Александр Кирилюк
Лишь в памяти своей приходим мы сюда. Хроники ХХ-го века. Книга вторая. Родительское гнездо

Глава I
Жолымбет – Майозек – Жолымбет
1937–1949

1

Первый раз моя мать вышла замуж в возрасте шестнадцати лет, еще живя в Елизаветинке. Ее избранник – соседский парень по фамилии Бескровный. Практически сразу же после женитьбы он был призван в армию и попал служить на Украину. Когда он находился в армии, мать родила девочку. В это время шел процесс коллективизации. Молодой муж из армии ей постоянно писал, чтобы она шла работать в колхоз. Он рассчитывал на то, что ему как мужу колхозницы будут даны в армии определенные преференции, которые помогут облегчить службу. Мать пошла работать в колхоз, а девочку отдала в только что организованные в селе для детей колхозников ясли. Нормального ухода за ребятишками там практически не было, девочка заболела – то ли воспалением легких, то еще каким-то простудным заболеванием. А так как на тот период в селе не то что врача, даже фельдшера не было, она вскорости умерла.

Бескровный после службы в армии назад не вернулся – женился на местной девушке и остался жить в Украине.

После смерти дочери мать уезжает из Елизаветинки в Акмолинск и поступает на работу на хлебозавод мукосей-кой. Работа была адская – надо было таскать и поднимать 50–60-килограммовые мешки с мукой, высыпать их содержимое в громаднейшие сита, которые вдобавок надо еще и вертеть. Работая на хлебозаводе, она довольно быстро освоила еще ряд профессий. Научилась варить дрожжи, квас и пиво, печь хлеб.

Будучи в Акмолинске, мать повторно вышла замуж, но и на этот раз семейная жизнь не сложилась, и она довольно быстро развелась. Во втором браке у нее родился мальчик, то ли мертворожденным, то ли умер сразу после рождения.

В середине 30-х годов примерно в шестидесяти километров от Акмолинска и в сорока километрах от ее родного села Елизаветинка началось довольно бурное строительство рудника Жолымбет – головного предприятия треста «Каззолото». Для этой цели был организован набор специалистов и рабочих.

С надеждой на лучшую жизнь на новом месте по специальному набору, как тогда говорили, по «вербовке», в Жолымбет поехала и моя мать. Там ее, несмотря на «круглую» безграмотность, приняли на работу «Золотопродснаб» на руководящую, как потом шутил отец, должность в качестве заведующей квасоварней. В то время основным и единственным прохладительным напитком в местной торговой сети был квас.

В это время отец тоже жил в Жолымбете и работал на руднике горнорабочим. После возвращения с Донбасса ему никак не удавалось определиться с постоянной женой. Он все искал женщину, которая могла бы стать, в определенной степени, матерью его малолетнему сыну Михаилу. До знакомства с моей матерью он пытался создать семью с шестью женщинами. Но, вероятно, наличие малолетнего сына у отца не способствовало закреплению брачных отношений.

С моей матерью он познакомился в Жолымбете в одной из застольных компаний. И она как-то сразу нашла общий язык с Михаилом. Вскоре он стал называть ее мамой. В общем, семья состоялась. Официально отец с матерью оформили брачные отношения в феврале 1937 года.

Весной 1937 года трест «Каззолото» открыл новый рудник (прииск) Майозек. С надеждой на возможно высокие на новом предприятии заработки отец с матерью и сыном Михаилом, а также с восемнадцатилетним братом матери Сергеем направляются туда на работу.

5 декабря 1937 года у них родилась дочь Алиса.

В Майозеке они проработали не больше года. Вероятно, предоставленные жилищные условия не позволяли нормально жить с малолетним ребенком – маленькая Алла несколько раз болела воспалением легких. Поэтому семья весной 1938 года возвращается обратно в Жолымбет.

Мой старший брат Анатолий родился уже в Жолымбете 14 декабря 1938 года.

Отец пошел работать на рудник шахтопроходчиком. Мать занималась домашним хозяйством – у нее на руках было трое детей, из них двое малолетних.

Так уж получилось – судьба почти всех моих родственников по отцовской линии была связана с трестом «Каззолото». В подразделения треста «Каззолото» пришли работать все, и практически семьями, попавшие под раскулачивание или несогласные вступать в колхозы. Дело в том, что с 30-х и почти до конца 50-х годов золотодобывающие предприятия входили в систему НКВД (Наркомата внутренних дел), который возглавлял всесильный Берия Л. П., поэтому туда попадали все, кто каким-либо образом проявил себя как контрреволюционный элемент. Кроме того, работа на золотых приисках и в обслуживающих организациях треста «Каззолото» оплачивалась на порядок выше, чем в других отраслях. Даже во время войны за намытый золотой песок старателям выдавались «боны» – золотые рубли, на которые можно было приобрести в подразделениях «Золотопродснаба» и «Золотоскупки» все дефицитные продукты и вещи, в том числе поставляемые из Америки (сахар, конфеты, чай, тушенку и т. п.), которые на простые рубли просто невозможно было достать. Тогда соотношение «бона» – золотого рубля и простого рубля «совзнаками» было 1:2,4.

Так, в конце войны мать на заработанные боны купила отцу отрез бостона на костюм, вероятно, чувствовала, что он вернется с войны.

2

Первая похоронка в село Елизаветинка пришла в семью Ивана Сергеевича Треносова на сына Сергея в самом начале войны. Сергей служил срочную службу в армии в Белоруссии в приграничных частях. Службу он завершал и осенью 1941 года должен был демобилизоваться. Как он погиб и где похоронен, неизвестно. Все мои поиски в интернете какой-либо информации о нем положительного результата не принесли.

В Жолымбете, как и везде по стране, также началась мобилизация в армию резервистов. Отца призвали в действующую армию в первые месяцы войны.

Как рассказывала мне Алла, а ей в то время уже шел четвертый год, и она хорошо помнит то время, проводы были тяжелыми.

При погрузке мобилизованных на машину мать стала плакать, а маленький мой старший братишка Толя (ему в то время не было и трех лет) ручонками вытирает матери слезы и говорит: «Мама, не плачь, папа обязательно вернется».

А рядом мальчишка, чуть постарше Толика, рыдает на груди у своего отца. Мать его успокаивает: «Не плачь, папа вернется», а он: «Нет, папа не вернется, папу убьют». И точно – вскоре они получили похоронку.

На следующий день мать поехала на станцию Шортанды, где формировались команды на отправку, чтобы еще раз увидеть отца. Но встретиться им уже не пришлось – оказалось, что команда, в которую был зачислен отец, уже отправлена. Когда она стала расспрашивать в районном военкомате – когда и куда их отправили, то начальник сборного пункта, уже довольно немолодой военный, ей сказал: «Не волнуйся, солдатка, твоему мужу пока повезло – их отправили на Дальний Восток».

Как потом говорил отец – трудно оценить, где было лучше находиться во время войны – на западе или на востоке. И зимой, и летом сутками лежали в окопах на маньчжурской границе. Постоянно ждали нападения японской армии. Мелкие провокации со стороны японцев были почти ежедневными, но была жесткая команда – на них не отвечать. Руководство Советского Союза очень не хотело войны на два фронта, а японцы еще не забыли свой разгром под Халхин-Голом. Кормежка была очень скудная. Отец не курил, но свою норму махорки получал сполна и менял ее у жителей ближайших сел на продукты. Особенно тяжело было зимой – мороз под тридцать, а то и сорок градусов и сильный ветер, а из теплой одежды – только шинель и кирзовые сапоги. Много солдат умерло от простудных и кишечных заболеваний. Просьбы на отправку на западный фронт резко отклонялись.

Только летом 1945 года были начаты активные военные действия. Война с японцами длилась меньше трех месяцев. Отец освобождал северо-восточную часть Китая и Северную Корею. Войну закончил на Курилах.

После ухода отца на фронт мать осталась с тремя детьми. Старшему, Михаилу, шел тринадцатый год, Алле – четвертый и Толику – третий.

Условия жизни во время войны для семей фронтовиков, в том числе и нашей, были крайне тяжелыми. Заработной платы матери по основной работе на пропитание семьи не хватало. Очень трудно было создать и вести свое домашнее подсобное хозяйство. В Жолымбете был большой дефицит пресной воды, поэтому бесполезно было выращивать какие-либо огородные культуры. Кроме того, отсутствие вблизи рудника хороших выпасов делало невозможным содержание скота и птицы. Из-за нехватки витаминизированных продуктов (фруктов, овощей) у шестилетней Аллы началась цинга. Пришлось ее срочно увезти на все лето в Даниловку к тете Марфе (сестре отца) на морковку и молоко. У нее были свой огород и корова.

С начала процесса индустриализации страны – до войны, во время войны и еще очень долго после войны (практически до 90-х годов) в структуре крупных промышленных предприятий функционировали специальные подразделения по обеспечению работников предприятий продовольственными и промышленными товарами, так называемые отделы рабочего снабжения – ОРСы. Администрациями предприятий ОРСы использовались как еще один дополнительный стимул для повышения трудовой дисциплины и роста производительности труда – в качестве поощрительной меры применялось обеспечение вне очереди дефицитными товарами передовиков производства. В тресте «Каззолото» функции такой службы рабочего снабжение выполняло специализированное предприятие «Золотопродснаб».

Почти всю войну мать проработала в его подразделениях по производству и заготовке продуктов питания для работников треста «Каззолото». В качестве руководителя (бригадира) специальных бригад «Золотопродснаба» сажала и копала картошку на арендованных землях близлежащих совхозов и колхозов, ездила заготавливать рыбу на озера в Кургальджино, собирать и солить грибы в Даниловку.

Чтобы как-то накормить детей, мать бралась за любую дополнительную работу. Стирала спецодежду для рабочих организаций и предприятий рудника, делала саман для строительства. Кроме того, в нерабочее время вязала по заказам соседских женщин платки, детские шапочки, носки, рукавицы из пуха местных коз. В период уборки урожая нанималась на временную работу в близлежащие колхозы и совхозы, где расплачивались продуктами – зерном, крупой, мукой, картошкой и т. п. Большая проблема заключалась в доставке их домой, так как транспорта, даже гужевого, никто не давал. К примеру, как-то заработав в ближайшем от рудника совхозе «КазЦИК» мешок муки, она на тележке везла его домой восемнадцать километров. Но зачастую заработанные продукты приходилось нести непосредственно на себе.

Мать делала все возможное и невозможное, чтобы мои старшие братья и сестра не испытывали, как дети других семей, голода, а иногда даже баловала изысканной, по тем временам, едой.

Уже в Щучинске, будучи взрослыми, они со смехом рассказали мне один курьезный случай, который произошел с ними во время войны. Как-то мать с очередной сезонной работы в одном из колхозов привезла домой зарплату (немного муки и кусок мяса) и решила устроить детям праздник – накормить их пельменями. Когда чашка с дымящими пельменями стояла на столе и вся семья готовилась за него сесть, вдруг зашел цыган (рядом с их домом разместился табор) и с радостным причитанием: «Ах, пельмешки, вы мои пельмешки – какие же вы вкусные», прямо руками стал выхватывать их из чашки и горячими заталкивать в рот. От такой беспардонности все на некоторое время онемели, не зная, что сказать и что делать. Когда спохватились – чашка с пельменями была уменьшена почти наполовину. Цыган блеснул довольными глазами, вытер рукавом рот и даже не сказавши «спасибо» исчез за дверьми.

Кроме того, мать с 1943 года фактически добровольно взвалила на себя обязанности по содержанию своей младшей сестры Анны с двумя ее малолетними детьми – трехлетней Галей и двухлетней Валей.

Анна родилась в 1922 году и была на десять лет младше матери, так что старшая сестра с самого ее рождения была ей нянькой, и относилась как к собственному старшему ребенку.

Анна очень рано (в 17 лет) вышла замуж за работавшего на руднике парня Егора Суханова. Еще до войны они переехали жить к его родителям в город Шадринск Курганской области. После ухода мужа на фронт Анна осталась с малолетними детьми на руках. Казалось бы, рядом с родителями мужа можно было, хоть и очень тяжело, пережить военные годы, но у нее с ними не сложились отношения. Анна была еще очень молода, часто посещала веселые компании, а это им очень не нравилось.

К слову сказать, тяга Анны к веселой жизни оказала ей невеселую услугу – муж и отец ее детей Суханов после войны к ней не вернулся, хотя с фронта он пришел живой и здоровый.

Как ценный работник, мать всегда была в очень хороших отношениях с руководством «Золотопродснаба» – директором Барановым и главным бухгалтером Пьянковым. Зная это, Анна прислала своей старшей сестре слезное письмо, в котором просила уговорить их помочь выхлопотать ей с детьми пропуск для приезда на постоянное место жительства к отцу и сестре в Жолымбет. Тогда все въезды на золотые рудники осуществлялись только по пропускам, так как, я уже об этом писал, трест «Каззолото» входил в систему НКВД.

Отец матери, мой дед, Иван Сергеевич Треносов, жил в это время с младшим сыном Ильей в десяти километрах от Жолымбета в маленьком поселке Первомайский, где была угольная шахта. Илья был 1925 года рождения, но его, чтобы уберечь от фронта, записали с 1927 года. Бабушка Поля умерла в конце 20-х или в начале 30-х годов (точной даты мне никто не смог сказать). У старших сестер матери, Полины и Натальи, живших в Елизаветинке, семьи были многодетные, а мужья тем временем уже погибли на фронте. Поэтому Анну с ее старшей дочерью Галей приютила наша мать.

Чтобы получить в Жолымбете постоянную прописку, вначале Анне нужно было идти работать в шахту. Через полгода, отработав положенный срок, она уволилась и занялась частной коммерческой деятельностью – в простонародье «спекуляцией». Через год она привезла в дом к моей матери и младшую дочь Валю. Так как частная коммерция (спекуляция) требовала постоянных разъездов, малолетние дети Анны практически были на попечении моей матери.

3

К концу войны большие проблемы матери стал доставлять Михаил. Отец очень любил своего первенца и баловал его без меры, считая, что, таким образом, он восполнит неполученное Михаилом материнское внимание. Мать чувствовала это и, ради сохранения семьи, старалась не относиться к Михаилу с должной строгостью. Такой подход к воспитанию подростка ни к чему хорошему привести не мог. В характере Михаила стали проявляться эгоистические нотки. А в отсутствие отца он вообще сделался дерзким и неуправляемым.

Михаил, когда ему исполнилось 16 лет, бросил школу и решил пойти на производство, чтобы получить рабочую профессию. В то время профессиональных училищ типа ФЗУ или ПТУ еще не было. Как правило, молодой человек рабочую профессию получал путем прикрепления его в качестве стажера (подмастерья) к опытному рабочему-наставнику. После окончания стажировки он выполнял экзаменационную работу, по итогам которой специальная комиссия предприятия определяла уровень его квалификации.

Но Михаил никак не мог выбрать для себя профессию. Вначале он работал помощником токаря, потом молотобойцем в кузнице, а затем его приняли в шахту откатчиком.

У него на этот момент очень плохие отношения сложились с Анной, младшей сестрой матери. Та, несмотря на молодость (ей в ту пору было чуть больше 20 лет), уже стала профессиональной интриганкой. Она видела неустойчивый характер подростка, и ей доставляло удовольствие его «заводить» – при любом удобном случае вдалбливала подростку в голову, что если наш отец погибнет на фронте, то он будет никому не нужен. То есть всячески подчеркивала, что в этой семье он чужой человек.

Мать в основном все время была на работе и, вероятно, не замечала, а может быть, просто не придавала значения таким пакостным действиям своей сестры.

В конце войны Михаил получил с Украины от родной матери письмо. Написала она это письмо не в Жолымбет, то есть непосредственно ему, а отправила своим подружкам по Ерголке – племянницам отца (дочерям тети Марфы, скорее всего, Анне). Те с оказией, в тайне от нашей матери, это письмо передали ему.

После получения этого письма Михаил совсем «съехал с катушек» – по самым мелким причинам скандалил с матерью, а несколько раз даже бросался на нее с кулаками. На работе говорил: «Как вернется отец с войны, то мы уедем с ним на Украину к моей матери». На вопрос: «А как же эти двое малых детей, разве тебе их не жалко?», отвечал: «Ничего, вырос я без матери, вырастут они и без отца».

4

Как-то я спросил мать, – какой в ее жизни был самый радостный день. Она засмеялась и ответила:

– Понимаешь, Саша, очень затруднительно выбрать в своей жизни самый радостный день. Их, как и горестных, в любой жизни немало. Но самими радостными днями я считаю ваше рождение и возвращение отца с войны. Но и, наверное, одним из самых незабываемых в моей жизни событий является сообщение об окончании войны – День Победы. Это была такая радостная эйфория, что сейчас даже трудно представить. Люди выскакивали на улицу, обнимались со всеми – знакомыми и незнакомыми, смеялись, плакали, пели песни, плясали. Из домов выносились столы, скамейки. На столах появлялась выпивка, закуска, скорее всего, последняя, какая была в доме. За стол приглашался любой проходивший мимо человек. Это было что-то необъяснимое. Такого массового ликования я в своей жизни до этого просто никогда не видела.

Но окончание войны с Германией было преждевременной радостью. В начале августа началась война с Японией, непосредственное участие в которой принимал мой отец. Правда, эта война продолжалась меньше месяца и в начале сентября была завершена полным разгромом Японии.

В качестве 1-го номера пулеметного расчета отец участвовал в боевых действиях в Маньчжурии и на Курильских островах. Награжден медалями «За победу над Германией» и «За победу над Японией».

О войне отец не любил рассказывать и, когда я особо приставал с расспросами на эту тему, говорил: «Ну что может быть интересного и хорошего в людской бойне? Ничего. На войне, сынок, человеческая жизнь просто расходный материал. Умный и расчетливый, в лучшем смысле этого слова, командир к этому материалу относится бережно, а дурак и карьерист, как правило, его нещадно транжирит». Правда, находясь в застольной компании, в кругу таких же фронтовиков, отец, как и они, иногда рассказывал эпизоды из боевой жизни. Один из его таких рассказов мне просто врезался в память.

Дело было в Манчжурии. Отец тогда командовал расчетом станкового пулемета. Расчет состоял из двух бойцов. Первый номер пулеметного расчета, он же командир и пулеметчик, был мой отец. Вторым номером, который являлся помощником первого, был молодой, почти мальчишка, парень из казанских татар. Наши войска шли по лощине между сопок и попали под перекрестный огонь замаскированных японских пулеметных дотов и снайперов. Срочно пришлось окопаться. Пока наша артиллерия долбала по сопкам, они успели выкопать глубокий окоп с нишами с обоих сторон, чтобы можно спрятаться от верхового огня. Как только замолчала артиллерия, отец высунул голову из окопа и быстрым взглядом пробежал по склонам сопок. И тут он заметил, как от одной из сопок блеснул едва заметный солнечный зайчик. Отец понял, что этот зайчик является не чем иным, как отсветом от снайперской оптики и быстро упал на дно окопа.

– Лежи и не высовывайся, – прокричал он напарнику, – наверху снайпер!

Второй номер последовал примеру первого и тоже плюхнулся на дно окопа. Но, вероятно, не совладав со своим природным любопытством, он все-таки приподнял голову над бруствером и тут же получил пулю в лоб.

Справедливости ради надо сказать, что и другие отцы-фронтовики почему-то старались давать своим детям очень дозированную информацию о войне.

Беда нашу семью обошла – за время боевых действий отец даже не был ранен.

Отец домой вернулся в конце 1945 года. Трофеев с войны он, как многие фронтовики, практически не привез. По своему характеру и воспитанию отец считал, что отбирать, тем более грабить, не просто грех, а преступление.

Как он потом рассказывал, что все-таки кое-какие вещи выменял у японцев на продукты. С чемоданом этих вещей он ждал парома с одного из Курильских островов во Владивосток. Вместе с ним ждал парома и некий капитан-интендант, лет двадцати пяти, еврей по национальности. Этот капитан вез с собой три чемоданчика иголок. Отцу в то время было почти сорок лет, и вероятно, несмотря на большую разницу в званиях, этот довольно почтенный возраст способствовал некоторому откровению между ними. Капитан говорил, что то, что он везет, при существующем в стране дефиците – целое состояние.

Так вот, этот капитан попросил отца сходить, пока нет парома, в поселок с каким-то поручением. Но пока отец ходил, пришел паром, капитан погрузил на него свои чемоданы и чемодан отца, и паром отплыл, не дождавшись отца. А следующий паром ожидался только через неделю.

Необходимо было срочно найти временное жилье. В доме, в котором его поселила островная комендатура, проживали русские переселенцы еще с середины XIX века. Хозяйка этого дома отдала ему кое-какие детские вещи в качестве благодарности за продукты, которыми он с ней рассчитался за жилье.

5

В Жолымбете жили мы тогда в построенной еще до войны небольшой, но довольно уютной землянке. Комнатки были очень светлыми, даже пол был деревянный и, к тому же, еще и крашеный, что было на тот момент большой редкостью.

В 1945 году пошла в школу Алла, а в 1946 году – Толя.

Отец вначале устроился на работу в лагерь для японских военнопленных в качестве снабженца. Но работа его там не особо устраивала. Много позже, когда я был достаточно взрослым, он пояснил мне эту причину: «Не люблю, сынок, когда с людьми обращаются как с скотом, даже если они и пленные».

Затем он работал специалистом по техническому обеспечению (снабжению) строительства Богембайской ЦЭС (центральной электростанции). В то время стране требовалось много золота, чтобы пополнить свой оскудевший во время войны государственный запас, а предприятиям треста «Каззолото» остро не хватало электроэнергии. Данная работа отцу нравилась, у него сложились очень хорошие отношения с руководством энергетической службы треста.

Об этих отношениях я слышал не только от отца. В конце 1964 года, когда я заканчивал учебу в Щучинском горно-металлургическом техникуме, меня командировали в Жолымбет в трест «Каззолото» для получения рецензий на дипломные проекты более чем половины студентов моей группы. Рецензии должен был написать главный энергетик треста Капелюш. Когда он увидел на одном из дипломных проектов мою фамилию, то спросил меня, нет ли среди моих родственников Максима Ивановича Кирилюка. Я ответил, что это мой отец. Капелюш минут двадцать рассказывал мне, как они с моим отцом строили Богембайскую ЦЭС, и каким мой отец был хорошим специалистом.

Но работа на строительстве ЦЭС была связана постоянными разъездами – отец практически не бывал дома. Мать постоянно твердила ему, что она одна уже не может контролировать Михаила, что необходимо уделять внимание и младшим детям – они пошли в школу, и поэтому такая работа ничего хорошего семье не дает. Она настаивала, чтобы муж срочно нашел менее разъездную работу, которая могла бы нормально, по меркам того времени, обеспечивать семью и давать достаточное время для воспитания детей.

Отец вынужден был уволиться и устроился в «Золотопродснаб» заготовителем скота. На смену работы повлияли не только высокие профессиональные знания в животноводстве, доставшиеся ему от отца, но и хорошие отношения его жены – моей матери – с руководством «Золотопродснаба». Эта работа по тем временам была со свободным графиком и довольно хлебная, так что человек, не имеющий необходимых связей, вряд ли мог на нее рассчитывать. С конца 30-х годов в «акватории» треста «Каззолото» было создано довольно много номерных трудовых поселков для спецпереселенцев, а точнее депортированных семей из западных и южных регионов страны. В простонародье их называли «точками» – 15-я точка, 30-я точка и т. д. Спецпереселенцы, в основной своей массе, оказались народом неглупым и очень трудолюбивым. Через очень короткое время все обросли домашней живностью. Но излишки собственной сельскохозяйственной продукции сами сбывать не могли, так как им запрещалось без специального разрешения комендатуры выходить за пределы трехкилометровой зоны вокруг поселения. Именно там, да еще и по казахским аулам, закупал отец мясо, яйца, масло и т. п. для «Золотопродснаба». Расчет по закупкам производился, как правило, наличными деньгами и самим заготовителем, поэтому кое-какой «навар» был и у отца. В семье появился пусть не очень большой, но достаток.

Но сложности с Михаилом не прекратились и после смены отцом работы. Когда он понял, что отец не собирается ехать с ним на Украину, тем более к его матери, то решил отправиться туда сам.

Первый раз он сбежал из дому не совсем удачно. Отец в это время был в отъезде, а мать тоже, вероятно, по работе не находилась в Жолымбете. После очередной стычки с Анной, Михаил, прихватив из дома какие были общие деньги, отрез ткани и новую обувь, сбежал. Через две недели какие-то акмолинские знакомые матери передали ей, что видели его. Он некоторое время болтался по Акмолинску (скорее всего, не мог уехать на Украину из-за отсутствия документов), потом заболел тифом и в настоящее время лежит в Акмолинске в больнице.

Мать, поручив детей соседям и бросив все дела, срочно выехала в Акмолинск. Михаил лежал в тифозном изоляторе областной больницы. Матери он поклялся, что раскаялся и больше подобных побегов совершать не будет. Пока он лежал в больнице, мать часто возила сама и передавала ему через знакомых передачи, потом, после завершения лечения, сама привезла его домой.

Поле этого отец устроил его на учебу стажером шофера. Проучился он недолго. Когда в очередной раз отец уехал в командировку, Михаил, опять же из-за Анны, разругался с матерью, даже оттаскал ее за волосы и сбежал из дома. В этот раз навсегда.

Кстати, на Украине с родной матерью у него отношения также не заладились. Через год после бегства из Жолымбета от него пришло письмо, в котором он просил прощения у отца с матерью за свое поведение и самовольный отъезд: «Понюхал я здесь (на Украине) паленого зайца. Теперь я понял – не та мать, что родила, а та, что вырастила». Дело в том, что мечтал он приехать к богатой одинокой любящей матери, а на поверку оказалось, что приехал он к бедной женщине, потерявшей в войну мужа и у которой на руках осталось четверо малолетних детей. К тому же, вероятно, и она хотела увидеть в Михаиле как старшем сыне опору семьи, который бы помог ей вырастить младших детей. Но эгоистичный Михаил так не считал – прежде всего, он требовал особого внимания к себе. В 1948 году его призвали на службу в Морфлот.

6

1 сентября 1946 года родился я.

Моему рождению предшествовало одно предсказание, о котором мне рассказывала сама мать. Самым тяжелым временем для нашей семьи были зима и весна 1942-го года. От отца долго не было писем. Каждый день на рудник приходили похоронки, практически исчезли из магазинов продукты, а тех продуктов, которые выдавались по продуктовым карточкам, хватало только, чтобы не умереть с голоду. Маленькие дети почти поголовно от недоедания болели рахитом. На душе было тяжко, в голову лезли всякие страшные мысли.

И вот в это время на окраине нашего поселка стали ставить землянки семьи выселенных с Кавказа балкарцев. По округе разнесся слух, что среди них есть одна старая бабушка, которая умеет предсказывать судьбу, и, к тому же, что было тогда очень редко у спецпереселенцев, довольно сносно может объясняться по-русски. Как говорится, не только в Болгарии Ванги родятся. Многие женщинысолдатки стали ходить к ней с надеждой, что та сможет предсказать, и только, что естественно, счастливую их судьбу и судьбу мужей-фронтовиков. Бабушка-балкарка, вероятно, была мудрой женщиной. Она всячески старалась успокоить приходивших к ней женщин – говорила им в основном то, что они хотели бы от нее услышать. Было ли что-то правдоподобное в ее предсказаниях или нет, людей, приходивших к ней узнать свою судьбу, волновало мало – они тешили себя надеждой.

Пошла к ней и моя мать. Бабушка очень долго расспрашивала про жизнь, включая детские годы, ее, отца, детей. А потом сказала:

– Ты, Мария, не терзай себя, успокойся. Я чувствую, что ты, твой муж и твои дети очень угодны Господу, и он вас не оставит. Все у тебя в жизни будет хорошо. Вернется с войны твой муж живой и невредимый. Детей ты своих сохранишь целыми и здоровыми. А после войны у тебя сразу родится мальчик. Мальчик будет добрым и умным. Выучится и большим человеком станет – директором будет работать. Мужик твой раньше тебя умрет, и свои последние годы ты с ним доживать будешь.

Здесь я ничего не сочинил, а только дословно воспроизвел слова своей матери, которые говорила она мне, без какой-либо литературной доработки. Многое угадала старая балкарка, но не все. После войны моя мать родила не одного, а двух мальчиков. И свои последние годы она доживала не со мной, а с семьей моего младшего брата Алексея в нашем старом доме.

Несмотря на смену работы, заработной платы отца на содержание семьи все равно не хватало. Мать решила попытать счастья в коммерции, или, как тогда называлось, в спекуляции. К этому ее постоянно подталкивала младшая сестра Анна.

Дело в том, что после войны был пик рождаемости. По сравнению с довоенным периодом уровень рождаемости был в 2–3 раза выше. Но детских товаров, особенно для новорожденных, в местных магазинах практически не было. Пошивом одежды для своих детей занималась каждая мать. На изготовление детской одежды шло все – старая одежда взрослых, трофейные вещи и ткани, привезенные фронтовиками, старое постельное белье. То есть все то, что можно было перешить. Даже в 1953 году, когда уже я пошел в школу, еще многие школьники ходили в школу в пальтишках, из солдатских шинелей, и в курточках, сшитых из отцовских гимнастерок. Такая одежда для нас была особым шиком – мы ее носили с большой гордостью.

Большой удачей считалась покупка нескольких метров сатина, ситца или байки, из которых можно было сшить пеленки для новорожденных, детские шаровары и толстовки, и даже сменную школьную одежду. Для этой цели каждая семья стремилась приобрести швейную машинку. Тогда вместо слов «купил» или «купила» чаще говорили «достал» или «достала», так как свободной продажи ткани в магазинах практически не было.

В то время основным производителем текстиля в послевоенной стране была Ивановская область. Предприимчивые молодые женщины, в основном солдатские вдовы или жены инвалидов, предпринимали туда челночные вояжи с целью закупки тканей, чтобы таким образом обеспечить хоть какой-то достаток своим полуголодным семьям. Как и где они умудрялись приобретать довольно крупные по тем меркам партии ткани (несколько рулонов), одному богу известно.

Данное ремесло было очень опасным. В стране была объявлена беспощадная война как крупной, так и мелкой спекуляции, поэтому всегда существовала опасность попасть под милицейскую облаву и получить реальный тюремный срок. Мало того, по поездным маршрутам в то время промышляло большое количество воровских бригад. В вагоне они втирались «челночницам» в доверие, опаивали их и втихую обирали. Попасть в такую историю было страшной бедой. Ведь деньги на закупку тканей, ввиду отсутствия собственных, занимались у соседей с расчетом их отдачи привозимым товаром. Поэтому привезенная ткань, как правило, в открытой продаже (на рынке) не продавалась – она разбиралась соседскими женщинами в день их приезда на дому.

Первая и последняя поездка матери за дешевыми хлопчатобумажными тканями состоялась зимой 1947 года в город Шуя Ивановской области. Город Шуя был одним из самых крупных производителей текстиля в Ивановской области. Поехала она туда с сестрой Анной и племянником Михаилом – сыном старшей сестры Полины. Я был тогда еще грудным ребенком, поэтому оставить меня дома было не на кого, и мать взяла меня с собой. В одной из церквей города Шуя меня окрестили. Моей крестными матерью и отцом стали, соответственно, Анна и Михаил.

Эта первая коммерческая поездка матери, большого барыша не принесла, но у нас в доме появилась ткань и мы – детвора, как тогда говорили, были «обшиты».

Мать очень намучилась со мной в поездке. Отец, оценив тяжесть такого мероприятия, сказал: «Хватит, жили и дальше проживем без коммерции». Тем более, работая заготовителем, он стал зарабатывать больше и, кроме того, у него появилась возможность покупать в ближайших селах и аулах продукты по более низким ценам. В доме появились сало, мясо, масло, мука, овощи.

Глава II
Майозек
1949–1952

1

В конце мая 1949 года наша семья опять переезжает на рудник Майозек. Дословно «Майозек» в переводе с казахского языка означает «Масляная балка», или «Масляная лощина». Наверное, в этой балке, или лощине, была очень жирная, то есть плодородная, земля. Есть еще один перевод – «пышная трава».

Причиной переезда нашей семьи на рудник Майозек послужили следующие обстоятельства. Первоначально родители предполагали переехать совершенно в другое место. Дело в том, что руководителя «Золотопродснаба» Баранова перевели на работу на новый рудник, который начали строить в Средней Азии под Ташкентом, и он в письмах стал уговаривать на переезд туда и некоторых, как он считал, наиболее квалифицированных работников, в том числе и моих родителей. Отец с матерью, поддавшись на его уговоры, распродали все свое имущество – домик, корову и т. п. – и готовились к отъезду.

Когда они уже были готовы на переезд, то есть, как говорится, «сидели на чемоданах», отец встретился со своим товарищем, который прожил всего полгода на этом руднике в Средней Азии и вернулся с семьей обратно. Узнав, что мой отец с семьей тоже собрался туда ехать, он сказал ему: «Я категорически тебе не советую этого делать, но если хочешь потерять семью, то езжай». Дело в том, что за эти полгода пребывания в Средней Азии все его дети очень тяжело переболели малярией, а один ребенок умер. И он, чтобы спасти остальных детей, вынужден был срочно уехать обратно.

После этого разговора отец сразу отменил свое решение по переезду в Среднюю Азию и был настроен остаться в Жолымбете. Но тут воспротивилась мать: «Ты можешь представить себе – с каким настроением я буду ходить мимо своего дома и смотреть, как кто-то там живет и доит мою корову». Она особенно тяжело переживала расставание с коровой, которая, по ее мнению, была основной спасительницей ее детей от голода и болезней в войну.

Кроме того, как мне кажется, на желание матери уехать из Жолымбета повлияли еще несколько обстоятельств. Это затянувшиеся неприятности с Михаилом и его бегство из дома, а также дополнительная нагрузка, которую она несла по содержанию малолетних детей своей младшей сестры Анны. Ее очень угнетала постоянная конфликтность Анны вначале с Михаилом, а потом и с отцом. Все это не создавало условий для спокойной жизни в Жолымбете. Я думаю, что мать просто устала от этих житейских дрязг, и ее душа требовала каких-то перемен. Отец тоже прекрасно понимал сложившуюся ситуацию, а изменить обстановку можно было только путем переезда на новое место жительства. Вот в таких условиях и было принято решение о переезде на рудник Майозек.

Почему был выбран именно Майозек? Во-первых, он находился относительно недалеко от Жолымбета (около 250 км), и поэтому переезд обещал быть не таким тяжелым. Во-вторых, они уже там жили до войны. В-третьих, рудник Майозек, как и рудник Жолымбет, входил в состав треста «Каззолото» и данный переезд можно было оформить как перевод по работе, в соответствии с чем нашей семье выделили транспорт на переезд и небольшие подъемные.

