, себе лишь самому

– Как же красиво написано! – прервала декларирование бессмертного текста Варя, – Никому не подчиняться! Не пресмыкаться ни перед кем! Только себе угождать!

– Варь, ты такая… – его глаза сверкали.

– Красивая? Я знаю. – улыбалась она. – Жалко, что ты мал еще! Но ты симпатичный смугляш и кареглаз, длинношеий как благородный лебедь! Ты хоть в курсе, что лебеди моногамны и выбирают пару раз и на всю жизнь?

– То же отец рассказывал про волков. – вспомнил вслух мальчик. – Если волчица умирает, то волк не ищет ей замену, и до последнего вздоха живет один. Даже если это самый сильный самец. Даже если это вожак стаи! Он просто тоскует и все. Не отнимает самку у менее сильных волков стаи… Просто превращается в одиночку.

– Жалко волка… А ты казался несмышленышем! – удивилась Варя громко, а затем вдруг игриво прошептала, – Дай я тебя поцелую, в щечку… И не спорь со мной.

Она поцеловала Саву, и из его живота наружу взметнулся целый рой бабочек. Ему показалось, что он их даже разглядел, и крылья их мерцали перед глазами серебристыми вспышками. До тех пор пока не превратились в исчезающих мошек.

– Вот вырастешь, и мы поженимся! – пообещала Варя, как только он очнулся от блаженного обморока, – Так уж и быть, выйду за тебя замуж, хоть ты и не просил меня об этом. В случае с тобой нужно брать инициативу в свои руки, иначе от тебя ничего не дождешься!

– Мне же вроде бы рано еще об этом думать? – поинтересовался неуверенный Сава.

– То есть о мести тебе думать, значит, не рано, а о верной соратнице рано? – поспорила Варя. – Я ведь знаю, что у тебя на душе.

– Генка рассказал?! Предатель. – надул губы Сава, скрипя зубами, и на его скулах заиграли желваки.

– Да причем здесь Генка!? – возмутилась Варя, – У тебя на лице все написано. Признавайся, ты ведь хочешь отомстить за отца и за братика?

– И за маму… – опустил глаза Сава.

– Ну вот. – посмотрела на мальчика со всей серьезностью быстро повзрослевшей особы Варвара, – Мне вот мстить, к примеру, некому. Мои родители сами себя угробили. Зеленый змий их придушил, слышал, что про такого?

Сава про такого не слышал.

– Вот ты помнишь отца и любишь его. – объяснила рассудительная Варвара, – Он рассказывал тебе разные истории. Про волков, к примеру. А мои только и делали, что искали «бутыль и закусь», а иногда и без «закуси». Хотя я не злюсь на них, я простила. Если б не их деградация, я не полюбила бы книги! Хотя, что я тут вру тебе, конечно же, злюсь. Пагубное пристрастие забрало у меня их. Смотри, не ведись на Генку. А-то привьет тебе свою пагубную привычку и начнешь смолить как паровоз! Кстати, не вздумай пристраститься к курению и не ведись на сбор бычков для старших пацанов! Не превращайся в шестерку! Умей сказать «нет»! Побьют, но уважать будут, если не пискнешь и не настучишь директрисе. Пусть губят свое здоровье. Тебе оно понадобится для иного!

– Я не собираюсь бычки собирать и сигареты для них стрелять. – опустил глаза Сава, вспомнив, как его заставляли делать ровно то, о чем сейчас говорила Варя.

– Ладно, не суть. – не стала углубляться в расследование Варя, – Вот что ты делаешь, чтобы отомстить? Как ты готовишься к вендетте?

Сава замялся в ступоре, он не знал значения слова «вендетта».

– Вот что нужно, чтобы осуществить задуманное? – продолжила юная прелестница, – План! У Эдмона Дантеса был план, вот что!

– У кого? У Дантеса? Какой план? – сыпал вопросами Сава.

– Ну ясное дело не у того Дантеса, который стрелял в Пушкина, а у совсем другого, графа Монте-Кристо! Ну, конечно же, план, а что же еще! – подтвердила Варвара, вспоминая книгу Александра Дюма, – Посвящая свою жизнь мести, ты должен стать беспощадным воином! Вот! Это главная заповедь и первая часть плана.

– И как им стать, воином? – захлопал глазами Сава, словно привороженный.

– Глупыш, сперва нужно понять, зачем люди становятся на путь войны. Основная масса-то вовсе не помышляет о мести. Мотивы-то совсем другие у большинства…

– Какие? – мальчуган впитывал как губка ценную информацию.

– Тут все очевидно: слава, нажива и власть! – выдала Варя залпом.

– Но мне не нужны слава, нажива и власть… – честно признался Сава.

– Ну и дурак! – невзначай оскорбила юного воздыхателя Варвара, – Без этого не достичь тебе главной твоей цели, того, что держит тебя на белом свете – мести ради справедливости! Понимаешь? Это же элементарно, глупый малыш: без известности, денег и команды единомышленников, которая беспрекословно тебе подчиняется, невозможно осуществить задуманное, не одолеть сильных мира сего, понятно тебе? А твои враги – на самом верху сидят, тебе до них не добраться иначе! Не имея денег и власти, ты будешь всю жизнь ишачить на других! Времени на месть просто не останется!

– Понятно… – грустно буркнул двенадцатилетний мальчуган, но спустя короткую паузу решительно произнес, – Значит, будет у меня все это, раз это нужно.

Услышав устаивающий ее ответ, Варя оторвалась от теплой батареи и резко встала, уставившись в упор на «будущего мужа» и критически оценивая его от головы до пят.

Она держала паузу ровно до тех пор, пока не отлип от батареи и сам Сава. Теперь они стояли напротив друг друга и минуты три смотрели глаза в глаза. Прервав молчание, Варя тихо сказала:

– Да, ты всего этого достигнешь, точно. Я тебя отсканировала сейчас. Вижу перспективу. У меня дар прорицательницы есть, как у мамы был, пока она его в стакане с водкой не растворила. Но тут есть еще одна загвоздка.

– Загвоздка? – не скрывая любопытства, внимал Сава.

– Именно. Когда человек получает все это, то забывает о своей сокровенной цели. Он просто наслаждается жизнью и все. Кайфует, понимаешь? Балдеет, словом.

– Это не про меня. Для меня повод жить – это отомстить. Я никогда не забуду… – выдохнул Сава.

– Ну, положим, ты не забудешь. А как же тогда другая опасность? Вернее целых три! Еще три капкана! – не отставала варя со своими предостережениями.

– Это еще какие капканы? – напрягся Сава.

– Побочный эффект. – отрезала она.

– Это как? – не постеснялся переспросить мальчик, хоть и боялся показаться глупым и не эрудированным. На сей раз он не знал ни слова «побочный», ни слова «эффект».

– Вместе со славой получишь завистников, разбогатеешь – столкнешься с теми, кто захочет поживиться за твой счет, а власть – это такая штука, ее не только уважают, но и презирают.

Сава на миг задумался. А потом произнес:

– Насчет власти – точно. Я ее сам презираю.

– Да, власть – это главный капкан! – по-взрослому, словно многоопытная исследовательница человеческих душ, изрекла тринадцатилетняя особа, – Вынесу тайком из библиотеки эту книжку специально для тебя. Это как руководство к действию, инструкция для начинающий мстителей! «Граф Монте-Кристо»… Ты, конечно же, ничего не слышал об этом романе? А он про тебя. Герой хотел отомстить за несправедливость. Но закончился роман печально. Месть не сделала его счастливым. Ведь она не предполагает прощения.

– Как можно простить уродов? – искренне не понял Сава.

– Он не простил не только уродов, но и любимую.

– Она его предала?

– Если я расскажу тебе все, ты не прочтешь! – заинтриговала Варя. – А любовь – это такой же капкан, как и власть!

– Слишком много капканов. Папа мой говорил, что волк, попав в капкан, скорее отгрызет себе лапу, чем попадется врагу. Но за совет спасибо. И за книжку тоже. Я ее обязательно прочитаю. И… я никогда не влюблюсь!

– Ты уже влюбился! – засмеялась Варя.

– В кого?! – взъерошился мальчик.

– В меня! – улыбнулась своей ослепительной улыбкой первая красавица детдома и побежала в сторону библиотеки. Она знала, как пролезть туда через шкаф с отодвигающейся стенкой – мебель в учреждении была весьма ветхая, а плотник стоил денег…

Глава 3. Селектор

Спустя три с половиной, а может быть целых четыре года – что являлось целой вечностью для маленького Савы – мальчик помнил все. Абсолютно все. Картина и позднее, когда он вырос и стал мужчиной, всегда отчетливо и детально рисовалась в сознании.

Стоило Саве закрыть глаза, и пережитый ужас представал перед ним вновь и вновь, проникая даже вглубь сновидений. Защитные функции организма, конечно притушили панические атаки и остановили сбои дыхания. Душевная травма никуда не исчезла, но сердце спустя годы билось все ровнее, словно отсчитывая время, приближающее к неминуемой справедливой развязке.

Лишь иногда он пробуждался в холодном поту, представляя, каково было брату там, в замкнутом пространстве, в этой проклятой трубе… Слезы выступали на глазах самопроизвольно. Комок подкатывал к горлу от возвращающегося чувства бессилия и безысходности.

Он ненавидел себя за слабость, и хотел остановить все разом, стать по-настоящему сильным и способным предотвратить беду, спасти всех…

Во сне ничего не выходило. Под рукой не оказывалась кирка, чтобы продырявить стальную трубу, откуда доносилась мольба…

Сварочная машина, стыкующая отрезок газопроводной магистрали, казалась чудовищным монстром, против которого не попрешь, ковш экскаватора загребал грунт и засыпал трубу вместе с замурованным братом вместо того, чтобы откапывать его. Грейдер равнял место и утрамбовывал его, чтобы не осталось никаких следов…

Тело Савы от этого проклятого грейдера во сне отбрасывал ветер, его спину секли ветви скрюченных елей, в глаза залетал песок. Всякий раз ноги вязли в глинистой почве, как назло размякшей от ливня.

А может запретить себе думать о прошлом, подчинить мысли воле, все забыть и остановить ад, ведь что это, если не ад?

Он пережил его и хотел все забыть. Но тогда пропадет смысл его жизни, никчемной без реализации плана, без вендетты.

Эти гнетущие воспоминания стали отправной точкой его новой жизненной установки, которая не позволила бы стереть тот день, как бы легко и безмятежно не стало после этого забвения.

…Тем весенним утром 1983 года, когда капельки росы сбегали по едва вылупившимся из почек сморщенным листикам, а трава была влажной и щекотала босые ноги сорванцов, все и случилось.

Саве было лишь восемь с небольшим, а его родному старшему братику Ахмату столько, сколько ему теперь – двенадцать.

Не стоит удивляться, что брат Савы был наречен кавказским именем. Их отец являлся чистокровным чеченцем – представителем гордого народа «нохчий». Отца звали Борз, что переводилось на русский как «волк».

Имя при рождении Борзу дано было грозное. Родители полагали, что судьбой суждено ему быть защитником семьи и продолжателем рода, что имел древние корни и входил в родоплеменной союз- тухкум Нохчмахкахой с родовой горой Бенойлам, живописной и величавой высотой, внушающей трепет и уважение горцам.

Будущему отцу Савы и Ахмата с детских лет внушали ненависть к имперским злодеяниям русских, рассказывали о депортации и беззакониях НКВД. О том как собрали в 1944-ом все чеченское население, посадили в товарняки и отправили на верную смерть и прозябание в голую казахскую степь, на далекую чужбину.

Седой отец, повидавший много горя, воспитывал Борза в строгости и настаивал, что жениться тот должен на чеченке из родового тейпа. Иначе никак, ведь после вышедшего в 1956-ом указа Президиума Верховного Совета СССР с мест спецпоселений вернулись далеко не все, и восстановление численности народа было делом каждого и всех.

Но Борз подвел родителей. Не потому что по характеру был мягким и покладистым человеком, не собирающимся устраивать патриархат в будущей семье, а потому что получив профессию рано упорхнул из семейного гнезда, влюбился и вскоре женился на иноверке, на русской.