Все имущество уместилось в кузове грузовой машины ЗИС-5. У переднего борта был размещен ножками вверх стол, который еще до войны подарил им на свадьбу свояк отца Иван Грудачев, муж старшей сестры матери Натальи. Внутри стола были сложены постельные принадлежности и одежда. Рядом со столом были уложены несколько табуреток и ящики с посудой и прочим скарбом. Далее по ширине кузова были установлены три кадушки под воду. За ними разместили трех коров, купленных на вырученные от продажи дома и всего имущества деньги. Мать со мной разместилась в кабине. Отец, Алла и Толик – в кузове.

Дорог, в нашем сегодняшнем понимании, в то время в Северном Казахстане практически не было. Ехали проселочными дорогами – тропами, накатанными в основном телегами. Благо, что отец до этого работал заготовителем скота и довольно неплохо ориентировался в их географии.

Местность, через которую пришлось проезжать, довольно густо была заселена трудовыми поселками спецпереселенцев и лагерями НКВД. Одним из самых знаменитых в ту пору был лагерь под названием АЛЖИР (Акмолинский лагерь жен изменников Родины), который располагался в сорока километрах за Акмолинском по направлению к Кургальжино. Как правило, женщин, отсидевших свой срок и ожидавших разрешения на выезд, а также тех, которых переводили отбывать остатки срока на поселении, селили в малых селах и аулах, находящихся недалеко от лагеря.

В одной такой деревушке, подъехав к крайней землянке, решили попросить воды и спросить правильно ли едут. Отец постучал в дверь. Из землянки вышла женщина в накинутом на плечи каком-то непонятном тряпье и пригласила нас в дом. Зашла в дом вместе с родителями и Алла.

Землянка была очень маленькая. Из помещений в землянке была только одна комната в одно окошко. Выход на улицу был сразу из комнаты – сеней не было.

То, что поразило девочку, хотя она тоже жила в семье с минимальным достатком, так это идеальная чистота и звенящая пустота в доме. В чистой с выбеленными стенами и вымазанным глиной полом комнате стояли только стол, одна лавка и ведро с деревянным ковшиком. На небольшой печи, как сирота, одиноко стоял чугунок. Ни посуды, ни постельных принадлежностей, ни какой-либо одежды, нигде ничего не было видно.

Женщина занесла бидон только что надоенного или купленного молока и поставила его на стол. Разглядев Аллу, она налила в ковшик немного молока и произнесла: «Угощайтесь». Родители, глядя на убогость ее жилища, вежливо отказались и стали ее расспрашивать о дороге. Поняв, куда мы направляемся, она сказала: «Дорогу, как могу, вам объясню, но выйти показать не смогу – мне совершенно нечего надеть».

Подъезжали мы к Майозеку уже поздно ночью. Было очень темно. Шедшая вдоль небольшой речки дорога привела нас к плотине. Но, чтобы попасть в поселок, надо было её проехать. Машина выехала на плотину, и вдруг шофер резко затормозил. Кто спал или дремал, то сразу проснулся. Отец с водителем что-то рассматривали впереди. Оказалось, что в плотине после дождя образовалась промоина величиной в небольшой овраг. Только чудо спасло нас от катастрофы.

Пришлось долго искать объезд. Уже только на рассвете мы добрались до окраины старательской слободки, находящейся на расстоянии примерно трех километров от основного поселка рудника. На полянке выгрузили вещи и пустили скот пастись.

Через некоторое время местные жители стали со своих дворов выгонять скотину в табун. Увидели нас, стали расспрашивать – кто такие и откуда. Нашлись и знакомые, которые знали моих родителей еще по совместной жизни в Майозеке до войны, и те, кто раньше переехал из Жолымбета.

На первое время приютила нас в свой дом женщина по фамилии Поливанова, которая жила вместе со взрослой дочерью Дашей в маленьком домике (землянке) недалеко от того места, где мы разгрузились. В этом домике нам была выделена отдельная комната. Но прожили мы у них недолго, в основном из-за тесноты и из-за моей активной деятельности. Как говорила бабка Поливаниха: «Вин таке шустрый, таке шустрый, що аж кит (кот) с хаты сбежав».

Затем мы сняли комнату в другом доме. Хозяйка дома предоставила нам жилье на условиях, чтобы мы обслуживали их скот наравне со своим (наших три коровы и у них было две). Дело в том, что муж у нее был постоянно в командировках в Караганде, а она сама имела патент на индивидуальную трудовую деятельность – шила на дому платьишки, штанишки, рубашонки из дешевых тканей для местной детворы.

В выполняемые нами функции по обслуживанию хозяйского скота входили следующие действия – выгон коров в стадо на пастбище и встреча их обратно, дойка и перегонка молока на сепараторе, уборка навоза из хлева и другие сопутствующие работы по содержанию скота. Но так как наши родители уже взяли участок земли и сразу приступили к строительству своего дома, то есть землянки, то вся тяжесть этой работы легла на плечи одиннадцатилетней сестры Аллы и десятилетнего брата Толи. Большая ее часть, конечно, досталась, как девочке, Алле. Кроме того, необходимо было дополнительно присматривать еще и за малолетним сыном хозяйки дома, так как она часто отлучалась в Караганду покупать ткани.

Старательская слободка по населению была небольшая – не более 20–30 дворов. Рядом протекала небольшая речка, которую перегородили плотиной (земляной дамбой), и получился довольно внушительный пруд. В районе плотины пруд еще был, и довольно глубокий. Кроме того, в нем водились караси.

Участок земли, который нам дали под строительство дома, был на отшибе от основного поселения старательской слободки – по другую сторону плотины. Неудобство жизни на отшибе, в смысле постоянного общения с остальными жителями слободки, компенсировалось другим преимуществом – наличием рядом нетронутых никем выпасов для скота. Я думаю, что родители именно по данной причине предпочли этот участок для застройки. В дальнейшем, перед нашим отъездом в Щучинск, здесь уже стояли дома шести семей – наш, Латыповых, Коробко и Сероштановых. Фамилии двоих я не помню.

Сразу по приезде в Майозек отец пошел работать в старательскую артель шахтопроходчиком. Мать полностью занималась делами по хозяйству и строительству дома. В то время основным строительным материалом для возведения дома была земля. Отец вечерами накапывал из верхнего слоя почвы дерновые пласты. Мать их днем сушила – по несколько раз переворачивала.

В течение месяца были полностью подготовлены пласты на дом. Для фундамента использовался местный камень-плетняк, который наламывался на ближайших сопках. В то время практически невозможно было купить, или, как тогда говорили, достать цемента, так как в свободной продаже его просто не было. Поэтому камень в фундамент клался на глине, в лучшем случае на извести.

Когда стены дома-землянки были готовы, на них клались перекладины-матки, представляющие собой бревна – подтоварник или толстые жердины, которые отцу дали в старательской артели. Далее на матки часто – один к одному – клалась чаща – мелкие ошкуренные жердочки местного кустарника-карагача. Получался своего рода каркас потолочного перекрытия. Сверху этот каркас обмазывался толстым слоем глины с соломой. После того, когда этот слой обмазки хорошо высыхал, приступали к завершению устройства крыши. На готовое перекрытие засыпался толстый слой земли – не менее полуметра – и формировались скаты. Скаты для той зоны делались немного пологими, так что крыша напоминала собой приплюснутую шляпку гриба. Сверху уже сформированная крыша также обмазывалась толстым слоем глины с соломой и «шпаровалась», то есть производилась своего рода полировка поверхности. Раствор для «шпаровки» приготавливался в определенных пропорциях из глины, просеянного песка и конского навоза (для придания мягкости раствору). При такой конструкции с крыши летом хорошо стекала вода, а зимой сдувало снег.

Кстати, такой же раствор в основном применялся и для еженедельной промазки полов в землянках. Доски тоже были в большом дефиците, поэтому в то время редко у кого были деревянные полы. Но справедливости ради надо сказать, что земляные мазаные полы в таких землянках для утепления, как и в казахских юртах, застилались еще или кошмой, или толстыми домоткаными половиками, хотя это не спасало малолетних детей от хронических простудных заболеваний. В то время туберкулез был одной из основных заболеваний среди казахского населения.

Такой дом, как правило, состоял из следующих помещений – холодные сени, кухня-столовая и чистая комната (горница). Между кухней и горницей возводилось основное отопительное сооружение внутри дома – печь. Печь включала в себя плиту, на которой готовилась пища, и русскую печь, состоящую из топки – сводчатого сооружения с подом для выпечки хлеба и полатей, которые располагались над топкой. Из плиты и из русской печи дымовые выходы встраивались в стену обогрева, которая представляла собой систему вертикальных дымоходов в форме лабиринта. Кроме основной функции – большого отопительного прибора – стена обогрева выполняла еще и роль перегородки между комнатами.

2

С самого начала строительства семья практически жила на стройке – в шалаше. Чтобы как-то защитить себя от дождя на каркас шалаша были настелены куски толи, старые брезентовые плащи и клеенки.

В послевоенные годы по всей стране люди вдоволь не ели. Не был исключением и Казахстан. То, что наши родители все вырученные за продажу дома в Жолымбете деньги вложили в покупку трех коров, было гарантией того, что на новом месте мы не будем голодать. В то время корова рассматривалась как основная кормилица семьи.

Сразу по устройстве отца на работу нам выделили в подсобном хозяйстве рудника незанятый распаханный участок земли. Соседи, кто сколько смог, помогли семенным картофелем. Уже с середины лета мы стали на этом участке помаленьку выкапывать молодую картошку. Кроме того, осенью мать нанялась в подхоз рудника копать картошку на условии – из десяти ведер собранного картофеля одно ее. Заработала она тогда сорок ведер картошки. По весу в среднее ведро входит десять килограммов картошки, так что, выходит, она одна накопала четыре тонны.

В первый год жизни в Майозеке в нашем рационе питания особых разносолов не было. Основной пищей летом были молочные продукты (молоко, сметана, сбитое в деревянной маслобойке масло, домашний сыр), а также молодая картошка, степные грибы (шампиньоны, белянки), пойманная в местном пруду рыба (караси). Чуть позже, когда обзавелись курами, появились яйца.

Главным специалистом по ловле на плотине карасей была Алла. Она ставила в камышах небольшую сетку, а потом по этим камышам бегала – гоняла карасей. Улов был небольшой – один-два десятка, но на ужин семье хватало.

Мяса практически до морозов не ели, в редкие дни для борща могли зарубить старую курицу. Мясо и сало появлялись только в начале зимы – забивали собственную скотину (свиней, овец, крупный рогатый скот).

Раз в месяц (а может быть и чаще, скорее всего, раз в неделю) к нам приезжал сборщик натурального налога – сливочного масла. Налогом была обложена каждая имеющаяся на подворье корова. Поэтому сливочное масло мы ели довольно редко, но зато постоянно пили пахту – отходы от сбивания сметаны на масло. Кстати, мне пахта очень нравилась – она очень хорошо утоляла жажду.

На руднике не было своей пекарни, хлеб в единственный магазин рудника привозили из поселка Токаревка. В старательской слободке не было и магазина. Для того, чтобы печь свой хлеб, мать сама (вот что значит дочь мастерового) сложила на дворе будущего дома русскую печь. Мука в продаже была только ржаная. Мать пекла так называемый «паклеванный» (на закваске) хлеб и шаньги. Как вспоминала моя старшая сестра Алла – вкуснее горячего хлеба и шаньг с молодой картошкой и со сметаной она ничего в детстве не ела.

Как только построили стены дома, сделали из жердей карагача каркас крыши и засыпали ее землей, то сразу перешли жить из шалаша в недостроенный дом. К осенним холодам строительство дома было завершено практически полностью – обмазаны изнутри и снаружи стены, обмазан потолок, сделан глиняный пол, сложена русская печь, установлены двери и застеклены окна.

Относительно недалеко от дома родители взяли довольно большой участок для покоса. Косили родители траву вручную. Сена накосили не только для своего скота, но и часть сена смогли продать в Караганду. На вырученные деньги были куплены одежда и другие необходимые домашние вещи.

Не отставали от родителей и дети. Ухаживали не только за своим, но и за соседским скотом, доили коров, сепарировали и свое, и соседское молоко. Заработали к осени полуторагодовалого бычка.

В первый год нашей жизни в Майозеке для моей старшей сестры Аллы возникла проблема с учебой. Дело в том, что в 1949 году в Майозеке была только начальная (четырехклассная) школа. Толя пошел в четвертый класс, а Алле, чтобы учиться в пятом классе, надо было ездить в школу за 16 километров от Майозека на станцию Нуринская.

Никого из родственников или знакомых на станции Нуринской у родителей не было. Аллу пришлось устроить жить на квартиру у совершенно чужих людей. Условия за ее проживание, поставленные хозяевами квартиры, были довольно кабальными. Она отучилась там всего одну четверть – проблемы с деньгами и продуктами, которые надо было отдавать хозяевам за проживание, заставили родителей забрать ее домой. Отец объяснил это коротко: «Не переросла. Пусть сидит дома. Успеем выучить».

Правда, моей сестре повезло в другом. На рудник приехал из Москвы новый директор (кажется, его фамилия была Кириллов) с семьей. Семья была очень интеллигентная – они привезли с собой довольно богатую детскую библиотеку. Алла сдружилась с их дочерью Нонной и была допущена к пользованию книгами. Как она вспоминает – она их не читала – она их просто «глотала».

В следующем, 1950, году на руднике была открыта семилетняя школа и проблема с учебой для моих старших сестры и брата была решена.

3

Вначале рудник Майозек имел славу богатого золотом. Рассказывали, что до нашего приезда здесь была найдена золотоносная жила и несколько старателей за один месяц намыли столько золота, что смогли за зарплату купить себе по автомашине «Победа». Но ресурс этой золотоносной жилы оказался довольно слабым и его надолго не хватило.

В дальнейшем, пытаясь найти золото, шахтопроходчики старательской артели пробивали в нескольких местах вертикальные («дудка») и наклонные («уклонка») шурфы (шахты). Но на богатую золотоносную жилу никак не могли попасть. А нет золота – нет заработка.

Работа шахтопроходчика старательской артели из-за отсутствия электроэнергии практически не была механизирована. Строительство шахт велось в основном ручными инструментами – кирка-кайло, лом, лопата. Вырабатываемый грунт (вскрыша, порода, золотоносный песок) из шахты вручную поднимался наверх в деревянных бадьях при помощи колодезного ворота и отвозился гужевым транспортом (лошадьми, волами) на деревянных двухколесных тележках – «колымажках». Простейшими индивидуальными средствами по охране здоровья и технике безопасности шахтеры практически не были обеспечены – не было даже простых респираторов.

Шахтопроходчиком отец проработал два года. При прохождении очередной медицинской комиссии у него определили профессиональное шахтерское заболевание силикоз – закупорку легких кремниевой пылью. Ему дали вторую группу инвалидности и запретили работу в шахте.

Нашу жизнь на руднике Майозек я уже помню довольно отчетливо. Очень хорошо помню, как приезжал на побывку старший брат Михаил. На подводной лодке, где он проходил службу, произошла авария. Он был в команде, которая ее ликвидировала, продолжительное время находился в ледяной воде и получил двустороннее воспаление легких. Заболевание было довольно серьезное, потому что в госпитале он пробыл несколько месяцев. После госпиталя ему дали отпуск, и он приехал к нам. Почему к нам – к отцу, а не на Украину к своей родной матери, я не знаю. Вероятно, для этого были свои причины.

Приехал Михаил в 1950 году, где-то или весной или осенью, потому что он был в черной матросской форме и в бушлате. На голове была бескозырка с ленточками. Морская форма произвела на меня очень яркое впечатление – она была завораживающе красивая. Михаил очень тщательно следил за своим внешним видом. Особенно мне запомнилось, как он начищал особой пастой форменные пуговицы и бляху ремня, в которую можно было смотреться, как в зеркало. То ли у нас в доме не было утюга, то ли для того, чтобы лишний раз не пользоваться допотопным чугунным утюгом, свои брюки-клеш он на ночь клал на доски под матрас, на котором спал, чтобы они держали форму.

Но потом, после окончания 4-летней службы в морф-лоте, он ни к нам, ни к своей родной матери не возвратился, а уехал работать шахтером в город Шахты Ростовской области. Там он женился на донской казачке по имени Раиса. Родом она была из станицы Орловской, девичью фамилию ее не знаю. В 1954 году у них родился сын. Назвали они его, как и меня, Александром.

4

19 февраля 1951 года, в день рождения отца, родился мой младший брат Алексей. Отцу в этот год исполнялось сорок пять, и мать преподнесла ему своего рода подарок на день рождения.

После того, как отца по болезни отстранили от работы в шахте, он стал работать заведующим хозяйством старательской артели. В связи с тем, что артель была маленькая и у нее не было своего хозяйственного двора, весь гужевой транспорт артели – рабочий скот (четыре лошади и несколько волов), а также и весь прицепной инвентарь (телеги) были размещены на подворье нашего дома, а мать оформили на должность конюха.

Среди всей этой живности, оказавшейся на нашем дворе, мои старшие брат с сестрой Алла и Толя особенно выделяли жеребца Рыжко. Молодой высокий красавец гнедой масти с белым пятном через весь лоб. Конь был очень хитрым. Алла рассказывала: «Бывало, еду я на нем верхом – гоню скот на водопой к плотине. А там пасутся казахские кобылицы. Как только он их увидит, то сразу становится на колени – всем своим видом показывает, что будет сейчас кататься на спине. Как бы дает мне понять, чтобы я с него слезла. Я, ничего не поделаешь, вынуждена с него слезть. Он, сразу же после того, как я оказываюсь на земле, начинает кататься и делает вид, что может задеть меня копытами, то есть заставляет меня выпустить из рук поводья уздечки. Как только я выпущу поводья из рук, он тут же соскакивает на ноги и галопом к этим кобылицам. Потом, чтобы поймать, приходится по 2–3 часа бегать за ним по всей округе».

Толя вообще при каждом удобном случае старался проскакать верхом на Рыжке и непременно галопом. Однажды он на всем ходу залетел в сарай, врубился лбом в верхний косяк ворот сарая и слетел с коня. Удар был такой силы, что мальчишка потерял сознание. Но и это происшествие не заставило его отказаться от катания на коне. Алла рассказывала мне, что, по меньшей мере, он раза четыре слетал с этого коня.

Отметился скандальным происшествием и я. В шестом классе, в котором учился мой старший брат Толя, стали преподавать физику. И вот, после очередного урока физики, на котором ученикам объяснили процесс горения, Толя решил показать своему четырехлетнему младшему брату «мастер-класс» – как надо тушить огонь. Главное, пояснял он мне, чтобы огонь потух, надо для него закрыть доступ кислорода, то есть воздуха. Он взял довольно солидный клок сена, поджег его, а тушить огонь стал, накрывая его своей старой телогрейкой. Получилось. Огонь под телогрейкой сразу погас.

Решил и я провести подобный эксперимент. У нас во дворе стояла с ломаным колесом старательская «колымажка», и в ней лежало немного сена. Вероятно, ее использовали в качестве передвижной кормушки для скота. Я взял свою старую курточку (как сейчас помню – она была бархатная и с капюшоном), с печки коробок спичек, подошел к «колымажке» и поджег лежащее в ней сено. Стал пытаться курточкой накрыть огонь, но от моих неловких движений огонь стал разгораться быстрее и через несколько мгновений уже бушевал во всей «колымажке». Я обжегся, и меня охватил такой страх за содеянное преступление и причитающееся мне за это неминуемое наказание, что через несколько минут я уже оказался на другой стороне плотины – в основном поселении старательской слободки.

На берегу стирала белье знакомая жительница слободки по фамилии Линева. В округе все ее звали просто Линевиха. Я сделал вид, что спокоен и просто купаюсь. Но женщину не проведешь.

– Саша, а ты, что здесь делаешь? – спрашивает она меня.

– Плаваю.

– А что за дым у вас на дворе?

– Не знаю. Наверное, печка топится.

Тут вижу – несутся ко мне мои старшие брат с сестрой. Нужно сказать правду. Подзатыльников от них я не получил. Меня даже не ругали. Как потом они объяснили родителям – страшно перепугались, что я мог утонуть. Испуг их был очень даже обоснованным – русло речки ближе к плотине было довольно глубоким. Были случаи, когда там тонули даже взрослые люди.

«Колымажка» сгорела дотла. Меня, конечно, наказали – поставили в угол, да еще и лицом к стене. Но самое неприятное для меня было в другом. В то время, когда я отбывал наказание, пролетал низко над поселком самолет-кукурузник. Алла с Толей выбежали смотреть на пролетавший самолет, а я остался стоять в углу. Обидно было до слез. Ведь увидеть в то время «вживую» самолет была большая редкость.

Сегодня, с позиций памяти малолетнего ребенка, довольно трудно дать в полной мере объективное описание жизни нашей семьи на руднике Майозек. Конечно же, при написании этой главы, я в основном руководствовался воспоминаниями моей старшей сестры Аллы, которая в это время уже была подростком и училась в школе. Хотя, все-таки, и в моей детской памяти сохранились кое-какие яркие впечатления, о которых мне хочется рассказать.

Благодаря своей сестре, я многое узнал о себе и даже попытался описать некоторые курьезные моменты своего малолетнего детства.

По рассказам Аллы, у меня очень рано, уже в двухлетнем возрасте, стал проявляться интерес к книжкам. Особенно мне нравился учебник истории за шестой класс. Конечно же, в нем меня больше интересовали картинки, и особенно фотографии выдающихся личностей. Причем при виде каждой такой фотографии я не только называл того, кто был на ней изображен, но и давал свое собственное толкование этой личности. Например, Тарас Шевченко с его казацкими усами вызывал у меня ощущение, что он «грызет косточку». Про Лазо с поднятым кулаком говорил «я вам дам». А показывая на фотографию Кирова, говорил: «Киов смееся».

Рано у меня появился интерес не только к наукам, но и к противоположному полу тоже. Наверное, начинали играть гормоны – мне ведь уже было около трех лет.

Напротив нашего дома, правда, только на другом берегу нашей узенькой речки, жила семья. У них была дочь лет двадцати. Помнится, что звали ее Валентиной. Она тоже, как и мои родители, работала в старательской артели. Валентина была девицей очень смазливой, и уж очень мне нравилась. Да и с ее стороны ко мне, как мне тогда казалось, не было равнодушия. Речка зимой была скована льдом, ходить к этим соседям было близко и неопасно, и я старался побывать у них всегда, когда моя зазноба была дома. Она принимала меня с любовью, поила сладким чаем и угощала конфетами, иногда даже шоколадными.

С каждой нашей встречей она мне нравилась все больше и больше, и, наконец, я отважился наши отношения ввести в другое русло, то есть жениться на ней. Но как это сделать, я не знал.

Для начала я решил эти свои планы обсудить со своими родителями. Отца не было дома, но оттягивать не хотелось, и я решился переговорить с матерью.

– Мама, я жениться хочу.

У матери глаза стали круглыми, но смеяться она не стала, хотя на некоторое время и отвернула лицо в сторону.

– Ну и кто же твоя избранница, сынок?

Я назвал имя своей зазнобы.

– Выбор, я бы сказала, неплохой, – задумчиво сказала мать. – Только понимаешь, сынок, жену ведь кормить и одевать надо. А деньги на это ты где возьмешь?

«Я ведь об этом как-то не подумал» – мелькнуло у меня в голове, но надо было искать выход из положения:

– А я, как папа, буду наряды закрывать, вот и деньги появятся, – успокоил я мать.

Я несколько раз видел, как отец для рабочих подсобного хозяйства закрывал наряды, и когда я его спросил, для чего он это делает, то в ответ услышал: «Для того, чтобы рабочие получали зарплату». Этот его ответ накрепко засел в моей голове.

– Хорошо. Но ты только пока не женись. Приедет отец, тогда мы еще с ним посоветуемся, – со всей серьезностью, как я тогда понял, сказала мне мать.

Несмотря на то, что этот разговор с матерью мне никакой конкретики не принес, оптимизм в том, что я на правильном пути, у меня появился. И я решил ускорить события.

В ближайший приход к Валентине я сделал ей официальное предложение. Разговор состоялся на улице – она большой деревянной лопатой чистила дорожку от снега к их дому.

От моих слов она несколько оторопела, а потом стала хохотать. Такое ее несерьезное отношение к моему предложению мне очень не понравилось.

– Ладно, жених ты мой ненаглядный, не обижайся, – видя, как я от обиды немного надулся, сказала она мне. – Хочешь, я тебя по улице на лопате покатаю?

– Хочу. – Настроение от предстоящего катания у меня стало подниматься.

Лопата была широкая, и сидеть мне на ней было удобно. Валентина бегом протащила меня на ней до конца улицы и обратно, а потом, с хохотом, приподняла лопату и забросила меня на сугроб.

Такого откровенно коварного оскорбления мужского достоинства с ее стороны, несмотря на мои чувства к ней, я стерпеть уже не смог. Обида душила меня, хотелось даже зареветь, но из гордости я делать этого не стал. Потихоньку сполз с сугроба и, не сказав ей ни слова, пошел домой.

– Саша, ты куда? Ты, что обиделся? Я ведь пошутила. Прости меня, пожалуйста. Я не хотела тебя обидеть, – слышалось мне вслед. Но меня остановить уже было нельзя.

Войдя в дом, я увидел, что отец и мать сидели за столом и о чем-то разговаривали. Алла и Толя были в школе. Я молча разделся и сразу полез на печку.

– Хочу сказать тебе, Максим, что наш младший сын собрался жениться, – негромко, но достаточно, чтобы я услышал, сказала мать отцу.

– Ну что тут особенного. Вероятно, время подошло, – ответил ей отец и тут же обратился ко мне: – Ну, сынок, рассказывай. Кто невеста? Где и на что жить собирается молодая семья?

– Я уже расхотел жениться, а жить буду только с вами, – в моем ответе сквозила непоколебимая решительность.

– Ну и ладно, – заметив это, поставил отец точку на этом разговоре.

Так неудачно закончилась моя первая попытка создать семью.

Жизнь на отшибе (на приличном расстоянии от основного поселка) для детей, которые не знали детских садов, в смысле общения с внешним миром всегда имеет определенные границы. Не избежал этого и я. В основной круг общения, помимо членов моей семьи (отец, мать, сестра и брат), входили ближайшие соседи, которых на наших выселках было очень немного, и их дети. Поэтому я в то время и соседей рассматривал практически как близких родственников. О двух таких соседских семьях хочется рассказать.

5

Напротив нашего дома в такой же землянке жила татарская семья Латыповых. Сам Латыпов был мужиком высокого роста и физически очень крепким. Работал он кладовщиком на руднике. Его жена, невысокая, с миниатюрной фигурой, не работала – у них было трое маленьких детей. Звали их, как сейчас помню, Роза, Эдисон и Ильяс. Эта семейная пара была моложе моих родителей и поэтому дети у них были примерно моего возраста – самой старшей, Розе, было лет шесть или семь, самому младшему, Ильясу, – два или три года. Мы, ребятня, постоянно с утра до вечера общались между собой.

Семья Латыповых, как свойственно большинству татар, была очень коммуникабельна и почтительна по отношению к соседям. Часто они собирались за одним столом с моими родителями. Сам Латыпов был довольно веселым человеком и в застольных компаниях часто играл на гармошке, в основном татарские наигрыши. Вероятно, он был не слишком квалифицированным гармонистом, поэтому его музыкальные наигрыши звучали однотипно. Наша мама, смеясь, называла эти наигрыши «сир корова, сир корова».

Трагедия в этой семье произошла 14 января 1951 года, как раз на старый Новый год. Мне в то время шел пятый год. Мама была беременна Алексеем и ходила на последних месяцах. Отца не было дома – он был в командировке по делам старательской артели.

В этот день с утра стояла относительно теплая, но пасмурная и ветреная погода. Шел слабый снег и дула поземка. Часов в одиннадцать утра, мама, выглянув в окно, сказала:

«Смотри, и куда же это Латыповы потопали?» Вниз к плотине, в сторону основного поселка, двигались две фигуры – впереди крупная мужская, чуть позади маленькая женская, одетые не по зиме легко. Как впоследствии выяснилось, они пошли в гости к своим землякам – чувашской семье Востриковых, которые жили в основном поселке.

Где-то в районе обеда ветер немного стих, и мои старшие сестра с братом Алла и Толик сгоняли своих коров и подхозный скот к плотине на водопой. Но часам к четырем дня пошел сильный снег и усилился ветер – началась настоящая вьюга. За окном практически ничего не было видно. Мама, с тревогой глядя в окно, говорит: «Смотри какой разыгрался буранище. А как же Латыповы? Вернулись они домой или не вернулись?»

Пурга стихла только под утро. На рассвете мать разбудил слабый стук в окно. Когда она открыла дверь – на пороге стояла маленькая Роза.

– Тетя Маруся, пусть Алла придет к нам и растопит печку, а то мы замерзли.

– А где родители ваши? Они что, не вернулись?

– Нет.

Мать разбудила Аллу, и они вдвоем пошли в дом к Латыповым. Хотя буран почти закончился, но еще мела сильная поземка, и, что самое страшное, стоял мороз градусов за тридцать. Принесли дров, затопили печку. Мать приготовила ребятишкам завтрак. Беды пока не чувствовалось. Надеялись, что Латыповы не рискнули идти домой в буран и остались ночевать у Востриковых.

Пришел сосед Павел Коробко. В отсутствие отца он ухаживал за подхозным скотом. В обед сгоняли скот на водопой. Латыповых все не было. Сходили в поселок к Востриковым и узнали, что Латыповы ушли от них вечером. О случившемся тут же сообщили начальству на рудник. Был срочно организован их поиск.

Латыпову нашли практически сразу недалеко от нашего дома. Она замерзла, сидя на корточках и укутавшись в легкое пальтецо. По следам на снегу (поземка в них выметала снег), можно было предположить, что они очень долго кружили и не могли найти свой дом. Когда жена устала, Латыпов на время оставил ее и пошел искать дорогу. Наткнувшись на забор нашего дома (видно было по следам), он пошел обратно за ней. Но буран был настолько густой, что Латыпов прошел мимо того места, где оставил жену, и пошел в сторону угольной шахты. Замерзшего Латыпова нашли в тридцати километрах от поселка только через неделю.

Похороны я помню хорошо. Было очень много народу. Приехали мать Латыпова и младшая сестра Латыповой, кажется, из Акмолинска. Осиротевших детей они забрали с собой.

6

Чуть дальше от плотины напротив нашего дома жила бездетная семья Коробко. По приезде на рудник они некоторое время – пока не построили свой домик – жили у нас на квартире. Павел Коробко был родом из казачьей семьи то ли из Щучинской, то ли из Котуркульской станицы. Уже в то время он был в солидном возрасте – ему было лет пятьдесят. Поэтому мы, соседская ребятня, между собой называли его дедом. Его жена Евдокия, мы ее называли тетя Дуня, была лет на пятнадцать моложе его. Я был в то время самым маленьким по возрасту, поэтому эта бездетная семья очень тепло принимала меня в своем доме, да и мне очень нравилось бывать у них. Для меня у них всегда находился гостинец – кусочек сахара, конфета, пряник, какая-нибудь сладкая выпечка. Особенно мне нравилось пить у них молоко или чай из кружек, мастерски сделанных дедом Павлом из консервных банок американской тушенки.

В облике Павла Коробко было что-то благородное, как отец говорил – офицерское. Всех окружающих он поражал своей военной выправкой и какой-то неестественной аккуратностью в ношении одежды. В то послевоенное время большинство людей не могли похвастать большим выбором в одежде. Я его постоянно видел в одном и том же одеянии – суконная или сатиновая военная гимнастерка, брюки-галифе и яловые сапоги. Но данный комплект одежды всегда был чист, отглажен, подшит свежий белый подворотничок и до яркости начищены сапоги. Он много занимался физическим трудом, как ему в то время удавалось так аккуратно выглядеть, одному богу было известно. Тем более, что в то время не было электрических утюгов, были проблемы с мылом, даже с нитками и иголками. Как, рассказывала потом моя сестра Алла, Коробко старшим ребятам всегда говорил, что к носке одежды надо относиться очень бережно. Если надел чистую рубаху, штаны или платье, то надо носить так, чтобы за все время носки на них не было не единого пятнышка.

Тетя Дуня была не только хорошей и приветливой женщиной. Она была знахаркой – специалистом по лечению людей народными средствами. Будучи из семьи потомственных костоправов, очень успешно вправляла вывихи, ликвидировала всевозможные защемления костно-мышечного аппарата. Часто к ним в дом со всей округи приезжали, с надеждой на излечение, страдающие такими недугами люди.

Впоследствии семья Павла и Евдокии Коробко переехала в Щучинский район, в село Дмитриевку, и часто бывала у нас дома. В 1967 году двухлетний сын моего старшего брата Анатолия Игорь, бегая во дворе дома, где они в то время жили, упал и сильно ударил плечо. Плечо опухло, ребенок постоянно плакал от боли. Поездки в больницу к врачам положительного результата не дали. Диагноз был один – боль от сильного ушиба, которая, как врачи говорили, пройдет по мере заживления. Но боль не проходила и опухоль не спадала. Когда через два или три дня узнал об этом мой отец – дед ребенка, он тут же заставил Анатолия найти транспорт и повез больного ребенка в Дмитриевку к тете Дуне Коробко. Та сразу определила у ребенка вывих плеча и, в свою очередь, отчитала моего отца за то, что с большим опозданием привез к ней травмированного мальчика. Тут же была натоплена деревенская баня, ребенка хорошо прогрели, и баба Дуня в течение нескольких секунд вправила плечо на место. В тот же день здоровый и веселый мальчик носился у нас по дому.

В моей памяти о нашей жизни на руднике Майозек запечатлены еще несколько событий, связанных с болезнями, которые произошли со мной одна за другой. В первую очередь запомнилось то, как меня лечили.

Когда я заболел ангиной, отца не было дома. Ближайшая детская больница находилась в сорока километрах от нашего дома – в поселке Токаревка и мать меня лечила, как могла, домашними средствами. Заставляла полоскать горло содой, поила горячими сливками с протертыми яблоками (кстати, очень вкусно). Но ничего не помогало. Температура устойчиво стояла под сорок градусов. Такое состояние длилось почти неделю. Я не мог не только есть и пить, уже было больно просто дышать.

Приехал из командировки отец. Подошел он ко мне, а я лежал с высокой температурой, и так ласково говорит:

– Ну что ты у меня, сынок, разболелся, встань, подойди к окну, я посмотрю твое горло.

Я встал, подошел с отцом к окну, встал перед ним и открыл рот.

– Что-то я плохо вижу. Давай-ка, открой рот еще шире.

Ничего не подозревая, я насколько мог, раскрыл рот. И тут у меня во рту мгновенно оказались два его пальца, которые как огнем прошлись по моему воспаленному горлу. Естественно, я заревел от боли. Но отец со мной не миндальничал и строго приказал прополоскать рот водой с содой.

Буквально минут через пять мне стало легче дышать, а через полчаса температура тела возвратилась в нормальное состояние. Как потом я понял, отец доступным ему методом провел надо мной хирургическую операцию – раздавил на горле гнойный налет.

Через месяц после того, как отец вылечил меня от ангины, я тяжело заболел корью. Помню, как меня, еще очень ослабленного от болезни, вывели на улицу. Стояла ранняя весна, снег уже весь стаял, но было еще холодно, так что меня одели очень тепло и усадили на завалинку. Родители и старшие мои брат с сестрой копались в огороде. Вдруг отец резко схватил вилы и быстро побежал вглубь двора. Оказалось, что на наш двор каким-то образом забрел барсук, чем подписал себе смертный приговор. Отец заколол его вилами. Барсук был очень крупным, как хорошая собака.

Глава III
Щучинск
1952–1960

1

Хотя отец и перестал работать в шахте, но состояние его здоровья не улучшалось, а, наоборот, появилась тенденция к ухудшению. Врачи ему говорили, что люди, страдающие легочными заболеваниями, более комфортно себя чувствуют в лесной, с преобладанием сосны, зоне. Ближайшей такой зоной являлся Щучинский район Кокчетавской области, на территории которого находился знаменитый курорт Боровое. Рядом с Щучинским районом располагалась территория Макинского района Акмолинской области, где находилось родное село отца Ерголка.

Весной 1952 года наши родители приняли решение о переезде в город Щучинск. Интересно то, что железнодорожная станция города Щучинска имела название Курорт-Боровое. Сам же курорт Боровое находился на расстоянии двадцати километров от города Щучинска.

В то время, из наших близких родственников, в Щучинске жила с семьей младшая сестра матери Анна. Кроме того, в Щучинск уже переехало из Ерголки довольно много деревенских друзей отца. Некоторые из них даже доводились отцу какими-то дальними родственниками. Так что, как считали мои родители, остановиться на первое время было у кого.

В короткие сроки были проданы дом, скот, инвентарь. Сборы были недолгие, так как вещей было очень мало. Выезд состоялся сразу же, как только старшие дети – Алла и Толя – закончили школу.

Сначала мы выехали на станцию Токаревка автомашиной. В Токаревке, пока отец получал и загружал вещами железнодорожный контейнер, на некоторое время (один или два дня) остановились у знакомых. За это короткое время я успел сдружиться с местными ребятами, и мы бегали и играли в районе железнодорожной станции. Там я оказался свидетелем одного случая, который на всю жизнь врезался в мою память. Бегая по округе станции, мы увидели, как к железнодорожному тупику, где паровозы сбрасывали шлак, со всех сторон бежали люди, в основном женщины. Мы, малышня, тоже побежали в ту сторону. Я потихоньку пробрался сквозь толпу и увидел на куче шлака мертвого маленького ребенка, обернутого картами из школьного альбома. Как потом мне сказала мать, это был новорожденный. Взрослые нас быстро прогнали. Как он там оказался, я не успел узнать, потому что на следующий день рано утром мы уже были в общем вагоне поезда, который повез нас до станции Курорт-Боровое на новое место жительства в город Щучинск.

Уже находясь в вагоне поезда, я подслушал разговор отца с матерью по поводу данного случая. Правда, заметив мое любопытство, они быстро меня выпроводили из купе (хотя можно ли назвать отсек общего вагона словом «купе»). Но из их мимолетного разговора, я все-таки понял, что младенец был тайно рожден местной несовершеннолетней девочкой, школьницей, и она, чтобы уйти от позора, удавила его сразу же, как только родила. В их разговоре я почувствовал не осуждение этой девушки, а скорее разнозначную жалость как к мертвому ребенку, так и к его несчастной матери – убийце.

Подъезжали мы к станции Курорт-Боровое поздним вечером – уже смеркалось и из окна вагона были видны очертания двух гор, густо усыпанных электрическими огнями. Этот эпизод запомнился какой-то неестественной красотой.

Первое время, около двух месяцев, мы жили у моей тетки Анны. После развода со своим первым мужем Егором Сухановым она с двумя малыми дочерями Галей и Валей переехала на постоянное место жительства в Щучинск. Примерно в 1950 или 1951 году тетя вышла замуж за приехавшего из Пензенской области демобилизованного фронтовика Кандина Владимира Марковича. После войны многие молодые холостые фронтовики – выходцы из бывших оккупированных и прифронтовых областей – после демобилизации, увидав разруху и голод на своей родине, уезжали за Урал в надежде на более сытную жизнь. Там они, зачастую, «подженивались» (на сегодняшнем сленге это называется «гражданский брак») к молодым вдовам, которые, несмотря на наличие малолетних детей, все-таки имели собственное жилье и получали какое-то социальное пособие от государства. Оглядевшись и «оперившись» на новом месте, большая часть из них, как правило, вдов бросала, находила себе незамужних девиц и заводила уже настоящие законные семьи. А некоторые все-таки узаконивали свои отношения с вдовами и жили уже как нормальная семья. Кандин Владимир Маркович относился как раз к этой категории мужиков.

У Кандиных уже был построенный небольшой саманный домик на улице Луговая. Сам Владимир Маркович работал на автобазе, расположенной рядом с домом, шофером на автомашине ЗИС-5. Тогда она попросту называлась «авторота» – на том месте во время войны стояла военизированная автомобильная часть. К четырем членам их семьи добавились еще шесть нашей. Места в доме было в обрез, поэтому мы с моим старшим братом Толей часто ночевали под навесом во дворе.

Мне, шестилетнему пацану, в новом городе все было интересно. По сравнению с Майозеком Щучинск выглядел громадным поселением. С местными ребятами я еще пока близко не познакомился и поэтому окрестности изучал самостоятельно. Правда, далеко от дома я не отходил. Поэтому вылазки мои были непродолжительными и мое краткое отсутствие не вызывало у родителей особой тревоги.

Как-то, уже в полуденное время, я увидел шедшую мимо нас большую колонну людей с оркестром. Это была похоронная процессия – хоронили лауреата Сталинской премии машиниста Милейко. Я и не заметил, как пошел вместе с колонной. По дороге местные мальчишки мне многое рассказали о покойнике. Как водил он пассажирские поезда с такой скоростью, что ветром рвало шторки в вагонах, как дрался с ингушами и еще очень и очень многое. О его смерти ребята толком ничего не знали. Кто говорил, что его зарезали ингуши, кто – что он разбился на своей машине «Победа», а это потом действительно оказалось правдой. В общем, по дороге я узнал столько много нового о городе и его знаменитостях, чего не услышал до этого за полтора месяца.

А еще новые мои знакомые мне пояснили, что молодежь, живущая в центральной части города (черте бывшей казачьей станицы), постоянно враждует с пристанционной молодежью. И поэтому одному в черте города, принадлежащей другой стороне, появляться опасно – обязательно отколотят. Первые обзывались «щучинской мордвой», так как часть казачьих семей имели мордовские корни. А их противников, кто жил ближе к железной дороге, называли «станцырями».

Кладбище было далеко, похороны закончились около трех часов дня, и домой я вернулся под вечер. Отец встретил меня с вытянутыми в ниточку губами. Это была примета, что он очень рассердился. Получил я за свою несанкционированную прогулку сполна – на целую неделю мне были запрещены одиночные вылазки из дому, хорошо, что еще ремнем не отходили.

Кстати, постоянно находиться дома, когда мы квартировали у Кандиных, мне не очень хотелось. Вроде бы моя мать и Анна были родными сестрами, да к тому же мать была на десять лет старше ее и в детстве нянчила младшую сестру. Кроме того, мать опекала и содержала во время войны малолетних детей Анны, когда она носилась по стране, занимаясь коммерческими делами. Но почему-то любви и уважения Анны к своей старшей сестре не чувствовалось. Мы, дети, довольно остро ощущали эту гнетущую атмосферу и при каждом удобном случае старались как можно меньше времени проводить в этом доме.

Довольно скоро я подружился с ребятней, живущей в ближайших к дому Кандиных соседних домах, и матери уже становилось довольно тяжело загнать меня домой. Ближайшими считались дома, расположенные с обеих сторон части улицы, ограниченной переулками. За пределами переулков, в нашем мальчишеском понимании, жили менее близкие соседи, и поэтому их дети уже не входили в наш ближний круг.

Формы и размеры домов на этом участке Луговой были довольно разные. В основной своей массе это были очень небольшие (на 2–3 комнаты) саманные домики. Скатные крыши с чердаком, крытые специальным кровельным материалом (шифером, железом, досками) были примерно у трети домов. У остальных домов крыши были плоскими – насыпными, которые мазались весной и осенью глиной. В лучшем случае они покрывались рулонным материалом – толем или рубероидом. Помнится, что на момент нашего приезда у дома Кандиных была такая же насыпная крыша, покрытая толем. На другой стороне улицы, напротив дома Кандиных резким контрастом выделялся новый большой деревянный дом Лагутиных. Справа от дома Кандиных стоял небольшой приземистый саманный домик Стаценко. Правда, он был под крышей. Далее, вглубь улицы, стояло около десятка приземистых землянок с мазаными глиной крышами. В них жили выселенные с Кавказа ингушские семьи.

Поселок (рудник) Жолымбет. 2017

Кладбище поселка Жолымбет. Здесь похоронены два моих деда – Кирилюк Иван Евдокимович и Треносов Иван Сергеевич. 2017

Поселок (рудник) Майозек. 2016

Моя сестра Алиса Максимовна и ее муж Новиков Анатолий Яковлевич у развалин родительского дома в поселке Майозек. 2016

Справа налево: Толя Кирилюк. 1950

Толя и Саша Кирилюки. 1950

Алла Кирилюк. 1954

Толя Кирилюк. 1954

Бывший дом семьи Кирилюк в городе Щучинске. С 1987 года он уже в собственности других хозяев. 2017

Мои родители Кирилюк Максим Иванович и Мария Ивановна. 1958

Михаил Кирилюк. Начало 50-х годов

Михаил Кирилюк с женой Раей и сыном Сашей. Конец 50-х годов

Первый армейский отпуск Анатолия Кирилюка. Анатолий с младшим братом Алешей и собакой Верный. Весна 1958

Школа № 15. 4-й «А» класс. 1956. В первом ряду четвертый справа Саша Кирилюк

Мелюзга с «нашей улицы». Вторая половина 50-х годов

Город Щучинск. Школа № 15. 2017

Город Щучинск. Школа № 31. 2017

2

Отец довольно быстро получил участок земли под строительство дома по улице Каменно-Карьерской, которая шла параллельно улице Луговой, где находился дом Кандиных. Кстати, данный участок также был в начале улицы, как и дом Кандиных, поэтому до будущего своего дома я добегал за 5 минут. Улица Каменно-Карьерская, как и улица Луговая, располагалась в районе, который назывался пристанционным – недалеко были железнодорожная станция и железнодорожные предприятия. Меня всегда удивляло название моей улицы, так как ближайший каменный карьер «Омскстроя» находился примерно в двух километрах от ее начала.

В то время отделение железной дороги находилось не в областном центре, Кокчетаве, а в городе Щучинске и называлось Курорт-Боровским отделением Карагандинской железной дороги. Пристанционный район довольно быстро развивался, так как на предприятиях отделения железной дороги (паровозоремонтном депо, вагоноремонтном депо и т. п.) работала основная масса промышленных рабочих города – около пяти тысяч человек.

Мимо выделенного нам участка проходила основная дорога, связывающая город Щучинск и села, расположенные в юго-западной части Щучинского района (Златополье, Озерное, Вороновка, Брусиловка, Пашенка, Ключи, Савинка, Многосопочное, Обалы, Ново-Андреевка, Тюлькули, Щедринка, Веденовка). Напротив нашего участка были склады заготконторы райпотребсоюза и нефтебаза Боровской МТС. То есть строили мы дом не на самом отшибе (хотя в то время это была окраина города). Рядом с нами всегда кипела жизнь. Хотя дорога была грунтовая, так называемый «большак», но вдоль нее было расположено около половины колхозов района, и поэтому с раннего утра до позднего вечера мимо нашего дома постоянно двигался какой-то транспорт. Он был в основном гужевой, так как автомашин в то время было еще очень мало.

Как только был оформлен земельный участок, родители сразу начали строить дом. Помню, как отец копал траншею под фундамент. Траншею он выкопал за один день. Она была неглубокая – в пределах 40–50 см. Фундамент выкладывали пластинчатым гранитным камнем – «плетняком». Цемента, да и извести, в то время достать было практически невозможно, как из-за дефицита, так и из-за нехватки денег, поэтому основным связующим материалом была глина, которую брали тут же, в выкопанной на участке яме.

Стеновым материалом был саман – крупный сырцовый кирпич, состоящий из смешанной с соломой глины. Первоначальную партию самана мы купили у высланных с Кавказа ингушей. Делали они его по берегам протекающего с горы ручья. Сегодня рядом с эти местом находится территория старого (закрытого) городского кладбища, которого во время переселения ингушей еще не было. Появилось оно сразу после войны. В дальнейшем саман, да и мелкий кирпич-сырец из глины и песка для печи, мы делали сами у себя на участке. Как только стены были поставлены, отец уехал на две недели в ближайшее лесничество на заготовку леса для дома – бревен на матки и жердей на перекрытие потолка.

Дом строили все – и родители, и дети, кроме младшего Алеши, которому в то время было около полутора лет. Мне тогда было шесть, но я тоже вносил свою лепту в общее дело – подносил саман, а точнее, по половине самана, чистил специальным чистиком от кожуры жерди на потолок, даже пытался помогать матери и сестре мазать стены.

Иногда летом в воскресенье отец всем детям устраивал выходной, и тогда мы со старшим братом Толей и соседскими ребятами разных возрастов ходили на озеро Щучье купаться. Идти надо было более шести километров и, кроме того, дорога была небезопасная. На этом пути нас могли ждать неприятности. Чтобы попасть на озеро, надо было преодолеть несколько преград.

Первая преграда нас ждала сразу же после прохода мимо кладбища. Дорога от кладбища до каменоломен контролировалась «щучинской мордвой». И если нас было больше, чем их, то проход осуществлялся спокойно. «Щучинская мордва» не решалась на открытое столкновение. Если же их было больше, чем нас, то наша задача состояла в том, чтобы избежать столкновения. Для этого надо было как можно быстрее добежать до каменоломен. Затем преодолеть второе препятствие, чтобы выйти уже на перевал. Чтобы миновать каменоломни, нам волейневолей нужно было идти мимо лагеря заключенных, которые работали на каменоломнях. Лагерь был строгого режима – там находились заключенные, имеющие сроки судимости от десяти лет. Говорили, что в этом лагере сидели люди, осужденные по политическим статьям, – враги и предатели родины. Охрана лагеря в целом к нам, мальчишкам, была настроена благожелательно, но иногда в ее составе находились идиоты, которые, ради того, чтобы нас попугать, открывали стрельбу над нашими головами и хохотали, когда мы падали на землю, но такие эксцессы были очень редкими. Сразу после смерти Сталина, кажется, в 1954 году этот лагерь был закрыт. Перевал между двумя горами, которые были очень похожими друг с другом и назывались «Две сестры», всегда проходился свободно, и, спустившись вниз, мы оказывались у озера Щучье.

На берегу озера находились две насосные станции. Первая снабжала водой центральную часть города, а вторая – пристанционную. Как правило, мы располагались у второй, станционной, насосной станции – там дежурными машинистами работали мужики с соседних улиц. Поэтому мы в какой-то степени были застрахованы от внезапного набега «щучинской мордвы». Позднее там стал работать сосед, дядя Коля Кириенко. Наши дома на улице стояли напротив друг друга, и я «корешковал» с его старшим сыном Витькой, который был на год моложе меня. На дежурство он ездил на мотоцикле, кажется, это был ИЖ-49 с коляской, и иногда брал нас с собой на целый день.

Озеро Щучье отличалось кристально прозрачной водой. Дно просматривалось до десяти метров в глубину. Усевшись рядом с насосной станцией на край каменной (из крупных валунов) насыпи, я с замиранием сердца наблюдал, как практически подо мной в воде, а глубина была около четырех-пяти метров, ходили стайки рыб – окуней, чебаков. Видны были не только очертания рыб, но даже и их раскраска. А под вечер к насосной станции подходили на охоту крупные щуки и, дожидаясь добычи, стояли подолгу между валунов, как бы сливаясь с ними, не шелохнувшись, поэтому рыбу неопытным глазом невозможно было разглядеть.

Здесь меня, шестилетнего, научили плавать. Учеба была очень короткой. Старшие пацаны, в том числе и мой старший брат Толя, меня просто бросили в воду на глубину и наблюдали, как я барахтаюсь. Нахлебавшись достаточно воды, я поплыл с первого раза. Кстати, много позднее я таким образом обучал плаванию свою малолетнюю дочь.

Обратно с озера домой, как правило, мы возвращались уже поздно, в сумерках. Поэтому наша третья задача заключалась в том, чтобы проскочить без приключений кладбище, иначе нас могли «мертвецы затащить к себе в могилу». Мы тогда до предела были напичканы всевозможными суевериями.

К осени уже стояли наружные стены нашего дома, была сделана кровля – перекрыт жердями, обмазан с обеих сторон глиной и засыпан землей потолок. Была сложена посредине дома большая русская печь с полатями (как отец говорил, с лежанкой). Были установлены окна – пока в одно стекло. Зимой стекла промерзали и на их внутренней стороне толстой шапкой держался иней. Так что мне, чтобы увидеть что-нибудь на улице, необходимо было дыханием продувать глазок на стекле.

Когда мы вошли в дом жить, а это было где-то в сентябре, пола и перегородок еще не было. Просто не хватило денег на строительные материалы. Но это уже был свой дом, и наше существование теперь не зависело от настроения квартирных хозяев.

К дому было пристроено небольшое узкое помещение (своего рода сени). В первый год в нем размещалась корова. Дверей из сеней в основную часть дома не было (был просто проем в стене) и от коровы нас отделял полог. Потом отец перегородил это помещение – одна часть исполняла функции сеней, а вторая была кладовкой.

3

Выбирать корову отец с Аллой уехали в Чкаловский район, где в тот момент проживали спецпереселенцы – высланные еще до войны с западных районов Украины поляки и немцы. Только у них можно было купить высокопородистый скот. Кроме того, купить корову необходимо было и Кандиным в качестве платы за наше проживание.

Чтобы найти хороших, с точки зрения продуктивности, коров, отец с Аллой обошли несколько деревень. Двух купленных коров более чем за сто километров гнали «своим ходом» – пешком.

Полученная в шахте профессиональная болезнь силикоз очень мучила отца. Я до сих пор помню приступы его кашля. Создавалось впечатление, что из этого кошмара, а приступы его доводили до синевы, выхода никогда не будет. Многие шахтеры, получившие такое заболевание, очень быстро уходили из жизни, так и не дожив и до 60 лет. Но, со временем, отец стал заниматься самолечением – собирал лечебные травы и пил из них отвары, делал всевозможные растирания, ингаляции и болезнь потихоньку стала отпускать его.

Первого сентября старшие дети Алла и Толя пошли учиться в седьмой класс железнодорожной школы № 15. Школа находилась в районе станции примерно в полутора километрах от дома. Все деньги, какие были привезены с Майозека, ушли на строительство дома, так что нормально одеть в школу старших детей у моих родителей просто не было возможности. Как рассказывала Алла, пальтишко у нее было старенькое, привезенное из Майозека, да и платье школьное всего лишь одно. Толя всю зиму проходил в школу также в одной смене – в вельветовой курточке и в сшитых матерью шароварах. Для того, чтобы дети выглядели прилично, каждое воскресенье школьная одежда подвергалась ремонту и стирке.

В этом же году я первый раз смотрел кино. Показывали в большом красном уголке автороты индийский фильм «Господин 420» с Раджем Капуром в главной роли. Народу с близлежащей округи набилась тьма. Сидячих мест было мало, так как в красном уголке было всего только несколько лавок. Многие шли смотреть фильм со своими табуретками и скамейками. Но нам, малышне, достались самые комфортные места перед экраном – «лежачие».

Зима 1952–53 года была для нашей семьи самой тяжелой. Пенсии отца было крайне мало, чтобы содержать семью из шести человек. Тем более, что нужно было еще и достраивать дом. Поэтому мать поначалу ездила в Елизаветинку, где в то время жили ее отец и старшие сестры – тетя Поля и тетя Наташа. Они тоже жили очень бедно – детей у каждой было много, а мужья погибли на фронте. Мать и тетки зимой ночами ходили на неубранные (брошенные под снегом) колхозные поля, срезали шапки подсолнечника, потом их шелушили, семечки сушили и мешками в тамбурах товарных вагонов привозили в Щучинск. Уже дома семечки жарились и продавались на пристанционном рынке. Этот «бизнес» был очень опасным, так как в то время за хищение колхозного имущества можно было «залететь» лет на десять с конфискацией всего добра, которое ты на тот момент имел. Но тогда основная масса населения не жила, а выживала, и поэтому люди старались всячески поддержать друг друга, в том числе и круговой порукой – «не стучать» на соседа.

Кроме коровы, у нас никакой живности пока еще не было. Что-либо купить в магазине у нас также было не на что, да к тому же и нечего – в стране на тот момент были еще даже перебои с хлебом. Самым «крутым» магазином в пристанционном районе был тогда магазин № 5 ОРСа НОД-1. Аббревиатура эта расшифровывалась так – Торговая точка (магазин) № 5 отдела рабочего снабжения начальника Курорт-Боровского отделения Карагандинской железной дороги. Почти до 60-х годов Курорт-Боровское отделение железной дороги было своего рода отдельным государством в городе. У него была своя социальная сфера – торговля (ОРС), медицина (больница и поликлиника), образование (детские сады, две средних и две начальных школы), культура (центральный клуб и несколько клубов по предприятиям). Так вот, этот «пятый», как его называли в просторечии, магазин был для того времени своего рода «супермаркетом». В нем было несколько специализированных отделов продажи. Мне на всю жизнь запомнились полки в этом магазине. Они были густо заставлены бутылками дорогого коньяка, банками с черной икрой и какими-то еще очень дорогими рыбными деликатесами, коробками с шоколадными конфетами, банками сгущенных сливок, коробками натурального кофе и какао, а также дорогими папиросами – «Казбек», «Дюбек», «Северная Пальмира». Говорили, что «Северную Пальмиру» курил сам Сталин. Под стеклом лежали сырокопченая колбаса, кажется, под названием «Столичная», копченая осетрина, красная рыба. Было выставлено и много других разных дорогих вкусностей. Но народ как-то равнодушно взирал на эти витрины и в очереди стоял в основном за растительным маслом, «полубелым» или ржаным хлебом, вареной и ливерной колбасой, дешевой селедкой и килькой пряного посола, камбалой, конфетами «Подушечки», повидлом и джемом, которые продавали в развес из больших десятилитровых металлических банок.

В то время самый вкусный хлеб в городе пекли в железнодорожной пекарне. Располагалась она немного в стороне от железнодорожной больницы, рядом с начальной школой – «Лягушкой». Основная масса свежеиспеченного хлеба распределялась по магазинам ОРСа, которые находились на территории железнодорожных предприятий. Остатки хлеба пускались в свободную продажу в основном через два магазина ОРСа – № 5 и № 3. В народе, как я уже говорил, они получили простые названия – «пятый» и «третий».

Хлеб из пекарни в магазины завозили не раньше двенадцати часов дня, и, как правило, его всем желающим не хватало. Давали его только по одной булке в одни руки. Мать часто рано утром отправляла меня в «третий» магазин, который находился недалеко от пекарни, стоять по полдня в очереди за хлебом.

«Застолбив» свое место в очереди, мы, с позволения взрослых очередников, занимались поблизости своими детскими забавами, в то же время зорко следя за ситуацией с подвозкой хлеба из пекарни в магазин, чтобы не пропустить свою очередь.

Неподалеку от магазина проходила железнодорожная линия, которая шла в сторону горы на щебеночные заводы. Вдоль линии была выкопана большая траншея, в которую сливалась битумная масса. Местными организациями битум использовался для гидроизоляции кровель и фундаментов, приготовления асфальта. Здесь же складировалась в больших круглых чушках твердая битумная смола. Камнем мы откалывали кусочки битума и использовали в качестве жвачки – жевательной резинки в сегодняшнем понимании. В жидкий битум иногда садились воробьи, в основном желторотые птенчики, и тут же попадали в своего рода трясину – лапки их вязли в битуме, взлететь они уже никак не могли и, естественно, погибали. Чтобы вызволить их из этого плена, мы из обрезков досок сооружали своего рода мостки, по которым самый смелый на коленках добирался до несчастной птицы и вытаскивал ее из битума. Птичка была ослабленной, поэтому мы долго и терпеливо приводили ее в чувство – обтирали от битума, поили изо рта водой, кормили крошками. Большой радостью для нас было, когда она взлетала.

На площадке перед магазином стояли высоченные тополя. Мы, мальчишки, чтобы каким-то образом скоротать время, устраивали состязания – кто выше заберется на дерево. Особенной лихостью считалось покачаться на ветке на самой большой высоте. Но однажды случилась беда. Один из мальчишек, кажется, он был то ли со Степной, то ли с Рабочей улицы – я уже сейчас не помню, залез на самую верхнюю ветку тополя, она обломилась под ним, и он упал вниз головой на землю с высоты примерно третьего этажа. Недалеко от магазина находилась железнодорожная больница, и взрослые мужчины почти бегом отнесли его туда. Но, несмотря на это, его не спасли – травма была смертельная. После этого случая нам строгонастрого было запрещено лазить там (у магазина) по деревьям, да и у нас большого желания уже не было.

Для приемки хлеба из пекарни магазин минут на пятнадцать закрывался. Вся собравшаяся толпа тут же начинала броуновское движение, но по направлению к дверям магазина. Хотя мы, детвора, и были более шустрыми, но первыми в магазине оказывались редко. Взрослые нас на входе сразу отсекали, а когда мы все же заходили в магазин, то нас вставляли в очередь согласно занятым местам.

Когда, наконец, долгожданный, еще горячий, хлеб оказывался у каждого из нас в руках, мы стремглав мчались домой. Но по дороге все-таки удержаться не могли, и матерям мы отдавали булки с обгрызенной с одной стороны корочкой.

4

Когда настали крепкие морозы, мать покупала в магазине большие плитки китайского черного чая и ездила на попутных машинах в деревни спецпереселенцев (немцев и поляков) Красноармейского, Келлеровского и Чкаловского районов. У них она меняла чай на продукты (муку, масло, сало и т. п.). В то время спецпереселенцев почти не выпускали за пределы населенного пункта, где они проживали.

Как сейчас помню возвращение ее из одной такой поездки. Приехала она тогда в кузове грузовой машины и так промерзла, что даже не могла говорить, просто сидела на печке и дрожала.

Уголь для отопления дома купить также было не на что. Пятнадцатилетняя Алла и четырнадцатилетний Толя первую зиму ночами ездили с санками за углем на станцию. Там они находили стоявшие эшелоны с карагандинским углем. Толя забирался на вагон и сбрасывал сверху крупные куски угля. Алла собирала уголь и складывала его в мешки. Так набирали 3–4 мешка угля, который потом на санках везли домой. Очень большой удачей считалось, если попадали на вагон, загруженный высококачественным углем для металлургического производства – антрацитом. Он горел, как сухие березовые дрова, и от этого горения было очень тепло. Но чаще всего попадались куски угля с большими вкраплениями каменной породы, которые только дымили, а тепла не давали.

Иногда брат с сестрой в вылазку за углем брали с собой и меня, для того чтобы я стоял на «шухере» и вовремя сигнализировал им при появлении железнодорожных работников.

Конечно, наши криминальные действия по добыче топлива всегда были чреваты наихудшими последствиями. Как не оправдывай их нуждой, все-таки это называлось воровством, за которое, в случае поимки, грозило суровое наказание и худая слава в школе. Кроме того, это было еще и очень опасным мероприятием. Нельзя быть застрахованным от того, что поезд мог внезапно тронуться. А трогались тогда тяжелые грузовые составы рывком, и Толик мог просто слететь с вагона и попасть под его колеса.

В моей памяти сохранился именно такой страшный случай. По воскресеньям в рабочих клубах локомотивного и вагоноремонтного депо, которые находились на другой стороне железнодорожной станции, для детей своих работников бесплатно показывали кино. Как правило, на халяву ребятня сбегалась отовсюду. Нам, чтобы попасть туда, приходилось пересекать все железнодорожные пути, которые были тесно заставлены гружеными составами. Дело в том, что в то время железнодорожное сообщение в разные стороны осуществлялось только по одному пути или, как тогда говорили, колее. Станции и многочисленные разъезды использовались для временного отстоя поездов до освобождения пути. Переходной мост через железнодорожные пути тогда еще не был построен, и поэтому пересекать нам это препятствие приходилось в основном пролезая через пути под вагонами. Это было очень опасно, потому что в любой момент состав, под которым ты в это время пролезаешь, мог внезапно тронуться. А трогались они, как я уже говорил, рывком. На моих глазах один мальчишка, то ли с Рабочей, то ли со Щучинской улицы, пролезая под вагоном, в такой момент запнулся о рельс и не успел выскочить. Ему выше колен отрезало обе ноги. Как сейчас помню, он сидел весь белый, ничего не говорил, а только непонимающе смотрел на свои лежащие рядом обрубки ног.

Один раз ночью я проснулся от плача матери и сестры. Оказалось, что Толя, залезая на вагон, поскользнулся на металлической скобе, укрепленной на борту вагона, и упал вниз головой с трехметровой высоты. Алла вместо угля привезла брата в бессознательном состоянии. Двое суток мать не отходила от постели находящегося в бреду сына. Слава богу, эта травма не оставила последствий. После того случая поездки за углем прекратились. Мать сказала: «Пусть лучше они будут недоедать, чем я их буду хоронить».

Вообще-то, на всевозможные травмы головы Толе почему-то «везло». Сразу после войны в Жолымбете, где мы в то время жили, был лагерь пленных японцев. Работали они на погрузке и отвозке поднимаемой из шахт золотоносной руды. Толик, которому в то время не было еще и семи лет, постоянно крутился около них. Неизвестно по чьей инициативе, японцы устроили своего рода шоу – они перебрасывали породу лопатами, а Толик должен был успеть пробежать между бросками лопат. То ли Толя замешкался, то ли японцы увеличили темп, но в одну из таких пробежек он получил лопатой японца довольно сильное рассечение головы. Отец ходил тогда разбираться, но ему лагерное начальство дало понять, что за малолетними детьми необходимо смотреть родителям. Как я уже писал раньше, в Майозеке Толя на коне, на всем скаку залетел в сарай и врубился лбом в верхний косяк ворот, слетел вниз и потерял сознание.

Весной 1953 года отец заготовил в Балактинском лесничестве необходимую древесину и за лето в доме были завершены строительные работы – сделаны перегородки, постелен пол. Внутри дома было все вымазано и побелено, построены помещения для скотины. У нас на подворье появились куры, поросята. Отелилась телочкой корова. Жизнь стала потихоньку налаживаться.

Помню еще случай. Мы все были заняты какой-то работой по дому, в том числе и я, а мой младший братишка Алеша играл около дома. Вдруг кто-то заметил – то ли мать, то ли Алла, что Алешки около дома нет. Думали, что он у соседей. Обежали всех соседей – его нет. Искали мы его полдня. Мать была уже в истерике. Мы с Толиком побежали в «живзащиту» (так в обиходе называли питомник лесонасаждений железной дороги). Оббегали ее вдоль и поперек – Алешки нигде нет. Уже все, отчаявшиеся, собрались идти домой, как вдруг из-за куста выходит наш братишка. Радости нашей не было границ. А когда его спросили, как он сюда пришел, то двухлетний ребенок ответил (а говорил он еще не очень хорошо), что туда полетел маленький воробышек, а он пошел его искать.

Летом 1953 года отец пошел работать кладовщиком на расположенную напротив нашего дома нефтебазу (склад горюче-смазочных материалов), принадлежащую Боров-ской МТС. В то время в Щучинском районе было более сорока колхозов. Их обслуживали три машинотракторных станции (МТС) – Боровская, Урумкайская и Веденовская. В зоне обслуживания Боровской МТС находилось примерно полтора десятка колхозов. Только на территории города Щучинска их было два. В каждом обслуживаемом колхозе МТС имела свою тракторную бригаду, которая производила все механизированные работы в полеводстве. Дизельное топливо в полеводческие бригады для тракторов доставлялось с нефтебазы гужевым транспортом – лошадьми и волами. Телеги были удлиненные с двумя продольными бревнами, между которыми закатывались и фиксировались двухсотлитровые металлические бочки с соляркой, бензином или машинными маслами. Возчики горючего приезжали на нефтебазу каждый день, а то и два раза в день, и в любое время. Поэтому рабочий день у отца был ненормированный. Зачастую, как только отец приходил домой, подъезжала из какой-нибудь тракторной бригады подвода, и ему приходилось идти опять на работу отпускать топливо. Иногда отец даже не мог прийти пообедать, и я нес ему перекус на работу, благо все было рядом. Мы, дети, знали практически всех возчиков и иногда пользовались возможностью доехать с ними до ягодных мест. Окрестности Щучинска всегда отличались обилием грибов и ягод.

Кстати, работа на нефтебазе позволила отцу изобрести уникальную методику лечения простудных заболеваний нефтепродуктами. В то время лекарств купить было негде, да и не на что. Простудные заболевания с высокой температурой у своих детей отец лечил автолом и керосином. Заболевшего он полностью обмазывал автолом и обертывал старым тряпьем. Подошвы ног обтирались керосином, а ноги одевались в шерстяные носки. Затем вся эта кукла помещалась на жарко натопленные полати – лежанку русской печи и спускалась оттуда только для еды и для отправления естественных нужд. Часто достаточно было всего одной такой процедуры, чтобы ребенок полностью выздоровел. Ангину мы также лечили керосином, полоща им горло.

5
Школа № 15 (30)

Первого сентября 1953 года я пошел в первый класс той же школы, в которой учились мои старшие сестра и брат. Первой моей учительницей, которая проучила меня четыре года, была Клавдия Лукинична Шевченко. Возрастом она была, как и моя мать, где-то сорока-пятидесяти лет, высокого роста, в меру строгая и очень добрая. Муж у нее погиб на фронте. Впоследствии она вторично вышла замуж и стала носить фамилию Баркова.

Первый послевоенный 1946 год был рекордным по рождаемости. Поэтому наш первый класс был переполненным – более сорока детей. За некоторыми партами нас сидело по трое. Дней через пятнадцать нас, нескольких ребятишек из класса, привели к директору и объявили, что в связи с переполненностью класса переводят в ближайшие к дому начальные (четыре класса) школы. Меня определили в начальную школу в районе будущего элеватора. Среди детворы нашей округи она популярностью не пользовалась, и имела презрительной название – «Лягушка». Школа была одноэтажная, деревянная, и в ней было только четыре комнаты. Находилась она неподалеку от «третьего» магазина ОРСа. «Лягушкой» ее прозвали за то, что она находилась на болотистой местности и ее летом постоянно окружали большие лужи воды и затвердевшей смолы. Рядом в небольшие ямы прямо из вагонов-цистерн сливали битум, который потом шел на изготовление асфальта и битумной мастики для устройства кровли домов из рубероида и толи.