Его не прокляли, но и не общались. Обида взяла верх над желанием увидеть первенца, нареченного Ахматом. Ну а после того, как второго ребенка по просьбе жены в честь погибшего в Великую Отечественную ее деда назвал Борз русским именем Савелий, отец Борза и знать больше не хотел родного сына.

Борз познакомился с Кристиной на прокладке газопроводной магистрали, куда прибывали специалисты-трубопрокладчики, сварщики, бульдозеристы, инженеры со всей страны.

«Огнегривая львица» пришла на его участок, прямо как повариха из фильма «Девчата» к бригадиру лесозаготовщиков. Хотя профессия у Кристины была такая, что и не выговорить – геологоразведчик.

Ухаживать Борз, уроженец гор, особо не мог. Инициативу взяла на себя Кристина, которой приглянулся статный парень высокого роста с гордым профилем и обжигающим взглядом.

А потом случился сильный ливень. До вагончиков далеко, в чистом поле укрыться можно было только с кабине бульдозериста. Он не осмелился приставать, проявил небывалый такт, что подкупило Кристину еще больше.

Подробности первых свиданий опустим. Были и цветы, и неловкие попытки Борза объясниться, а потом она дала обещание, что Борз заговорит по-русски без акцента, но предупредила, что для этого он должен взять репетитора замуж.

Так они и поступили. Свадьба была скромной. Из гостей – бригада трубопрокладчиков и парочка геологов. Жили счастливо и мирно. Кстати, когда определялись с именами детей, дабы уравновесить желания – сразу решили, что первенец будет наречен кавказским именем, а уж второй ребенок – русским.

Отец Ахмата и Савы вовсе не строил из себя непримиримого патриарха. Любя свою супругу искренне и верно Борз был далек от того, чтобы устраивать шариат в отдельно взятой смешанной семье. В ней правила любовь, а не ортодоксальный катехизис или мусульманская умма. Вера была здесь в душе, подкрепляя любовь благодарностью и надеждой на долгие лета счастья.

Так прошло двенадцать лет, сменяющих друг друга солнечных и ненастных сезонов, которые под крышей общего дома пронеслись, каждый по своему прекрасный, и достигли роковой даты, которая перечеркнула все одним махом.

В то утро Ахмат и Сава, не спросив разрешения у отца и мамы, побежали к трубе… Вернее к магистральным стальным трубам большого диаметра, обшитым битумно-резиновой изоляцией.

Там, в карьере кипели строительные работы, гремели моторы бульдозеров, и их ковши пересыпали целые горы грунта. Что может быть интереснее и любопытнее для сорванцов восьми и двенадцати лет!

Внутрь огромной трубы залез лишь Ахмат. Сава в последний момент испугался. Еще бы – там внутри беспросветная тьма! А его старший братик ничего не боялся!

А потом подъехал грузоподъемный кран, и Сава машинально спрятался под кустом, не издав ни звука.

Появившиеся словно из ниоткуда рабочие ловко накинули крюк на петлю хомута, и кран медленно потащил секцию на стыковку. Тянули аккуратно, но быстро.

Рабочих подгонял вспотевший бригадир, которому уже устроили нагоняй за нерасторопность. Важные «шишки» из столицы приехали в их глухомань – забытую Богом деревню в Суджанском районе Курской области. Аврал происходил из-за них.

Прибыли в том числе замминистра нефтяной и газовой промышленности Леонид Партко и проектировщики из «ЮжНИИгипрогаза».

В Москве ждали отчет по селекторной связи о том, что международный проект стартовал «без сучка и без задоринки»!

Церемония открытия вентиля с перерезанием красной ленты, как полагается, была намечена на полдень. Утренний дождик, одаривший свежестью местную растительность, был грибным.

Весеннее солнце еще не обдавало жаром и не плавило битум, но в обеденный перерыв уже доставляло немало неудобств гипертоникам и диабетикам, коих в составе делегации хватало. Нужно было успеть провести церемонию до обеда, чтобы в самую жару укрыться в прохладном зале с накрытыми столами. К тому же, все понимали, что в меню будут не только «Столичная», но и стерлядь, молодой поросенок и даже бутерброды с красной и черной икрой. Немцев хотели удивить русской щедростью.

Начальник участка Акимов, с лысиной в виде иудейской кипы на затылке и продырявленной картофелиной вместо носа, словно халдей с перекинутой через руку салфеткой услужливо улыбался пожелтевшими от курева зубами перед инспектирующей делегацией. А она уже поднималась на трибуну, выстроенную у компрессорной станции.

В двух шагах от сцены располагался символический вентиль, а перед ним натянута красная лента, перед которой на бархатной подушке лежали канцелярские ножницы.

Присутствующие на церемонии немецкие гости отличались твидовыми пиджаками и бабочками. Позади трибуны торчали флагштоки с государственным флагом СССР и флагом Федеративной Республики Германии, которая поставляла для магистрали трубы, крепкие и надежные – наши пока такие не выпускали.

– Ну, что там у тебя? – нетерпеливо вопрошал первый секретарь райкома, отставший от основного состава делегации, с недоверием поглядывая на начальника участка.

– Один стык! Последняя секция. Сварка идет, товарищ первый секретарь райкома!

– Смотри у меня. Чтобы к без десяти двенадцать доложил, шельма! А то с меня замминистра шкуру снимет! У него знаешь, связи какие!? Но до этого я с тебя успею шкуру сдернуть!

Догнав московских «варягов» и немецких гостей из консорциума промышленников, которые вопреки принципам блокад, байкотов и эмбарго, сопутствующим «холодной войне», заключили договор с Советами, первый секретарь райкома вытянулся в струнку перед замминистра, залетными партийными бонза и немцами и щелкнул каблуками, словно перед гитлеровскими генералами. Сделал он это машинально, зная, как немчуру обхаживают.

– На селекторной связи будет председатель КГБ, вы уж не подведите. Вентиль ровно в полдень провернуть надо, чтоб людей не задерживать. – сказал заместитель министра Партко, и похлопал местного партийного «князька» по плечу.

– Будет сделано! Товарищ замминистра, Леонид Иваныч, разве ж мы без понятия! Последний отрезок сварен. Чуть остынет щас и пустим газ! Вернее – пустите!

– Вот и ладненько! Только не сглазь! – в шутку пожурил Партко заискивающего перед ним местечкового начальника. Замминистра пребывал в отличном настроении, зная, что в местном районо уже ждал банкет и расфуфыренные официантки из суджанского общепита.

Ему показали микрофон на стойке, но Партко предпочел громкоговоритель, посчитав, что с ним в руках он будет выглядеть колоритнее и казаться ближе к народу.

Народ под трибуной резонировал с «элитой»: резиновый сапоги, парусиновые штаны да рубашки с удлиненным воротником – почти у всех одинаковые. Чай не в универмагах и на ярмарках московских отоваривались, и уж тем более не в госторговских распределителях, где всемогущие товароведы обслуживали «партноменклатуру» – новую элиту взамен дворян, снесенных революцией.

Мегафон плевался словами, но менять рупор было уже поздно. Партко «толкал» речь, медленно и с расстановкой, поглядывая краем глаза на переводчика, чтоб тот успевал «шпрехать» с немцами.

– Товарищи! Мы стоим на пороге поистине исторического события! Вся страна и весь мир замерли в ожидании запуска газовой магистрали, проектная пропускная способность которой составит 32 миллиарда кубометров советского природного газа в год. Газопровод «Уренгой – Помары – Ужгород» построен под мудрым руководством генерального секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза Юрия Владимировича Андропова на кредиты западноевропейских и японских банков! Наш многонациональный рабочий класс совершил и совершает ежедневно трудовой подвиг! Энтузиазмом, трудолюбием и сознательностью наших рабочих и инженеров мы достигаем результата вместе с немецкими партнерами. Самолюбие американского дяди Сэма уязвлено! Европа не захотела плясать под дудку американского империализма! Мирное сосуществование государств с различным общественно-политическим строем достижимо, хоть этому и противодействуют заокеанские ястребы. Добрососедство и взаимная выгода – ключ для решения острых вопросов, связанных с идеологическими разногласиями. Официальная церемония пуска газопровода состоится во Франции через год. Но уже сейчас трубопровод пересек Уральских хребет и сотни рек, включая Обь, Волгу и Днепр. А скоро мы выйдем к Днепру и проложим газопровод по территории Украины. Там будет построено еще девять компрессорных станций, а всего на трассе газопровода их будет сорок две. Одну из них мы в торжественной обстановке и в присутствии наших германских партнеров и друзей тестируем уже сегодня. Это знаменательное событие запечатлеет всесоюзное телевидение. Работают все телекоммуникационные станции страны!

Закончив речь, Партко достал платок и аккуратно, словно губкой, высушил лоб от пота.

– Отличная речь, – кивнул в знак одобрения представитель КГБ майор Залогин и шепнул на ухо руководителю делегации, – Может пора ленту резать. Или немцам дадим сказать?

– Не стоит. – перестраховался Партко, – Мало ли, еще не то брякнут. Вы ж должны доложить по селекторной связи, что все в ажуре.

– Вы правы, Леонид Иванович. Сейчас, только соединюсь по симплексу с радистом на точке, там на всякий случай выставили взвод оцепления. Ну, а после тогда я мигом в контору, доложу в Москву по своей линии, что мы готовы и в добрый путь…

Дело было политической важности. Сам Юрий Владимирович Андропов держал руку на пульсе…

Метрах в ста от склейки крайнего участка солдаты устроили перекур. Радист по приказу замкомвзвода передал сигнал по УКВ-159 на компрессорную станцию, бодро отчитавшись, что стыковка благополучно завершена. Связист готов был сложить антенну, оборудование и наушники обратно в ранец и «стрельнуть» сигарету для себя.

Глава 4. Труба

Сава знал, что Ахмат в той трубе. Но опомнился он ни сразу. Там, вдалеке орудовали сварщики – их подгоняли.

Ахмат ни разу не пискнул. Он надеялся выскользнуть из замкнутого пространства, как только кран опустит секцию на землю. Но свет исчез сперва с одной стороны, а затем с другой… Мальчик оказался в кромешной тьме, и только тогда осознал, что находится в ловушке.

Снаружи еще слышались голоса, стучали молотки и трещал сварочный аппарат. Рабочие в суматохе и какофонии из работающих моторов и специфическго тезауруса работяг с громким матом через слова «вира», «майна» и «кантуй», не слышали как внутри бился мальчуган, как стучал он своими кулаками по трубе, сбивая кости в кровь.

Здесь Сава совершил ту самую ошибку, за которую проклял себя всем своим детским сердцем: он не побежал к рабочим, заживо замуровывающим его брата. Он побежал к отцу, не смотря на невероятный страх перед ним.

«Папа поможет. Надо лишь успеть, чтобы Ахмат не задохнулся в этой чертовой трубе!»

Пусть папа поругает, пусть отец побьет, наорет, лишит сладостей. Хоть на год! Лишь бы все это быстрее закончилось, и они с братом снова оказались рядом с мамой. А он… Он больше не будет так себя вести, не слушаться родителей, будет заранее внимать всем предупреждениям и не проверять все личным опытом. Он никогда больше не будет искать приключений в траншеях и заброшенных руинах, на мусорках и в грудах металлолома, в кабинах кранов и в бульдозерных ковшах… Честное слово!

Запыхавшийся Сава добежал до вагончика, где временно обитала рабочая семья.

– Папа! – кричал Сава, – Папа!

– Что случилось!? – первой выбежала мать.

– Ахмат в трубе! Ее заварили. Ахмат там, внутри трубы! – паниковал мальчуган.

Было не до расспросов. Пока мать вытирала слезы младшего, Борз надел сапоги и ринулся к своему бульдозеру. Он завел его и поднял ковш, чтобы было легче преодолеть овраги.

– Ну-ка, прыгай в кабину! – позвал от Саву, – Покажешь место.

Сава указывал путь. Как только вдалеке показались сварщики, уже снявшие шлемы, мальчик заорал во все горло:

– Он в той трубе! Папа, папочка, Ахмат там.

Не размышляя ни секунды, отец сбавил ход и приказал сыну выпрыгнуть из кабины. Сава подчинился. Дальше все происходило, как в зарубежном боевике.

Солдаты оцепления опешили, когда увидели, что бульдозер не остановился, а попер на максимальной скорости на только что «сшитую» трубу.