Эти школа и новая учительница мне очень не понравились, о чем я после первого дня учебы сказал отцу и матери. На следующий день мать пошла к директору той школы, куда я поступил первоначально. Какой у них с директором состоялся разговор, я не знаю, но меня вернули в мой большой класс. Проучился я в школе № 15 пять лет. Учился хорошо. Моя фотография, как отличника учебы, была даже помещена на доске почета школы.

В нашем классе были дети родителей с разным достатком. Дети начальствующего состава отделения дороги сразу выделялись добротной шерстяной школьной форменной одеждой. Остальные в основном были одеты небогато. Как правило, это была, в лучшем случае, хлопчатобумажная форменная одежда, а в основном – сатиновые штаны, вельветовые или байковые курточки, но чистенькие, с подшитым свежим белым воротничком – в школе был культ чистоты. Мать мне для школы сшила две смены одежды – хлопчатобумажные шаровары на резинках и сатиновые рубашки в клеточку. Были и дети, которые ходили в школу в латаной одежде. Со мной в классе учились три ингушских мальчика – братья Аламбек и Руслан Цуровы и Муса Хамхоев. Братья Цуровы одеты были небогато, но относительно добротно. Муса же ходил в школу в тряпочных тапочках с холщовой сумкой. Он очень стеснялся своей нищеты, старался сидеть на задней парте, на переменах стоял тихо в сторонке от нас, потому что мы что-нибудь перекусывали, взятое из дома, а у него ничего такого с собой не было. В конце октября, когда по утрам установились устойчивые заморозки, он перестал ходить в школу. Мы потом узнали от Клавдии Лукиничны, что у него просто не было обуви. Но, несмотря на такие различия в одежде, отношения между учениками в классе были ровными и дружелюбными, без какой-либо зависти – в этом заслуга нашей первой учительницы.

Кстати сказать, в первый мой школьный год у меня тоже была проблема с обувью. В то время детскую обувь купить свободно в магазине было практически невозможно. Летом вся уличная детвора, как правило, бегала босиком. Все свободное от возлагаемых на нас домашних дел время мы проводили на улице. Ноги наши постоянно были грязные и в цыпках, Цыпками назывались мелкие незаживающие ранки, которые образовывались на верхней части ступней наших ног от постоянного их намокания в грязных лужах, а затем высыхания на солнце. Лечили родители цыпки следующим образом. Сначала ступни ног отпаривали в тазу с горячей водой, затем кровяную коросту отдирали коркой «шапки» (без семечек) подсолнуха и завершала эту экзекуцию густая смазка сметаной. Процедура была страшно болезненная и, чтобы ее избежать, мы старались до темноты не попасть в руки матери, что удавалось очень редко. Иногда мать покупала на рынке у ингушек тряпичные тапочки, которых мне хватало не более как на неделю.

Перед тем как пойти в первый класс, мать привезла мне из Акмолинска, где в то время ее самый младший брат Илья Иванович Треносов работал заместителем председателя облпотребсоюза, очень добротные, на толстой подошве, кожаные ботинки, которые были на два размера велики. Тогда все родители хорошую обувь для детей брали «на вырост». Чтобы они не «хлябали», мать сшила мне двойные носки, но ботинки все равно для моих ног были излишне свободными.

Мать никак не могла купить или достать мне зимней обуви. Уже выпал снег, стояли достаточно крепкие морозы, а она вынуждена была отправлять меня в школу в этих же кожаных ботинках. Чуть позже оказалось, что мне повезло. Я надевал ботинки на очень толстые шерстяные носки, и ноги у меня не мерзли. Только ходить в них по обледеневшей земле было очень скользко. Да и снег вовнутрь ботинок часто попадал, так как пропустить вновь образовавшийся сугроб, чтобы по нему не побегать, я никак не мог. Так я проходил по снегу в ботинках почти полмесяца. Потом мать у нас на рынке купила мне валенки-сырцы (из мягкой, плохо свалянной шерсти), которые без калош носить было нельзя, но все-таки это была уже настоящая зимняя теплая обувь.

Проблема была не только с детской обувью и одеждой. Негде было достать элементарных ученических принадлежностей. Конечно, мы уже жили не в то военное время, когда ученики писали на краях газет и листах из старых книг. Но все равно, в свободной продаже невозможно было достать ни учебников, ни специально разлинованных для каждого предмета и класса тетрадей, ни перьев для ручек, ни чернильниц. Справедливости ради, надо сказать, что в школе на каждую четверть нам все-таки бесплатно выдавали по три тетради – по письму, чистописанию и арифметике.

Как-то мать из поездки в Акмолинск привезла мне тридцать тетрадок (пятнадцать по письму и пятнадцать по арифметике) и большой, с двумя замками, портфель. Казалось бы, мне этого богатства хватит на несколько учебных лет. Но представьте себе маленького первоклассника, который кроме книжек и тетрадок, носил в портфеле еще и стеклянную чернильницу-«непроливашку», которая имела способность не только пролиться, но и разлететься вдребезги от неосторожного «движения» портфеля или холщовой сумки по спине товарища по классу. Поэтому уже через пару недель, как правило, мои тетрадки превращались в страшное для учительницы зрелище, и она мне за их ведение ставила жирные двойки и единицы. Чтобы эта информация не дошла до родителей, я их по дороге из школы прятал в старом деревянном колхозном амбаре, засовывая под венец сруба, а потом дома тайно от старших брал новую тетрадь. Но вскорости следы моих преступлений обнаружил сторож амбара старик Махиня и передал их отцу. Он жил на соседней, Луговой, улице и моего отца знал хорошо. Со мной была проведена соответствующая воспитательная работа, правда, без телесного наказания. Чтобы исключить причину заливки чернилами тетрадей, чернильницу я стал носить снаружи портфеля, в привязанном к нему матерчатом мешочке, который в спешном порядке сшила мне мать.

Новый свой портфель я возненавидел. Мало того, что он был очень большим и страшно неудобным для носки, вдобавок он еще стал причиной получения мной от одноклассников обидной клички «министр-капиталист Керенский». Керенский ведь главный враг Страны Советов. Я не выдержал и решительно заявил родителям, что пусть меня хоть убьют, но я с этим портфелем в школу ходить не буду. Первое время я носил учебники и тетради подмышкой, но через неделю, непонятно каким образом, мать достала мне уже потрепанный, но настоящий фронтовой брезентовый офицерский планшет. Такой планшет носили только несколько человек в школе, и он стал предметом зависти моих одноклассников. От гордости меня просто распирало.

Родственники родителей из других городов передали для меня три букваря, но ни один из них не был даже похожим на букварь, по которому нас учили в школе.

И все-таки я, в начале своего учебного процесса, находился в гораздо лучших условиях, чем мои старшие брат и сестра. Начало их учебы в школе пришлось на первый послевоенный год. Как они мне рассказывали, писать им приходилось химическими карандашами на старых газетах. А учебников было по одному на пять-шесть учеников.

Пенсии отца по инвалидности и его зарплаты кладовщика семье для нормальной жизни все равно не хватало, так как основную долю семейных затрат составляли расходы на строительство дома. Поэтому, чтобы как-то решить наши проблемы, мать решила заниматься «коммерцией», или, в нашем сегодняшнем понимании, мелкой челночной торговлей. Она со своими старшими сестрами, тетей Полей и тетей Наташей, стала ездить поездом Челябинск – Ташкент на юг за сухофруктами, в основном урюком и курагой. Эти сухофрукты они закупали оптом на ташкентских базарах, привозили в мешках и потом в малый развес продавали на нашем рынке. Времени на одну такую поездку – туда и обратно – уходило около недели. Мне тогда было лет семь, и я всегда с нетерпением ждал мать. Во-первых, скучал, а во-вторых, по приезде она нам каждому насыпала по большой кисеюшке сушеного урюка, вкуснее которого не было ничего на свете. В то время мы были не избалованы сладким, даже съесть порцию молочного мороженого на пергаменте для нас было великим праздником. Когда урюк съедался, то я снимал гирьку с настенных часов-ходиков и приступал к добыванию ядрышек из косточек. У меня была не просто любовь к урюку и кураге, а страстная любовь. Кстати, она сохранилась и в зрелые годы – на нашем столе всегда в наличии сушеные сухофрукты.

Однажды, после очередного вояжа матери на юг, меня уже не удовлетворила положенная мне кисеюшка урюка, и я замыслил его тайную экспроприацию. С вечера, пока мать была во дворе, я тихонько развязал завязки на одном из мешков и стал ждать, когда все заснут. Когда я понял, что все уже спят, то потихоньку встал с постели, на цыпочках подкрался к мешку, залез в него рукой, набрал пригоршню урюка и стал тихо его грызть. И вдруг, я весь обомлел, кто-то шарил по столу, ища спички. Вначале зажглась спичка, а затем керосиновая лампа или каганец (сейчас уже не помню), и, к своему ужасу, я увидел мать, которая стояла и молча смотрела на меня. Не от страха – от стыда – у меня онемели ноги и, заикаясь, я пролепетал: «Мама, я съел всего две штуки, остальное сейчас все положу на место, и больше никогда такого делать не буду».

В первую очередь, я ожидал, что вначале ее рука схватит меня за ухо, затем я получу затрещину, а уже утром моя персона будет предметом сурового осуждения на общем семейном совете. Но ничего этого не произошло. Она присела рядом со мной на табуретку и прижала меня к себе. «Ладно, сынок, доедай, что взял», – сказала мама и заплакала. Мне казалось, что плачет она от обиды на меня. От этого меня душил стыд, и, прижавшись к ней, я умолял ее простить меня за то, что я сотворил.

Только много позже, став уже довольно взрослым, анализируя свои детские поступки, я понял, что плакала она не от жалости к горстке урюка, а от того, что из-за бедности своей не могла позволить себе досыта накормить своего ребенка тем же урюком.

Кстати, надо сказать, что не только наша семья испытывала недостаток в средствах. После войны основная часть населения страны жила в таких же, если не в худших, условиях. Особенно бедствовали солдатские вдовы, оставшиеся с малолетними детьми. Зарплата была чисто символическая. Спасало подсобное хозяйство. Крупный рогатый скот, свиней, коз, овец, гусей, уток, кур держали все. Я не помню на нашей улице ни одного дома, в котором бы не было живности. Например, только с нашей округи, которая составляла примерно десятую часть населения города, весной для выпаса за городом формировалось четыре крупных стада коров. Каждый клочок приусадебных участков был засажен картофелем, овощами. Зерновые отходы на корм домашних животных достать было очень сложно, поэтому многие семьи через предприятия, в которых они работали, брали участки земли за городом, где выращивали картошку, которая зимой шла на корм свиньям и птице. Всем моим сверстникам, в том числе и мне, родителями было вменено в ежедневную обязанность где-нибудь нарвать и принести домой мешок, а то и два, травы для корма домашней живности. Как правило, и все летние работы по выращиванию овощей на домашних огородах – поливка, прополка – были возложены на нас – подрастающее поколение. Нам с самого малолетства прививали обязанности семейного труда.

Надо сказать, что и школа делала все, чтобы дети научились что-то делать по дому. С первого класса на уроках труда нас учили мастерить всевозможные поделки, которые имитировали домашнюю утварь. Например, на уроках труда детские поделки из папье-маше имели вид кружек, тарелок, ваз и т. п. А уже с четвертого класса раз в неделю уроки труда проводились по два часа в специализированных школьных мастерских. При этом нас, как мальчишек, так и девчонок, не разделяя, одинаково обучали столярному и слесарному ремеслу. Мы уже самостоятельно делали маленькие табуретки, изготавливали из листового железа лопатки.

6
Целина

В 1954 году, с началом освоения целинных земель, жизнь в пристанционном районе нашего города, а точнее в округе, где жили мы, резко изменилась. С точки зрения освоения целинных земель Щучинский район не очень сильно был задействован в этой масштабной кампании. Все плодородные земли здесь были освоены еще до революции, полстолетия тому назад, в основном во время Столыпинской реформы. Только в юго-восточной части нашего района, на отгонных участках колхозов, было организовано четыре целинных совхоза – Щучинский, Щорсовский, Донской и Джамбульский.

Но наш город, а именно станция Курорт-Боровое, должен был стать в Целинном регионе, если говорить сегодняшним языком, одним из самых крупных логистических центров по приему, подработке, хранению и отправке зерна на мукомольные заводы центральной части страны. Поэтому на пустыре, напротив нашего дома, началось строительство элеватора. Вначале был построен большой палаточный городок, в котором жили строители из Москвы и Ленинграда. Потом были построены электростанция, асфальтированные площадки, склады. Чуть позже начато строительство основного здания элеватора – сушилки – и бетонных емкостей для хранения зерна.

Специалистам на этой стройке – инженерам, мастерам, прорабам – пытались создать более комфортные, по тем временам, жилищные и бытовые условия. За неимением в городе гостиниц их размещали по частным домам. К нам тоже на постой, с полным пансионом, то есть с трехразовым питанием, определили двоих мастеров или прорабов, точно не помню. Один из них, звали его Виктор Банин, был, кажется, из демобилизованных армейских офицеров, а второй, Федор, был командирован на стройку элеватора с Украины.

Им отвели нашу общую комнату, в которой дополнительно поставили две кровати-раскладушки. Алла и Алеша спали в родительской спальне, а я с Толей на старой кровати на кухне. Кроватная сетка была настолько продавлена, что сверху на нее пришлось положить доски. Было жестко, но спалось хорошо.

На строительстве элеватора было задействовано много демобилизованных по сокращению из армии офицеров. Дело в том, что в 1955–1958, а затем и в 1960 годах было произведено сокращение советских Вооруженных Сил более чем на половину, а это около 3,5 млн солдат и офицеров. Служивых людей увольняли или, проще говоря, выбрасывали на улицу без пенсий, жилья и работы. Наиболее болезненно проходил самый первый этап сокращений, это когда меньше, чем за три года, из армии и флота было уволено свыше 2 млн человек, огромная цифра, вместе с семьями эти сокращения затронули судьбы миллионов советских людей. Чтобы как-то найти себя в этой гражданской, совершенно новой для них, жизни люди вынуждены были, оставив семьи по старому месту жительства, ехать на сезонные строительные работы на целину. Через проживающих у нас квартирантов наша семья была знакома со многими из них.

У каждого судьба складывалась по-разному. Кто-то пристраивался на партийную и советскую работу в качестве инструкторов райкома или райисполкома, довольно быстро получал ведомственное жилье и привозил семью. Кто-то становился профессиональным строителем и после окончания строительства элеватора уезжал на новые стройки. Кто-то устраивался на педагогическую работу. Один такой офицер нам преподавал историю в школе. Кто-то уходил работать в сельское хозяйство. У нас в совхозах района многие демобилизованные в тот период офицеры работали парторгами, председателями сельских советов и профсоюзных комитетов.

Каждый год с конца июля недалеко от нас рядом с дистанцией лесонасаждений, или как мы, ребятишки, ее между собой называли «живзащита», располагался палаточный лагерь воинской части, присланной на уборочные работы. Одна часть военных – водители – возили зерно из целинных совхозов на элеватор, другая часть военных работала на подработке зерна на элеваторе. Мы, малышня, все свободное от домашних обязанностей время проводили около военного городка, в надежде, что кто-нибудь из военных водителей возьмет с собой покататься. Кроме того, солдаты нам, малышне, давали махорку, так как покуривали мы все поголовно. Ближе к темноте к военному городку подтягивались и взрослые. Там, раза три в неделю по вечерам, прямо на улице вешали белый экран, и для солдат показывали кино. Смотреть его пускали всех гражданских с ближайшей округи. Кстати, что интересно, такое кино можно было смотреть с обеих сторон экрана, поэтому никаких конфликтов из-за места между ребятней не было.

С появлением на стройплощадке элеватора электростанции у жителей близлежащих улиц появилась надежда иметь в своем доме «лампочку Ильича». До этих пор основным источником света в домах была керосиновая лампа. А когда были перебои с осветительным керосином, прибором освещения был «каганец» – блюдце с топленым свиным салом и фитильком из ваты, так как стеариновые свечи тоже были в большом дефиците.

В 1955 году отцы семей с нашей улицы сбросились и купили в лесничестве сосновые столбы, выкопали ямы и вручную баграми установили столбы. Были наняты электрики, которыенатянулинампровода. Первоначально нам было разрешено установить в доме по одной розетке и по одной «светоточке», то есть лампочке. Электроэнергию нам давали в определенные часы – в основном с 6 до 11 часов вечера. Потом, когда мы установили счетчики, было разрешено провести электропроводку во всех комнатах. Электроэнергия была дорогая, и Толя провел мимо электросчетчика проводку и установил потайной перекидной рубильник, которым мы пользовались в ночное время, обходя электросчетчик. Электроэнергию воровали не только мы, воровали все. Пытаясь поймать похитителей, контролеры умудрялись приходить тогда, когда их, казалось бы, не должно быть – и поздно вечером, и рано утром. Поэтому задача каждого члена семьи, который был ближе к этому рубильнику, заключалась в том, чтобы быстро и незаметно его переключить.

Годом позже мы приобрели с рук радиолу «Рига-6». Для нашей семьи это было целое богатство. С каким нетерпением я ждал в половине второго дня передачу «В гостях у сказки». Транслировались сказки Бажова, Андерсена, Перро, братьев Гримм. Постановки были настолько профессиональные, что я до сих пор помню их содержание. А тексты некоторых пластинок (например, арии из оперетты «Трембита») я и сейчас могу воспроизвести почти полностью.

Денег, как всегда, не хватало. Мать постоянно искала варианты заработка. От квартирантов мои родители меньше чем через год отказались. Они оценили этот «бизнес» затеей очень хлопотной и крайне невыгодной, да и уже становились взрослыми старшие дети, которым тоже было необходимо нормальное жилье. В зимнее время к проходившим через нашу станцию поездам мать вывозила на санках и продавала пассажирам комплексные обеды – вареную картошку, котлеты, соленые грибы и огурцы. Я ей всегда помогал тащить эти санки. Местное железнодорожное начальство запрещало эту торговлю, называя ее спекуляцией, поэтому станционные милиционеры на торговок постоянно устраивали охоту. Чтобы не попасть под такую облаву, мать изобрела следующую тактику. Она выходила на перрон без санок, а я в это время стоял с санками за оградой перрона и, когда останавливался поезд, по знаку матери, вывозил их на перрон. В случае появления на горизонте милиционера я мигом исчезал с санками за ограду перрона.

Лет до десяти-одиннадцати мать довольно часто привлекала меня к торговым делам. Я носил и продавал на пристанционном рынке свежие и малосольные огурцы, зеленый лук, молодую картошку. Разносил по близлежащим многоквартирным домам элеватора постоянным нашим клиентам молоко. Но потом, когда стал уже учиться в пятом классе и мою фотографию повесили на школьную доску почета, я стал вредничать, боясь, что меня за этим занятием застукают одноклассники и прилепят какую-нибудь нехорошую кличку типа «спекулянт». Правда, в один из базарных дней я с удовлетворением увидел, как за соседним прилавком продавала свежие огурцы лучшая ученица нашего класса Галка Бурая.

Одно время у меня был еще один очень доходный «левый» заработок, но, правда, сравнительно недолго. Тетя Нина, бывшая жена моего дяди Ильи Ивановича Треносова, работала буфетчицей в маленьком кафе на железнодорожном вокзале. Посетителями этого кафе в основном были пассажиры с проходивших поездов. В то время стоянки пассажирских поездов были длительные, и люди успевали в этом ресторанчике нормально перекусить. Специальных официантов в штате кафе не было, поэтому все заказы оформлялись через буфет. Кроме того, в буфете на разлив продавали крепленое вино. По сравнению с магазинным, это вино отличалось только увеличенной на сорок процентов ценой. Чтобы у посетителей не возникало вопросов по цене, да и не было соблазна у буфетчицы «химичить», на всех бутылках, предназначенных для продажи на разлив, ставилась круглая печать ОРСа. Тетя Нина в торговле была человеком опытным и изобретательным, поэтому проблема, «как схимичить», ею очень быстро была решена. В магазине она покупала такое же вино, так называемый «контрафакт», которым опять заполнялись опечатанные бутылки по мере их опорожнения. Установленная ОРСом надбавка полностью шла ей в карман.

Но руководство ОРСа часто практиковало внезапные проверки. Если проверяющие находили в буфете бутылки, даже пустые, без печати ОРСа на этикетке, то такой факт руководство ОРСа рассматривало как хищение государственной собственности. А это для проверяемого грозило в лучшем случая увольнением, а в худшем передачей материалов в ОБХСС. Кроме того, в буфете работали еще люди, а у тети Нины было самое хлебное место, поэтому желающих при случае «настучать» на нее было предостаточно.

Желания «заработать» у тети Нины не отбивала даже такая опасность. Она очень четко разработала план реализации контрафакта. Немаловажная роль в этом плане за определенное вознаграждение была приготовлена и для меня. Перед приходом поезда я приносил, а точнее привозил на автобусе, заранее купленные ею в магазине бутылки с вином на вокзал. Сколько их было в партии, сейчас точно уже сказать не могу, но помню, что сумка была очень тяжелая. С сумкой я проходил в зал ожидания, но обязательно через буфет, чтобы тетя Нина меня увидела. Она несколько раз выходила ко мне и малыми партиями уносила эти бутылки. Но кто-то все-таки настучал на нее. Тетя Нина лишилась своего «хлебного» места, а я – стабильного заработка.

Начиная где-то с 1958 года мать стала от такой многоотраслевой торговли отказываться, предпочитая возить из Воронежской области на продажу пуховые платки. По тем временам это был более прибыльный, но более опасный бизнес. Если торговля продукцией, созданной на собственном подворье, хотя и не поощрялась, но не запрещалась, то торговля товаром, приобретаемым на стороне, расценивалась как спекуляция, что являлось уголовно наказуемым действом.

Отец проработал на нефтебазе Боровской МТС до весны 1955 года. Чувствовать себя он стал намного лучше. Из знакомых мужиков, приехавших, как и он, в Щучинск с рудников, он сколотил бригаду строителей. Два года работы на нефтебазе оказались для него полезными в части знакомства с руководителями близлежащих колхозов, что позволило обеспечить его бригаду подрядами на строительство и ремонт животноводческих помещений на долгое время. Кроме того, горняцкий опыт позволил стать ему высококлассным и дефицитным специалистом по копке колодцев. Притом он мог не только выкопать колодец, но и найти по приметам, только ему известным, место, где должна быть хорошая питьевая вода. В то время во многих малых деревнях питьевая вода была привозная, а скот гоняли на водопой на естественные водоемы с пресной водой довольно далеко от поселка. Наличие в поселке колодца с хорошей питьевой водой решало многие проблемы. Поэтому у отца заказы на копку колодцев были на несколько лет вперед. Строил отец в Дорофеевке, Савинке, Обалах, Ново-Андреевке. Долгое время основным источником пресной воды были выкопанные им колодцы в таких селах района, как Обалы, Тюлькули, Савинка, Дорофеевка, Многосопочное, а также в нескольких лесничествах.

Работа была сезонная, но довольно высокооплачиваемая. Отец стал уважаемым в округе человеком. Очень часто в гостях у нас дома были руководители и специалисты колхозов. Очень дружен отец был с фронтовиками – казахом Кумкубаем (фамилию не помню) из Савинки и председателем колхоза из Обалов немцем Энсом Яковом Яковлевичем. Кстати, когда награжденный орденом Боевого Красного Знамени немец Энс Яков Яковлевич на фронте нес службу в армейской разведке, его семью выселили в Казахстан в казахский аул Обалы, где только после войны он ее нашел.

7
Квитка

Корова, которую пригнали из Чкаловского района отец с Аллой, нам досталась классная. Звали ее на украинский (или польский) манер Квитка (Апрелька). Это было крупное, по сравнению с соседскими коровами (в основном красно-степной породы), животное, имевшее очень красивый окрас – желтоватый с белыми пятнами. Много позже я узнал, что Квитка была настоящей голштино-фризской породы. Когда я перед школой заканчивал свои пастушьи дела и ее отправляли в табун, то она, благодаря своим габаритам, становилась вожаком стада – шла во главе табуна. Лет шесть моей жизни были связаны с этой коровой. Она была по тем временам очень высокоудойная – после отела давала по 40–50 литров молока в день. Телилась она поздно – в конце апреля или в мае, в связи с чем надо было доить ее три раза в день, а общий табун угоняли за 5–6 километров на пастьбу на целый день. Поэтому в течение примерно шести лет (с семилетнего до тринадцатилетнего возраста) каждое лето мне приходилось ее пасти вблизи города с тем, чтобы в обед пригонять на дойку домой. Корова была спокойная и очень умная, и мы друг к другу, образно говоря, прикипели. Вставать приходилось очень рано, с тем чтобы уже в шесть часов утра быть на выпасе. Иногда я, пригнав корову на место пастьбы, ложился в траве и незаметно засыпал на час или два, но не было ни одного случая, чтобы Квитка куда-нибудь сбежала, хотя с другими коровами такого было хоть отбавляй. Наоборот, видя, что я сплю, она старалась пастись поблизости, и когда в обед подходило время гнать ее домой на дойку, начинала потихоньку своим шершавым языком лизать мои босые ноги, пытаясь меня разбудить. Дорогу домой она знала хорошо и никогда от нее не отклонялась. Кроме того, я не только старался ее целый день пасти на хорошем травостое, но еще нарывал и приносил домой каждый день в обед и вечером по мешку травы ей на ночь. Иногда делился с ней и кусочком хлеба.

Первый раз Квитка допустила меня подоить ее, когда мне было девять лет. Это было летом в воскресный день. Вечером, когда я ее пригнал с пастбища, родителей дома не оказалось – они уехали с соседями и младшим братом Алешей на пикник в Боровое. Старшие брат с сестрой в то время не жили с нами – Алла тогда работала в Джалтыре, а Толя работал шофером и был в командировке. То есть кроме меня на тот момент никого дома не было. Уже смеркалось, а родителей все не было. От обилия молока у Квитки распирало вымя, поэтому я не мог загнать ее в стойло, пока она не будет подоена.

Время подошло к девяти часам вечера, а родители мои все не появлялись. Квитка периодически мычала, как бы напоминая этим, что ее надо доить. Тогда я решил не ждать родителей, да и не просить ближайших соседок о помощи, а попытаться подоить корову самостоятельно, тем более я видел, как это делала мать. Сделал корове все процедуры, предшествующие дойке, в строгой последовательности – растер ей вымя, помыл соски и начал доить, по-детски, нажимая кулачками на соски. Боялся я одного, что Квитка, увидев, что ее доит не хозяйка, взбрыкнет и копытом выбьет из-под себя ведро с молоком. Но на удивления весь процесс дойки прошел спокойно. Надоил я тогда почти полтора десятилитрового ведра. Как только я закончил дойку, нагрянули немного подвыпившие родители. Мать очень боялась – выдоил я или не выдоил до конца корову, но, увидев надоенное количество молока, успокоилась и похвалила меня. С этого дня она уже никогда не просила соседок подоить корову в ее отсутствие – эти функции полностью были закреплены за мной.

Квитка кормила нас молоком шесть или семь лет. В последний год она уже не была стельной, но всю зиму молоко еще давала. Перед весной удои становились все меньше и меньше. Стало ясно, что в будущем ждать от нее молока бессмысленно – корова стала яловой. Как всегда, решение в таких случаях одно – животина идет под нож. Родителями было принято решение – сдать ее на Щучинский мясокомбинат. Тогда он назывался просто – бойня. Повели мы ее туда вдвоем с отцом. Мне идти и смотреть как будут убивать мою любимицу очень не хотелось, но ослушаться отца я не мог – кто-то должен был приглядывать за скотиной, когда он будет оформлять необходимые документы.

В то время стоимость принимаемого мясокомбинатом скота определялась по его весу и уровню упитанности, который зависел от размера слоя жира на мясе. Оценка осуществлялась в следующем порядке – вначале специальный ветеринарный техник-приемщик на глаз определял уровень упитанности животного, в зависимости от которого устанавливалась цена одного килограмма живого веса принимаемого скота, а затем его взвешивали. Чем выше упитанность, тем больше цена.

Повели мы корову на убой довольно рано. Когда подошли к мясокомбинату, то я увидел, что перед его входом уже скопилось человек тридцать народу. Тут же к специально сделанным коновязям был привязан и приведенный ими скот. Отец пошел оформлять документы, а я остался с коровой. Животные как будто что-то чувствовали – вели себя очень нервно и тревожно мычали.

Через некоторое время подошел отец с ветеринарным техником-приемщиком. Здесь я стал свидетелем острого спора отца с приемщиком скота. Осмотрев нашу корову, приемщик сделал заключение, что уровень ее упитанности средний. Отец не согласился и очень профессионально стал доказывать, что уровень упитанности выше среднего. Чувствовалось, что отец отлично знает предмет спора – в нем заговорила семейная профессия коновала. За этим спором молча наблюдали другие сдатчики скота. Вначале приемщик от доводов отца попытался отмахнуться, но так как свидетелями этого спора были и другие люди, да и на алтарь была поставлена его профессиональная репутация, согласился оценку упитанности сделать после забоя коровы и снятия с нее шкуры.

Часов в десять нас стали запускать на территорию бойни. Когда Квитку стали заводить на весы, она стала так упираться и жалобно мычать, что отец, увидев мое страдальческое лицо, сжалился надо мной и отпустил на улицу. Тушу коровы я увидел уже без шкуры. Отец с приемщиком и свидетелями делали замер жира на мясе. Приемщик стоял красный и молчал – спор он проиграл.

За сданную корову мы в тот же день получили (по тем временам) громаднейшие деньги – около семи тысяч рублей. Для сравнения – булка хлеба стоила 1 рубль 60 копеек, мясо на рынке в пределах 10 рублей, бутылка водки 21 рубль 20 копеек. Отец по такому случаю купил нам с Алешкой по очень дорогой кепке, стоимостью 60 рублей каждая, и гармошку за 450 рублей. Другие члены нашей семьи в тот момент подарков с этих денег не получили, так как их не было дома – мать была в очередной «торговой экспедиции», Анатолий служил в армии, а Алла где-то училась. На этой гармошке ни я, ни мой младший брат играть так и не научились. Справедливости ради стоит сказать, что «цыганочку», «яблочко» и «подгорную» я все-таки пиликал. Гармошка прослужила не больше года, так как на ней училась играть почти вся пацанва нашей улицы.

Квитка ежегодно приносила нам потомство. Первый теленок, которого она произвела на свет, был бычок, которого впоследствии родители после откорма пустили на убой, а второй – телочка Зорька. Не знаю, кто был ее отец, но экстерьер ее тоже резко отличался от большинства коров. Она была темно-бурого цвета, короткая, как бык, и почти в полтора раза выше ростом всех остальных коров в стаде. Это тоже была высокоудойная корова – будучи еще первотелкой, она давала более двадцати литров молока в день. Когда не стало Квитки, Зорька сразу же заняла ее место вожака в табуне. Правда Зорьке не довелось долго быть нашей коровой – местные ветеринары нашли у нее бруцеллез и ее раньше времени пришлось отправить на мясокомбинат. Последнюю телочку, которую нам принесла Квитка, назвали, за ее ярко-бурый цвет с крупными белыми пятнами, Березкой. Я ее так разбаловал, что она бегала за мной как собачонка. Она была подарена родителями на свадьбу Алле. Потом молодая семья, уезжая в Ерементау, продала ее. После того, как сдали на мясокомбинат Зорьку, мои родители держать коров перестали.

Иногда мне фартило – кроме своей коровы с приплодом, я пас еще одну, а то и две соседских коровы. За такие пастушьи услуги я от их хозяев получал в день по рублю, а то и два за каждую голову. Родители никогда на мой «левый заработок» не покушались, и я заработанные деньги тратил по своему усмотрению – в основном на мороженое. Для этого у меня была пара свободных часов в обеденное время, когда я пригонял коров на дневную дойку. После дойки коровы некоторое время отдыхали, а я в это время садился на велосипед (часто брал с собою Алешу, которого сажал на раму) и летел на пристанционный рынок, где продавалось мороженое. Как правило, я брал полуторную порцию не простого молочного, а сливочного мороженого, которую мне мороженщица выкладывала из металлической формы на пергаментную бумагу. Мороженое моментально съедалось, пергаментная бумага вылизывалась досуха и я, удовлетворенный жизнью, мчался обратно выполнять свои производственные обязанности. Конечно, полторы порции мороженого мне не хватало, но мать строго-настрого приказала не есть больше, боясь, что я могу застудить горло. Я долго держался ее указаний, но однажды не выдержал и съел подряд две полуторных порции, заработал страшнейшую ангину и почти неделю провалялся с высокой температурой. После этого случая моя страсть к мороженому пропала.

Когда мы перешли жить в свой, пока еще не достроенный, дом, у нас перед самой зимой появилась еще одна живность. Кто-то из сотрудников отца подарил ему маленького щенка-овчарку. Щенок оказался сукой и ей за серорыжеватый окрас дали кличку Тигра. Очень умное и благодарное животное несло службу по охране дома и нас, малышей (меня и Алеши), очень добросовестно. На цепь мы ее не сажали, так как она никогда не позволяла себе без причины лаять на гостей или соседей. В то время у многих наших соседей имелись собаки, которые тоже были не на привязи и свободно бегали и по своему двору, и по улице.

Став взрослой, Тигра дала потомство. Щенят всех разобрали, а мы оставили себе одного кобелька и назвали его Верный. Я прикипел к этому щенку. Тайком от матери даже укладывал его рядом с собой спать. Это был очень умный и верный пес, взявший все лучшие качества от своей матери. Он практически постоянно сопровождал меня на пастбище. Со всеми моими товарищами он вел себя всегда дружелюбно и даже играл с нами.

Года через три Тигра пропала. Говорили, что, то ли она попалась в руки промышлявшим в нашем городе «собачат-никам» (бригады по отлову бродячих собак), то ли что-то съела – отравилась (или отравили), и поэтому ушла в степь искать лечебную траву и обратно не вернулась, то ли ее украли для племени и увезли из города.

Пустырь, куда я гонял пасти корову, находился примерно в двух километрах от дома. Он был довольно обширный – ширина его вдоль лесопитомника (мы его называли «живзащита») составляла более километра, а длина от лесопитомника до железной дороги примерно два километра. В дальнейшем на территории этого пустыря были построены три улицы жилых домов (Путейские) и сельское профессионально-техническое училище.

Собиралось на этом пустыре со всей округи таких малолетних пастухов, как я, до десяти человек. Время проводили весело. Придумывали всевозможные военные игры. Рядом с нашим пастбищем была небольшая полоса, засеянная рапсом (тогда его называли «рыжиком»), а за ней были огороды подсобного хозяйства ОРСа отделения железной дороги, где выращивали морковь, капусту, репу, брюкву и т. п. Охранником там был инвалид войны Чирков (имя не помню). Среди нас, пацанов, пас корову и его сын, мой ровесник, Колька. Там мы делали лазы в рапсовом поле, по ним пробирались на орсовские огороды, и, лежа на брюхе, выкапывали морковку и репу. Дома этого добра у каждого было хоть отбавляй, но нам хотелось получить порцию адреналина в кровь. Однажды сделали подкоп под стоявший ближе к забору старый деревянный амбар на территории райпотребсоюза. Там лежало несколько мешков махорки, вероятно, остатки приготовленной для отправки на фронт. Один мешок мы стянули, накурились до тошноты, а потом, чтобы уничтожить следы воровства, сожгли эту махорку в костре.