– Стой! Стой! Куда прешь! – орал замкомзвода, – Стой! Стрелять буду!

Борз целился в стык, опуская ковш. Подъехав к трубе он опустил его и поддел. Поднимал аккуратно, мало ли – а вдруг Ахмат прямо у шва.

…Ленту перерезал замминистра и почетные немецкие гости. Духовой оркестр, сотканный из трех подвыпивших музыкантов с потертыми трубой, тромбоном, но зато новехоньким барабаном с блестящей на солнце тарелкой, сыграл туш. Правда, мелодия странным образом напомнила похоронный марш, но отличить фанфары от печальных нот в преддверии банкета присутствующим было трудно.

Партко хотел было прокрутить вентиль, но увидел машущего руками начальника участка, лицо которого покрылось испаринами, а нос, и так похожий на перезрелую морщинистую картофелину, распух словно его облили кипятком.

– Что там еще? – глянул он на кагэбэшника.

Тот уже спускался вниз к очумевшему прорабу.

– Там это, – язык начальника участка заплетался. – Поступил сигнал, что на трубу, это…

– Что ты мелишь? Я только что по рации получил доклад и передал в Москву! Сорвать решил мероприятие, гнида!? Нары по тебе плачут.

– Я это… – начальник участка терял сознание. Солнце поднялось до зенита, и он закатил глаза, ища поддержки на небесах, хотя ранее не проявлял никакого интереса к религии. – Там вроде как в трубе пацан какой-то…

Спецслужбист нисколько не пожалел упавшего в обморок распорядителя работяг, лишь приказал его унести подальше от глаз немецкой аудитории. Сам же повернулся к Партко и поднял большой палец у верху, мол, все держит под контролем…

– Что там такое, Мирон Пантелеевич? – занервничал замминистра, держащий руку на вентиле, когда майор КГБ Залогин поднялся на трибуну.

– Похоже, провокация. Действуем по плану. – сообщил он доверительно, словно другу по несчастью. – Москва уже получила информацию, а с провокацией мы разберемся. После.

– Я на себя брать ответственность о срыве мероприятия не собираюсь ни перед министром, ни перед вашим ведомством, ни тем более перед Генсеком. – твердо, но почти шепотом и одновременно улыбаясь, чтобы не выдать свое волнение перед немцами после столь жизнеутверждающей речи сказал Партко.

– Мы в одной лодке, Леонид Иваныч, если что – головы полетят у обоих. Эта гнида плешивая сказал, что в трубе якобы какой-то пацан.

– Внутри?!

– Перед тем как в обморок упал, так и сказал.

– Мы не можем остановить все из-за какого-то сопляка, за которым не уследили его родители. Дело имеет политический резонанс, весь мир смотрит. Ведь так?

– Согласен, – решительно произнес Залогин, – Проверните вентиль и улыбайтесь не только немцам, но и на камеру. Это будет в эфире сегодня. Давайте, без суеты. На банкете обговорим дальнейшие действия.

… Предупредительные выстрелы вверх не остановили отца. Из выкорчеванной ковшом трубы доносился детский голосок. Ахмат карабкался к свету в горку – благо, наклон был небольшим. Подошвы сандаль скользили, но уже было не так страшно.

Борза сбили с ног и ударили прикладом по голове, не дав добежать до отверстия.

После поворота вентиля газ под давлением быстро достиг участка. Головка мальчугана уже показалась изнутри. Он задыхался от едкого запаха. Напор увеличивался и струя газа вырвалась на волю.

Визуально ее невозможно было заметить. Если бы не сигарета в зубах одного из срочников, который смотрел на все происходящее отстраненно, и даже при задержании бульдозериста не проявил особой инициативы, потому что не докурил. Это была последняя в его жизни сигарета.

Взрыв был огромной мощности. Он унес жизни Ахмата и двух стоящих рядом солдат. Еще семеро получили ожоги различной степени тяжести.

Борз с проломленным черепом узнает о гибели сына, когда очнется. Саву отбросило волной, но он не пострадал. Его принесут домой матери, живого и почти невредимого, если не считать пару ссадин.

Глава 5. Разлучение

Через несколько недель Кристина, поседевшая в миг мать Савы, в одночасье потерявшая сына и мужа, убрала икону с полки вагончика – во время беременности старшим сыном этот культовый православный атрибут для молитвы ей позволил иметь на виду супруг.

Икона всегда стояла в углу, каким бы неприхотливом и по-рабочему аскетичным не было их жилище. Она аккуратно ставила ее всякий раз после частого переезда. Теперь Кристина убрала икону в чемодан, потому что перестала молиться, после того, как ей не отдали тело… Тело ее Ахмата.

Руководство посчитало, что открытые похороны обезображенных ожогами, фактически обугленных останков ребенка, политически нецелесообразны и могут иметь негативный резонанс, в том числе международный.

Дело о «террористе Гараеве» взяли под контроль в центральном аппарате КГБ и расследовали в ускоренном режиме. Апелляции после скорого на расправу суда не подавались, так как адвокат «чеченскому сепаратисту» был назначен соответствующий приговору, который не подлежал обжалованию. Прямо из СИЗО Гараева отправили по этапу в Пермский край, в Соликамск, в зону строгого режима «Белый лебедь», на 15 лет.

Статья была «расстрельная», но «группу лиц, действовавших по предварительному сговору, и создание террористической организации» подсудимому не «пришили», как и госизмену и действия в интересах иностранной разведки. Обстоятельства учли – «террорист-одиночка» потерял сына.

Словом «доказали вину» благодаря состряпанным свидетельским показаниям начальника участка Акимова, который пару раз терял сознание во время допросов, но все же «накалякал» дрожащей рукой под диктовку майора Залогина клевету о том, что Борз подстрекал рабочих к восстанию накануне церемонии запуска газопровода. Написал и подписал, поверивший в обещание, что подсудимому и по сути невиновному чеченцу «впаяют» по минимуму.

– А не подпишешь, то сам сядешь! – угроза в устах московского кагэбэшника не выглядела блефом.

Конфуз на церемонии имел последствия для Леонида Ивановича Партко. Он вроде бы действовал согласно всем инструкциям и постарался не осрамить Союз перед европейскими промышленниками, но взрыв никуда не делся, и его всполохи докатились до Берлина. А там за дело взялись борзописцы из ангажированных Вашингтоном СМИ, которые намекали на детский труп в трубе и жертвы среди солдат оцепления, хотя не могли представить ни одного факта за отсутствием улик, фотографий скорбящих матерей или надгробий на кладбищах.

Погибший ведь обладает телом, которое должно быть «упаковано» в соответствующий размеру гроб. Педантичные немецкие бюргеры не поверят в «газетную утку» без тела, а оно исчезло, словно его и не было никогда.

Но нет дыма без огня… А огонь-то после взрыва потока был нешуточный! Странно было и то, что ни о каких пострадавших в советской партийной печати не сообщалось, хотя какие тут странности. Напротив, все было закономерно.

Майор Залогин перестраховался и указал в донесении, что Партко хоть и действовал безукоризненно, но само министерство, которое он представляет, не удосужилось проверить кадровый состав рабочих на столь важном участке магистрали, допустив непростительную халатность.

Спустя некоторое время Партко все же убрали из Москвы, от греха подальше – журналисты западных СМИ не успокаивались. Замминистра по-тихому перевели «на землю». И вроде как с повышением – на самостоятельный участок работы, на Украину – контролировать стройку оставшихся компрессорных станций, которые вели газопровод к границе. Как он не упирался ногами, а ехать в Киев пришлось.

Залогину же присвоили подполковника за оперативное раскрытие политического дела по горячим следам и вручили госнаграду. Словом, пошел на повышение.

Кристина почти год обивала пороги различных учреждений от адвокатских коллегий до судей, чиновников и тюремного начальства.

До Москвы дошло, что «жена осужденного террориста» проявляет весьма недопустимую активность в поиске «так называемой правды».

– Так ее ноги и до Американского посольства доведут. Больно прыткая! – испугались на Лубянке. Но перед тем как принять окончательное решение по гражданке Гараевой, ее вызвали в Москву и даже оплатили проездные билеты.

Встретили на вокзале и привезли к зданию, перед которым величаво возвышался монумент Феликсу Дзержинскому. Она приехала вместе с младшим сыном – оставить было не с кем.

Пока Сава сидел в длинном коридоре на скамейке перед дверью без таблички, маму завели в кабинет. Там произошло еще одно роковое событие. Кристина повела себя так, что ее действия нашли вызывающими и провокационными, интерпретировав как шантаж.

Хотя молодой следователь Рябов, которому поручили зафиксировать ее обращение, вел себя доброжелательно и даже предложил воды, наверх своему начальству он доложил сущую правду: гражданка Гараева угрожает разоблачением, утверждает, что муж невиновен и не просто просит пересмотреть дело на предмет амнистии, а требует оправдания, а перед оправданием немедленного свидания с мужем. Иначе…

– Иначе что?! – сморщился непосредственный начальник следователя полковник Евдокимов, —Что конкретно она собирается предпринять?

– Говорит, что выйдет на Красную площадь и объявит на весь мир, как мы отняли у нее ребенка и мужа. Так же говорит, что назначенный адвокат во время рассмотрения дела занял позицию следствия и фактически не защищал интересы подзащитного, а топил его и даже не соизволил направить апелляцию.

– Ишь ты, нахваталась! Пусть скажет спасибо, что адвокат вообще был! Какая апелляция в политических делах, ишь чего захотела! Наглая особа… – в сей момент Евдокимов пригубил чай и обжегся, после чего вызвал секретаршу. – Эльвира! Как такое может быть – подстаканник холодный, а чай кипяток!?

Не дождавшись ответа от перепуганной сотрудницы, начальник попросил принести дело Борза Гараева. Листал недолго и вывод сделал скоропалительный.

– Партко в деле фигурирует. И Залогин. Этот вообще перспективный проныра, того и глядишь меня переплюнет. Уважаемые люди. Свидетели есть, что чечен умом тронулся и призывал к бунту! А что ребенок погиб – сам виноват!

– Матери тело не отдали для захоронения, товарищ полковник. Тут любой свихнется. – опустил глаза лейтенант.

– Ты тут сердобольного из себя не строй, летеха! – отчитал и его как только что секретаршу начальник, – Знаешь, зачем подстаканник вот этот мельхиоровый со щитом и мечом? В чем его функция и предназначение? А чтоб горячее не обожгло, чтоб скрыть правду-то. Это как саркофаг, что тайну скрывает. И к чему нам прошлое ворошить и давать повод Западу раздуть это дело. Вот амнистируют этого террориста в связи со смертью Андропова и что? Если жена его на Красную площадь собралась, то муженек-то резвее будет! Тот без оглядки народное добро крушить готов!

– Да вроде сына спасал. Не все там в этом деле чисто, товарищ полковник. – мялся лейтенант.

– То есть мне предлагаешь бодаться с Залогиным? Врага себе нажить? А я вот вижу тут одну шайку-лейку! – заорал Евдокимов, – Совсем тронулась головой! Если тебя разжалобила, причем странным способом – угрозами! То и других сможет! Я сам с ней поговорю.

Пройдя мимо ребенка, сидящего на скамейке перед дверью, полковник не обратил на него внимания. Зайдя в кабинет и увидев супругу осужденного начальник грубо спросил:

– Это вы, значит, супруга террориста Гараева? И как мне сообщили, приехали права качать?

– Какие уж тут права? – встала убитая горем женщина, – Мой сын сгинул словно и не было его никогда. А мужа моего объявили террористом, чтоб ответственность с себя снять за умышленное убийство невинного дитя…

– Да тут террористическая ячейка, вы, похоже, одного поля ягодки! – вслух возмутился Евдокимов, – Подстилка ты чеченская!

На этой фразе Кристина вскипела так, словно и сама была кавказских кровей. Налитый ей лейтенантом стакан холодной воды был единственным ее оружием для спонтанной защиты чести. Она плеснула водой в лицо сквернослова, и вода эта показалась Евдокимову кипятком, еще жарче, чем тот, которым он обжег язык в своем кабинете.

– Никуда не выпускать эту тварь! – приказал полковник подчиненному, а сам вылетел как ошпаренный и снова пронесся мимо Савы, опять не заметив перепуганного ребенка.

Спустя минуту он вызвал специально обученную команду «санитаров», накачавших Кристину седативными средствами. Путь у мамы Савы был после этого разговора был только один – в психиатрическую лечебницу номер 1 на Загородном шоссе, носящую имя Петра Кащенко. Туда могли упрятать любого: и психически больного, и диссидента, и искателя правосудия, взывающего к чести и справедливости, требующего расследования или дорасследования в связи со вновь открывшимися обстоятельствами, реабилитации или здравого смысла, сошедшего с ума от горя или не в меру раздраженного страной и чиновниками. Полковник Евдокимов посчитал, что Кристине Гараевой именно там место.

– А мальца куда, товарищ полковник, – спросил лейтенант.

– Определите в детский дом, коль родственники невменяемы и лишены родительских прав.

Сава хлопал глазами, когда лейтенант по приказу полковника привез его в приют, задним числом оформив документы во всех надзорных органах и учреждениях опеки.

Мама говорила, что скоро у него день рождения, девять лет, и что она обязательно добьется свидания с папой, что они все вместе съедят торт-бисквит, который мама испечет к празднику!

– А где моя мама? – спросил мальчик.

Лейтенант Рябов вздохнул и ничего не ответил. Он не снимал с себя части вины за происшедшее, но считал себя настолько ничтожным винтиком беспощадной машины репрессий, что самостоятельно ограничил себя в правах возражать и противостоять неизбежному.

Все кругом молчали и ничего не объясняли.

Саве выделили койку и показали тумбочку для личных вещей, которых у него не было. Он заснул быстро, потому что очень устал. Ему не приснился сон, зато в дреме отчетливо повторился последний разговор с мамой в плацкарте.

Когда Сава ехал в поезде в Москву, мама говорила ему тихо на ухо, что с папой обошлись как с животным, что она этого так не оставит, что адвокат на судебном заседании ограничился молчаливым присутствием, а она молчать не станет. Она уже говорила это во всех кабинетах всем начальникам подряд. Бес толку!

Ей некому было больше это говорить кроме младшего сына. Только он слушал маму и верил каждому ее слову, потому что знал, что его мама никогда не обманывает.

Она обязательно обжалует приговор, чего бы ей это не стоили и сколько бы времени не заняло!

Наверное, у мамы что-то не получилось, пока не получилось. Но не может же быть, что он потерял и ее!? Что их разлучили навеки, и он никогда больше ее не увидит!? Его мама самая сильная – она победит этих злых дядь и вернется! Но сначала вытащит папу, который ни в чем не виноват, а только спасал братика… Братика, которого должен был спасти он – нужно было только подбежать к рабочим и сказать им, что Ахмат случайно залез в трубу…

Глава 6. Бэтмэн

Ему и Генке было по четырнадцать, когда Варя раздобыла где-то VHS-кассету с фильмом «Бэтмэн».

«Видик» стоял в кабинете директрисы. Столь роскошный атрибут того времени не вписывался в убогий интерьер казенного офиса с проеденным молью блеклым ковром и допотопным сейфом, но директор приюта Ирина Николаевна Воронцова имела весьма серьезных покровителей и проворачивала с ними «темные делишки». Так что и видеомагнитофон, и телевизор японского производства здесь вполне предсказуемо диссонировали с советским канцелярским стилем времен упадка СССР и зарождения капиталистических отношений.

Варя знала, как проникнуть не только в библиотеку, но и в эту страшную канцелярию, за дверью которой на полках пылились личные дела детей, хотя самые важные для себя документы Воронцова, конечно же, прятала в сейфе.

Откуда директрисе было знать, что по ночам кабинет превращался в личный кинозал ее непослушных подопечных. Приютские обитатели в свои детские годы уже многое повидали, но все же побаивались строгой начальнцы и ее церберов в лице воспитателей. Хотя напугать троицу с неформальным лидерством бойкой Варбши наказанием за очевидное нарушение режима с проникновением в «тайные закрома» явилось бы тщетной попыткой усмирить бесенка.

Проникнув в логово директрисы, становившееся по ночам кинозалом, гораздо более «крутым», чем любой видеосалон в обшарпанном подвале или забегаловке общепита, они чувствовали себя единым целым, командой, да что там – сплоченной бандой.

На дворе стоял 1989 год – время хаоса и разброда, начало распада великой страны, пробуждение цеховиков и царство кооператоров. Юные сердца не могли надышаться духом свободы и верили в то, что вместе смогут преодолеть любые преграды и победить любых негодяев. Они стали сообществом и пребывали в счастливом беззаботном состоянии, не смотря лишения, казенные стены и отсутствие поддержки. Они сплотились, как «три мушкетера» – и эту книгу Варя тоже заставила прочесть и Генку, и Саву.

Им никто не мешал, и тем более глухой сторож Терентич, во фляжке которого всегда была какая-то бодяга – он сам называл ее «травяной настойкой от печени». Суррогатный алкогольный напиток усыплял его примерно в полночь. Тогда и наступало время «сеанса».

Фильм дети пересматривали раз за разом. Сава вместе с Варей разучил все диалоги картины, дрожь брала и при прослушивании саундтрека.

Главный отрицательный персонаж Джокер уничтожал произведения искусства под трек Принса «Партимэн». Нельзя было не пританцовывать под этот зажигательный фанк, не смотря на ассоциацию музыки со злодеем Джокером.

Но харизма главного протагониста была вне конкуренции. Главный герой, борец с преступностью Бэтмэн ненавидел коррупцию в полиции и наделил сам себя правом заменить не справляющихся со своими обязанностями полицейских, стать вершителем правосудия в мрачном Готеме…

Когда девушка Брюса Уэйна, ведущего двойную жизнь, спрашивала мстителя: «Почему ты меня не подпускаешь, объясни?», Сава и Варя заливались слезами, не сдерживаясь.

Герой, ставший сиротой после гибели обоих родителей, возмужав, принял на себя тяжелое бремя. Он отвечал своей Вики:

– Ты уже со мной…

– Я полюбила тебя, как только увидела, но я не знаю , что и думать… Я сбита с толку, – шептала ему Вики Вэйл.

– Иногда я сам ничего не понимаю, но я должен кое-то сделать. – отвечал он.

– Зачем? – вопрошала любимая.

– Потому что больше некому. Я пытался от этого уйти, но не смог. Дело в том, что наш мир не совершенен. – отвечал Бэтмэн, и из его уст раздавалось ровно то, что чувствовал Сава Гараев.

– Но он никогда не изменится! – обнимала его Вики, но понимала, что никакие объятия не смогут сдержать человека, сознательно избравшего такой путь. Его миссия благородна и его выбор бескомпромиссен – не только отомстить, но и спасти тех, кто нуждается в защите, всех обездоленных и терпящих несправедливость.

По впечатлениям для Савы это было нечто! По уровню эмоционального воздействия яркие образы блокбастера оказали на него воздействие, сопоставимое с реакцией на «Графа Монте-Кристо».

А после просмотров они делились планами и признавались в мечтах.

– Нашла в нашей библиотеке русско-испанский словарь. Буду учить испанский! – похвасталась Варя.

– А зачем он нужен? – искренне недоумевал Генка.

– Ну вот у тебя какие планы на жизнь? Про Савку я знаю, он пока мать из психушки не заберет и отца не освободит – не успокоится. Ему есть смысл тут быть. А тебя что тут держит? Отец в Афгане погиб, а мать – наркоманка. Передозировка – все равно, что суицид. По факту бросила тебя мать, променяла на иглу, точно так же как меня променяли на бутылку!

– Зачем ты так? – обиделся вместо друга Сава. На самом деле жить в окружении ребят, хлебнувших лиха, было чем-то вроде терапии и ухода от самокопания, но при этом чужая боль может вызывать сострадание только у того, кто понимает – каково это.

– Да нет, все правильно. Я на Варьку не в обиде. – надул губы Генка, – Права она, и на маму свою я злюсь. Хоть и понимаю, что она слабая у меня была. Те, кто наркотики ей толкнул, чтоб горе заглушить от потери папки, они совсем другие планы имели – обчистить нас до нитки. Так мы сперва без квартир остались – она ее им за дозу отписала, так они ее и убили, чтоб свидетелей не было.

– Ну вот, оправдываешь ее. А правильно было бы только злиться! – заключила Варя, – Эгоизм это и больше ничего. Нельзя так! Если б у меня был ребенок, я бы ради него жила и примером показывала, как нужно жить! К чтению бы его приучила.

– Так ты значит от испанца родишь!? – неожиданно перевел разговор Генка, чтобы убежать от темы о маме.

– Почему это? – не поняла девочка.

– Как почему? Раз туда собралась, значит и замуж там выскочишь. Там шикарная жизнь! Денег будет, сколько пожелаешь! Но а как же Сава тогда? Он же по уши в тебя влюбился! Значит, ты эгоистка! Только о себе и думаешь! – вынес свой вердикт Генка.

– А кто тебе сказал, что я в Испанию навсегда собралась?! Так, мир повидать, разве ты не хочешь?

– Хочу. Но сперва надо Союз повидать. – парировал Генка.

– И чего ты тут не видел? – подначивала Варя.

– Да ничего не видел, сидим тут взаперти.

– Ну, положим, чтобы даже по Союзу путешествовать, все равно деньги понадобятся! А значит бизнес нужно организовать. – выпалила Варька.

– Деньги – это хорошо! И какой же бизнес? – Генке понравилась мысль девочки, такие идеи бродили и в его голове.

– Ну, не бычки собирать. А, например, детективное агентство открыть!

– Какое? – тут уже встрял Сава.

– То самое! Чтобы всех твоих врагов наказать, их сперва отыскать нужно! Название фирмы я уже придумала! «Вигиланте» – в переводе с испанского «часовой» или «охранник»!

– Это как Терентич, что ли? – рассмеялся Генка, – Толку в такой охране, как с козла молока!

– Дурак ты, Генка. Вигиланты – это люди, которые ловят преступников и наказывают их!

– А «мусора» на что? – задал резонный вопрос Генка.

– С них толку, как с Терентича. – на сей раз Савка поддержал Варю. —А иногда они хуже бандитов.

– Вот именно. Взятки они берут и преступникам помогают. Как лейтенант Экхарт в «Бэтмэне»!

– Ну там и комиссар Гордон был, он же честный! Хотя… Может он ради должности старался… – Генка прослыл заядлым спорщиком, у него на все был аргумент.

– Честные копы только в кино. – отрезала Варя, и Сава снова кивнул. – Так вот. Можно, конечно, рассчитывать на закон, но это долго! И все это понимают. Поэтому будут обращаться к нам и платить большие деньги, чтобы справедливость быстрее побеждала. И кстати, если не устраивать самосуд, то перед законом вигилант чист!

– А если устраивать? – спросил Сава, идея Вари не просто пришлась ему по душе. Она понравилась мальчику настолько, что он принялся мгновенно ее усовершенствовать, пока в своей голове.

– Ну, тогда должна быть строгая иерархия. – растолковала Варя, – Должен быть руководитель, начальник отдела расследований и… палач. Но лучше, конечно, когда у команды супергероев есть свой шериф. Не такой глупый как инспектор Скотланд-Ярда Лестрейд – хотя он не всегда мешал Шерлоку Холмсу и Доктору Ватсону. Иногда и помогал. Хотя что это я тут распинаюсь перед вами – вы ведь Артура Конан Дойля не читали.

– Это ты у нас всю библиотеку от корки до корки прочла, – скорее с завистью, чем в упрек, высказался Генка, для которого осилить книгу являлось чем-то вроде каторжной работы – он вечно отвлекался и практически никогда не понимал смысл написанного, если не перечитывал текст дважды, а то и трижды.

– Потому-то и слушайте меня, грамотеи! – в шутку оскорбила «сообщников» инициатор «проекта», – Именно потому, что официальное правосудие неэффективно, вигиланты объединяются. В организации!

– Выходит в одиночку никто не справится? – спросил вдруг Сава.

– Во-первых, в одиночку – скучно! – тут же сообразила вслух Варя, – Во-вторых, труднее и дольше. Но есть плюс. Тебя никто не предаст, если ты один.

– Вигилант, выходит – это самозванец! – подытожил Генка. – Идет поперек закона, самовольно и по собственному разумению, подпольщик!