Пару раз в день гоняли скотину на водопой на речку, которая находилась за железной дорогой, в районе аэродрома. Купались до одури. Смотрели, как взлетают и садятся самолеты. В то время, ввиду отсутствия автомобильных дорог, с Омском, Кустанаем, Акмолинском, Павлодаром, Карагандой и некоторыми другими городами Щучинск имел воздушное сообщение. Летали как грузовые, так и пассажирские самолеты АН-2, в простонародье имевшие название «кукурузник».

На речке всегда было много ребятни и в основном из Копая. Копай – это легендарное обособленное поселение на территории города Щучинска. Возник он в конце двадцатых годов, когда мимо Щучинска строили железную дорогу до Караганды. Тогда строители дороги сооружали для жилья временные землянки. Стеновым материалом служили пласты дерна, которые тут же выкапывали рядом с сооружаемым строением. Поэтому он в народе получил название Копай-городок, а в дальнейшем стал называться просто «Копай». В 1944 году в Копай были завезены, депортированные с Кавказа ингушские, балкарские и чеченские семьи, которые расселили в брошенных землянках. Их было довольно много, в связи с чем в том же году количество таких землянок возросло в несколько раз, и поселок Копай протянулся вдоль железной дороги километра на три, да и в ширину он был километра на полтора. Кавказские семьи были многодетные, и население Копая в то время составляло не менее пяти тысяч человек. Там даже имелась своя начальная школа.

На речке всегда было спокойно – никто никому не мешал, пока не появилась группа копайских ингушат, вообразивших себя абреками и решивших установить на территории свое верховенство. Мало того, они попытались навести в наших карманах «шмон». Нам это, естественно, не понравилось, о чем было сказано им предельно ясно. В ответ кучка ингушат (человек пять или шесть) кинулась на меня и двух моих друзей – таких же пастушат, как и я, драться. Вдруг лежащая спокойно моя собака ощетинилась и зарычала, всем своим видом показывая, что нападающим придется несладко. А когда, несмотря на это грозное предупреждение, один из ингушат все-таки приблизился ко мне, она не раздумывая, схватила его за штанину. Абреки с позором бежали. С тех пор на речку я постоянно приходил с Верным.

На улице Луговой, параллельной нашей Каменно-Карьерской улице, жили около десятка ингушский семей. Один из ингушей по фамилии Хадзиев имел две жены. Каждая из его жен жила со своими детьми в отдельной землянке. У каждой жены были сыновья, мне одногодки, Куреш и Дауд. Между собой они были сводными братьями. Их отец имел лошадь, которую по очереди пасли эти два его сына на том же пустыре, где я пас свою корову. Жили тогда ингушские семьи очень бедно, и с собой этим ребятам их матери давали только спеченную в тандыре темную, из муки грубого помола (смолотой из пшеницы на ручной мельнице), лепешку. Имея с собой такой дневной паек, и Куреш, и Дауд были постоянно голодными.

Мой же «перекус», который собирала мне мать, отправляя на пастбище, состоял из овощей со своего огорода (огурцы или помидоры), большой бутылки молока, солидной краюхи домашнего хлеба и большого шмата копченого сала.

Несмотря на то, что мусульманские законы, которые очень строго соблюдали в ингушских семьях, не разрешали есть свинину, аппетитный вид и запах копченого сала непроизвольно вызывал и у Куреша, и у Дауда обильное слюноотделение – голод не тетка.

Мне же очень хотелось прокатиться на их лошади и тогда между мной и Курешем (Даудом) происходил примерно такой диалог:

– Сашка, дашь сала?

– Дам, а ты на лошади дашь покататься?

– Дам. Только ты про сало брату моему Дауду (Курешу) не скажешь?

– Нет.

На следующий день подобный диалог был со вторым братом. Но я ни одного из них перед другим никогда не «заложил».

8
Школа № 31

В 1958 году, после окончания пятого класса, я перевелся в только что построенную школу № 31. При моем желании я мог бы остаться учиться в старой школе, тем более что причин со стороны руководства школы № 30 для моего перевода в другую школу не было никаких. Учился я в школе хорошо, был отличником, моя фотография висела на школьной доске почета. Очень хорошо ко мне относилась наш классный руководитель Лошкарева Лидия Мартемьяновна, у меня был полный дружеский контакт со всеми учениками класса, да и мои родители несколько негативно относились к переводу. Решение в основном было мое и по следующим двум причинам. В связи с вводом в нашем пристанционном районе еще одной школы потребовалось перераспределение учеников, поэтому детей, проживающих на наших улицах, записали в новую школу. Во-первых, все ребята с нашей округи шли в новую школу, а во-вторых, в первый класс новой школы шел и мой младший брат Алеша. Именно эта причина в основном и повлияла на мой перевод.

Класс 6 «В», куда я попал, был сборный. В основном в нем учились великовозрастные ребята и девчата 1941–1945 годов рождения. Нас, 1946 года рождения, в классе было всего четыре человека. Конечно, я скучал по ребятам из старого класса – там мы все были ровесниками. Большая разница в возрасте накладывала свой отпечаток на взаимоотношения между учениками, но я учился очень хорошо, всегда помогал старшим ребятам в учебе, и в дальнейшем некомфортно в классе себя не чувствовал.

Как бы то ни было, но преподаватели в этой школе были собраны не просто хорошие, а очень хорошие. Директором школы был фронтовик-орденоносец Богомазов Иван Харитонович. За форму своего лица он среди учеников имел прозвище «Скула». Кстати сказать, директором он был своеобразным. За озорство, хулиганские поступки, курение он редко отправлял учеников за родителями, а принимал решение о наказании и осуществлял его сам – заводил ученика в свой кабинет и давал ему несколько отеческих затрещин. За такой метод воспитания его и боялись, и любили. Классным руководителем в нашем классе был учитель математики Казаков Павел Петрович. Возрастом он был такой же, как и мой отец, может быть, года на три-четыре моложе. В Щучинск он приехал, или его выслали, то ли до войны, то ли сразу после войны. Чувствовалось, что воспитания он был не пролетарского – на работу всегда приходил в строгом костюме, белой рубашке и при галстуке. Тем, что в дальнейшем мне довольно легко давались математические науки, я обязан ему. Хотя в пятом классе по алгебре и геометрии у меня были пятерки, но у меня после объяснения нового материала учительницей, ее звали Галиной Ивановной (фамилии не помню – кажется, Макарова) всегда оставалась масса вопросов. При объяснении же Павлом Петровичем у меня «непонятков» никогда не возникало. К тому же он, каким-то образом, выделил из всего коллектива класса трех, как он тогда говорил, перспективных и способных к математике учеников – меня, Сашку Абрамова и Мишку Цокова и стал заниматься с нами дополнительно. Учась в седьмом классе, мы уже довольно успешно решали задачи программ восьмого и девятого класса.

Как-то зимой, возвратившись из школы домой, где-то ближе к вечеру я занимался «уборкой» домашней скотины – кормил, поил, чистил хлев от навоза. Вдруг залаяла собака, и это был знак, что к нам кто-то пришел. Я выглянул из сарая и увидел входящую во двор фигуру моего классного руководителя – Павла Петровича Казакова. Пока я не догадывался о причине данного визита, но все равно ощутил, как липкий пот потек по спине. Хотя в школе я считался одним из лучших учеников, но и отличался озорством, за что часто получал нагоняи от учителей. Павел Петрович, зная крутость нрава моего отца, за мои выходки как-то пригрозил мне, что о моем поведении поставит его в известность. Поэтому, когда я увидал учителя у нас во дворе, меня охватила некоторая тревога, что час моего наказания очень близок.

До этого Павел Петрович и отец несколько раз встречались, беседовали и, вероятно, не только по поводу моей учебы, поэтому между ними возникло какое-то чувство взаимной симпатии. Поэтому отец очень обрадовался приходу моего учителя и, невзирая на его отговорки, что ему необходимо посетить еще несколько домов, был усажен за стол, который мать в течение нескольких минут сервировала литровой банкой самогона и необходимыми закусками. Сидели они часа три. По отрывкам их разговора (я сидел и готовил уроки в соседней комнате) мне было понятно, что говорили они в основном не обо мне, а вообще о жизни – коллективизации, войне, политике и т. д. Мне тогда показалось, что во многих обсуждаемых ими вопросах они были единомышленниками. Боялся я зря – Павел Петрович ни слова не сказал отцу про мое «недостойное» поведение. Наоборот, он довольно настойчиво убеждал отца, что я неглупый малый и что из меня выйдет толк. Поэтому, говорил он моему отцу, нужно сделать все, чтобы его сын мог получить высшее образование. Отец на эту тему больше молчал, а потом изрек: «Не знаю, как получится».

Кстати сказать, в те времена нас в школе довольно основательно приучали к физическому труду. Кроме уроков труда, обязательным считалось содержать в чистоте силами учеников классное помещение и дворовую территорию школы. Кроме того, начиная с 6-го класса, нас каждую осень по нескольку дней возили в село Вороновку помогать колхозникам собирать свеклу. Ехать тридцать километров ранним утром и поздним вечером в сентябре на открытой грузовой машине было очень холодно. Многие, в результате таких поездок, простывали. Но нас тогда рассматривали как необходимую для страны рабочую силу, а не как малолетних детей.

В это время я очень много читал. Читал бессистемно, все подряд, любую книгу, которая попадала под руку. Больше всего мне нравилось читать приключенческие и исторические произведения. Очень нравились книги из цикла «Жизнь замечательных людей». Не гнушался и политической и романтической беллетристики. После двадцатого съезда партии в стране появилось довольно много литературных произведений, рассказывающих правдивые истории о страшных временах культа личности Сталина. Такие книжки ходили по кругу – от дома к дому. Взрослые зачитывались ими и обсуждали их содержание между собой. Естественно, что и мы, подростки, тоже от них не отставали – жадно впитывали их содержимое. Потихоньку начиналась политическая оттепель.

Обладая довольно неплохой памятью, я, в ответах учителю по проходимому в школе обязательному материалу, иногда добавлял прочитанное мною по данной теме в художественной и исторической литературе, чем вызывал с его стороны явное одобрение. Особенное в этом ко мне отношение было со стороны учительницы истории Александры Григорьевны Гурьевой и учительницы русского языка и литературы Риммы Петровны Казаковой. Иногда я так увлекался рассказом, что мой ответ затягивался на полу-рока, но учителя меня не останавливали. Оценки по этим предметам у меня были только отличные. Сейчас, уже через много лет, я понял, что это было правильно – бессистемная читка давала мне более многосторонние познания.

Кстати сказать, любовь к чтению была в нашей семье у всех. Очень много читал отец. Несмотря на то, что семья жила очень даже небогато, мы выписывали большой объем периодической печати – газет и журналов. Каждый год подписывались на «Роман-газету» и два-три толстых литературных журнала. Мама, несмотря на то, что она ни одного дня не училась в школе, самостоятельно научилась читать и писать. В зимнее время в семье обязательны были коллективные вечерние читки. Семья собиралась в одной комнате – мать вязала, отец подшивал нам всем валенки, а Алла и я по очереди читали вслух какую-нибудь книгу. Толика читать не обязывали – он «проглатывал» слова, а Алешка был еще маленьким. Для большей освещенности в комнате зажигали две керосиновые лампы.

В январе 1958 года нашелся Михаил. До этого шесть лет от него не было никаких известий и чувствовалось, что отца очень тревожит эта неизвестность. В письме он писал, что работает на угольной шахте в городе Шахты Ростовской области, что женат на местной девушке и у него растет четырехлетний сын, которого назвали Сашей. Причину своего долгого молчания он объяснил тем, что долго не мог найти наш новый, щучинский, адрес. Каким образом он узнал этот адрес сейчас, он не сообщил. Приглашал отца и мать в гости.

Мать не могла в это время ехать, так как я и мой младший брат Алеша были школьниками, и поэтому просила отца отложить поездку на лето. Но отец очень любил своего первого сына и где-то, через недели две после получения письма, поехал к нему. Вернулся он о через месяц. Привез нам кое-какие подарки. Я заметил на его руке часы – красивые в желтом корпусе. Купил ли эти часы он сам или их ему подарил Михаил, он не сказал.

Что отец в день приезда рассказывал матери про поездку к старшему сыну, не знаю. Думаю, что, скорее всего, Михаил, чтобы каким-то образом оправдать свое длительное молчание, освещал отцу свое житье с матерью во время войны не с лучшей стороны. Правда, как потом мне говорил отец, мать он ни в чем не винил, претензии его в основном были к младшей сестре матери Анне. Но по этой или по другой причине между ними возникла сильная ссора, дело почти дошло до рукоприкладства, и я кинулся с плачем между ними. Дело в том, что мать на любую проблему всегда имела свое мнение, зачастую отличное от мнения отца, а отец был очень горячим человеком – вскипал по любой мелочи.

На следующий день, когда я пришел из школы, я почувствовал, что между родителями воцарился мир. Ближе к вечеру отец подозвал меня к себе, снял со своей руки часы и протянул их мне:

– Сынок, это тебе мой подарок.

Горло мое перехватило от такой щедрости. У нас в школе далеко не каждый старшеклассник носил часы, а я тогда был двенадцатилетним подростком и учился еще в шестом классе.

– Папа, а как же вы?

– Мне они, сынок, ни к чему, а ты у меня заслужил такой подарок.

Я до сих пор помню эту сцену дарения мне часов, хотя с того времени прошло больше шестидесяти лет. Часы были марки «Слава», яркие и очень красивые. Циферблат был оформлен классически нарисованными цифрами, корпус и стрелки были сделаны «под золото». На следующий день в школе я старался, чтобы все заметили их на моей руке. Мне кажется, что после того подарка я стал даже взрослее и степеннее.

9
Семейные устои

В 50-е годы, когда еще очень сильно ощущались последствия войны, одним из основных, если не главным, источником питания почти каждой семьи были продукты, произведенные в домашнем хозяйстве. Наша семья не составляла исключение. Овощи, мясо, молоко, яйца производились на собственном подворье. В магазинах приобреталось только то, что невозможно было изготовить в домашних условиях. Как правило, в перечень приобретаемых продуктов входили крупы и макаронные изделия, растительные масла и комбинированные жиры, сахар и конфеты, морская рыба и консервы, чай (кофе тогда в нашей среде не культивировался), редко – фрукты, колбаса, всевозможные консервированные продукты.

Как правило, у нас на подворье содержалось не менее трех голов крупного рогатого скота (корова и две, а то и три, головы молодняка), свиноматка с поросятами и четыре-шесть свиней на откорме, тридцать-сорок курнесушек с петухом, один-два выводка цыплят. Гусей и уток тоже держали, но не всегда – для них необходимо, чтобы близко была вода и много корма. Но зато каждую весну родители брали на птицефабрике до сотни месячных цыплят, которые за лето вырастали во взрослых особей и по первому морозу пускались на убой – делался на зиму запас птичьего мяса.

Ранней весной свиньи, содержавшиеся на откорме, забивались. Отец мариновал окорока и где-то в начале мая их коптил. Копчение осуществлялось холодным дымом и продолжалось трое-четверо суток. Окорока все лето хранились в кладовой и не портились – отец делал в кладовой особую вентиляцию. Копченая свинина шла на «быстрый перекус», а также мать использовала ее для приготовления первых блюд. Я особенно любил ее борщи и галушки с копченой свининой. Часть свиного сала шла на солонину, а часть перетапливалась в «смалец», который был основным компонентом для жарки картофеля и других овощей. Кстати, смалец использовали в качестве основного консерванта для хранения уже готовых мясных продуктов. Свиные мясо, ребрышки, домашняя колбаса обжаривались в смальце до готовности и заливались им. Такие «консервы» стояли все лето в прохладном помещении, чаще в погребе, и не портились. Неповторимой вкуснотой отличался приготовленный матерью «салтисон», или «сальтисон». Рецепт его приготовления в корне отличался от рецептов, публикуемых сейчас в интернете. Тщательно очищенный и вымытый свиной желудок начинялся не вареным свиным ливером, а кусочками отборнейшего мяса с чесноком и черным перцем, и запекался в духовке. Процесс запекания был довольно длительный – часов десять. Затем это изделие охлаждалось до комнатной температуры, и только потом его разрешалось есть. Самое большое мне удовольствие доставляло съедать корку сальтисона – стенки желудка, особенно его нижнюю часть, которая прожаривалась и хрустела на зубах.

Летом свежее мясо было довольно редким явлением в нашем рационе, потому что хранить его было негде. Холодильников тогда в нашей округе не было ни у кого. Если родители принимали решение приготовить какое-нибудь первое блюдо (борщ или какой-нибудь суп) на мясном бульоне, то для этой цели рубили старую курицу. Когда такой «дичи» не было, то посылали кого-нибудь из детей (чаще всего это был я) на наш пристанционный рынок занять очередь за мясом. Часам к десяти в маленький мясной ларек привозилась только что освежеванная говяжья или свиная туша. Чтобы выбрать кусок мяса, к этому времени на рынок уже приходили отец или мать, и тогда моя миссия стояния в очереди заканчивалась.

Мяса покупали немного – «на раз» – и поэтому оно съедалось сразу. Этому предшествовал целый ритуал. Вареные целая курица или кусок мяса выкладывались на тарелку или чашку, которая ставилась в середине стола. Никто не приступал к еде, пока не начинал есть отец. После того как съедалась положенная каждому порция первого блюда – борща или супа, отец торжественно делил мясо на порции и выкладывал каждому на тарелку. За столом, пока мы ели, всегда соблюдалась полная тишина. На этот счет отец всегда повторял поговорки – «пока я ем, то глух и нем» или «пока я кушаю, то никого не слушаю».

После окончания обеда начиналось чаепитие. Самовара у нас дома не было, но был большой, литров на семь, алюминиевый чайник с изогнутым носиком. Вода в нем нагревалась на плите, поэтому, когда он ставился на деревянную подставку на стол, то всегда был немного подкопчен сажей. Рядом с ним ставился литровый медный заварной чайник с горячей заваркой настоящего индийского листового или кирпичного чая. Где такой чай доставала мать – одному богу известно. Но одно хочу сказать – у нас в доме на столе всегда был отменный чай. Чай мы пили со свежими сливками и с комковым сахаром вприкуску. Сахар у нас в то время чаще всего был кусковой. В магазине покупалась килограмм на пять в форме усеченного конуса целая литая голова голубоватого сахара. Отец сразу раскалывал ее на крупные куски. В конце обеда отец брал один из кусков, зажимал его в левой руке, а правой обратной стороной лезвия ножа делил его между всеми членами семьи. Как это у него получалось, не знаю, но всем доставалось поровну. Мне кажется, что вкуснее того семейного чая я больше в своей жизни ничего никогда не пил. Во время чаепития уже разрешалось все – разговаривать, шутить, смеяться.

Но такие блюда из свежего мяса были у нас не чаще одного раза в неделю – в какой-нибудь праздник или в выходной день. В будние дни первые блюда – щи, супы, галушки, если не было свежего мяса, готовились с соленым свиным салом с толстыми прослойками мяса или с копченой свининой. Если не было ни того ни другого, то первые блюда заправлялись обязательной овощной зажаркой из лука, помидоров, красного перца. Мать шутя называла такие супы «пустыми». Всевозможные зажарки для первых и вторых блюд делались в основном на топленом свином сале или на топленом сливочном масле. Кстати, в каждом доме всегда имелся еще один топленый жир – гусиный, но использовался он в основном для лечебных целей. На его основе делались всевозможные заживляющие и согревающие мази, которыми лечили ожоги, раны, цыпки, простуды и т. п.

В каждом доме был свой сепаратор. Надоенное за день молоко вечером пропускалось через сепаратор. Электрических сепараторов тогда еще не было, да и электричества тоже. Крутить сепаратор обязанность была моя. Тяжело было сначала раскрутить барабан, а потом уже его только подталкиваешь по инерции. Но все равно для восьми-девятилетнего мальчишки работа не из легких. Но в награду за эту работу тебе потом предоставляется возможность разобрать сепаратор и облизать сливки со всех дисков (тарелочек) барабана, а их в барабане, наверное, было штук тридцать, не меньше. Сливки от нас никогда не прятали, и когда я очень хотел их поесть со свежим хлебом, то мать мне никогда в этом желании не отказывала. Но слизать сливки с тарелочек барабана сепаратора – это просто неописуемое наслаждение.

Неделю сливки накапливали, и они постепенно превращались в сметану. Перерабатывать, или, как тогда говорили, «сбивать» сметану на ручной деревянной маслобойке в сливочное масло тоже было моей обязанностью.

Обрат (обезжиренное после сепарирования молоко) и пахту (обезжиренная после маслобойки сметана) использовали для кормления поросят и телят. Да я и сам был довольно большим любителем пахты. Кстати, это очень полезный кисломолочный продукт, по вкусу чем-то напоминающий «шубат» – верблюжий кумыс, который сегодня дают в элитных санаториях в качестве дорогого лечебного напитка. Но когда молодняк подрастал и необходимость поения его обратом исчезала, обрат шел на изготовление творога, из которого мать варила очень вкусный сыр. Дома готовились и другие молочные продукты – ряженка, простокваша и т. п.

Для того чтобы охладить молоко, сметану или сливочное масло их помещали в металлическую емкость (эмалированное ведро или бидон) и на веревке опускали в колодец до уровня воды.

В тот период в магазинах довольно часто случались перебои с хлебом. Поэтому хлеб и другие мучные изделия тоже производились в доме. До сих пор помню всю технологическую цепочку изготовления хлеба. Из хмеля, который тоже рос у нас во дворе, и отрубей мать делала путем запарки смесь. Из этой смеси в форме шариков катала дрожжи и сушила их, рассыпав ровным слоем на столе. Готовые (сухие) дрожжи хранились в белом мешочке из плотного полотна в сухом, около печи, месте. На этих дрожжах делалась закваска – опара. Когда опара была готова, начинался процесс подготовки теста. Тесто мать готовила в большой деревянной кадушке. Оно ставилось в теплое место, много раз мешалось. Когда тесто взбухало (поднималось в кадушке), говорили, что тесто «подошло», и можно было уже его формовать и выкладывать на противни (мы их называли просто «листы»). Фасованное в булки тесто должно было еще некоторое время полежать на листах – «дойти». Березовыми дровами протапливалась русская печь. Когда дрова прогорали, зола из печи удалялась и в печь ставились листы с тестом. Печь закрывалась заслонкой, и начинался процесс хлебопечения. Мать несколько раз открывала заслонку, проверяя готовность хлеба. Хлеб должен был быть хорошо пропеченным, но не подгоревшим. Качество хлеба проверялось следующим образом. Рукой продавливали булку до основания и убирали руку. Если булка сразу же принимала первоначальную форму, то считалось, что хлеб получился самого высокого качества. У матери всегда был только такой хлеб.

Качество выпекаемого хлеба зависело не только от квалификации мастера. Большую роль играло и качество используемых ингредиентов (дрожжей и муки). Поэтому мы редко покупали в магазине готовую муку. Чаще всего отец покупал в колхозе, где он в это время работал, определенного сорта зерно, которое мы потом в количестве двух-трех мешков мололи на мельнице. Мать очень дорожила своей репутацией искусного хлебопека. Я помню, как она один раз использовала купленные на базаре дрожжи. Как ни мучилась мать с тестом – много раз месила, подогревала его, но оно не «подошло». Испеченный из этого теста хлеб представлял из себя коржи, а не булки. Мать даже заплакала от досады. Больше она чужие дрожжи никогда не использовала.

Хлеб мать пекла один раз в неделю и выпекала шесть больших булок, которых нашей семье с избытком хватало на неделю. Я очень любил момент, когда мать доставала из печи хлеб и старался его не «проворонить». Она знала эту мою маленькую слабость и с улыбкой отрезала мне еще дымящую горбушку. До сих пор утверждаю, что вкуснее горячей горбушки испеченного матерью хлеба с холодным молоком не было и нет ничего на свете.

Родители мои были людьми очень общительными, поэтому их всегда приглашали на какие-либо мероприятия соседи и друзья. Соответственно и нас гости не обходили стороной. Хотя в то время в магазинах продавался довольно обширный ассортимент вина и водки, но бюджет семьи, даже с достатком выше среднего, не позволял приобретать их в достаточном для приема гостей количестве. Поэтому горячительные напитки почти в каждой семье были домашнего изготовления. Вначале это была слабоалкогольная бражка, а попозже из нее уже стали гнать самогон. Для того чтобы улучшить вкусовые качества домашнего алкоголя, его настаивали на ягодах и травяных сборах. Удавалось или не удавалось это сделать, сказать не могу – не пробовал.

К приходу гостей мать всегда старалась приготовить обильное, по тем временам, угощение. В основном это стандартный для того времени набор – холодец, борщ или тушеная картошка с мясом, сало, ветчина, селедка, вареная картошка, винегрет. Много ставилось на стол солонины – капуста, огурцы, помидоры, грибы. И еще, не знаю почему, в обязательном порядке на столе ставились тарелки с густым фруктовым киселем, сваренным из сушеных яблок, груш, слив, урюка. Ели его ложками. Наверное, это было своего рода десертным блюдом. Кроме того, мать всегда выпекала много всевозможной сдобы – сладких плюшек, мазанных сахарной помадкой или с начинкой из ягод степной клубники.

Перед приходом гостей нас, детей, кормили до отвала всем тем, что предназначалось для них, а когда приходили гости – как правило, выпроваживали на улицу.

Огород у нас был довольно большой. Мать сажала все. Почти четверть огорода занимала плантация помидоров – примерно около 150 корней – и столько же капусты. Весь накопленный за зиму свежий навоз использовали для сооружения большого парника под огурцы. В огороде делали десятка полтора всевозможных грядок, на которых сажали всевозможную зелень, а также морковку, редиску, редьку, свеклу, репу, горох, бобы, фасоль, кабачки, баклажаны и еще какие-то овощи. Солидную площадь огорода занимали ягодники – малина, смородина, крыжовник, вишня. Отец даже сделал попытку выращивать фрукты. Посадил две груши и четыре яблоньки. Но они давали плоды, годные только для переработки на варенье или повидло. В сыром виде их есть было нельзя, так как они имели кислогорький вкус, от которого сводило скулы. Для посадки картошки мы брали десять соток земли за городом. Постоянной земли под дачи тогда еще не давали, но небольшой участок под временный огород любая семья могла получить через предприятие, на котором работал один из ее членов. Как правило, засаживался этот участок только картошкой.

Летом в сезон сбора ягод мы до отвала объедались дикой земляникой, клубникой, костяникой. Ходили в горы за малиной. Старшие, Алла и Толя, со своими сверстниками за малиной ходили с ночевкой, потому что дорога в один конец составляла примерно километров пятнадцать. В урожайный год клубники собирали очень много. Но собранную клубнику потом нужно было еще «обработать», то есть оторвать с каждой ягоды «шляпки» – верхние листочки. Это была страшно муторная работа. Она занимала не меньше, а даже больше времени, чем сбор клубники. Примерно половина собранной и обработанной клубники пускалась на варенье. А вторая часть сушилась и впоследствии использовалась в качестве начинки для приготовления сдобы. Для этого мать сушеную клубнику распаривала и мешала с яблочным повидлом или джемом, которые мы покупали в магазине. Джем и повидло завозили в магазин в больших металлических банках емкостью по пять-десять литров, и продавались они в основном «на развес». Клубнику мать сушила на чердаке, рассыпав на большой клеенке. Когда она подвяливалась, то становилась неимоверно вкусная. Я тайком «наведывался» на чердак и понемногу ее «подъедал», а чтобы скрыть следы преступления, затем старался ровно ее разгрести по клеенке. Но мать все-таки заметила, что клубника резко «усушивается», и со мной была проведена соответствующая «профилактическая беседа». Собранную костянику в эмалированной или стеклянной таре (ведрах, кастрюлях, бутылях, банках) на две трети заливали холодной родниковой или колодезной (пока санитарные врачи не стали бросать в наш колодец хлорку) водой и ставили в погреб. Потом этот сироп подслащивали сахаром и делали вкуснейший морс.

Примерно с моего десятилетнего возраста отец, когда у него не было летнего подряда, стал брать меня с собой собирать грибы. Мне это занятие настолько понравилось, что впоследствии оно стало одной из немногих моих страстей. В начале шестого часа утра отец будил меня и уже без десяти шесть мы были с ним в пассажирской автобазе. В это время на линию выпускали автобусы. Тут же мы садились в автобус, который с автостанции в шесть часов уже должен был совершать рейс на Боровое. Большинство работников автобазы нас хорошо знали, поэтому заранее попасть в автобус для нас никаких проблем не составляло. На автостанции в автобус «под завязку» набивались такие же грибники, как и мы. В основном, все любители «тихой охоты» высаживались по дороге, на полпути в Боровое – на Воробьевском свертке. К середине дня нас, с заполненными грибами корзинами и ведрами, в этом же месте подбирал рейсовый автобус.

В нашей местности основными грибами, которые использовали для засолки, считались рыжик, «сырой» и «сухой» грузди. За свою красоту и вкус рыжик по праву имел прозвище «царский гриб», но урожайные годы на него случались нечасто. В лесных низинках – сырых местах рос еще и «сырой» груздь. Посвоему виду он чем-то был схож с рыжиком, только белого цвета. Ножка у него, как и у рыжика, была полая и на срезе отливала перламутром, а на шляпке висела бахрома. Попадался он довольно редко, поэтому, королем всех грибов, которые шли на засолку, считался белый или, как мы его сами называли, «сухой» груздь, который и был в основном объектом массового сбора.

Любой грибник скажет, что самое большое удовольствие доставляет поиск груздей. Собирать их нужно иметь большое умение. Дело в том, что груздь формируется под верхним слоем почвы – слоем мха, листьев и иголок. Там, где он растет, вырастает еле заметный бугорок, который неопытным глазом разглядеть очень сложно. Если ты попадаешь на обширную грибную полянку, то, «перепахав» ее руками, можно набрать до полуведра небольших, кругленьких, красивейших молодых груздочков. Довольно часто мы с отцом за одну ходку приносили домой до пяти-шести ведер такого богатства. «По пути» мы набирали на «жареху» еще с ведро других съедобных грибов (сыроежек, маслят, моховиков, подосиновиков, подберезовиков и т. п.).

Да, сбор груздей удовольствие, а вот подготовка их к засолу это уже далеко не радостный труд, которым в основном занималась мать. Груздь имеет одну особенность – шляпка, как бы ты его аккуратно ни вынимал изпод земли, сверху всегда будет основательно припудрена лесной грязью (землей, листьями, иголками, мхом). Поэтому принесенные домой грузди вначале на несколько часов помещали в большую емкость с водой (корыто, бочку) с таким расчетом, чтобы вся прилипшая к ним грязь отмокла. Затем начиналось самое трудное – каждый гриб щеточкой и ножом надо было осторожно, чтобы не помять нижние пластинки шляпки, очистить и отмыть до идеальной чистоты. Иногда на это уходило гораздо больше времени, чем на сбор. Первые наши походы за грибами матерью приветствовались. Но часто обработка ею нашей с отцом «добычи» затягивалась далеко за полночь. Поэтому если наш «вояж» на второй день был такой же, как в первый день, то радости ей это не доставляло. Поход за грибами в третий день подряд она нам уже запрещала. Но мы не могли удержаться от обуявшего нас «грибного азарта» и «втихушку» рано утром опять сбегали в лес. Когда мы возвращались опять с заполненной грибами тарой, скандала уже было не избежать. Мать демонстративно отказывалась мыть грибы, и нам с отцом приходилось делать это самим.

Открытых водоемов, в виде речки или озера, и водопроводов в нашей округе и вблизи ее не было. Источником воды как для питья и приготовления пищи, так и для полива огорода служили колодцы. Выкопать колодец было очень трудоемким и затратным делом. «Первая» вода в колодце появлялась где-то на глубине 10–12 метров. Для того, чтобы получать в достаточном количестве чистую хорошую воду, надо было еще углубиться на 2–3 метра. Кроме того, необходимо было укрепить еще и стенки колодца, чтобы они не обваливались. Для этой цели в колодце устанавливали изготовленный из толстых лиственных плах сруб.

Но не всегда можно было попасть на пресную воду. Довольно часто копатели колодцев попадали на солоноватый источник подземных вод или на «плывуны». Тогда приходилось этот колодец засыпать и копать новый. Поэтому при выборе места для колодца приглашали в качестве консультанта очень компетентного специалиста с безупречной репутацией, зачастую даже из другого населенного пункта, который выбирал место по внешним признакам поверхности земли.

От качества воды у потребителей зависит и здоровье, и настроение. Если в воде недостаток или переизбыток фтора это отражается на состоянии зубов. Недостаток йода провоцирует болезни щитовидной железы и мозгового кровообращения. Солоноватая вода не утолит жажды и не годится для приготовления пищи. Я видел также, как недовольно фыркает скот, когда его пытались поить солоноватой водой.

Почему вода в колодцах бывает соленой и что такое «плывуны», да еще массу других попутных вопросов я задал отцу. Отец от моих детских расспросов не отмахнулся, с интересом посмотрел на меня и стал объяснять, что к чему. Тогда я впервые узнал, что в глубине земли тоже текут реки, которые сообщаются с наземными источниками воды, в том числе и солеными, что некоторые подземные реки несут с собой большое количество очень мелкого песка, называемого «плывуном». И если колодец попадает в русло такой песчано-водяной реки, то его дно забивается песком и не дает чистой воде выйти на поверхность. И когда я рассказал про это в школе на уроке природоведения, наша учительница Клавдия Лукинична поставила мне в журнал «жирную» пятерку и мою любознательность привела всем другим ученикам класса в пример. Я сиял от своей значительности.

Поэтому не каждая семья могла позволить иметь у себя во дворе колодец. Чаще всего колодец копался на два-три дома. Отец скооперировался с соседом Алексеем Котляром на условиях, что он выкопает колодец, а Котляр берет на себя изготовление сруба и обеспечит отцу помощника для работы сверху. Место для будущего колодца отец на границе участков выбрал сам. Оказывается, он имел на это необходимые знания. Говорил, что их дала его шахтерская практика. На шестом или седьмом метре отец выкопал громадную кость, вероятно, принадлежавшую какому-то доисторическому животному. Про эту находку отец не хотел никому говорить, но Котляр все-таки кому-то сказал. Дня через четыре к нам приехали из Кокчетава работники областного краеведческого музея и кость забрали с собой.

Вода в колодце оказалась отменная. У нас началось целое нашествие ближайших соседей за водой. Но торжествовать нам пришлось недолго. Года через два после ввода колодца в эксплуатацию к нам регулярно стали наведываться работники санэпидемстанции с целью обеззараживания источника питьевой воды. Вся беда была в том, что наш колодец имел свободный доступ с улицы и, как они говорили, имелась опасность внесения заразы извне. О колодцах, которые находились в глубине дворов, они, вероятно, информации не имели, да и пройти туда, минуя цепного пса, было довольно сложно. Поэтому процедуре обеззараживания подвергались колодцы, которые стояли на виду. Процесс обеззараживания производился очень просто и очень быстро. В колодец просто высыпался большой пакет с хлоркой и… все. После проведения такого обеззараживания пить воду и готовить из нее пищу было просто невозможно. Летом, за счет большого расхода воды на полив огорода, где-то за пару недель вкус хлорки постепенно исчезал, но зимой стойко держался довольно долго.

По сути своей, по сегодняшним представлениям, в то время каждое подворье представляло собой малое фермерское хозяйство, а каждая семья – его трудовой коллектив. Работали все. В доме негласно были четко определены домашние обязанности для каждого члена семьи. Летом отец был постоянно в отъезде – работал в ближайших колхозах. Копал колодцы, строил новые и ремонтировал старые коровники, телятники. Как тогда говорили, «шабашил». Бригада у него была небольшая – от двух до четырех человек. В основном все молодые пенсионеры – бывшие шахтеры. Мать тоже была довольно часто в разъездах – занималась коммерческой деятельностью или, как тогда говорили, мелкой спекуляцией. Пенсии вместе с приработком отца на жизнь всей семьи не хватало, а она пенсию не получала. Но, ради справедливости, надо сказать, что именно ее коммерческая деятельность была основным источником семейного дохода. Поэтому основную нагрузку по выполнению домашней работы несли мы – дети.

В вопросах воспитания нас, подрастающего поколения, родители действовали в соответствии с господствующей в то время заповедью – «дите надо воспитывать и учить, пока оно лежит поперек лавки, а когда оно вытянется вдоль нее, то его уже не воспитаешь и ничему не научишь». Нам с раннего детства внушали, что главная опора в жизни – семья и что только в рамках своей семьи ты можешь себя чувствовать уверенно и комфортно, и только от нее ты в тяжелые моменты можешь получить необходимую помощь и поддержку. Отец и мать никогда не скрывали от детей финансовые возможности и проблемы семьи. Это тоже было одним из методов нашего воспитания. Родители считали, что такая осведомленность заставляет детей самостоятельно нивелировать свои материальные запросы. Все заработанные членами семьи (вначале это были только отец и мать, и позже, когда стали уже работать Алла и Толя) деньги до копейки шли в общий котел. За общим столом с нами обсуждались предстоящие доходы и расходы, даже в мелких деталях. Тут принимались решения, кому из нас что купить. Какие-либо просьбы о дополнительных покупках никто не высказывал, потому что они считались неприличными и не приветствовались. Казначеем – хранителем денег или семейным бухгалтером – была мать. Но все знали где лежат деньги – семейная касса. И если нас посылали в магазин за продуктами, то мы самостоятельно брали деньги из семейной кассы. После похода в магазин обязательно делался матери отчет о тратах. Оставшиеся деньги мы также самостоятельно клали обратно в семейную кассу.

В семье доминировал культ труда. В общении с нами, детьми, у родителей на устах всегда были в ходу поговорки: «Как потопаешь, так и полопаешь», «Глаза боятся, руки делают», «Без труда не вынуть и рыбку из пруда» и т. п. Уже примерно с восьмилетнего возраста у меня тоже были четко очерченные обязанности по дому. В летнее время (с конца мая до августа) я пас нашу корову, о чем я рассказывал. С начала августа, когда корова отправлялась в общественное стадо, и до начала школьных занятий я чистил специальным чистиком от кожуры жерди, которые отец ездил заготавливать в ближайшие лесничества. Доски достать было тяжело, да и стоили они довольно дорого, поэтому жерди были основным строительным древесным материалом при строительстве дома и подсобных сооружений. Из них были сделаны потолки дома и сараев, они были использованы в качестве штакетника при возведении забора вокруг нашего земельного участка и т. п. Мне по очистке жердей отцом было установлено ежедневное задание в количестве сорока штук. На эту работу я затрачивал примерно пять-шесть часов. Надо правду сказать, спать мне давали по времени столько, сколько захочу. Пока сам не проснусь, не будили, так как жалели, учитывая, что предыдущие два месяца, когда пас корову, мне приходилось вставать очень рано. Поэтому вставал я часов в одиннадцать-двенадцать и, позавтракав или, точнее, пообедав, сразу принимался за чистку жердей. Заканчивал я эту работу примерно в пять-шесть часов пополудни и с этого момента до девяти часов вечера у меня было свободное время, которое я мог использовать по своему усмотрению. В основном я бежал купаться на котлован в лесопитомнике, так как в то время там уже были все пацаны с нашей округи. В общем, за эти три-четыре часа я получал максимум удовольствия.

С девяти часов примерно до одиннадцати осуществлялась поливка огорода. Поливать все огородные овощи рекомендовалось только теплой водой. Для этой цели рядом с колодцем отец поставил три деревянных бочки – две по двадцать ведер емкостью, а одна была очень большая – в нее входило сорок ведер воды. Как правило, полив овощей осуществлялся вечером, поэтому эти емкости наполнялись водой из колодца сразу после полива или рано утром, с тем расчетом, что за день вода будет достаточно подогретой. Поливать непосредственно водой из колодца огурцы и помидоры было строго запрещено.

Огурцы поливали каждый день, а помидоры через день. Какое количество воды лить в какую лунку, определяла мать, но с таким расчетом, чтобы нагретая за день в бочках вода была использована полностью.

Бочки с водой и место посадки овощей находились в разных концах приусадебного участка, поэтому путь носки воды был достаточно длинен. Поливом, как правило, занимались Алла, Толя и я. Алеша, по причине своего малолетства, в этой работе участия не принимал.

Процесс полива заключался в следующем – надо было достать полные ведра воды из бочки, отнести их на место полива и мерной емкостью (большим ковшом) разлить воду по лункам. У каждого поливальщика была своя норма полива лунок – у старших она была больше, а у меня меньше. Хотя ведра у всех были одинаковые, но носить их я мог заполненными водой только наполовину. Для носки полных ведер у восьмилетнего мальчишки еще не было достаточно силенок. Но самое тяжелое было достать воду из бочки, особенно зачерпывать ее со дна. Для этого у меня не хватало ни роста, ни сил. Да и при носке воды большие ведра били тебя по икрам, обливали водой – в общем, приятного было мало.

Правда, в такие дни старшие брат с сестрой все-таки меня щадили. Закончив поливать свои делянки, они сразу шли на помощь ко мне. Но в субботу, когда они бежали на танцплощадку клуба железнодорожников, я должен был полностью отработать эту оказанную мне такую помощь. Родители их отпускали на танцы только при условии, если я дам согласие выполнить причитающую им норму полива. Но полив – еще не вся работа. После него надо было пустые бочки заполнить водой из колодца, а это примерно сто ведер. Поэтому в субботу мой рабочий день заканчивался уже затемно.

Мне и моим сверстникам, было интересно, где и как танцует наше старшее поколение. Поэтому мы – человек десять, а то и больше, соседских пацанов – сразу же после завершения огородно-поливочных работ стрелой бежали на танцплощадку. Танцплощадка была деревянная, установленная на высоких сваях, поэтому мы свободно умещались под полом и слушали, как играет духовой оркестр. Нас замечали и разгоняли сами танцующие. Мы разбегались по кустам, ждали, когда наши «разгонщики» возвратятся обратно, и потихоньку опять пробирались под танцплощадку.

Уборкой дома занималась Алла. Три раза в неделю делалась большая уборка с мытьем полов. Мать в основном готовила еду. Когда она куда-нибудь уезжала, всю работу по дому полностью выполняла Алла. Уход за скотиной осуществлял Толя.

В мои обязанности входили прополка и полив грядок. Прополка грядок и первая прополка (до окучивания) картошки в обязательном порядке выполнялась не тяпкой, а «вручную». Необходимо было каждый сорняк вырвать с корешком. Занятие это было не тяжелое, но очень муторное. Если при очистке жердей мне разрешалось спать до десяти-одиннадцати часов, то для выполнения этой работы мать поднимала меня рано, чтобы я работал «по холодку» и днем не «напек» себе на солнце голову. Качество выполненной работы оценивалось через неделю. Если сорняки не появлялись или их было мало, то считалось, что к работе ты отнесся ответственно, если же грядка опять обильно зарастала сорняками, то ты бракодел.

Когда мои старшие брат с сестрой стали работать, а затем в 1957 году Анатолия призвали в армию, а потом и Алла в 1959 году вышла замуж, вся работа по дому полностью легла на меня. Я научился делать полную уборку в доме, готовить еду, ухаживать за скотиной, доить корову, даже стирать в корыте на стиральной доске. Надо сказать, что с этого времени по дому, а также поливу и прополке огородных грядок мне стал помогать мой младший братишка Алеша. В 1958 году он пошел учиться в первый класс той школы, где в это время учился я, и был полностью под моим контролем.

Уроки мужской работы мне давал отец. С отцом вдвоем мы посадили сад, обнесли штакетником наш приусадебный участок, пристроили сарай. Кстати, когда отец делал какую-либо работу, особенно если он что-то пристраивал или мастерил, то всегда держал меня при себе. Сильно работой не загружал, но, как взрослому, пояснял мне для чего он делает ту или иную операцию, назначение того или иного инструмента или приспособления. Показывал мне, как при помощи системы блоков можно поднимать тяжелые предметы на большую высоту. Мне же очень хотелось бежать на улицу – к ребятам. Но, угадывая мое желание, отец говорил: – «Набегаться всегда успеешь, а сейчас смотри и запоминай – в жизни все пригодится».

Глава IV
Территория детства

1

Участок городской территории, простой топоним, определяющий место твоего проживания, или, на мальчишеском сленге, просто «наша улица», часто звучит в разных значениях. В одном случае она характеризует место твоего проживания, в другом среду твоего проживания и, зачастую, не всегда хорошую («его воспитала улица»). Но никто не будет отрицать того, что, когда вспоминаешь свои детские годы, в первую очередь всплывают картины «нашей улицы», самоотверженной и бескорыстной дружбы ее мальчишек и девчонок, доброго отношения к тебе взрослых соседей. Только на «нашей улице» ты мог входить в любой дом и хозяйка этого дома, мать твоего уличного друга, могла так же тебя накормить как родная мать. Только на «нашей улице» отец твоего товарища помогал тебе сделать или починить какую-нибудь игрушку, как своему родному сыну.

«Нашей улицей» считалась группа частных домов первых двух кварталов Каменно-Карьерской, а также параллельных ей, Зеленой и Луговой, а чуть позже и Элеваторной, улиц со стороны железнодорожной станции. Это была территория, где мы были очень тесно связаны своей дворовой дружбой, своими уличными законами и традициями. Все, что находилось за пределами «нашей улицы», было чужой территорией. Конечно, с ребятами с других территорий мы иногда тоже тусовались, вместе ходили по одной дороге в школу, но наиболее близкие отношения между собой были все-таки только на своей территории.

Наша, Каменно-Карьерская, улица застраиваться стала с начала 1944 года. В это время в Щучинск привезли большую партию репрессированных с Кавказа семей ингушей. Большая часть из них получила земельные участки под постройку землянок за железной дорогой – в Копае. А оставшейся части (семей 40–50) выделили участки под застройку на конце завершающей свое формирование Луговой и в начале новой Каменно-Карьерской улицы, со стороны гор в сторону железнодорожной станции. Чуть позже, месяца через три, завезли сюда и понтийских греков с Крыма. Им уже достались участки на Каменно-Карьерской и Зеленой улице.

Последние кварталы нашей и Зеленой улиц, в сторону железнодорожной станции, был застроены уже после войны. Здесь участки под строительство домов нарезались уже, в основном, молодым семьям из нашего города или таким, как мы, приехавшим на постоянное место жительства из других мест Казахстана. Поэтому в нашей округе преобладали русские и украинцы, хотя по одной или две семьи были представлены и другие национальности – казахи, мордва, татары, немцы, поляки, греки.

Описание нашей территории я хочу начать с соседей. Наш дом был самым крайним – конечным. Далее уже проходило большое шоссе, по которому из сел района привозили зерно на элеватор. Правда, про шоссе я загнул несколько круто. Оно появилось гораздо позже – когда уже завершали строительство элеватора. А до этой поры это был просто большак – широкая грунтовая дорога, связывающая город с доброй половиной сел нашего района.

Практически в одно и то же время рядом с нами строил свой дом наш ближайший сосед Алексей Котляр. А напротив нас на другой стороне достраивал свой дом Николай Кириенко.

Алексей Котляр работал преподавателем, или мастером производственного обучения в железнодорожном ФЗУ, поэтому на строительстве его дома постоянно работали молодые ребята (подростки) – учащиеся ПТУ. Семья была довольно молодая, хотя Котляру уже было за тридцать лет. Его жена Дарья была намного моложе его и нигде не работала. Кстати, хочу сказать, что в то время многие женщины не работали – семьи были большие, да и домашнее хозяйство у всех было немаленьким. Родом они оба были из села Дмитриевка, которое находилось в 25 километрах от Щучинска. На момент, когда мы стали строить свой дом, у них была маленькая дочь Нина. Позже в их семье появилось еще двое детей – сын Саша и дочь Лена.

Следующим от Котляра (по нашей стороне) стоял дом Сергея и Марии Мусатовых. Родом они были, кажется, с Южного Урала. Семья Мусатовых была многодетной. Четверо ребят родились до войны (Алик, Володя, Николай и еще кто-то) и трое после войны – Валя (1947 г.), Женька (1949 г.) и маленькая Танька (1952 или 1953 года).

Алик (или Алексей) был лет на пять старше других довоенных и, когда мы начали строить дом, то уже заканчивал наш горно-металлургический техникум. После окончания техникума он уехал работать в Челябинскую область, в знаменитый на всю страну закрытый город Челябинск-40.

Володя и Николай были примерно одного возраста с Алисой и Анатолием, дружили между собой, вместе бегали на танцы. Ребята были очень спортивные – занимались вольной борьбой. Оба постоянно участвовали в соревнованиях. После окончания школы они уехали к Алику, поступили в Челябинский институт физкультуры, продолжили заниматься спортом – стали мастерами спорта. В последнюю встречу с ними я узнал, что Володя стал тренером, а Николай один раз был даже чемпионом России по вольной борьбе.

Старшие Мусатовы, я имею в виду родителей, были довольно замкнутыми для соседей людьми. Ни с кем не ссорились, но и ни с кем близко не дружили и не участвовали в застольях. Мой отец за такую нелюдимость считал их кержаками. Тетя Маруся была прекрасным человеком, с доброй душой. Но одевалась она уж очень по-старомодному – в темное сатиновое платье с передником, на голове у нее всегда был глухо обвязанный темный платок, поэтому вид у нее был постоянно болезненным. Умерла она первой. Дядя Сережа работал каким-то кладовщиком на элеваторе. Своими не совсем понятными пристрастиями он отожествлял гоголевского Плюшкина – постоянно ездил с тележкой по всевозможным свалкам, собирал разный хлам и тащил домой. В хозяйстве он его не использовал, поэтому горы этого мусора все росли и росли во дворе Мусатовых. Когда он умер, старшие ребята после похорон решили очистить двор от мусора. Вывезено было шесть или семь полных машин собранного покойником в разное время хлама.

В мой круг близкого общения входили Валя и Женька. Таня по возрасту была ближе к моему младшему брату Алеше. После смерти родителей дом достался Валентине. Она окончила курсы медицинских сестер и постоянно работала в Щучинской районной больнице. Последний раз мы с ней встретились в 2003 году именно там. После происшедшей со мной на Щучьем озере катастрофы, виновником которой вместе со мной был мой старший племянник Сергей, меня, с переломанной рукой, доставили именно туда. Время уже было вечернее, да и день был праздничный (щучане отмечали День молодежи), поэтому в больнице почти никого не было. После того как еле найденный моими ребятами пьяненький казах-хирург заштопал раны моих открытых переломов, меня отвезли на каталке в приемное отделение и положили на какой-то топчан, покрытый серой, протертой до дыр простыней.

Среди ночи, когда я отошел от наркоза, меня страшно стала мучить изжога. Наверное, из-за потери крови. Я стал подавать звуки, чтобы подозвать к себе кого-нибудь из обслуживающего персонала. Прошло довольно длительное время пока мне удалось привлечь внимание дежурной медсестры. Свет в приемном покое горел только дежурный, так что черты ее лица были слегка размыты. Когда у меня возникала изжога, я ее всегда гасил таблетками «эссенциале форте». Поэтому моей просьбой к медсестре было принести такие таблетки. Медсестра что-то хмыкнула про себя, потом, подойдя ближе и присмотревшись ко мне, вдруг вскрикнула: «Сашка! Это ты, что ли?».

Да, эта уже довольно немолодая женщина, была член нашей уличной команды Валя Мусатова. Ответ на мою просьбу у нее был простой:

– В нашей больнице мы уже давно названия таких лекарств забыли. Больные, как правило, сами обеспечивают себя лекарствами.

– А простая питьевая сода у вас найдется?

– Такое лекарство у нас всегда есть.

– Ну, тогда неси его поскорее.

Валентина принесла мне наполненную наполовину литровую банку соды, столовую ложку и налила из-под крана стакан воды. Я съел ложку соды и запил ее водой. После того, как жжение внутри меня притихло, я всетаки, несмотря на боли, задал ей несколько вопросов про житье-бытье. Из ее краткого рассказа я понял, что семейная жизнь у нее не сложилась. Она рано разошлась и двоих детей вырастила сама. Дети уже имеют свои семьи. В настоящее время живет она одна в старом родительском доме. Надо отдать ей должное – на свою судьбу не жаловалась.

По поводу своих братьев и сестры она рассказала следующее. У ее младшей сестры, Татьяны, есть все – муж, дети, свой дом. А Евгений, в детстве мы все его звали Джекой, после окончания школы уехал в Омск, там и живет в настоящее время. Чем он занимается, она толком мне так и не объяснила. Старшие ее братья в Челябинской области. Владимира уже похоронили.

Далее, по нашей стороне, стоял небольшой аккуратный деревянный домик семьи Алексея и Матрены Исаковых. Мои родители с этой семьей были более дружны, чем с другими соседями. Я бы даже сказал, что общались, как родственники. Дело в том, что они, то ли до войны, то ли после войны жили по соседству в Жолымбете. У них было трое детей. Двое довоенных – Слава, одногодок моего старшего брата Анатолия, и на два года младше его Роза. Послевоенным был мой ровесник Юрка. Разница у нас была в три дня – я родился 1 сентября, а он 3 сентября. Но он постоянно доказывал мне свой приоритет, потому что его день рождения приходился на День победы над Японией.

В семье Исаковых была большая проблема – дядя Леша пил. Не то чтобы просто пьянствовал, как делали тогда почти все мужики, побывавшие на фронте, а пил запойно, долго и втихую. Когда он уходил в очередной запой, то выносил из дома и пропивал все, что попадало ему под руку. Поэтому в этот период все остальные члены семьи выносили из дома и отдавали на сохранность соседям, чаще всего нашей семье, все имеющие хотя бы маленькую ценность вещи. В то время все жили очень бедно, выходные вещи и взрослых, и детей, как правило, были в единственном экземпляре. На их покупку деньги собирались годами. Да и купить их при тогдашнем дефиците было большой проблемой. В основном вещи покупались с рук на базаре, и часто были уже не новыми. Как сейчас помню, тетя Мотя привела с рынка не новый, но в хорошем состоянии велосипед. Целый вечер перед жителями нашей улицы демонстрировали свою езду сияющие от счастья и достоинства Слава и Роза. И даже Юрке дали прокатиться «под рамой» – для езды на «сидушке» у него не хватало роста. Но через неделю этот велосипед был подло угнан из дому их отцом и пропит.

Старшие, Слава и Роза, были очень дружны с моими старшими, Аллой и Толей. Вместе тусовались, бегали на танцы в клуб железнодорожников. Слава, наш Толя и еще один такой же парень, живший на нашей улице, Шура Сергиенко, после окончания семилетки вместе пошли учиться в училище механизации. После службы в армии дружба Славы и Толи не ослабла – они вместе пошли учиться в техникум.

Роза довольно рано вышла замуж. Муж у нее был из старожилов города – «щучинской мордвы» и намного, как мне тогда казалось, старше ее, так как выглядел он довольно старообразно. Работал он водителем в автотранспортном предприятии. Жили они с родителями мужа в большом деревянном доме в центральной части города. Как сложилась ее дальнейшая судьба, сказать трудно, но дети были. Ходили и слухи, что у ее мужа, как и у многих в то время, была проблема с алкоголем.

Слава, после службы в армии, вместе с моим старшим братом Анатолием окончил Боровской сельскохозяйственный техникум и работал водителем в транспортном предприятии. Женился он, когда ему было уже за тридцать. Не могу точно сказать, были ли у него дети. Но и он не избежал той же проблемы, как и у его зятя, – алкоголизма. Моим «друганом» из этой семьи был их младший сын Юрка. На нашей улице мы с ним были единственные явные ровесники. Поэтому у нас были и дружба, и соперничество, и даже конкуренция за право руководить младшими. Внешне мы чем-то были даже похожи. Оба небольшого росточка, коренастые и очень шустрые.

В этой связи хотелось бы еще отметить следующее. Дети жителей нашей улицы, родившиеся до войны, в основной своей массе были крупными, рослыми. Очень отчетливо это было видно на примере семьи Исаковых. И Слава, и Роза ростом были под метр восемьдесят, если не выше, хотя их родителей никак нельзя было назвать высокими. А мы, послевоенная поросль (1945–1947 годов рождения) в основной массе были мелкими, хотя нас было и много. В школе наши классы были самими переполненными. Наверное, стрессы, недоедание наших родителей в военный период, в конце концов аукнулись на нашем поколении. Да и в нашей семье и отец, и братья ростом были метр семьдесят, а я от них отстал на целых шесть сантиметров. В ранней юности я немного комплексовал по этому поводу, но когда увидел, что данная ситуация проблем с противоположным полом у меня практически не вызывает, потому что мои сверстницы в основной своей массе были такими же коротышками, то успокоился.

В последний раз Юрку Исакова я видел, когда он привозил в мое предприятие на ремонт электродвигатели. Когда он зашел ко мне в кабинет, то я его не узнал. Передо мной был маленький, на полголовы ниже меня, толстый, лысый, седой человек. Хотя ему в то время было около сорока лет, но выглядел он намного старше. Чувствовалось, что у нее не все в порядке со здоровьем. Мы с ним минут пятнадцать пообщались. Юрка рассказал мне, что работает заведующим машинно-тракторной мастерской в одном из совхозов, кажется, Рузаевского района, в который попал по распределению после окончания техникума. Женился на местной девушке, да так там и остался.

Я дал команду, чтобы ему выдали вне очереди взамен готовые отремонтированные двигатели и дополнительно загрузили его автомашину любыми дефицитными электроматериалами, какие он попросит. Пригласил его к себе домой на обед, но отказался, сославшись на то, что еще не был у матери. Распрощались мы с ним тепло, так что уехал он от меня очень довольным. Но через полгода до меня дошло известие, что через три месяца после нашей встречи с ним случился обширнейший инфаркт и он умер.

В следующем доме от Исаковых, по нашей стороне жила молодая мордовская семья Махаловых. Выходцы они были из села Дорофеевка. Хотя их дом располагался в середине нашего переулка, но построен он был года на два позже нашего дома. В то время пошла волна уплотнения частной жилой застройки – часть площади земельных участков между соседними домами вырезалась, а затем отдавалась под застройку нового дома.

Семья Махаловых была тихая и спокойная. У них был единственный сын Вовка. Родители его были очень высокого роста, поэтому и он рос немаленьким. Так что, хотя он и был моложе на два года моего младшего брата Алеши, но в играх ребят его возраста практически участвовал на равных. К своему стыду, имен старших Махаловых я вспомнить не смог. Знаю только, что Махалов являлся родным братом тети Зины Юртаевой, матери члена нашей команды Генки, о которых я расскажу чуть позже.

Далее, по той же нашей стороне, стоял деревянный небольшой домик, который время от времени перепродавался. То ли в 1955-ом, то ли в 1956-ом году его купила бездетная украинская семья. Хозяин дома был уже довольно пожилой, очень худой человек с болезненным лицом. Нигде не работал и практически не появлялся на улице. Через месяц после заселения он весь двор оборудовал стеллажами с кроличьими клетками. Его жена, наоборот, оказалась женщиной общительной и очень словоохотливой. Правда, у нее был один недостаток, который несколько связывал ее в общении с соседями, – она совершенно не могла изъясняться по-русски, а говорила только на «украиньской мове». Все лето с утра до вечера на тележке она возила траву в мешках с территории лесопитомника для корма кроликов. Там ей директор лесопитомника Жалонко разрешил заниматься неоплачиваемой добровольной прополкой молодых саженцев от сорняков. Часто останавливалась около нашего дома, чтобы поговорить с моим отцом на «мове». Жили они довольно тихо, ни с кем не контактировали, ни к кому в гости не ходили и никого к себе в дом не приглашали. Мне кажется, что никто из соседей даже не знал их фамилии и имен. У них были просто уличные прозвища – «хохол» и «хохлушка». Отец, когда как-то дома зашел о них разговор, шутливо высказал предположение, что «хохол» «скрытый бандеровец».

Следом за ними стояли две землянки. Первая из них постоянно перепродавалась. Одно время в ней жили ингуши, потом цыгане, потом какие-то приезжие молдаване. Затем эту землянку купили родители для молодоженов. Молодожены прожили в ней только зиму и тоже куда-то съехали. Землянка потихоньку ветшала, обмазка с ее стен обваливалась, вид ее становился очень неприглядный. Когда я учился уже на последнем курсе техникума, эту почти развалившуюся землянку купили немецкие переселенцы из какого-то села нашего района. Эти развалины снесли, и на ее месте очень быстро построили большой красивый дом. Но новые обитатели этого дома меня уже мало интересовали.

Во второй землянке жила «разведенка» тетя Зина Юртаева с двумя сыновьями Генкой и Ленькой. Генка, хоть и был моложе меня и Юрки Исакова на три года, был мальчишкой рослым и входил в нашу возрастную группу. Ленька был на три года младше своего брата и по возрасту входил в детскую команду, где был и мой младший брат Алеша.

Когда мы стали жить в своем доме, семья Юртаевых была еще полной. Выходцами они были из расположенного в пятнадцати километрах от города мордовского села Дорофеевка. Переселились они в Щучинск где-то в самом начале 50-х годов. Денег им хватило только на строительство маленькой землянки. Глава семьи Юртаевых (кажется, звали его Павел) работал в строительной организации плотником. Он был намного старше своей жены и, к тому же, «разженей». После войны для молодых сельских девчонок выйти замуж было пределом мечтаний. Но сверстники их почти все погибли на фронте, так что выбирать особо не приходилось. Когда молодая девчонка выходила замуж за мужчину более старшего по возрасту, ее всегда успокаивали шуткой: «Тебе ведь не варить его придется». Но вскоре они разошлись. Причиной развода стало то же, что и в подобных им семьях, – пьянство и рукоприкладство мужа. Генка, плача, мне как-то показывал на спине следы отцовского «воспитания».

После развода родственники Зинаиды, в первую очередь ее брат Махалов, очень быстро построили ей рядом с землянкой небольшой, но очень добротный домик на две комнаты. Попыталась она устроить и свою личную жизнь. Взяла на квартиру примерно ее же возраста мужичка, приехавшего на строительство элеватора. Через некоторое время они стали часто появляться на людях вместе. Зинаиду стало не узнать. Раньше мы в ней видели старушечьего вида женщину, всегда одетую летом в серое платье бесформенного типа и повязанную наглухо неопределенного цвета ситцевым платком, а зимой – в старую ватную телогрейку черного цвета. Теперь перед нами оказалась высокая, стройная, с великолепной фигурой красивая женщина. Особенно поражали ее волосы – иссиня-черные, с толстой длиной косой. Как-то моя мать, когда Зинаида со своим ухажером проходила мимо и приветливо поздоровалась, тихо, участливо бросила ей вслед: «Как расцвела. Пошли, Боже, этой женщине бабьего счастья».

Но «бабьего счастья» в полной мере Зинаиде так испытать и не пришлось. В один из вечеров в дом ввалился с родственниками или с дружками пьяный Павел, и они избили ухажера Зинаиды до полусмерти. На следующий день тот срочно уехал из Щучинска, а Зинаида, на этот раз уже навсегда, обрядилась в свои монашеские одежды.

За домиком Юртаевых, на углу переулка, за глухим высоким деревянным забором, стоял дом, в котором жила немецкая семья Шермахеров – мать, тетя Марта, и трое ее детей. Двое детей были довоенные – взрослая девушка лет двадцати (звали ее то ли Герта, то ли Линда) и сын Виктор (он был ровесником моему старшему брату Анатолию). Самый младший Вовка (он был 1943 года рождения) был в нашей команде. По натуре он был добродушным малым, физически очень крепким, но несколько заторможенным в мышлении. Учеба ему давалась с большим трудом. По этой причине он по два, а то и три года сидел в одном классе. Даже один год учился со мной в одном, кажется, третьем классе. Я как другу помогал ему делать домашние задания, но его это не спасло, и он в очередной раз остался на второй, а точнее, на третий год. Директор нашей школы Пономарев убедил тетю Марту забрать его из школы и определить в ПТУ, потому что он уже в то время выглядел как взрослый парень, что смотрелось резким контрастом на фоне нас – малявок. Вскорости после того как Вовка бесславно закончил учебу в школе, они продали свой дом ингушской семье, кажется, Хамхоевых и купили себе дом в поселке Щебзавода № 2. В простонародье этот поселок назывался «Западным Берлином», так как его население составляли в основном, немецкие семьи. В дальнейшем с Вовкой я встретился, когда уже работал в райсельхозуправлении. Он был водителем в СпецПМК «Сельхозстроймонтаж», передовиком, его фотография висела на Доске Почета предприятия. Передо мной стоял почти двухметрового роста и весом примерно в полтора центнера мужик, но на лице у него была та же добродушная улыбка нашего детского дружка Вовки Шермахера. Жизнью своей он был очень доволен – женат, двое детей, в семье неплохой, по тем временам, достаток.

Чуть вглубь переулка, сразу за домом Шермахеров, стояла землянка. Я сейчас уже не помню, кто в ней жил. В 1956 году или в 1957 году эту землянку купил попавший под первую волну хрущевского сокращения армии, затем приехавший работать на целину капитан Навдуш. Меньше чем за год на месте землянки стоял уже добротный дом. Сын его Вовка тоже оказался в нашей команде. Правда, прожила семья Навдуша в Щучинске недолго, где-то около четырех лет, и уехала на какую-то новую стройку. Более подробно об этом человеке я написал в главе «Сестра».

По другой стороне улицы ближайшим к нам был стоящий напротив дом Николая и Анны Кириенко. Очень хорошие были соседи. У моих родителей с ними никогда не было никаких конфликтов. У них было четверо детей – Витька, Галка, Танька и Колька. Двое старших по возрасту были ближе ко мне – Витька на год и Галка на два года младше меня. Танька была на год младше моего брата Лешки, а Колька был совсем ребенком.

Дядя Коля Кириенко всю войну пробыл в плену. Многие побывавшие в плену затем оказывались и в наших лагерях. Но он этой участи избежал, так как командир части, освободившей их из плена, сразу зачислил всех в действующий состав своих подразделений. Демобилизовался Николай Кириенко с чистыми документами фронтовика. Поэтому об этой, пленной, части его биографии знали очень немногие. Про войну он никогда сам речи не вел, да и не поддерживал разговоров с другими собеседниками. Но как-то я, будучи почти выпускником техникума, все-таки вывел его на разговор про плен. Не знаю почему, но ко мне он относился очень уважительно и, наверное, поэтому все-таки раскрылся. Конечно, многого он мне не рассказал. Но информация для меня оказалась, по тому времени, очень интересной. Попал он в плен в первые дни войны. Немцы тогда еще находились в эйфории «блицкрига», им нужна была дармовая рабочая сила, поэтому к военнопленным относились довольно лояльно. Их загрузили в вагоны и отправили в Германию. Он считал, что ему очень повезло, так как сразу попал в качестве батрака в богатую немецкую крестьянскую семью. В гитлеровской Германии был установлен порядок – крестьянской семье взамен ее члена, призванного в армию, в обязательном порядке выделяли работников из числа военнопленных. В то время он был двадцатилетним парнем, по натуре очень покладистым и работящим, поэтому, вероятно, такой работник вполне устраивал немецкого хозяина, и он в этой семье прожил практически всю войну до самого освобождения. Своего немецкого хозяина дядя Коля плохим словом никогда не вспоминал. Говорил, что работой не «гнобили», кормили тем, что ела и хозяйская семья. Кроме того, хозяин отбил несколько попыток местной комендатуры отправить его концлагерь.

Работал дядя Коля машинистом дизельной насосной станции, которая располагалась на озере Щучье и поднимала воду в резервуар, который стоял на малой сопке (первой со стороны казачьего района города). Оттуда вода по трубам текла в район железной дороги. На дежурство он ездил на своем мотоцикле с коляской, кажется, это был ИЖ-49, и иногда брал своего старшего сына Витьку и меня с собой на целый день. Удовольствие от таких поездок было просто необыкновенное. Мы целый день купались, заплывали загорать на громадные валуны, торчащие среди воды на солидной глубине. Единственное, что нам запрещал дядя Коля, – купаться вблизи заборных труб насосной, чтобы нас не затянуло на глубину водопотоком.

Сказать, что мои родители очень близко дружили с Николаем и Анной Кириенко, я не могу. Не помню, чтобы они проводили с ними и совместные застолья. Но Анна Кириенко, мы, ребятня, звали ее тетя Нюра, как отмечала моя мать, была хорошей соседкой, никогда ни с кем не ссорилась, от нее никогда не исходили уличные сплетни. Ко мне относилась очень приветливо. Правда, вспоминается один случай, когда она на меня очень здорово «наехала». Родители мои были где-то в отъезде, и мне пришлось устроить разборку с моим младшим братом по поводу его неудовлетворительной учебы в школе. Лешка уж так слезно и громко (на всю улицу) обещал мне больше двоек не получать, что она прибежала к нам домой разбираться со мной по якобы жесткому, по ее мнению, воспитательному процессу, проводимому мной с моим младшим братом.

Рядом с ними жила семья Петра и Анны Суртаевых. Возраст их в то время был уже довольно солидный. У них было четверо сыновей. Старшие сыновья уже имели свои семьи и жили отдельно в других городах. Самого старшего сына, кажется, звали Алексей, я видел только раз, когда он приезжал в отпуск к родителям. Двоих, Николая и Сергея, я знал хорошо. Сергея я помню приезжавшего на побывку в форме моряка. По окончании службы он женился на местной девушке и остался жить, где и служил. Николай женился рано (сразу после окончания школы), потом служил в армии. Сноха с маленькой дочерью жила в доме родителей мужа. После службы в армии Николай работал в предприятии водоснабжения на железной дороге, заочно окончил институт, построил на родительском участке себе хороший дом с баней. Именно после помывки в этой бане я отвез свою жену Галину в роддом. Чуть позже его перевели в Кокчетав начальником предприятия водоснабжения отделения железной дороги.