– Ну да, как «Молодая гвардия» в годы войны в Краснодоне! Там же власть немецкая была, они против нее и сражались! Не хочешь с нами, Генка, и не надо! Уговаривать никто не собирается! – резко прервала спорщика начитанная Варя, – И без тебя создадим влиятельную организацию. А страна и люди это оценят!

– Закон у каждого свой. А справедливость всегда одна. – изрек Сава, – Государство мне лично не нужно, оно мне не поможет отца из зоны вызволить, и маму из психушки вытащить, только мешать будет. Я согласен, что фирма нужна! А ты, Генка, как хочешь. Ты военным мечтаешь стать, как твой отец, Если тебя все устраивает, и ты готов защищать государство, то наши пути разойдутся! Я не готов его защищать, меня такое государство и такой закон не устраивают.

– Не переживай, когда наша фирма станет могучей организацией, государство само к нам придет. Обратиться за помощью к нам. Не мы к нему, а оно к нам. – заключила Варя.

– Я им помогать не стану. – решительно буркнул Сава. – Ну что, кто за создание компании «Вигилант»? – твердо отчеканил Сава, пристально глядя в глаза своим друзьям. – Поднимите руки!

Первой руку поднял он сам, сразу за ним Варя, Генка – спустя пару секунд. Предложение приняли единогласно. А затем было «самое трудное» – распределить роли.

Сава пожелал стать палачом, предложив Варе быть расследователем или директором, но Генка посчитал, что из них троих на роль директора больше подходит Сава и выбрал для себя должность детектива и посчитал, что сможет найти заказчиков. Однако, поразмыслив пару минут, согласился, что у него пока не хватает для общения с потенциальными клиентами кругозора и знаний:

– Это дело наживное, я пока поизучаю рынок! Временно поиском информации может заниматься Варвара.

Генке поручили слежку, правда, пока не ясно было, за кем ее осуществлять, ведь заказов-то не было, как и сменяемого транспорта для наружного наблюдения.

Словом, первое собрание переросло в бесконечное перераспределение воображаемых портфелей и функциональных обязанностей и завершилось общей утомленностью. Спать пошли, приняв лишь одно твердое решение – «Вигиланту» быть…

Глава 7. Мальвина

Директриса назвала то, что произошло спустя год после решения «троицы» создать «секретное детективное агентство» , «происшествием». Хотя если бы у воспитанницы детского дома одиннадцатилетней Лизы Самойленко были родители, то ее прыжок вниз головой с крыши высотки назвали бы трагедией, не иначе. А так… Чувство сострадания за Ириной Николаевной не числилось.

Хотя однажды она все же запретила воспитанникам подведомственного учреждения играть в догонялки с мальчиком-колясочником, которого другие дети, безжалостные в силу многих причин от возраста до отсутствия воспитания, постоянно назначали «водой».

Но вмешалась директриса в распределение ролей потому, что коляска инвалида явилась итогом спонсорства одного влиятельного «бизнесмена», который метил в депутаты. От него в заведение должна была вот-вот нагрянуть съемочная группа для фиксации его «бескорыстной помощи детям» в рамках предвыборной кампании.

Сломать коляску до съемок было бы непростительным огрехом, коего Ирина Николаевна Воронцова допустить не могла. Вот почему она призвала «злодеев» остепениться и перестать «третировать бедного калеку».

По поводу детского самоубийства Воронцова написала объяснительные в районный отдел гороно и сотрудникам следствия. В своих опусах она описала малолетнюю возмутительницу спокойствия подотчетного ей учреждения как склонную к суициду замкнутую психопатку с соответствующей наследственностью, у которой было не все в порядке с головой. Это косвенно подтверждали и детали случившегося – Лиза спрыгнула с крыши в костюме Мальвины с плессированной юбкой, в розовых чешках с бомбончиками и с широким бантом на голове. Уж кто-кто, а Ирина Николаевна знала о причине столь экстравагантного маскарада Лизоньки, но предпочла о них умолчать.

Зато Варя, Сава и Гена приступили к расследованию и без заказчиков. Им-то было хорошо известно, что именно подвигло Лизку на столь непоправимое решение присоединиться к Господу Богу раньше срока. Разве можно что-то скрыть от детворы, особенно когда она взрослеет не по годам, а по совокупности пережитого и необходимости защититься от мира, а главное – выжить в нем во что бы то ни стало.

… Идея сбора компромата для шантажа новой элиты – чиновников, лидеров организованных преступных группировок и западных бизнесменов, нахлынувших в разваливающийся Союз в предвкушении легкой наживы – лишь на первый взгляд выглядела тривиальной.

Мирон Залогин сумел убедить руководство «конторы» на закате ее существования в весьма деликатном и несколько видоизмененном оперативном инструменте.

И ранее органами при вербовке использовалась так называемая «медовая ловушка» – ловля на живца посредством соблазнения. Держать людей в узде с помощью угроз и шантажа не чурается ни одна власть, ведь в случае несговорчивости можно предъявить обвинение и упрятать за решетку любого и по самой позорной статье в том числе.

Однако, Залогин усовершенствовал и масштабировал процесс искушения. В модификации и исполнении сделавшего стремительную карьеру в КГБ и получившего звание полковника досрочно «за особые заслуги» Мирона Пантелеевича Залогина «медовая ловушка» гипертрофировалась до контуров «ноу-хау».

Он предлагал не использовать более конспиративные квартиры как бардели, аргументировав такой отказ их «засветкой» и «чуйкой находящихся в разработке объектов наблюдения».

Для записи компрометирующих видео с высокопоставленными сластолюбцами и извращенцами наиболее эффективными локациями на взгляд Мирона Пантелеевича были даже не сауны и салоны, а эксклюзивные «ивенты» в замках с гольф-полями и во дворцах с бассейнами.

Сценарии прописывали «для искушенных», заверяя посвященных зрителей «стопроцентной гарантией конфиденциальности» и закрытым списком приглашенных.

Эдакий клуб сродни масонской ложе с привлечением настолько известных политиков, что тем сам Бог велел стеречь тайны за семью печатями.

Это не посиделки в бане, где деловая часть смешивалась с алкоголем и выездными шлюхами. Здесь все подавалось с учетом претенциозности новой русской элиты. Шик такого рода оказался востребованным у изголодавшихся по безнаказанности нуворишей.

Канделябры со свечами, пароли, венецианские маски и перформансы с обнаженными нимфами и купающимися в огромным бокалах «русалками» создавали ту самую атмосферу, которая расслабляла «клиентов», провоцировала «нужное поведение» и подсаживала на вечный крючок в интересах Залогина, который оправдывал любые свои действия интересами государства.

Хотя, если быть до конца откровенным, ему не перед кем было оправдываться. В такой информацией он чувствовал себя всемогущим. Лихое время к этому располагало. А действовал он исключительно для собственной выгоды. Патриотизм и государственная необходимость интерпретировались полковником так, чтобы эти понятия не шли в разрез с его присутствием на самом верху сословной пирамиды.

В конце 80-ых и на заре 90-ых половник Залогин держал нос по ветру, предусмотрительно и беспринципно примкнув к клану Ельцина. Правда, будучи шустрым малым, он все же успел отхватить пару орденов у «старой гвардии», еще до Беловежских соглашений. До полной ликвидации СССР оставался всего год.

Итак, Мирон Пантелеевич взял на себя кураторство выездным тайным клубом, предполагающим круговую поруку и спайку на основе «посвящения избранных».

На одной из таких вечеринок, сдобренной мистикой и вычурными эзотерическими ритуалами, рекомендациями, несколькими эшелонами охраны и паролем «Карабас», и случился с Лизонькой Самойленко нервный срыв, толкнувший девочку к суициду.

Тот «перформанс» режиссировал больной на голову театральный постановщик, привлеченный Залогиным в качестве непризнанного, но вполне перспективного в узких кругах гения.

Костюмированный спектакль сопровождался кордебалетом-топлесс с трансформацией в заурядную оргию. «Изюминкой» же явился детский интертеймент в виде персонажей из «Приключений Буратино» с привлечением в качестве актеров ребятишек допубертатного возраста, безгрешных и непорочных, из детского дома.

Шоу, проходящие на «саммитах» в разных локациях и ориентированные на самый «взыскательный вкус», в действительности всегда являлись примитивным действом, основанным на известных человеческих пороках и низменных инстинктах.

«Ню-дефиле» для тех, кто имеет власть и деньги, не доставляло особого восторга. В прошлый раз, к примеру, были карлики. Они просто ходили, как королевские шуты и имитировали то казни, то драки, то половые инверсии, которые в исполнении людей с физическими отклонениями выглядели еще более отвратительно. Реакция всегда была сдержанной. Всегда, кроме этого раза. Детский интертеймент вызвал у разжиревших от коррупции и вседозволенности фурор.

Детей заставили материться, курить и выпивать прямо на сцене… А взрослые над этим гоготали.

Перед выездом к импровизированному театру для избранных детишки долго заучивали текст. Репетиционной базой с разрешения Воронцовой стала сцена актового зала детского дома, проданная директрисой в аренду за очень большие по ее меркам деньги. Туда, кроме «юных актеров» никого не пускали в течение недели, а детей, разучивающих матерщину, баловали в знак поощрения конфетами, пирожными, жвачкой и поили вдоволь газировкой.

Готовящееся выездное мероприятие не могло скрыться от глаз детей постарше, особенно новоиспеченных «детективов» Вари, Савы и Генки. «Малышня» после репетиций хвастались незамысловатым гонораром в виде «вкусняшек» и, как водится, упражнялись в сквернословии. Сей тезаурус был хорошо известен обитателям учреждения до единого слова, но использование детей для подобных «театральных экспериментов» вызывало вопросы у старшеклассников. Хотя задать их было некому: директрису боялись как огня, к тому же она «умыла бы руки», попадись ей назойливый интервьюер.

При любом раскладе она могла осложнить и без того нелегкую жизнь любопытного. А с учетом «крыши», которую ей предоставил целый полковник КГБ, Воронцова имела индульгенцию от любых нападок. Она словно мантру заучила версию о том, что своими действиями помогает какому-то следствию, а заодно вооружилась кардинально противоположным алиби, что сдав в аренду помещение, она толком не знала, что за спектакли там ставят.

В творческие процессы ей вмешиваться не пристало, к тому же режиссер был отрекомендован как именитый и благонадежный. Откуда ж ей было знать, что человек искусства способен навредить детям! Она ни сном ни духом не ведала, не гадала!

Но шила в мешке не утаить. Сперва к ней явился Залогин. Воронцова запаниковала, подумав, что ее могут сделать крайней в доведении одиннадцатилетней воспитанницы до суицида и приготовилась к самообороне, правда, жонглирование алиби и количество выпитого корвалола приводило к такой путанице в ее голове, что вегетативные проявления панической атаки только усиливались и ей становилось трудно дышать.

Она слегка успокоилась, когда Залогин не предъявил ей обвинения, а спросил про какой-то пропавший пистолет.

– Какой пистолет? – отдышавшись, спросила Ирина Николаевна.

– Штатное оружие в кобуре с шомполом. На вечеринке пропал пистолет ПМ с полным магазином на восемь патронов. Инцидент, который не должен был случиться, если бы товарищ, или если хотите, господин Евдокимов, большая шишка с Лубянки, сдал бы личное оружие при входе. Но по понятной причине его никто не обыскивал. Редкостный прохиндей, но вполне вменяемый и управляемый. Кажется, меня кто-то пытается с ним рассорить.

– Ну, эти вопросы точно меня не касаются… – отрезала директриса, – Тут у нас происшествие похуже. Неужто не докатилось до вас, вы же первым обо всем узнаете…

– Вы про девчонку, что спрыгнула с крыши?

Воронцова кивнула.

– Там не должно быть проблем, вы же уже написали объяснительные со всей подноготной вашей подопечной. Мать-суицидница из богемы, так же сбросилась вниз, только с парапета театрального фронтона и все такое, не так ли?