О дяде Пете и тете Нюре Суртаевых я рассказал в главе «Сестра». Единственно, что хотел бы добавить, так это то, что если дядя Петя был мужиком с душой нараспашку, то тетя Нюра бы женщиной очень замкнутой, даже в некоторой степени высокомерной. Ни с кем из соседок приятельских отношений не поддерживала. В семье она была не просто лидером, а скорее диктатором. Их младший сын Валерка, с которым я был в близких приятельских отношениях, страшно ее боялся. Валерка был 1942 года рождения, то есть на четыре года старше меня, но так как его сверстников на нашей улице практически не было, то наиболее близким уличным дружком для себя он выбрал меня. Я довольно часто бывал у них дома – тетя Нюра разрешала ему приводить меня в дом, хотя на вход в их дом других пацанов с нашей улицы был наложен запрет. Дом Суртаевых, по меркам того времени, был «крепкий» – большой деревянный. В доме было две очень больших комнаты, так что порезвиться нам места хватало. Но когда в это время в доме находилась тетя Нюра, мы вели себя тише воды, ниже травы. Только одна ее фраза: «Ну-ка прекратили пакостить», сразу охлаждала наш пыл. Слово «пакостить» она произносила по-кержацки с буквой «о» в первом слоге и с ударением на последнюю гласную. Все стены комнат у них были завешены фотографиями. Фотографии формировались в больших рамах по определенным временным периодам. Даже сейчас у меня перед глазами стоят два рамника, заполненные пожелтевшими, немного выцветшими, но не помятыми и очень чистыми фотографиями старомодно, но очень прилично одетых людей. Валерка объяснил мне, что на фотографиях его прадедушки и прабабушки и снимки сделаны еще в XIX веке.

Учился Валерка в школе № 160, но после того как в Копае построили новую школу № 31, учиться, как и все ребята и девчата нашей улицы, стал в ней. Пошел в школу он поздно, кажется, в восемь или девять лет. Я думаю так, что в школе он учился на два класса старше меня. Учился он неважно, особенно тяжело ему давалась математика. Но парнем он был спортивным. Занимался легкой атлетикой, был чемпионом школы по прыжкам в высоту. Наверное, это увлечение физкультурой определило его дальнейшую жизнь. После окончания десяти классов он не стал поступать в институт, а пошел учиться в Щучинское педучилище на физкультурное отделение. После его окончания работал учителем физкультуры в той же школе, которую окончил. После службы в армии стал специализироваться как преподаватель допризывной военной подготовки. Женился на девушке, с которой вместе учился в педучилище. Она также работала в этой школе. Родом она была из села Райгородок нашего района. Жили они вместе с матерью Валерки. Дядя Петя к тому времени уже умер. Родили девочку. Но семейная жизнь не задалась, то ли по причине скверного характера его матери, то ли его самого. Знаю только, со слов моей жены Галины, что женский коллектив учителей школы, где они на тот момент оба работали, в их разводе жестко осуждал только его. После этого у него было несколько ни к чему не обязывающих, как сегодня говорят, «гражданских» браков, но нормальной семьи он больше не создал. Жил Валерка в отцовском доме бобылем. После распада Советского Союза уехал на Алтай к родственникам. Говорят, что вскоре после переезда умер.

Далее от дома Суртаевых стоял небольшой бревенчатый домик. В нем жила пожилая пара Жуковых. Дети и внуки приезжали к ним довольно редко. Мой отец поддерживал приятельские отношения с Жуковым, поэтому они несколько раз зазывали меня к себе в дом и всегда чем-нибудь угощали. Но эта семья мне больше запомнилась другим случаем. У Жуковых в конце огорода стоял очень аккуратный, легкий, сделанный из фанеры, да еще к тому же и покрашенный, туалет или, как тогда говорили, уборная. Бегая по ручью, который тек с гор на тыльной стороне огородов, мы стали замечать, что время от времени жуковская уборная меняла место своего расположения. Оказывается, как я потом узнал, Жуков не копал большой выгребной ямы, а делал небольшой приямок и, по мере его наполнения, копал новый и на его место переносил уборную. На месте старого приямка потом появлялись какие-нибудь садовые растения – куст или деревцо. Своими наблюдениями я поделился со старшим братом Толей.

И вот как-то старшие ребята нашей улицы, мой брат Толя, Славка Исаков и Шурка Сергиенко, возвратившись уже после полуночи с танцев, были в поисках ночных приключений. Было большое желание что-нибудь «учудить». У кого тогда возникла эта идея, трудно сказать, но воплощение она получила. Эти хохмачи перетащили жуковскую уборную с огорода на крыльцо дома Жуковых и поставили ее перед входной дверью.

Старику Жукову не надо было по нужде идти в огород – открыв входную дверь дома, он сразу оказывался в уборной. Не знаю, как у других родителей, но у моего отца смеха такая «шутка» не вызвала. За эту выходку мой старший брат Толя неделю не мог спать на спине после отцовской экзекуции. Кроме того, отец заставил его идти к Жукову и просить прощения. А Славке и Шурке сказал, что, не дай бог, после следующей подобной выходки сам пойдет к родителям и будет требовать для них самого жестокого наказания.

За домом Жуковых стояла низенькая землянка на два хозяина. С одной стороны землянки жила татарка тетя Соня Фахрутдинова с двумя детьми – Раей и Рашидом. Муж у нее то ли погиб на фронте, то ли умер после войны. Кстати сказать, тогда довольно частым явлением была ранняя смерть мужчин, прошедших войну. Умирали от старых ран, от болезней, которые преследовали ослабевший организм. Жили Фахрутдиновы очень бедно. В их половине дома было две маленьких комнатки, практически совершенно пустых. В первой был столик и несколько табуреток, на стене висела полка для посуды, а в углу на полу стоял примус и большой медный кувшин для воды. Во второй комнате из мебели был только сундук и круглый казахский стол на маленьких ножках. На стене было несколько фотографий. Дощатого пола в комнатах не было, его еженедельно мазали глиной с конским навозом и устилали домоткаными половиками. Но тетя Соня была очень радушным человеком. Когда мы, ребятня, заходили к ним в дом, то обязательно получали от нее по кусочку курта – засушенного конского или овечьего творога. Он был очень кислым, что сводило рот, но мы его с удовольствием сосали – в то время курт исполнял функции конфет.

Рая была довоенного рождения и, естественно, была в компании наших старших братьев и сестер. В нашей команде был Рашид. Звали мы его все на русский манер – Шуркой. Он был на два года старше меня и Юрки Исакова, но моложе на два года Валерки Суртаева. Как и Валерка Суртаев, занимался спортом, но для себя. Для своих лет был дольно хорошо накачанным парнем. Но по складу своего гордого и довольно жесткого характера именно он, а не Валерка, был нашим лидером. Причем лидерство он не заслужил, а захватил. Если нам приходилось драться с другой компанией ребят, а это иногда приходилось делать, он никого не боялся, был решительным, бил жестоко, никого не щадил. За трусость бил даже своих. Поэтому в драке у нас была суровая дисциплина – никто даже не пытался ее нарушить. Если Шурка говорил, что сегодня будем драться, мы без ропота собирались и шли драться.

Но именно из-за такого жестокого своего характера симпатии он никакой у нас не вызывал, более того, в общем-то, всех нас тяготил. Мы старались как можно меньше с ним общаться. Был он какой-то закрытый, весь колючий. Близко к себе никого не подпускал, никому ни в чем не уступал. В обращении со взрослыми был грубым, на контакт не шел. В школе учился плохо, по два года сидел в нескольких классах, а в 15 лет вообще бросил учиться. Тетя Соня устроила его, кажется, в локомотивное депо, учеником газоэлектросварщика, и он уже практически перестал принимать участие в наших тусовках. Сейчас, вспоминая его, я думаю, что, скорее всего, на манере его поведения, сказывалось то, что рос он без отца и в глубокой бедности. Эта злость ко всему окружающему его миру была своего рода защитным панцирем.

Наши дороги разошлись, когда я поступил в техникум. У меня появились новые друзья среди моих однокашников по техникуму, и я уже не стал так часто общаться старой компанией. Через некоторое время семья Фахрутдиновых продала свою половину землянки и купила маленький домик в другом районе.

Встретил я Шурку уже лет через пятнадцать. Передо мной оказался добродушный, приятный, словоохотливый человек. Рассказал мне, что у него очень хорошая жена и двое детей. Имеет трехкомнатную благоустроенную квартиру, работает сварщиком, получает приличную зарплату, стоит в очереди на покупку автомобиля. Чувствовалось, что Шурка искренне доволен своей жизнью и, наверное, даже по-своему счастлив. Я поинтересовался у него, где сейчас тетя Соня и Рая. Он сказал, что тетя Соня умерла десять лет назад, а Рая очень удачно вышла замуж и живет в Кокчетаве.

Другая половина землянки принадлежала казахской семье Дарбаевых. Сам Дарбаев был очень пожилой человек – аксакал. Он редко выходил на улицу – говорили, что болеет туберкулезом. Жена у него была лет на двадцать его моложе. Имен ни его, ни ее я сейчас не помню. У них было четверо детей. Довоенная Сара, потом Серикпай и две маленьких девочки Айман и Шолпан. Жили они на нашей улице недолго, после смерти отца семья переехала к родственникам в Кокчетав.

Самым интересным экземпляром в этой семье был Серикпай, или, как мы его звали, Серик. Он был года на три моложе меня. У него было страшно изуродованное лицо. Громадный рваный шрам шел от уха по щеке, носу и заканчивался на лбу. Говорили, что трех-четырехлетним мальчишкой он подошел к годовалому бычку погладить его, а тот боднул его рогом и порвал все лицо. Естественно, в ауле никто не смог оказать мальчонке необходимую медицинскую помощь, и его лицо на всю жизнь сохранило эту страшную метку.

С Сериком мне довелось встретиться в начале 90-х годов. Я тогда работал уже председателем Щучинского горисполкома. По местной связи мне позвонила секретарь:

– Александр Максимович, в приемную пришел какой-то Дарбаев, заявил, что является вашим другом детства и просит, чтобы вы его срочно приняли.

– Хорошо, пусть заходит.

В кабинет зашел человек, и по большому шраму на щеке я сразу его узнал. Это был Серик.

Я тогда торопился на какое-то очередное совещание, поэтому наша беседа с ним составила всего минут десять. В основном он рассказывал о себе, а я слушал. Он окончил медицинский институт и работал врачом-стоматологом в областной больнице. В Щучинск приезжал к родственникам и решил посетить меня. Есть ли у него семья, он мне не рассказывал, а у меня просто не было времени его об этом расспрашивать. Чувствовалось, что зашел он ко мне для показа своим щучинским родственникам, что у него в их городе есть друзья с высоким общественным положением. Для казахов это очень важно.

В глубине следующего земельного участка также стояла низенькая землянка. Жила там вдова погибшего солдата тетя Шура Сергиенко. Сын ее, тоже Шурка, так же, как и Славка Исаков, был лучшим другом моего старшего брата Анатолия. Они вместе учились в школе механизации, а затем в автошколе. Постоянно ходили вместе. В школе механизации их троицу так и звали – «три танкиста». После службы в армии Шурка в Щучинск не вернулся. Позднее к нему ухала и тетя Шура.

За участком Сергиенко кем-то, я сейчас не помню, очень быстро был построен большой шлаколитой дом под железной крышей. Смотрелся он очень добротно и красиво. В 1954 году этот дом купила наша близкая родственница, переехавшая из Жолымбета, Нина Петровна Треносова. Она была бывшей женой младшего брата моей матери Ильи.

Мой дядя, Илья Иванович Треносов, был 1925 года рождения и в 1943 году должен был быть призван в действующую армию. Но у него врачи нашли какой-то «физический дефект», и он получил «белый билет». Говорили, что этот «дефект» обошелся его отцу, Ивану Треносову, в кругленькую сумму. Сейчас я очень хорошо понимаю своего деда. Получив в самом начале войны похоронку на своего среднего сына Сергея, он сделал все, чтобы сохранить жизнь своему младшему. А младшие, как это всегда водится, у родителей самые любимые. Кстати, информации о том, как погиб и где похоронен Сергей, мы нигде, сколько ни пытались, получить не смогли.

Илья, после окончания торгово-кооперативного техникума, работал товароведом в райпотребсоюзе. Там он познакомился со своей сверстницей, молодой, кстати, очень красивой девушкой Ниной, которая работала здесь же продавцом. Родом семья Нины была из западного Казахстана, кажется, с Усть-Каменогорска. Создали семью. В 1948 году родилась у них девочка Галя.

Как-то в магазин, где работала Нина, внезапно нагрянули ревизоры. У нее была обнаружена недостача. Молодая женщина получила небольшой, но реальный срок. Из колонии ее освободили перед самыми родами. В 1952 году родилась вторая девочка Ольга.

За время, когда Нина находилась в колонии, Илья нашел себе новую пассию. Это была также молодая девушка Надежда Щеголева. Илья подал на развод, когда Нина отбывала срок. В их разводе мать очень осуждала своего брата, и некоторое время они даже не общались. Нина чувствовала особое отношение своей бывшей золовки к себе, и поэтому старалась быть к ней поближе. Она и переехала в Щучинск и поселилась рядом с нами. К тому времени у нее уже появился новый молодой муж, моложе ее на пять лет. Звали его Касин Борис Васильевич. Был человеком он очень капризным – то уезжал от нее, то возвращался, и только когда у них родился общий сын Сергей, немного успокоился.

Старшая ее дочь, моя двоюродная сестра Галка, стала моим «хвостиком». Если мы куда-нибудь с ребятами настраивались идти, тут же, словно черт из табакерки, откуда-то появлялась она и ревом добивалась, чтобы я ее брал с собой. Иногда даже ребята старались спрятать меня от нее. Ее младшая сестра Ольга не отходила от моего младшего брата Алеши. Обе мои сестры окончили Целиноградский медицинский институт. Об их дальнейшей судьбе я вкратце рассказал в главе «Треносовы».

На самом углу перекрестка стоял в наибольшей степени таинственный для нас дом. Обнесен он был высоким плотным забором. Внутри, по периметру забора бегала на проволоке собака, и при приближении кого-нибудь к забору начинала истошно лаять. Говорили, что внутри был сад, в котором росло все, даже экзотические заморские фрукты – ананасы. Таинственным он был для нас, прежде всего, тем, что мы не могли попасть вовнутрь усадьбы и хотя бы одним глазком посмотреть на этот сад. Жила там мордовская семья Кураевых. Вели они себя очень затворнически. Даже с ближайшими соседями мало общались. Несмотря на то, что их дети тусовались в нашей компании, чужим детям вход на территорию их двора был строго запрещен. Глава семьи работал где-то на железной дороге и постоянно проезжал мимо нашего дома на своем мотоцикле. Здоровался с моими родителями кивком. На этом все общение заканчивалось. Жена его не работала, и ее почти никто на улице не видел. О дальнейшей судьбе чад и домочадцев этой семьи мне ничего не известно.

Где-то в году 1956-м или 1957-м земельные участки домов, которые стояли на границе улиц и вдоль переулков стали урезать, чтобы обеспечить новые участки для застройки частных жилых домов. Так вдоль дороги у нас за домом появились новые соседи – семья Титенко, а за домом Кириенко – Черняевы.

У Черняевых было двое ребят – Колька и Санька. Старший, Колька, был почти одного со мной возраста (моложе меня на год) и мы с ним, по соседству, неплохо дружили. Санька был совсем маленьким. Запомнился мне он тем, что, бегая за нами, постоянно таскал с собой свой маленький трехколесный велосипед, который любовно называл «это мой солопет».

Глава семьи, Филипп Черняев, работал завхозом в ОРСе. Дома он бывал довольно редко. Никто не знал, где и как он зарабатывал деньги, но чувствовалось, что они у него были и немалые. Дом им был построен довольно быстро. Если в то время жители свои дома строили, в основном, силами семьи и им изредка помогали только родственники, то Черняевым дом построили наемные рабочие. Дом был построен в рекордно короткий срок – всего за одно лето. Хотя каркас дома был сделан просто – вылит из шлака, но наружная и внутренняя отделка были выполнены с таким высоким качеством, что все соседи только завидовали.

Черняевы, пока строился дом, жили рядом с ним в сколоченной из досок маленькой времянке. Колька с нетерпением ждал завершения строительства дома. Почти ежедневно он заводил меня в него и показывал свою (отдельную!) с Санькой комнату. У нас на улице ни у кого из ребят не было отдельной комнаты. Меня поражали белые, не грубо мазаные, а идеально ровные оштукатуренные стены, большие двухрамные, с форточками, окна, филенчатые двери и многое другое, о чем я до этого даже не имел представления. Правда, мой отец, оценивая темпы строительства дома Черняевых, только качал головой. После первого посещения еще не достроенного до конца дома Черняевых, когда я поделился с отцом своими впечатлениями о том, как быстро и красиво его строят, он сказал:

– Сынок, запомни мои слова. Каркас дома перед штукатуркой не был высушен как следует. Дом будет сырой, и стены постоянно будут покрыты плесенью. Поэтому эта «красота» быстро исчезнет. Да и сам дом долго не простоит – развалится.

– Почему?

– Основная причина кроется в следующем. Дом поставлен около воды (мимо их дома бежал с гор ручей, который весной разливался довольно широко) и на очень слабом фундаменте. Хорошей гидроизоляции между фундаментом и стенами также не сделано. Фундамент будет постоянно сырой, поэтому от него будут постоянно сырыми стены и все это приведет к очень быстрому их разрушению.

Хотя мне в то время было всего лишь лет десять, урок этот – как не надо строить – я запомнил на всю жизнь.

Жена Филиппа Черняева, мать Кольки и Саньки, была лет на десять его моложе. Кажется, ее звали Анной, точно не помню, нигде не работала. Женщина она была веселого нрава и очень приветливая, во всяком случае, по отношению ко мне. Когда я приходил к ним в дом она еще спала. Стол всегда у них был завален остатками еды, немытой посудой. В доме постоянно был страшный беспорядок, создавалось ощущение, что здесь никто и никогда не прибирает. Колька ставил на стол хлеб и молоко – это был их с Санькой завтрак. После братья Черняевы шли на улицу, где проводили целый день. Часто в обед их кормила моя мать.

Но в то же время, если Анна шла в город или к кому-нибудь в гости, ее было не узнать. Нарядам и внешнему косметическому антуражу она всегда уделяла должное внимание.

На почве патологической лени Анны у нее и Филиппа постоянно вспыхивали скандалы. Филипп все чаще и чаще стал по ночам не приходить домой, и вскорости они разошлись. Филипп ушел из семьи, а она еще с полгода жила с ребятами в этом доме. Потом они дом продали и куда-то съехали. На этом мои контакты с Колькой Черняевым оборвались.

Уже работая в райсельхозуправлении, я случайно встретился с Филиппом и спросил его о ребятах. Он рассказал, что они живут с матерью в другом городе, кажется, в Макинске. Оба закончили техникумы и работают. Колька недавно женился. На этом разговор и закончился.

С соседями, которым досталась половина нашего участка, семьей Титенко, нам повезло. За все время соседства у моих родителей с ними не возникало никаких осложнений во взаимоотношениях. Да и с другими соседями мои родители умели устанавливать и сохранять добрые отношения.

Семья Титенко переселилась в Щучинск из села Успено-Юрьевка нашего же района. Дом они поставили тоже очень быстро – привезли готовый бревенчатый сруб, и в течение двух дней уже стоял каркас дома. Еще пару недель ушло на устройство крыши, установку окон и дверей. В постройке дома помогали братья и родственники. В общем, как говорится, не успели оглянуться, как соседи стали жить рядом.

Николай Савельевич Титенко сразу по приезде в Щучинск устроился на работу водителем автобуса в пассажирское автохозяйство, которое находилось в пяти минутах ходьбы от наших домов. Кстати, после армии в это предприятие устроился работать и мой старший брат Анатолий.

Его жена Мария нигде не работала – занималась воспитанием детей и обеспечением уюта в доме. Николай Савельевич всегда был у нее опрятно одет, сытно накормлен. В огороде, а им занималась в основном Мария, всегда был идеальный порядок – грядки все по линеечке, а на них ни одного сорняка. Но человеком она была не особенно общительным. Я не помню, чтобы она с кем-нибудь из соседок поддерживала дружеские отношения. Если у них и случались застолья, то в них принимали участие в основном только близкие родственники из Юрьевки. Справедливости ради надо сказать, мои родители тоже несколько раз были у них в гостях.

Самый яркий атрибут Николая Титенко – это его усы. Роскошные, смоляные, копия – «буденовские». Благодаря своим усам Титенко стал настоящей достопримечательностью Щучинска. В Кокчетаве, куда совершал рейсы его автобус, именно по его усам всегда определяли автобус на Щучинск.

У них было двое детей. Старшая девочка (имени сейчас вспомнить не могу) и года на два младше ее мальчик. Звали его Вовка. Держали их родители, в основном мать, в большой строгости. Участие в наших тусовках они принимали очень редко. Правда, дружбу водить с моим младшим братом Алешей Вовке не запрещалось.

Сам Николай Савельевич Титенко был ровесником старшему сыну моего отца Михаилу. Поэтому к моему отцу относился с большим уважением и, я бы даже сказал, с сыновьим почтением. Был он нормальным добрым человеком, всегда отзывался на просьбы. Очень высоко котировался на работе, постоянно его фотография висела на городской Доске Почета. Уважал его и водительский коллектив. Не чурался он выпить с товарищами рюмку водки после работы.

Кстати, несколько слов насчет товарищеских «посиделок». Напротив автобазы находилась рабочая столовая элеватора, в буфете которой на разлив продавались и пиво, и вино, и иногда даже водка. Днем там обедали водители, которые привозили из совхозов зерно на элеватор, а вечером после работы часто тусовались работяги с ближайших предприятий, в основном, из пассажирского автохозяйства.

В то время люди всегда старались найти работу поближе к дому – и быстрее дойти домой, чтобы что-то сделать по хозяйству, и быстро перекусить, так как на общепитовскую услугу не у всех были деньги. Поэтому жены, если муж долго не приходил с работы, всегда знали, где он находится.

По данному поводу даже гуляла одна байка – то ли быль, то ли анекдот.

«Один водитель, живший в двухэтажном многоквартирном доме элеватора, перебрал свой лимит времени пребывания в столовой – подобралась хорошая компания. Его жена, прекрасно зная, где он находится, командировала за ним сына – мальчика лет семи. Мальчишка подбежал к отцу и стал его дергать за полу пиджака:

– Пап, пап, айда домой. Мамка зовет.

– Отстань. Иди домой и скажи ей, что я сейчас приду.

– Мамка наказала, чтобы ты сейчас шел.

– Я тебе сказал, что скоро пойду. Иди домой.

Но мальчишка не переставал канючить, и над мужиком уже начали посмеиваться собутыльники. Тогда он не выдержал и сунул сыну свой стакан с водкой:

– Пей.

– Не буду.

– Пей, кому я сказал, а не то я тебя сейчас ремнем выпорю.

Мальчишка хлебнул из стакана, закашлялся, на глазах появились слезы, и он решительно поставил стакан на стол:

– Я не буду пить.

– Почему? Что не вкусно?

– Да. Она горькая и противная.

– Так иди и скажи матери, что мы здесь не мед пьем».

Но надо сказать правду – Николая Савельевича Титенко в этом заведении видели крайне редко.

По нашей стороне на углу улицы Зеленой, параллельной нашей улице, тоже в начале 50-х годов, поселилась молодая семья Журавлевых. Выходцами они были из какого-то села нашего района. Его звали Прокоп, а ее Вера. Они довольно быстро построили большой красивый дом. Он особо выделялся на фоне большинства неказистых приземистых строений нашей улицы – наружные стены его были окрашены (побелены) в светло-голубой цвет, большие окна с синими ставнями и крышей из оцинкованного железа. Когда они поселились в нашем краю, у них было трое детей, а потом появилось еще трое. Прокоп работал, кажется, на железной дороге. Был очень высокого роста, худой, с очень длинной шеей. Все лето он ходил в самодельных парусиновых тапочках. Брюки носил полотняные широкие и почему-то всегда короткие – по щиколотку. Мне интересно было наблюдать, как Прокоп, в одно и то же время, не шел, а практически бежал домой с работы – брюки его, как паруса, трепыхались на ветру. Вера не работала – занималась детьми и хозяйством. В домашних делах оба были примерными работягами. После работы и в выходной день (выходным день тогда был только один – воскресенье) они постоянно что-то делали в доме или в огороде. Несмотря на то, что у них было много детей, в доме и на территории их участка всегда была идеальная чистота. Для всей нашей уличной округи они были примером семейной идиллии.

Вера была очень добрая и приветливая женщина. В хороших соседских отношениях была с моей матерью. Мать довольно часто меня к ним посылала – что-нибудь взять или что-нибудь отдать. Тогда такая соседская взаимопомощь была очень в ходу. Но постоянная работа в огороде и в доме дала свои неприятные плоды – Вера заболела экземой. Руки у нее были постоянно перебинтованы. Не знаю, что повлияло – то ли эта болезнь Веры, то ли еще что-то, но Прокоп вдруг ушел из семьи и уехал из города с другой женщиной. Для всех соседей это было, как гром с ясного неба.

Вера Журавлева, почти полный инвалид, осталась одна с 6 детьми. Казалось бы, такой удар раздавит ее в лепешку. Но, к счастью, этого не произошло, она оказалось стойкой женщиной. Царившую на тот момент обстановку в их семье я хорошо помню, потому что старшие ребята из этой семьи были в нашей уличной компании. Их жизнь была, даже по тем меркам, очень нелегкой. Замуж она больше не вышла, оставшуюся жизнь прожила одна и всю себя отдала детям. Всехв оспитала как надо – никто из них не пошел по «наклонной дорожке». Всем дала образование, помогла каждому из них создать семью. Последний раз с Верой Журавлевой я встречался на поминальном обеде, который организовал мой племянник Сергей Новиков по случаю установки надгробного памятника на могиле своих дедушки с бабушкой (моих родителей). Годы и тяжелая жизнь ее не сломили. Хотя это была довольно пожилая женщина, но в словах ее по-прежнему звучали оптимизм и задор.

С начала освоения целины, когда в срочном порядке потребовались квалифицированные кадры, в нашем городе появилось довольно много дипломированных специалистов из числа спецпереселенцев. Для этого им разрешили покидать поселения в Чкаловском, Келлеровском и Красноармейском районах, куда они были в 30-х годах высланы из Украины и Белоруссии.

В основном это были люди породистые – дворянских (шляхетских) кровей и имеющие высокий специальный образовательный уровень. Среди них было много инженеров, экономистов, педагогов, врачей. К тому же, как правило, они все прекрасно владели русским языком. У Журавлевых, так же, как и у нас, отрезали часть приусадебного участка и отдали его под строительство дома примерно такой семье польских специалистов по фамилии Скибинские.

Имен их я, к сожалению, не помню. Знаю только, что сам Скибинский работал прорабом на строительстве элеватора. Скибинская, кажется, была врачом. Она умерла очень рано от онкологии, когда ей не было и тридцати лет. Скибинский после смерти жены стал сильно выпивать. У них была дочь, очень красивая девочка. Звали ее Галя. Она на год была моложе меня. Мне в то время было тринадцать лет, но гормоны уже играли, и я стал оказывать ей знаки внимания. Один раз даже сводил ее в кино. Как-то я решил зайти к ним домой – она меня пригласила, но нарвался на пьяного Скибинского, который, не разговаривая, выпер меня из дома. Родители покойной его жены забрали Галю жить к себе на другой конец города, а сам Скибинский продал дом и вообще куда-то исчез из города. С Галей мы больше не встречались. Знаю только, что она вышла замуж за водителя такси из пассажирского автопредприятия, русского парня по фамилии Огоньков, который жил по соседству с ее дедушкой и бабушкой.

В переулке между нашей улицей и улицей Зеленой стоял домик без крыши (землянка), у которого мы собирались довольно часто. Жила там семья Металиди. Хозяин ее – дядя Миша – был из понтийских греков, высланных из Крыма в 1944 году. Вначале он попал в село Многосопочное, в сорока километрах от Щучинска. Был ли он ранее женат, я не знаю, но в селе Многосопочное он сошелся с солдатской вдовой Настей, муж которой погиб в самом начале войны. У Насти от первого брака было две дочери.

Сразу после войны они переехали из села в город и купили землянку. Вероятно, помог в этом переезде Михаилу его старший брат Константин, который на тот момент работал старшим товароведом в ОРСе отделения железной дороги. Дядя Миша стал заведовать керосиновой лавкой, которая находилась в полуподвальном помещении рядом с железнодорожной столовой. Электричества тогда в наших домах не было, поэтому керосин был единственным энергоносителем или, точнее, носителем семейного комфорта. Для освещения мы пользовались керосиновыми лампами, в летнее время пищу готовили, в основном, на примусах и керогазах, поэтому керосин нужен был каждой семье как воздух.

Зарплата у продавца керосина была маленькая, но «навар», наверное, был очень неплохой. Все покупатели керосина знали, что дядя Миша «чуть-чуть» недоливает. Но он никогда не перешагивал черту дозволенного и, при необходимости, всегда мог отпустить керосин «в долг», поэтому такие маленькие «шалости» ему прощали. Маленький недолив керосина каждому покупателю суммировался ему в хороший «приварок», который позволял дяде Мише содержать свою большую семью.

А его семья действительно росла как на дрожжах. Поздний брак Михаила и Насти оказался на редкость плодовитым. Почти каждый год у них рождался новый ребенок. Сегодня я уже имен всех их детей перечислить не смогу. В общей сложности, у них было, кажется, то ли двенадцать, то ли четырнадцать детей. В нашей тусовочной компании были в основном старшие дети дяди Миши – Надя, Иван, Костя, Степан, Толик. Имен всех остальных я, к своему сожалению, сейчас уже не вспомню.

Где-то в середине 50-х годов тете Насте присвоили звание Мать-героиня и наградили соответствующим орденом в форме Золотой звезды. Некоторое время эта награда была самой интересной игрушкой для детей семьи Металиди. Показывали ее всем. Я сам держал в руках этот золотой орден. Потом кто-то из соседей посетовал Михаилу и Насте, что они уж очень вольно обращаются с такой наградой и тем более с золотой. Орден был изъят из вольного обращения и спрятан от детей. Кстати, моя мать также получила «Медаль материнства» II степени.

Для справки

В 1944 году указом Президиума Верховного Совета СССР были учреждены ордена «Мать-героиня», «Материнская слава» и медаль «Медаль материнства». Многодетной считалась семья, в которой воспитывалось пятеро детей. В период с 1944 по 1991 год многодетным матерям вручались награды:

Медаль «Медаль материнства» II и I степеней – вручалась матерям, воспитавшим 5 и 6 детей;

Орден «Материнская слава» III, II, I степеней – вручался матерям, воспитавшим 7, 8 и 9 детей соответственно;

Орден «Мать-героиня» вручался матерям, воспитавшим 10 и более детей.

По состоянию на 1 января 1995 года орденом «Мать-героиня» награждено приблизительно 431 тысяча женщин.

Когда дядя Миша, вероятно, достаточно «заработал» на керосине, он довольно быстро построил большой дом под четырехскатной железной крышей. Мы, всей гурьбой, часто собирались на лавочке возле дома Металиди. Дядя Миша и тетя Настя были очень добрые и приветливые люди. Когда мы там засиживались допоздна, нас не разгоняли, а, наоборот, тетя Настя часто выносила нам чего-нибудь поесть. Дядя Миша, когда приходил с работы «на поддаче», садился вместе с нами на лавку и рассказывал всевозможные байки из своей жизни.

Наиболее близким из этой семьи мне товарищем был их старший сын Иван. Не знаю, почему уличную кличку мы ему дали «Норец». Была у нас в округе такая знаменитость Иван Норец. Служил он на станционном рынке базаркомом – базарным комендантом (или комиссаром), который собирал взносы за торговое место со всех, кто выносил на рынок что-нибудь, произведенное на личном подворье, продать. Примечательность его заключалось в отсутствии ноги, оставленной на фронте, и в том, что он был крайне требователен к торговцам. Плату за место, как правило, всегда заставлял платить вперед и, если у торговца на этот момент еще не было денег, без разговора сразу лишал базарного места. А так как наши родители довольно часто выносили на рынок молоко, сметану, ранние огурцы, зелень, яйца и т. п., то фамилия Норец была на слуху практически в каждом доме. Я думаю, что, скорее всего, Ванька Металиди данную кличку получил из-за своего имени. А раз Иван, то тогда и «Норец».

В школе Иван Металиди не был ни в отличниках, ни в хорошистах, но восемь классов закончил. Довольно рано пошел работать – то ли на стройку, то ли грузчиком, скорее всего, в торговую организацию, где работал его отец. Зная его характер и трудолюбие, думаю, что работником он был очень неплохим. Позже по комсомольской рекомендации он пошел работать в милицию. Служил во вневедомственной охране, потом дежурным в медвытрезвителе. Когда мы с ним последний раз виделись, он был уже в звании старшего лейтенанта и руководил нашим городским медвытрезвителем. Женился он на девчонке нашего круга, моей соседке, Галке Кириенко. Они построили дом и нарожали двоих или троих детей.

О других детях Михаила и Насти Металиди у меня информации почти нет. Знаю только, что старшая их дочь Надежда очень нравилась Валерке Суртаеву, но она довольно рано вышла замуж за русского парня, который тоже был выходцем из села Многосопочное. Рассказывали, что Костя и Толик построили рядом дома на улице Элеваторной. Толик женился на девушке из межнациональной семьи Хабаху (он – адыгеец, а она – немка), которая жила тоже по соседству с нами.

2

Наша детская уличная жизнь была очень интересная. Мы, пацанва, всегда были вместе – в кучке. Когда нас выпускали из дома на короткое время, то игры наши проходили в основном на пустыре, который находился в пятидесяти метрах через большую дорогу от нашего дома. Размером он был почти с футбольное поле. Этот пустырь мы называли «поляной». Играли мы во все то, во что в то время можно было играть – футбол, лапта, вышибалы. Кто был постарше, ходил играть в волейбол. Волейбольная площадка, рядом с воротами элеватора, была сооружена еще солдатами, которые работали на его строительстве. После их отъезда она стала общей для нашей округи.