– Так. Актриса. Муж бил из ревности и крыл матом почем зря. Девочка не переносит мат. Не переносила, вернее. Психологи называют это спусковым крючком. При ней даже наши, местные хулиганы не выражались. Сперва высмеивали и глумились, а потом перестали. Когда поняли, что Лизонька впадала в ступор и начинала рыдать, испытывая колоссальный стресс и словно переживая каждый раз избиение матери, ее потерю, то пожалели. Даже дети пожалели. А ваш режиссер именно ее в главные роли этого чудовищного спектакля про Буратино назначил. Чтобы ваши зрители глядели, как прямо на сцене страдает девочка и аплодировали кощунству над малым дитя. Адское действо это не имеет ничего общего с произведением о золотом ключике. И у вас нет сострадания к ребенку? – неестественно вскинула вверх подбородок Воронцова.

– Не стройте из себя святую и не упражняйтесь в ораторском мастерстве, Ирина Николаевна. Оно вам пригодится на пионерских линейках, хотя от пионерии скоро останутся только воспоминания. Вся ваша педагогическая тирада сродни нравственному выбору застенчивого воришки из «12 стульев», у которого на щеках образовывался стыдливый румянец из-за обкрадывания вверенных его попечению пенсионерок, но он не мог удержаться от соблазна. Прекратите разыгрывать передо мной этот концерт. – цинично заметил Залогин, и Воронцова быстро пришла в себя. Залогин заметил это, но все же продолжил, чтобы сориентировать директрису на дальнейшие действия, предполагающие продолжение взаимовыгодного сотрудничества. – Не делайте вид, что не заглядывали во время репетиций в актовый зал. И насчет золотого ключика! Данное представление имело самое прямое участие именно к нему. Ключик этот от сокровищ, которые держат под замком все эти чинуши, мафиози и силовики, которых ничем не удивить. Разве что подобными перформансами. Это затягивает их в бездну, из которой им не вылезти без моего спасательного круга. А об об этом инциденте с девочкой стоит забыть. Там все чисто. И даже при желании ничего не предъявишь. Ее никто пальцем не тронул и даже не раздел. Что в контексте самого мероприятия было бы весьма полезно.

– Не поняла. – снова сыграла невинность директриса.

– Держать на крючке маньяка, обвиненного в педофилии – да это же классика, Ирана Николаевна. И это было бы в наших интересах, в государственных.

– Поняла. – на сей раз реакция была правильной, и Залогин понял, что его «подельница» совсем успокоилась.

– Сообщите рост девочки по этому телефону, – приказал он Воронцовой, передав визитку, – Там изготовят гроб нужного размера. И похоронят дитя без вашего присутствия. Родных у девочки нет, иначе бы она здесь не оказалась.

– Поняла. – теперь уже без ораторских потуг, по-военному бодро рявкнула Ирина Николаевна.

– И будем готовиться ко второму перформансу. Но спустя какое-то время. Я оповещу, когда начнем репетиции.

– С тем же режиссером? – попыталась уточнить Воронцова.

– Режиссера может и поменяем. Это на ваше усмотрение. И актеров привлечем постарше. Эти были и впрямь совсем юные и впечатлительные. Хотя зрители в восторге. Для негодяев нет ничего слаще, чем издеваться над беззащитными.

Такое заключение Залогин, который в этом списке монстров мог претендовать на высшую ступень пьедестала, сделал абсолютно искренне, полагая, что изобрел совершенный инструмент управления государством, которое должно было быть благодарным за инициативу именно ему. Хотя, и систему поощрения за свои усилия в области госбезопасности полковник Залогин так же продумал, и себя он в ней не обделил. Государство сэкономит и на этом, ведь крышующий бизнес не останется в накладе.

Лихие годы рождали амбивалентных блюстителей закона, потерявших берега и вышедших за рамки обычного понимания патриотизма.

Глава 8. Пауки

Вездесущая Варька умудрилась порыться в личных вещах Лизы Самойленко и обнаружила в тумбочке отправившейся на Небеса девочки загадочный предмет на самом видном месте.

Она поделилась секретом о находке со своими коллегами по «агентству», пригласив обоих к тайной шхере. Оказавшись под лестницей у батареи, на время превратившейся в тайник, она вынула сверток, откинула ветошь и продемонстрировала настоящую кобуру. Отстегнув клепку, она извлекла пистолет и виртуозным щелчком отсоединила магазин, из которого виднелся патрон с блестящей пулей, которая могла убить человека.

– Откуда у тебя пистолет? – от страха Генка говорил шепотом.

– Лизка по ходу умыкнула на вечеринке. – пожала плечами Варька.

– Тогда чего не застрелилась, а спрыгнула? – задал сам себе нелепый вопрос Генка, и Сава на эту реплику покрутил у виска, обозначив жестом, кто в их компании является придурком.

– Ей одиннадцать лет. Было… Дебил ты, Генка. – согласилась с реакцией Савы Варвара. – И она не военная, как твой батя, чтоб стреляться.

– Моего отца убили. – обиделся Гена, – На войне убили.

– Ладно, забудь. – примирительно заворковала Варька, – Мне кажется, я знаю, зачем она это сделала.

– Зачем с крыши сбросилась? – не понял Сава.

– С крыши-то понятно зачем – не выдержала. Она ранимая была как одуванчик, сам что ли не помнишь. После любого грубого слова скукоживалась и в себе закрывалась. Молчала как истукан. А некоторые дебилы смеялись над ней, в том числе и Генка, забыл что ли? Но я не об этом, я о пистолете.

– Мне откуда было знать, что она такая нежная. – вставил Генка, опустив глаза.

– Так что ты о пистолете думаешь? – спросил Сава, пропустив запоздалые покаяния Гены.

– Я ей после репетиции одной подошла и сказала…

– Что сказала? – одновременно спросили мальчики.

– Сказала, что убью директрису за это. – призналась Варька. – Вот она и умыкнула пистолет, чтобы было чем убить.

– Дай сюда. – выхватил кобуру с оружием из рук девочки Сава. – Не говори ерунды…

…Прошел еще год. Хаос, рожденный развалом СССР, спровоцировал парад националистических суверенитетов и лавину этнических конфликтов. Все дело, конечно же, было не в цвете кожи, разрезе глаз и катехизисе веры, а в перераспределении благ.

В Москве и в возвратившем в сентябре 1991 года историческое название Санкт-Петербурге этнические банды во главе с « ворами в законе-лаврушниками» вполне вольготно чувствовали себя в одном криминально-экономическом пространстве с группировками спортивно-уголовной братвы, где доминировал славянский этнос.

Но во время дележа территорий для собирания мзды с «комерсов» случались эксцессы со стрельбой на разборках, неуправляемым молодняком, гастролерами. И тогда рэкетиры воевали между собой. Кровопролитные гангстерские войны формировали новые кладбищенские аллеи, почетные кварталы которых по своему оформлению и убранству не уступали захоронениям у Кремлевской стены.

В этих междоусобных войнах правоохранители занимали особую роль. Зачастую они не мешали бандитам кромсать друг друга, или провоцировали разборки, дезинформируя конкурентов. Но могли и участвовать в них на стороне одной из группировок, «закрывая» неугодных в СИЗО с последующей экзекуцией в «хате», и даже в качестве киллеров, ликвидирующих «заказанных» при задержании или попытке к бегству.

Полковник Залогин пытался дистанцироваться от явной дружбы с бандитами, стоять над конфликтами и примерить на себя роль «третейского судьи», что пока ему удавалось. А вот Евдокимов погряз по уши, фактически он стоял на штате одного из могущественных кланов и снабжал его информацией, обеспечивая негласную защиту.

Конфликт интересов между двумя «важняками» из «конторы» не мог не назреть. В те времена каждый копал и капал друг на друга. Пауки в банке подсиживали, сдавали, стучали, клеветали и разоблачали один другого, пробираясь по «трупам» наверх по служебной лестнице и при этом ничуть не жалея бывших парнеров. А впрочем, когда было подругому?!

– Залогин слишком много знает. – за шахматами в вип-купальне на термальных водах Будапешта было легко разговаривать с вором в законе Робин. Все были в простынях, никто не снимал и не прослушивал. – Много недовольных среди влиятельных особ. В том числе из правительства. Даже «семья» по слухам при одном только упоминании о нем морщится. И с каждой сделки свою копейку имеет. Он со своими ивентами многих взял на крючок и только делает вид, что находится над схваткой. В такой войне, что сейчас идет между твоими и залетными нужно принимать чью-то сторону, а не юлить.

– Ты сделал ход, Игорь Алексеич? – спокойно отреагировал Робин, Евдокимов подтвердил, щелкнув по слону, – Неплохо, теперь я вижу, что ты с потрохами наш. И я не доверяю коллеге твоему, Мирону Пантелеичу. Заигрался он со своими масонскими делами. Людей типа знакомит, стыкует, сводит, но свой интерес не забывает. Хочет незаменимым посредником стать и на пульсе всего руку держать. Даже в политику лезет и яйца складывает не в одну корзину. Хитер, шельма. Да и с чеченами якшаться не брезгует, а те совсем обнаглели.

– Так и есть, Робин. И что же предпримем? – вкрадчиво произнес Евдокимов.

– Ты предложил, ты и делай. Я мешать не буду. И знать не хочу деталей. – соскочил с конкретики вор в законе. У тебя свой ресурс имеется, так что советовать не стану. Ты – жук опытный, знаешь как с проблемой справиться.

Слова Робина являлись отмашкой, хоть и выглядели самоустранением от внутренних разборок в «конторе». Справиться с Мироном Пантелеевичем было нелегко, но можно. Евдокимов созрел для этого, так как теперь видел в нем угрозу для себя, особенно после случая годовалой давности с кражей пистолета. Конечно же, это был намек организатора той самой «детской сказки» на то, что его визави отныне лишен возможности наносить удар.

Сперва Мирона нужно было опорочить в СМИ. И только после этого с ним можно было делать все, что угодно. Евдокимов хоть и засветился на ряде вечеринок, но он-то их не организовывал.

Компромат очернил бы конкурента в глазах руководства «конторы», на Лубянке бы поняли, кто на самом деле господин Залогин, получивший незаслуженное реноме борца с путчистами и использующий служебное положение для шантажа добропорядочных бизнесменов, которые могли бы исправно платить налоги без всяких нечистоплотных на руку посредников.

Полковник, так же угадавший с тем, кого поддержать в период августовского путча и потому занявший генеральское кресло, подкатил в заведению для сирот на черной «чайке». Ему светили не только лампасы, но и вполне меркантильная выгода в виде благодарности уставших от назойливого Залогина преступных авторитетов.

Нужно было действовать быстро и без лишних свидетелей.

Доверенный человек Костя Рябов был не только следователем, но и водителем по совместительству, особенно когда приходилось выезжать по деликатным вопросам. Рябов припарковал авто «шефа» прямо на бывшем пионерском плацу перед центральным входом детдома и открыл заднюю дверь, из которой не смотря на внушительный живот выпорхнул как жирная бабочка будущий генерал.

Евдокимов был окрылен идеей прижать Залогина через ангажированных писак и нейтрализовать конкурента с подмоченной репутацией прежде всего в глазах руководства. Это развяжет руки. И потом можно будет делать с Мироном все что угодно. Тот утратит вес и влияние, не взирая на собранные им папки с дерьмом.

– Он там! Гнида там! – бежал к Варьке Сава, увидевший в окне представительскую черную «чайку», высокопоставленный пассажир которой снился ему по ночам. Именно этот кривоногий толстопуз, походка которого была сродни передвижению голубя с толчком головы в унисон переступающим лапам, был виноват в нынешнем состоянии его мамы.

Он видел ее, свою маму, ровно год назад. И помогла тогда все та же Варька. Она нашла не только адрес психиатрической лечебницы, но и деньги на жетоны метро и на такси от станции метрополитена «Тульская» до клиники.

Они прогуляли школу вместе и приехали в обеденный перерыв, затем ждали до трех дня, пока строгая дежурная не соизволила их выслушать и пойти навстречу, чтобы доложить в отделение о неожиданных посетителях без подтверждающих родство документов. Сава плакал, вымаливая разрешение увидеть свою маму. И… Его пропустили, но одного, без Варьки.

Он бежал по аллее, плутая по ее ответвлениям и тропинкам в поисках нужного корпуса, а затем поднимался и спускался по бесконечным лестницам, разыскивая отделение, где содержалась Кристина Гараева. А потом его встретила пожилая медсестра, которой дежурный врач позволил провести мальчика к «безнадежной» пациентке.

Он не видел ее несколько лет. Мама постарела до неузнаваемости, ее кожа стала морщинистой как у пожилой бабки, руки были исколоты шприцами и покрылись пигментными пятнами. А еще – она лежала, и ее глаза исступленно смотрели в потолок.

Заметив соседку по палате, Сава машинально поздоровался и сразу подбежал к маме:

– Мама, мама, это я. Я… Сава. Я здесь, мамочка. Ты слышишь меня?

Сын целовал ей руки и гладил маму по седой голове, но она все равно молчала.

– Мамочка! – рыдал мальчуган, – Как только мне исполнится восемнадцать, я смогу взять над тобой опеку! Так Варька говорит, а она все знает. Она все книжки прочитала! Ты не будешь здесь жить. Я заберу тебя! И увезу тебя на море, на Черное море. Там ты поправишься и снова будешь меня узнавать, мамочка, будешь разговаривать! Я люблю тебя!

Зашел дежурный доктор неопределенного возраста с крашеными бровями, услышавший детские вопли, сопряженные с отчаянным криком.

– Ну, молодой человек, мы так не договаривались. Это сейчас в стране бардак, раньше тут режимный объект был. Таких горлохватов, да еще и без пропуска, на пушечный выстрел бы не пустили. Тебе руку, пацан, протянули, а ты норовишь ее по локоть откусить. Видишь, плоха твоя мама. Замкнулась в себе и не узнает даже тебя.

– Это вы ее всякой гадостью напичкали! – сорвал злобу на докторе Сава.

– Ну-ка давай проваливай отсель! Дорогу сам, шустрец горластый, найдешь до бюро пропусков. Вот же послал Господь тревожного посетителя в мою смену! Без опекуна, главное, пустили его и без подтверждения родства, так он еще и права тут качает, обвиняет во всех грехах смертных! Я что ль мать твою сюда определил. С меня какой спрос?! Мое дело маленькое – лечащий врач что выписывает, то и четко по расписанию все больные должны принимать! Я тут пешка! Вон давай отсюда, а то санитаров вызову!

Сава напоследок крепко прижался к маме и поцеловал ее в щеку на прощание, не заметив стекающую с ее глаза слезинку…

И вот теперь Сава бежал к Варьке, чтобы сообщить ей, что в их опостылевшую обитель нагрянул тот самый злодей, что упрятал его маму в психушку.

Директриса встретила полковника Евдокимова холодно и с опаской. Она обладала поразительной способностью сканировать людей, потому сразу определила, что этот тип либо из бывших партийных бонза – этих уже никто не боялся, либо из органов – эти представляли из себя реальную угрозу, особенно если «работали» в спайке с бандюгами.

Все встало на свои места, когда Евдокимов представился и протянул Воронцовой свою «ксиву». Та внимательно ее рассмотрела, точно такая же «корочка» была у ее «покровителя» Залогина. Она инстинктивно подошла к телефону с мыслью набрать «патрону», чтобы сообщить о прибытии коллеги в ее вотчину. Однако, что-то заставило ее проявить сдержанность и выслушать незваного гостя.

– Вы не суетитесь так, у нас разговор долгий, не откажусь от чайку. – вольготно разместился на тафте обрюзглый визитер, свесив кривые ноги, которые при его небольшом росте не доставали до пола.

Статная Ирина Николаевна уже вся тряслась, но нашла в себе силы подойти к электрочайнику и включить его.

– Да, Ирина Николаевна, конфуз вышел с девочкой, с Елизаветой Самойленко одиннадцати лет. С текстом статьи 107 УК РСФСР, уверен, вы ознакомлены. Если нет, то я вас просвещу… За подобные деяния предусмотрена уголовная ответственность и лишение свободы на срок минимум в пять лет. Это без отягчающих обстоятельств, а они налицо. Это не просто доведение лица до самоубийства путем угроз, жестокого обращения или систематического унижения человеческого достоинства потерпевшего. Это действия в составе организованной группы по предварительному сговору. Да еще и несовершеннолетнего лица. Подельник ваш, режиссер, уже в СИЗО и дает признательные показания, в которых прослеживается злой умысел и состав преступления еще как минимум по двум статьям. Вы в курсе, что режиссер, которого вы запустили в свои чертоги был осужден за растление неполовозрелых и отсидел свой срок от звонка до звонка? Я спрашиваю, вы в курсе, кому вы детей отдали, я вас спрашиваю!

– Я не в курсе была! – покраснела как рак в кипятке Воронцова, – Это товарищ Залогин, господин Залогин. Ваш коллега. В интересах государственных… Он так сказал. И режиссер этот. Я против была с самого начала! Он мне сразу невменяемым показался. Взгляд маньячный. Мой культ-массовик гораздо талантливее и профессиональнее этого недооцененного гения! И костюмеры у меня свои имеются. Но разве ж я могу спорить с органами. Возражала. Я не знала…

– Я ни на минуту не сомневаюсь в вашей добропорядочности и в то, что вы являетесь законопослушной гражданкой. Уверен, вас запугали, угрозами заставили содействовать растлителям. Чай наливайте, Ирина Николаевна. Наливайте чай. Байховый у вас?

– Да… Цейлонский. – выпучив глаза, закивала Воронцова, хватаясь за соломинку и интуитивно нащупывая маршрут для «эвакуации». Ну вот, байховый цейлонский. У вас и кофе есть?

– Есть, растворимый, натуральный. Импортный! – отчиталась Воронцова, проявляя услужливость даже в интонации, сменив природный контральто на сопрано.

– А деткам небось кофейный напиток только по праздникам положен. А чай завариваете в таких пропорциях, что он больше верблюжью мочу по цвету напоминает? – якобы в шутку пожурил Евдокимов директрису, готовую провалиться на месте, лишь бы закончился этот допрос.

– Ну что вы, детки получают все самое лучшее. – она уже не знала, за что именно следует оправдываться.

– Эта информация вам пригодится для оперативников из ОБХСС, они обычно наведываются после меня. Орган сей сейчас реформируется и будет называть ОБЭПом – отделом по борьбе с экономическими преступлениями. Это прицепом вместе с уголовкой пойдет. Присовокупим к делу и систематические издевательства над детьми, думаю, вскроются и факты истязаний. Не говоря уже об антисанитарии, инспекторы санэпиднадзора не оставят ее без внимания. Проверим по списку и правомерность оформления опекунства на предмет взяток и первоочередного рассмотрения заявок иностранных граждан. Посмотрим, как ваши воспитанники трудоустраиваются, включая статистику предоставления жилья по достижению совершеннолетнего возраста. Может и там мухлеж найдем со справками. Только от вас зависит, Ирина Николаевна, придут к вам в гости следователи, инспекторы и оперативники или нет. – только в последнем предложении Евдокимов сменил тон с язвительного на более-менее доброжелательный.

– Я как могу… Что прикажете сделать? – запаниковала-таки директриса.

– Объектом преступления в известном вам случае стала жизнь человека. Нежный цветок вы растоптали. Попрали честь и достоинство пусть несовершеннолетней, но наделенной такими же правами граждански РСФСР, не так ли? – своим вопросом Евдокимов проверял, до конца ли Воронцова осознает мер своей причастности к содеянному.

– Точно так. – ее глаза открылись до предела и наполнились кровью в знак абсолютного раскаяния, но при этом глазные яблоки удивительным образом удерживались в орбитах.

– С канцелярскими принадлежностями у вас все в ажуре, вижу и печатная машинка в наличии. Но мне желательно от руки. Пишите на имя генерального прокурора, я вам продиктую и шапку, и текст…

Директриса под диктовку написала, все, что требовалось, обвинив Залогина в и режиссера-педофила в создании криминального сообщества, использовании для этого служебного положения и намерениях шантажировать руководящих работников мэрии и правительства в корыстных целях под предлогом государственных интересов.

К тому моменту, когда Сава отыскал Варьку, Евдокимов уже закончил разговор с директрисой и вышел во двор. Рябов закрыл заднюю дверцу «чайки», сел за руль и увез торжествующего начальника в «контору».

Глава 9. Бумеранг

Показаний директрисы оказалось достаточно, чтобы Залогин прижал хвост. Нет, его не уволили из «конторы», но влиятельность полковника заметно пошатнулась.

Евдокимов после фактического расформирования КГБ теперь представлял аморфную структуру под названием Межреспубликанская служба безопасности СССР, которая ничем уже не управляла, отдав власть на откуп региональным центрам. Однако, штаны с лампасами он все же надел и успел за короткий период времени, пока все в стране не рухнуло окончательно, переманить «залогинскую клиентуру» под свою крышу. Даже не пришлось заряжать компроматом бульварные газетенки – борзописцы хотели на фоне разрухи урвать свой кусок, а Евдокимов был весьма скуп.

Мирон все понял и решил выждать. Вряд ли искушенным посетителям его «ивентов» понравилось бы, если б сор из избы стал достоянием гласности. На самом деле он затаил обиду и залег на дно, посчитав, что нужно для нанесения ответного удара необходим более подходящий момент.

Делу в «конторе» не дали ходу по нескольким причинам: во-первых, Мирон Пантелеевич подмазал кое-кого, и это обошлось Залогину «в копеечку», а во-вторых, КГБ разрушили до основания и в его недрах шла грызня за вакансии в структуре-правопреемнице, замыкающейся на Ельцина.

Евдокимов зря полагал, что держал «коллегу» на крючке, он преждевременно расслабился и еще сильнее обрюзг.

Наступил 92-ой год. Новая элита, у которой от беззакония в исчезающей стране снесло крышу, требовала праздника. Пляски на руинах были подобны оргиям в бункере Гитлера перед самоубийством фюрера. Евдокимов по совету своего партнера Робина решил подстроиться под мейнстрим и понравиться «сильным мира сего» – мафии и зарождающейся олигархии.

Он взял на себя функции мажордома, и, как водится, гарантировал конфиденциальность любого мероприятия. Сходки воров и коррумпированных чиновников были скучны, а вот устроить все в стиле своего предшественника, хитрого на выдумку Залогина, развлекавшего нуворишей всеми доступными методами, было равнозначно подтверждению компетенций и обретению статуса посвященного и всемогущего…

Рано или поздно это должно было произойти – если бы новоиспеченный генерал не воспользовался инструментарием Мирона, проверенным временем «старым-добрым» шантажом, это бы сделал кто-нибудь другой…

Когда генерал Евдокимов появился в учреждении, функционирующем под руководством Воронцовой, во второй раз, у него была вполне утилитарная цель – коль новая элита требовала зрелищ, организовать которые он самостоятельно не мог, стоило обратиться к той, кто от него зависел. У Воронцовой были подобные связи, и она доказала, что умеет держать язык за зубами, пусть даже из страха перед своим новым покровителем. Евдокимову нравилось, когда его боятся как огня.

Без месяца совершеннолетняя Варька, проживающая в детдоме свой последний год, так как по правилам должна была либо поступить в ВУЗ либо устроиться на работу и получить место в общежитии, гуляла во дворе. На сей раз она первой увидела припарковавшуюся «чайку» и вылезающего из нее словно осьминога из водорослей толстяка, которому не дверцу нужно было открывать, а выковыривать из салона – уж слишком медленно он оттуда выбирался.

Варька смекнула, что проследует визитер к директрисе. Она знала как оказаться в ее кабинете без ведома начальницы, а главное – где там спрятаться…

Воронцова столкнулась с генералом в коридоре и без разговоров повела в свои «чертоги» заваривать цейлонский чай.

– Чем могу быть полезной? – сходу спросила директриса, на всякий случай прихлопнув за собой входную дверь и провернув замок.

– Публика, с которой приходиться иметь дело, Ирина Николаевна, оказалась привередливой. Костюмированные шоу как никогда востребованы у этих извращенцев. – признался Евдокимов, распластавшись кальмаром на диване. Директриса налила чаю, думая про себя, как отвадить этих упырей отсюда раз и навсегда, надо же было с ними связаться!

– Что вы имеете в виду? – ждала конкретики Воронцова.

– Вы говорили, что у вас есть знакомый режиссер.

– Я говорила про массовика-затейника. Но по организаторским способностям и чувству прекрасного он – не чета тому олигофрену, который упивается детскими слезами.

– Потому-то я и пришел именно к вам. Знаете ли, обращаться к этим театралам и импресарио, к этим продюсерам мне бы не хотелось. Во-первых, они болтливы, язык как помело. А во-вторых…

– А во-вторых, дорого. – закончила она мысль своего визави, и он улыбнулся краем губы, встретив понимание в виде хитрого прищура чующей наживу чиновницы.

– Рассказывайте, что нужно. – отхлебнула она глоток из того стакана, что налила гостю, убедившись, что ей не просто ничего не грозит, но что она может сорвать куш.

– Вечеринка будет на Речном вокзале. Зафрахтован теплоход. Проститутки и яства и так будут. Нужны костюмированные изюминки, чтобы удивить американцев. Подчеркиваю, не ублажить, а именно доставить эстетическое удовольствие. Детям ничего не грозит, но все же желательно, чтобы они были постарше.

– Это называется модным словом анимация. И сколько вы готовы заплатить импресарио? – взяла быка за рога Воронцова.

– Тысяча долларов – нормально? – стал торговаться жмот.

– За эти деньги костюмеры предоставят костюмы. – без эмоций считала вслух Воронцова, – Плюс сами актеры-талантливые старшеклассники, сценарий, репетиции, они же не просто будут ходить по палубе, они должны что-то делать, не так ли?

– По мне пусть просто ходят возле бара. В костюмах и масках. Пусть создают атмосферу да и только. – решил сэкономить скупец.

– Три тысячи. – подытожила директриса, наслаждающаяся моментом. Теперь ее ужас перед этим человеком уступил место более безопасному чувству наживы, источником которой был тот, от которого ранее она ждала лишь убытки. Верно говорят, земля круглая…

– Режете без ножа, Ирина Николаевна. Но я согласен. Две с половиной!

– Договорились. Американцев ублажим голливудскими персонажами. Но актеров будет немного. Есть у меня одна талантливая девочка Карелина Варвара. Она и диалоги придумает, и роль сыграет! – директриса в уме уже подсчитывала барыши, предполагая, что детям выдаст максимум по полтиннику да плюс триста долларов на все костюмы. Итого, на все про все долларов пятьсот – а значит, две тысячи чистого навара!

Варька чуть не выдала себя при упоминании ее имени, стукнувшись затылком по стенке шкафа, в котором она едва уместилась. Благо, в этот самый момент в кабинет постучался сторож с докладом, что не успел закрыть ворота и какая-то черная тачка припарковалась на плацу.

– Я уже покидаю ваши пенаты. – попрощался с директрисой и Терентичем высокопоставленный сотрудник госбезопасности государства, которого уже не было на карте.

Спустя неделю Москву щокировало известие об убийстве генерала Евдокимова на у причала набережной Речного вокзала, что на Ленинградском проспекте. Злоумышленник подкатил к встречающему гостей спецслужбисту, который предпочел стать церемониймейстером новой элиты и иностранных гостей вместо исполнения прямых обязанностей, на велосипеде.

Он оказался неузнаваемым в буквальном и переносном смысле, ибо был облачен в костюм американского супергероя Бэтмэна. Генерал был расстрелян в упор из пистолета ПМ, а велосипедист Бэтман скрылся. Судя по всему, убийцей был хорошо подготовлен маршрут эвакуации.

Через несколько часов сыщики обнаружили в парке Речного вокзала маску с торчащими ушами и черный плащ, сшитые довольно кустарно, средство передвижения было найдено возле подземного перехода. Никаких камер в начале 90-ых на обочинах и в окрестностях не наблюдалось, до технического усовершенствования и тотального контроля за трассами и магистралями оставались не считанные годы, а десятилетия.

Киллер ушел незамеченным. В свидетели никто не набивался, даже из пассажиров и команды пришвартованного трехпалубного теплохода, зафрахтованного для неудавшегося ивента.

Следствие об убийстве генерала поручили вести полковнику Залогину. Оно затянулось на долгие месяцы.

Спустя полгода Мирон Пантелеевич отчитался перед новым командованием, что версии об исполнителях и заказчиках этого резонансного преступления не подтвердились, врагов у генерала не было, личной неприязни никто к нему не испытывал, и скорее всего покушение было организовано извне, чтобы подорвать доверие американских инвесторов…

Глава 10. Коврик

…После первого убийства никаких угрызений совести Сава не испытывал. Не было эмпатии к жертве удавшегося покушения ни у Вари, ни у Генки.

Недавние тинейджеры пребывали в эйфории от общей тайны и безнаказанности за содеянное. А Сава… Он чувствовал некое облегчение от того, что смог приступить к выношенному плану своей справедливой вендетты.

Он отомстил за мать, за ее нынешнее состояние и готов был идти до конца, чтобы разыскать и поразить всех заслуживающих наказание врагов. И он не искал оправдания. Желание действовать и юношеский максимализм превалируют в таком возрасте.

Трудно свернуть с колеи, по которой ты набираешь скорость.

Но прежде он хотел навестить отца. А если удастся, то освободить его! Сколько бы денег на это не потребовалось – он раздобудет! Он чувствовал в себе невероятный прилив энергии, огромную силу, чуть ли не сверх-способности, свойственные лишь супергероям.

Он верил в себя и пребывал в состоянии человека, способного сворачивать горы, сносить любые препятствия на пути. Он наймет самого лучшего адвоката, который докажет невиновность отца! Папочку обязательно выпустят на свободу, и все будет как прежде, правда, без брата!

В планах Савы значилась поездка к отцу в Соликамск, в колонию «Белый лебедь», по одной из версий названную так потому, что заключенные передвигались по ее территории исключительно в сопровождении конвойных в полусогнутом состоянии с закинутыми наверх словно сложенные крылья руками. Именно там уже десять полных лет отбывал срок его отец.

Но человек лишь полагает… И только Господь, как известно, располагает.

Встрече с отцом не суждено было случиться.

Здоровье отца Савы Борза Гораева не просто пошатнулось, оно было необратимо подорвано – с «кумом»-начальником колонии отношения у чеченского узника не заладились с самого начала.

Кум на дух не переносил «террористов» чеченского происхождения – дела о фальшивых платежных документах – авизо, по которым чеченские банки обналичили миллиарды рублей, взбудоражили страну и настроили общество на высшую степень ксенофобии к сепаратистам.

Ситуация в неконтролируемой Ичкерии нагнеталась все больше, до первой чеченской войны оставался всего год. Потому кум накрутил себя по отношению к Гораеву без всяких отмашек сверху, и намекнул «вертухаям», что «чечена» нужно заранее приструнить, чтоб «не выпендривался».

Те, выполняя негласную установку шефа, поиздевались над отцом Савы вдоволь, отбив ему почки до степени затрудненного мочеиспускания. На «больничку» при этом не отправили, а на жалобы каждый раз определяли в ШИЗО – штрафной изолятор.

В карцере не разрешалась переписка, а ведь она была единственной отдушиной заключенного Гораева. Он все время писал едва заточенным карандашом на обрывках бумаги. Писал он в никуда, так как письма его застревали «у кума на цензуре», да и конвертов «опасному зэку» никто не предоставлял.

Но он продолжал писать любимой Кристине и своему Савке, искренне полагая, что им намного тяжелее, чем ему, и надеясь, что свершится чудо и найдется в канцелярии «кума» залежалый конверт, проснется в нем хоть капелька совести и отправит он хоть одно письмо по известному ему адресу. Ну не может быть так, чтобы никто не знал, где ныне проживают его жена и сын! Есть же материалы дела, следователь, который его вел, есть адресные столы, есть Аллах!

Адрес проживания сына Борз узнал лишь по истечении пяти лет заключения, и то случайно! От совершенно незнакомого человека, адвоката осужденного пожизненно главы ОПГ.

Столичный «законник» периодически навещал пахана, которому благодаря усилиям дорогостоящего и весьма опытного адвоката, и его умению умасливать «граждан начальников» разрешили свидания, передачи и посылки, а так же настольные игры, книги, газеты и даже телевизор.

Чужому адвокату не было бы никакого дела до Гораева, коего держали в «черном теле». Пусть хоть сгниет на нарах!

Сперва он пропустил мимо ушей информацию своего влиятельного доверителя о том, что чеченскому узнику приходится туго, что его загоняют в карцер, где «забывают» выдать положенные во время сна подушку и матрац, по малейшему поводу и даже без такового.

Но имя «соседа напротив», который мочился кровью, вместо полотенца вытирался обрывком простыни,и в свободные от боли минуты молился да писал письма в пустоту, пахан произносил с сочувствием. Ведь писал тот не доносы, не просьбы на имя начальства «вертухаев» с жалобами на условия содержания и не бесконечные обращения в судебные инстанции с требованиями апелляции или пересмотра дела.

Он проникся к несгибаемому арестанту уважением за веру в родных и несгибаемость. Даже его бы сломали, коли не являлся он держателем «общака», не рассчитывал на грев с воли и благодарность братвы, которая зиждилась более на страхе, нежели на уважении. К тому же сам пахан давно утратил веру и по статусу не имел детей. Потому и удивлялся такой привязанности и попросил своих разузнать нужный адресок.

Вскоре братва с воли черкнула «маляву» и авторитетный сиделец, наблюдающий за жизнью кавказца-арестанта со стороны, самолично передал Борзу адрес детдома. Сделал он этот «подгон» без всякой корысти и абсолютно безвозмездно, в довесок пообещав, что следующие «каракули» Борза кум не прочитает и письмецо доставят сыну без проволочек.

Пахан на фоне чеченца чувствовал особенно отчетливо, что проживает в колонии особого режима для пожизненно осужденных и самых опасных преступников в относительном «комфорте». Шансов на выход у него не было, да и проходной он персонаж моего повествования, но необходимый для понимания. Ибо часто в нашей жизни мы видим добро от тех, кто далек по родству, но близок по присутствию.

Адвокат пахана во время очередного визита в колонию, сделал мусульманину еще один подарок – молитвенный коврик с орнаментом, сотканный на заказ чеченскими мастерами.

Но чтоб не поступить опрометчиво, перед тем, как вручить обрядовый атрибут верующему, «законник» вора наведался к «куму» вместе с журналистом из газеты разоблачений «Совершенно секретно». Корреспондент невзначай спросил, сколько в зоне мусульман и чинят ли им препятствия в вопросах отправлении религиозных обрядов.

«Кума» тут же просветили, что статья 143 УК РСФСР о нарушении свободы совести и вероисповедания имеет весьма размытую формулировку, но в ней черным по белому сказано, что воспрепятствование законному осуществлению права на свободу совести и вероисповедания, в том числе совершению религиозных обрядов, является преступлением.

А уж если подобные действия будут сопряжены с насилием или угрозой насилия над личностью, а также с уничтожением и повреждением имущества граждан, или с угрозой совершения такого деяния, то виновнику грозит срок до трёх лет.

«Кум» намек понял, а так же, что, что пахан взял чечена под крыло. Причины такого расположения он не понимал, но после этого Борза перестали бить и сажать в ШИЗО.

Мало того, еще нескольким зэкам, исповедующим ислам, буквально через неделю волонтеры доставилиэкземпляры Корана и партию недорогих молитвенных ковриков- саджжада.

Сидельцы-татары не знали кого благодарить, когда получили свои намазлыки с изображением ниш с остриём свода, обращенным в сторону Мекканской Киблы. Никто из надзирателей более не смел мешать молиться, когда верующие совершали намаз.

Отныне лишенцы молились спокойно. Она происходила в тишине пять раз в день. Каждый из них просил у единого Бога свое: кто-то, произнося одно из Его имен, каялся за содеянное, кто-то искал справедливого возмездия для своих обидчиков, а кто-то хотел быть услышанным и спастись не самому, а облегчить страдания близких.

Об этом молился Борз Гораев, который чувствовал, что уже скоро напишет последнее письмо своему теперь уже единственному оставшемуся в живых сыну и своей Кристине.

На дворе стоял 1993 год… А в 1994 году, на одиннадцатый год в этих сырых казематах, у Борза открылся кашель. Он харкал кровью недолго и умер не от боли в горле, не от резей в мочевом пузыре и не из-за отказавших почек, а от смертельной тоски по жене и сыну, от не видимого постороннему взгляду плачу о потере дитя, которое не успело ни согрешить, не насладиться жизнью.

Он умер так же тихо, как молился. И единственным наследием, что передадут его сыну, станет последнее письмо и молитвенный коврик.

Глава 11. Пепел

Вся троица решила

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.