В летнее время, когда нас родители отпускали на более длительный срок, или в выходные дни главной задачей для нас было найти хоть какой-нибудь водоем, где можно было бы всласть накупаться. Пригодные для купания, в нашем понятии, ближайшие водоемы находились в радиусе примерно трех километров. Это были затоны нашей городской речки. Текла она, как Ангара в Иркутске, не в озеро Щучье, а из озера. В поисках этого наслаждения мы двигались только гурьбой, чтобы нас было не меньше шести-семи человек. Только в этом случае можно было избежать столкновения с такой же группой агрессивных мальцов из другого района города. Как правило, на равную или более численную компанию противника никто не нападал. Первым самым комфортным местом купания считался район плотины, который соседствовал с центром города. Но там безраздельно хозяйничала «щучинская мордва», поэтому нас от драки с ними не всегда спасало даже солидное количество – их всегда было больше. Вторым местом был участок речки сразу за железной дорогой. Здесь русло проходило по небольшому естественному углублению (оврагу или каньону), так что глубина водоема очень подходила для купания. Но участок этот был относительно небольшим, а народу на него набиралось со всей округи так много, так что иной раз было просто не протолкнуться. Изредка мы ходили купаться на речку в район аэродрома. Но это место было довольно далеко и идти туда приходилось не меньше часа. Преимущество было в том, что народу там скапливалось не так много, как в городе и за железной дорогой, поэтому купанье наше в основном происходило спокойно без каких-либо неожиданностей со стороны. Правда и там возникали стычки с другими группами пацанов, особенно с ингушами.

Было еще одно место для купания, рядом, сразу за улицей Зеленой. Там, когда строили железную дорогу в щебеночных карьерах, был снят почти метровый слой земли. Плюс к тому же там была естественная низина. Весной и во время дождей это место настолько заполнялось водой, что представляло собой большой пруд. Вода там стояла круглый год. Зимой мы его использовали в качестве природного катка, а летом здесь было раздолье для купания. Глубина этого пруда была небольшая, максимум нам по пояс, но это было рядом, да и ребята были все свои. Этот пруд мы называли «лягушатник». Вместе с нами там купались целые выводки гусей и уток с близлежащих домов. С утра вода в лягушатнике была довольно чистая, но с нашим приходом она превращалась в черную жижу – мы поднимали со дна всю муть. Но это нас не останавливало. Никакая зараза нас не брала, никаких болячек, кроме цыпок, у нас на теле не было. Правда, вечером матери с руганью, а некоторые и с тумаками, загоняли в цинковую ванну или корыто и пытались как-нибудь отмыть.

Когда мне было уже лет восемь или девять, в станции защитных лесонасаждений отделения железной дороги, или, как мы ее тогда, называли «живзащита», был выкопан громадный, размером примерно 150 × 50 метров, пруд. Целью его сооружения было накопление талых и артезианских вод для полива молодых саженцев фруктовых и ягодных растений. Все время, которое я помню, бессменным руководителем «живзащиты» был наш сосед с улицы Зеленой Николай Жалонко. Его жена (имя уже не помню) была родной сестрой нашей соседки Дарьи Котляр. Позднее я узнал, что эти женщины были двоюродными сестрами моего товарища Виктора Хлыстуна. Наши огороды, пока у нас не отрезали часть участка, граничили друг с другом. Дети Жалонко, Люда и Витя, также участвовали в наших тусовках. И поэтому нам милостиво было разрешено ходить на котлован купаться. Как хороший пруд котлован просуществовал примерно лет пять. Потом он стал зарастать травой, обмелел и превратился в такой же «лягушатник». Но вначале это было самое шикарное место для купания. Купаться сюда приходили не только ребятня с ближайшей и дальней округи, но и взрослые.

В «живзащите» выращивали не только саженцы для лесонасаждений вдоль железной дороги. В ее глубине располагались довольно солидные плантации ягодных кустарников – в основном малины, черной и красной смородины. Поэтому не «посетить» их мы не могли – натура не позволяла. Кстати, надо сказать, что если за «набеги» на частные чужие огороды мы родителями наказывались беспощадно строго, то что касалось государственного добра, на наши действия они смотрели сквозь пальцы. Главным было не попасть в руки охране.

Охранялись эти плантации строго конными сторожами, или, как их тогда называли, объездчиками. Охранять приходилось в основном от детей, поэтому и подбирали на эту работу людей особенно безжалостных. Особенно зверствовал объездчик по имени Гришка. Лет ему было где-то около пятидесяти. Не знаю, как он относился к своим детям, если они у него были, но догнать на лошади и испороть кнутом какого-нибудь мальчишку ему доставляло явное удовольствие.

Вначале он гонял нас, если заставал в кустах смородины или малины. Но потом он стал гонять нас и с котлована. Сейчас уже очень трудно представить себе тот ужас от скачущей на тебя лошади и ту дикую боль от кнута по твоему голому, пупырчатому от холода телу. Но это все было с нами наяву. Я думаю, что проявляемая им такая жестокость по отношению к нам была не только его личной инициативой. Скорее всего, на данный «беспредел» он получил соответствующий карт-бланш от своего начальства. Это продолжалось довольно долго, пока Гришка с какой-то садистской жестокостью не исполосовал до крови какого-то мальчишку с улицы Зеленой. Его отец и еще несколько мужиков в тот же день Гришку изловили и его же кнутом испороли до полусмерти. Жалонко понял, что с охранниками он «перегнул палку», Гришку из объездчиков убрал и опять разрешил всем свободное посещение котлована.

Иногда мы группой ходили в район Омстроя – купаться в забое. Там, в заброшенных каменоломнях, где в конце тридцатых годов и во время войны добывали камень заключенные, за счет родников сформировались небольшие очень чистые водоемы, в которых купаться было одно удовольствие. Да и местные пацаны-«немчата» вели себя дружелюбно. Но бывать нам там удавалось не часто. Во-первых, далеко от дома, а родители нас отпускали из дома, как правило, ненадолго. Во-вторых, неподалеку от этих забоев добывали камень взрывным способом. Еженедельно осуществлялись массовые взрывы, и родители опасались нас одних отпускать туда.

Но мы все-таки ходили, потому что, кроме купания в забое, нас привлекала возможность полазить по уступам отвесных стен каменоломни. С самых верхних уступов открывалась красивейшая панорама с видом на город и дальние окрестности. От этого действа мы получали море адреналина.

Но иногда с адреналином был и перехлест. Вспоминаю один такой случай. Я, Юрка Исаков и Генка Юртаев решили пройтись по уступу самой высокой стены каменоломни. Мне и Юрке было лет десять, а Генка был на три года младше нас. Высота стены каменоломни была около пятидесяти метров. Вначале нашего пути ширина уступа составляла примерно два метра, и идти можно было безбоязненно даже втроем. Потом уступ стал постепенно сужаться, и нам уже пришлось идти гуськом – я впереди, за мной Юрка и замыкающим Генка. Я все равно шел вперед в надежде, что уступ будет расширяться. Но он, как назло, только сужался. Поняв, что мы заходим в тупик, я развернулся и сказал ребятам, что надо идти обратно. Вид у моих друзей был очень напуганный. Лицо у Юрки было белое, а Генка откровенно ревел и панически боялся идти назад первым. Юрка наотрез отказался обходить Генку. Когда я понял, что выход из этой ситуации должен обеспечить только я, ко мне пришла какая-то решительность. Как мог, я их успокоил их и заставил вжаться в стену. Было жутко страшно, но я их потихоньку и аккуратно обошел. Потом повел обратно. Когда мы благополучно сошли со стены, уселись на каменной площадке и все стали бурно выражать свои эмоции по поводу происшедшего, Генка заявил:

– А я ничуточки не испугался.

– А чего тогда ревел?

– Просто не хотел идти дальше, и, если бы я не заплакал, вы бы не стали возвращаться.

Зимой на наших огородах наметало огромные сугробы снега. Это нам давало возможность строить большие крепостные сооружения. Мы в них проводили время, пока не замерзали до синевы. Потом отогревались на печи. Кроме того, катались на коньках и лыжах.

Коньки и лыжи крепились на валенки. Коньки привязывали ремешками из сыромятной кожи. Сил затянуть крепко эти ремешки, у нас не хватало, поэтому выполнить это мы просили отцов или старших братьев. Зачастую они от нас отмахивались, и нам эту процедуру приходилось делать самим. Хорошо, если тебе помогал привязывать коньки товарищ, тогда еще появлялась надежда, что ты все-таки покатаешься. Если привязывать приходилось самому, то не было никакой гарантии в том, что коньки сразу же, как только немного проедешь на них, не слетят с валенок.

С лыжами было гораздо проще. Их крепление представляло собой простое кольцо из кожаного или брезентового ремешка, прибиваемое маленькими гвоздиками непосредственно к лыже. Все просто – вставил валенок в это кольцо и… поехал. Правда, они тоже часто слетали, но нам это ничуть не мешало получать удовольствие от катания. Сами лыжи в основном были самодельными, сделанными из березы отцами, и довольно тяжелыми. О лыжах и коньках на ботинках мы тогда даже не мечтали.

Была у нас еще одна зимняя забава. По дороге из школы, когда тебе уже не надо торопиться, мы играли в «коробочку» – своего рода «дорожный футбол», в котором роль мяча выполняли замерзшие конские «кофтюхи». Валенками мы их перепинывали друг к другу.

На старый Новый год и Рождество небольшими группками и ходили по дворам своей и близлежащих улиц «посевать» и «колядовать». Для этой цели взрослые учили нас всевозможным стишкам типа:

Сею, вею, посеваю,
С Новым годом поздравляю,
Открывайте сундучки,
Подавайте пятачки.

Колядин, колядин,
Я у мамки один,
Коротенький кожушок,
Подавайте пирожок.

Щедрик-ведрик, дайте вареник,
Ложечку кашки, кильце ковбаски,
Этого мало, дай еще сала,
Выноси скорей, не морозь детей.

Давали нам, как правило, домашнюю сдобу, конфеты, иногда и мелочь – копейки. Некоторым удавалось получить даже бумажные деньги – рубль или даже три. Это считалось очень большой удачей.

Весной, когда с полей сходил снег, и земля уже начинала прогреваться, наша мальчишеская команда уходила в степь, которая была за «живзащитой». Тогда она еще не была распахана – целина. В прогалинках стояла талая вода. Мы ее набирали принесенными с собой консервными банками и выливали из нор мышей-полевок. Мы гонялись за ними по полю – когда ловили, когда не ловили. В общем, занятие, как я сейчас понимаю, было не из хороших, но удовольствие нам приносило.

Просыпающая степь неповторима. Уже начинают звучать веселые голоса зимних и рано прилетевших птиц. Появляются звонки, трели и трещотки всевозможных жучков и других разных букашек, писк мышей-полевок. В это время степь пахнет по-особому. Запах какой-то пронзительный, он дерет нос, но страшно милый и приятный. До сих пор этот запах и звучание просыпающей степи я забыть не могу.

На Пасху мы собирались на улице с полными карманами крашеных яиц и устраивали состязание «чье яйцо крепче». Тогда яйца красились в один цвет – коричневый. Для этого их варили в луковой шелухе. По правилам биться разрешалось только носиками (острым концом) яиц. На острие носика яйца самая крепкая кожура. Порядок был такой – вначале ты подставляешь для битья свое яйцо – бьет противник, а потом он подставляет свое яйцо – бьешь ты. Но некоторое нарушали правила – «хлюздили» и старались ударить носиком своего яйца не в центр носика яйца противника, а в бок, где кожура тонкая. Чтобы этого не случилось, стараешься так обжать яйцо руками, чтобы торчал только край носика. В этом случае у противника мало шансов стукнуть твое яйцо в бок. Выигравший в качестве трофея забирал разбитое им яйцо противника.

В майские праздники мы довольно большой ватагой (к нам присоединялись девчонки) брали с собой еду и шли на целый день в горы, или, как мы тогда говорили, на горы. В это время все склоны гор были густо усеяны первыми цветами – подснежниками. В центральной России цветы подснежников какие-то маленькие и очень невыразительные, а за Уралом (в Сибири и Северном Казахстане) – крупные, как кувшинки. Расцветка цветов представляет целый спектр – от белого до темно-фиолетового. Густота и разноцветье подснежников просто поражало своей красотой. Кроме того, в это время можно было уже полакомиться заячьей капустой, диким луком и чесноком, напоминающим чем-то по вкусу кавказскую черемшу.

Набегавшись до одури по склонам горы, мы собирали все принесенные с собой съестные припасы в общую кучу, и начинался пир.

Кроме ребят со своей улицы, у нас был и дальний круг общения. Это детвора близлежащих улиц – Зеленой, Луговой, Лесной, Горной, Степной, Рабочей, Щучинской. Взаимоотношения с ними, как правило, были всегда нормальные – мирные. С ребятами с этих улиц мы учились в одной школе, купались вместе на котловане, ходили в кино.

Основным очагом культуры почти для половины жителей города был клуб железнодорожников. Детские фильмы тогда демонстрировались только в выходной день – воскресенье. Сеанса было всего два – в 12 и в 2 часа дня. Мы старались не пропустить ни одного детского фильма, поэтому уже с 9 часов утра вокруг клуба скапливалось большое количество ребятишек – занимали очередь за билетами. Хотя билеты на детские сеансы продавались без указания мест, но клуб не резиновый, поэтому их было определенное количество. Как правило, билеты в кино мы приобретали на всю нашу группу мальчишек и девчонок, в очереди за билетами стояли по очереди. Считалось, что нам очень здорово повезло, если смогли купить билеты на первый сеанс, тогда уже в два часа мы были дома и могли нормально поесть.

После того, как приобретались билеты в кассе, необходимо было уже всем занять очередь в кинозал поближе к входу, чтобы успеть сесть на комфортное место, с которого виден весь экран. Самыми лучшими считались средние места двух первых перед экраном рядов. Из-за места иногда в очереди возникали потасовки между группировками пацанов, но, когда мы попадали в кинозал, все обиды тут же забывались. Если в кинозале места в первых рядах нам занять не удавалось, то мы располагались в полулежащем положении на полу перед экраном.

В кинозале по обе стороны экрана висели два больших, во всю высоту экрана, портрета – Ленина и Сталина. Ленин был изображен на фоне Кремля в цивильном костюме, кепке и в ботинках, а Сталин в кабинете, в мундире генералиссимуса и в сапогах. Среди нас ребятишек ходила такая байка. «Вопрос – почему Ленин в ботинках, Сталин в сапогах? Ответ – Ленин обходил лужи, а Сталин шел по лужам напрямик». Все-таки какой-то подтекст в этой байке был.

После просмотра кинофильма целую неделю шло его обсуждение. Положительным героям мы, как правило, подражали. А имена отрицательных героев давали в виде кличек некоторым своим нехорошим товарищам. Если фильм был военным, и он на нас производил впечатление, то мы на основе его сюжета сочиняли свою игру, которая культивировалась в нашей среде до тех пор, пока мы не смотрели нового такого фильма, на основе которого тотчас же создавалась новая игра.

В этих случаях нашим фантазиям не было границ. Мы разрабатывали и изготавливали столько всевозможного оружия, что впору было им вооружить хорошую средневековую дружину или банду разбойников. Из латунных трубок старых автомобильных радиаторов мы делали прекрасные сабли, мечи и кортики. У каждого мальчишки в обязательном порядке были лук и самострел. Большого прогресса мы достигли в технологии производства огнестрельного оружия – «пугачей» и «поджиг». Мы стали прекрасно разбираться, какого качества медная трубка может идти на их изготовление, а также – какой порох и в каких условиях лучше применять. В связи с этим мне вспоминается один случай.

Это произошло весной, перед майскими праздниками. На улице было уже довольно тепло и почти все днем ходили легко одетыми. Наша тройка – я, Юрка Исаков и Генка Юртаев – после школьных занятий, а это было где-то в районе трех или четырех часов дня, пошли к Генке домой поиграть в карты. Генкина мать, тетя Зина, с работы домой должна была прийти не раньше семи-восьми часов вечера. То есть до ее прихода с работы времени у нас было, как говорится, целый вагон. Поэтому, играя в карты, мы вели себя довольно вольготно – покуривали дешевые папиросы «Прибой», пуская дым в открытую дверцу топки печи, чтобы в доме не держался табачный запах. Вдруг в окне мелькнула чья-то тень. По ее высоте мы сразу поняли – это тетя Зина, которую мы так рано никак не ждали. Реакция наша была мгновенной – мы сунули руки с недокуренными папиросами в карманы и пулей на улицу. Я мял в кармане непотушенную папиросу, горячий пепел жег пальцы, но я этого не чувствовал – в голове стояла неразрешимая задача, как потом мне уничтожить запах табака в моих штанах. Вдруг я увидел, как у Юрки из кармана, в который он сунул папиросу, вырвалось пламя, и поднялся большой вонючий клуб сизого дыма. Тут я понял, что Юрка подорвался. Как раз перед этим он хвастался, что где-то достал целый карман дымного пороха и теперь его арсенал огнестрельного оружия надолго обеспечен необходимым боеприпасом. Юрка визжал от боли как резаный. Это услышала тетя Зина и тоже выскочила на улицу. Мы трое попытались освободить его от обгоревших штанов, но они снимались вместе с кожей, и от наших действий Юрка орал еще сильней. Мы уложили Юрку на землю, и Генка побежал за Юркиной матерью тетей Мотей. Кроме нее, еще на помощь прибежал сосед Исаковых Махалов, брат тети Зины. Из ближайших домов сбежались соседи. Кто-то побежал к ближайшему телефону (в автобазу или на элеватор) – вызывать скорую помощь. Скорая помощь – полугрузовая, на базе ГАЗ-51, окрашенная в желтый цвет, с большими красными крестами на бортах машина подъехала минут через двадцать. К этому времени Юрка уже не орал. Лицо у него побелело, скривилось от боли, и он только тихо постанывал. Правда, тетя Мотя, с красными от слез глазами, с пристрастием все допытывалась – у кого он взял порох. Но Юрка молчал как партизан. Увезли его в железнодорожную больницу.

Дня через три, где-то ближе к вечеру, мы пришли в больницу его проведать. Дежурная медсестра к нему в палату не пустила, а вывела его к нам. Юрка сильно хромал, но шел самостоятельно. Его правая нога была полностью перебинтована до пояса и едко воняла какой-то мазью. Медсестра милостиво разрешила «герою-подрывнику» погулять с нами во дворе больницы. Когда мы вышли из дверей больницы, первый его вопрос был:

– Курево у вас есть?

– Обижаешь. Ну как мы могли без курева прийти проведать своего товарища. Конечно, принесли.

Мы зашли на тыльную сторону больницы. Покурили. Юрка сильно сетовал на то, что теперь не знает, где брать порох.

– А что ты не хочешь брать, где раньше? – спросил я его.

– Мне они уже не дадут, побоятся – ответил он.

Пролежал Юрка в больнице около месяца.

Иногда играли на деньги – в «чику» и «об стенку». Надо сказать, что поголовного увлечения в игре на деньги у нас не было. Интерес в этой игре был только спортивный. Меркантильного интереса не было, потому что изуродованную игрой мелочь в магазине не принимали.

Одно время среди мальчишек было повальное увлечение еще одним соревнованием. Оно заключалось в подбрасывании внутренней стороной стопы небольшого лоскутка овчины с длинной шерстью с пришитым к нему плоским кусочком свинца. Данный спортивный снаряд назывался «зоской». Победителем считался тот, кто больше всех раз подбросит «зоску», не уронив ее на землю. На серьезные соревнования мы на эту ногу специально надевали валенок, чтобы было не так больно. Счет подбрасываний иногда велся на сотни.

Вечером собирались у нашего дома «на бревнах». Отец хотел перестроить сарай для скота, привез из лесхоза машину довольно толстых бревен и сложил их на улице у нашего забора. Сооружение это представляло собой своего рода широкую лестницу со ступеньками. Сидеть «на бревнах» было очень удобно. «Оккупировать» бревна отец нам не запрещал, а иногда даже выходил из дома, садился рядом с нами и что-нибудь рассказывал интересное.

Наш детский «треп» «на бревнах» тоже носил развлекательный характер. Рассказывали в основном анекдоты и всевозможные байки на тему «нечистой силы». Политических анекдотов в то время не было. Героями, в основном, были Пушкин, Лермонтов и Крылов. Анекдоты были примерно такие:

«Пошел как-то Пушкин прогуляться в Летний Сад. Там пристала к нему некая девица:

– Александр Сергеевич, можно, я с вами вместе погуляю?

В то время воспитанным людям не принято было в чем-то отказывать дамам, и Пушкин милостиво разрешил ей идти с ним рядом. Но девица оказалась назойливая, и, когда они проходили мимо колбасной лавки, сказала:

– Что-то уж сильно кушать захотелось. Александр Сергеевич, купите мне, пожалуйста, колбасы.

Пушкина передернуло от такой наглости девицы, но колбасы он ей купил. А девица никак не хотела угомониться. Когда они остановились у портрета Крылова, она опять стала приставать к Пушкину:

– Александр Сергеевич, сочините для меня какой-нибудь стишок.

Пушкин был уже вне себя:

– Хорошо, слушайте.

И он продекламировал ей тут же сочиненное им стихотворение:

Перед образом Крылова
Стоит рыжая корова
С бородавкой на носу
И жрет чужую колбасу».

Чуть позже, когда наступила «хрущевская оттепель», в качестве основных персонажей анекдотов добавился еще Василий Иванович Чапаев с Петькой и Анкой.

Сюжеты баек о нечистой силе, которые рассказывали «на бревнах», был настолько невероятен, что ему позавидовал бы сам Николай Васильевич Гоголь. Почему-то считалось, что главное скопление нечистой силы нашего района находилось в деревне Черноярка. Именно там было больше всего ведьм и оборотней.

Ближе к ночи нас уже тянуло на шкодливые проделки. Одна из них заключалась в следующем. Выбирали дом, хозяевам которого мы не очень симпатизировали, перелезали через забор в палисадник, тихонько подкрадывались к окну и крепили к раме окна, но так, чтобы не было видно, маленькую картошку на пружинке. Далее к пружинке привязывалась крепкая, или как тогда говорили «суровая» нитка, которая затем протягивалась на другую сторону улицы или дороги в «схрон», откуда нас не было видно. Время от времени мы дергали за нитку. Картошка под воздействием пружинки стучала по раме, и для хозяев дома создавалось впечатление, что кто-то пришел и стучит в окно. Они выходили из дома, убеждались, что никого нет, и возвращались обратно. Мы повторяли процедуру. После второго или третьего раза хозяин понимал, что его «разводят» и находил этот источник стука. По нитке он пытался и нас поймать, но мы вовремя успевали сбежать.

Потом были их жалобы нашим родителям, но наша вся команда стойко держала оборону, доказывая всем, что на совершение такого хулиганства мы не способны.

3

Самым вкусным лакомством для нас было мороженое. Когда у тебя появляется заветный рубль в кармане, то он жжет не только твое колено, но и всего тебя. Чтобы избавится от такого состояния, ты бежишь бегом на пристанционный рынок – там продается мороженое. Мороженое было двух сортов – молочное и сливочное. Изредка появлялось даже шоколадное. Порция (100 граммов) молочного мороженого стоила один рубль, а сливочного – полтора рубля. Отпускали мороженое по мерному металлическому стаканчику на листик пергаментной бумаги. В процессе его поедания оно растекалось по бумаге, поэтому в конце эту бумагу приходилось тщательно вылизывать. Твое лицо при этом покрывается клейкой молочной сладостью. Конечно, сливочное мороженое было вкуснее молочного, но наши финансовые возможности позволяли есть только молочное. Петушками из расплавленного сахара в основном баловалась мелкота.

Одно время в наших магазинах появилось невиданное ранее заморское лакомство – кубики прессованного какао со сливками и с сахаром. Во время войны эти кубики наравне с тушенкой поставлялись американцами в нашу армию – так называемый «второй фронт». Вероятно, армейские склады данным товаром были завалены, а срок годности истекал или уже истек, поэтому их срочно выбросили в розничную торговую сеть. Хотя кубик какао и стоил немного дороже мороженого – один рубль двадцать копеек, но вкуснотища была неимоверная. Кроме того, кубик какао не мороженое – его можно было носить в портфеле или в кармане и съесть его, когда захочется. Ели мы их, как правило, «на сухую».

Несколько позже появилось еще одно подобное лакомство, но уже отечественное. Это были пачки фруктового чая. Единственным недостатком это чая было то, что в нем было много мелких косточек, отчего часто страдали наши неокрепшие зубы.

Шоколадные конфеты в магазинах были, но мы их не жаловали, потому что они были «не по карману» не только нам, но и нашим родителям. Поэтому мы их считали буржуйской едой. Они в то время, в общем-то, были не в ходу, поэтому продавцы ими, наряду с элитными коньяками, как правило, украшали только витрины магазина. Если мы что-нибудь из сладкого покупали, то это были или конфеты-«подушечки», или дешевые ржаные пряники. Особенно нами ценились белые сухие, твердые как камень, пряники – один пряник можно было есть очень долго. Точно не помню, но, кажется, они назывались имбирными, и мягкими в то время я их никогда не встречал. Ну, в общем-то на этом и заканчивался перечень наших магазинных деликатесов того времени.

Был у нас и «подножный корм». В первую очередь это были домашние огородные растения – редиска, морковка, репка. В конце мая – начале июня мы осуществляли походы за щавелем и диким луком. В то время на домашних огородах щавель выращивать было не принято. Скорее всего, просто не было в продаже семян, да и в поле много мест, где его можно было нарвать.

Щавель и дикий лук произрастали на лесных полянках, в низинках, где была влажная земля. Но надо было успеть, чтобы лист щавеля не успел состариться – стать жестким, тогда он уже ни на что не годился. Поэтому за щавелем мы ходили в конце мая или начале июня, так как из молодого щавеля делалась очень вкусная начинка для пирожков. Для этого его измельчали, посыпали сахаром и мяли. Поэтому наши матери ставили нам условие – если хотите пирожков, то пойдите и где-нибудь нарвите щавеля.

Вблизи города щавельных мест было немного, и они быстро опустошались, потому что собирать щавель ходили не только ребятня, но и взрослые люди. У нас же были свои заповедные места, где произрастали эти растения. Самое богатое щавелем место было в районе между 22-м и 23-м разъездами, примерно в пятнадцати километрах от Щучинска. Добирались мы туда в тамбурах товарных вагонов грузовых поездов. Хорошо если поезд на перегоне останавливался, а если нет, то приходилось прыгать на ходу. Благо, что в этом месте был затяжной подъем и поезда снижали скорость. В хороший сезон мы набирали щавеля по мешку и шли пешком в сторону Щучинска до 22-го разъезда. Там приходилось ждать товарняка, который останавливался на перегоне, чтобы на нем доехать до Щучинска. Местные железнодорожники к нам относились нормально и даже иногда подсказывали, на какой товарняк нам садиться, чтобы не проскочить Щучинск. Дело в том, что тогда не только мы, но и взрослые пользовались таким транспортом. Иногда нужный поезд приходилось ждать довольно долго. А однажды мы напоролись на какого-то местного начальника, который выгнал нас с территории разъезда, и нам пришлось в страшную грозу пешком добираться до дома. Появился я домой часа в два ночи. В мешке у меня вместо нежных листочков щавеля было сплошное мокрое зеленое месиво. После этого случая отец запретил мне такие дальние походы за щавелем.

Летом, на заброшенных огородных участках, мы собирали и ели «калачики». Есть такая сорная трава, называется она «просвирник низкий». У нее соцветие, оформленное в форме маленького калачика, очень даже съедобно. Так же на заброшенных участках росло много конопли. К осени она вызревала, мы шелушили из ее метелок зерна, и, с большим удовольствием их ели. О том, что конопля, растущая в нашей зоне, является наркотиком, мы тогда не имели никакого представления. Скажу даже больше – от ее употребления никакого «кайфа» мы не ощущали.

Особым деликатесом для нас являлись черные ягоды паслена. Отец, зная мою страстную любовь к этой ягоде, даже рассадил кустики паслена по краям всего огорода. Когда я просыпался, то первым делом летел к кустам паслена проверить – почернели за ночь его ягоды или нет. Черные съедались сразу же, все без остатка.

С конца июля и практически до самого октября у нас наступала пора нашего овощного, ягодного и фруктового откорма. Овощей у каждого было достаточно в своем огороде, поэтому редиски, огурцов, помидоров, морковки, репки и гороха мы ели сколько хотели. А вот огородные ягодники были не у каждого, поэтому их нехватку мы с лихвой возмещали за счет диких ягод, которые в большом ассортименте и количестве росли в близлежащих лесах.

Кроме того, в это время наш городской рынок ломился от привезенных с юга яблок, груш, абрикосов, персиков, арбузов, дынь. Цены на них были достаточно приемлемыми, поэтому что-нибудь из этих деликатесов всегда было на наших столах. Знаменитые на всю страну алма-атинские яблоки апорт покупали ведрами, прямо с проходящего поезда. Они были бесподобно вкусными, но мы ими быстро набивали оскомину. Каждый день отец приносил из ближайшего «развала» здоровенный арбуз, килограммов на пятнадцать весом. Он очень любил арбузы, поэтому убеждал всех, что это очень полезная ягода, которая очищает почки от камней. Помню, я настолько объедался арбузом, что иногда даже не мог нормально идти – мне надо было обязательно где-нибудь немного полежать. Причем, нами, ребятней, у арбуза съедалась не только красная мякоть. Дополнительно мы еще так выгрызали зелень с арбузной корки, что она становилась не толще бумаги. В общем, мы этой зеленью объедались так, что у некоторых даже случалась диарея, или, если говорить понятным языком, понос. Но это нас не останавливало – чем больше нам давали, тем больше мы ели. Детский организм агрессивно требовал витаминов.

4

Но детство не вечное. Оно имеет способность очень незаметно и быстро проходить. Так случилось и с нами.

Годам к четырнадцати у нас стали появляться уже совсем другие интересы, более взрослые. Именно тогда, когда мы вступали в этот подростково-юношеский период своей жизни, родители после завершения семилетнего обучения настраивали нас не на продолжение обучения в школе, а на стремление поступить в какое-нибудь профессиональное учебное заведение, В таком случае кому как повезет, то ли в техникум, то ли в профтехучилище. Тем более что и те, и другие учебные заведения в нашем городе были. Такое желание родителей имело свой железный резон.

Сегодня, с высоты своего уже преклонного возраста, я прихожу к выводу, что делалось это очень правильно. Во-первых, их чада, особенно мальчишки, получали и среднее образование, которое в дальнейшем давало им возможность его продолжить в каком-нибудь институте, и перспективную, в смысле работы, специальность еще до призыва в армию. Для девчонок это тоже было важно, так как они в то время довольно рано выскакивали замуж. Во-вторых, учась в техникумах, ребята получали стипендию, даже пусть небольшую, но это уже было каким-то подспорьем для семейного бюджета. В-третьих, их дети в этот переходный возраст постоянно были у них на глазах. Да и содержать такого студента дома было гораздо проще, чем финансировать его учебу в другом городе. Поэтому только относительно более богатые родители могли позволить себе такую роскошь, как обучение своих детей в старшей школе с дальнейшим поступлением сразу в высшее учебное заведение.

Да и многие из нас сами желали учиться в техникуме. В таком возрасте мы уже стремились к некоторой самостоятельности и независимости. По своему мальчишескому радио мы получали информацию, что в техникуме допускаются мелкие вольности. К примеру, не слишком строго относятся к такому пороку, как курение. А в этом возрасте почти все мальчишки курили.

Но при поступлении в техникум полностью ломался сложившийся уклад нашей детской жизни. Если в школе учителя к тебе относились еще как к ребенку, то в техникуме от тебя требовали уже более взрослого поведения. За неудовлетворительную учебу, а также шалости и проказы, за родителями тебя уже не посылали, но наказание незамедлительно следовало самое строгое – в лучшем случае лишение стипендии, а в худшем – отчисление из техникума.

Довольно быстро происходила в нашем пока еще не окрепшем сознании смена жизненных интересов и приоритетов. Из нашего окружения незаметно уходили старые школьные и уличные друзья и подруги, а на их место быстро становились новые «бойцы» – твои новые товарищи по техникуму.

Тогда мы, находясь в эйфории смены своего статуса, еще не понимали в полной мере и не придавали должного значения тому, что навсегда прощаемся с самым прекрасным периодом нашей жизни – детством.

Глава V
Техникум

1

После разговора с родителями на тему, где мне после седьмого класса продолжить свое образование, стало ясно, что учиться мне придется в одном из техникумов нашего города. Только надо было определиться, в каком. Какого-либо пристрастия к конкретной профессии, как у моего старшего брата Анатолия, у меня на тот момент пока еще не было.

Учась последний год в школе, я подружился с двумя братьями – Сашкой и Колькой Сараевыми. Жили они неподалеку от нас на Элеваторной улице. Семья у них была немаленькая – то ли пять, то ли шесть детей. Недавно они переехали в наш город из Удмуртии. Если в первый год освоения целины к нам ехала в основном холостая молодежь по комсомольским путевкам, то года через два со всех концов Советского Союза неорганизованно потянулись и семьями. Притягивала их, вероятно, надежда на лучшую жизнь на новом месте. Расчет нормального человека по этому поводу всегда прост – там, где осуществляются какие-либо масштабные государственные мероприятия, всегда должны быть более привлекательные жизненные условия. То есть более высокая зарплата и лучшее снабжение товарами «ширпотреба», в первую очередь, продовольствием, по сравнению с теми территориями, где они до этого проживали.

Отец моих новых дружков, бывший фронтовик, был опытным водителем, то ли первого, то ли второго класса, поэтому директор пассажирской автобазы Дубровин, тоже бывший фронтовик, сразу принял его на работу водителем автобуса. Кроме того, от автобазы им выделили небольшую служебную двухкомнатную квартиру в своем доме барачного типа. Данную квартиру никак нельзя ассоциировать с сегодняшним благоустроенным жильем. Отопление печное, вода из колодца, а все «удобства» на улице. Но в таких условиях жило почти все население Щучинска, поэтому получение по переезде сразу такой квартиры они рассматривали, как обрушившееся на них счастье. Мать у них не работала – занималась воспитанием детей и вела домашнее хозяйство.

Сашка и Колька пошли учиться в школу № 31, в которой учился и я. В школу мы все ходили одной дорогой, поэтому очень быстро познакомились. Сашка был старше меня на год, а Колька, соответственно, младше и тоже на год. Так что возраст наш был где-то одного уровня, и мы стали очень часто общаться. Сашка, вероятно, от того, что он был старшим ребенком в семье, отличался от нас уравновешенным и не по годам серьезным и мудрым характером. Многое он уже умел делать, и мне с ним интересно было проводить время. Кольке я помогал по математике – она ему тяжеловато давалась. Поэтому мать ребят меня всегда привечала, как желанного гостя. Да и мои родители к семье Сараевых относились с уважением, поэтому какой-либо препоны нашему общению не ставили.

Сашка на год раньше меня окончил семь классов и поступил в горно-металлургический техникум на отделение «горная электромеханика». И хотя мы перестали с ним вместе ходить в школу, все равно встречались довольно часто. Он мне постоянно рассказывал о своей учебе в техникуме, которая в то время стала интересовать меня все больше и больше. И к концу седьмого класса у меня уже окрепло решение, что я, как и Сашка Сараев, буду подавать заявление в горно-металлургический техникум на горного электромеханика.

Когда об этом я объявил своим родителям, то мать вздохнула облегченно, а отец резко возразил. Не против техникума, а против профессии, которую я выбрал. Почти вся его трудовая жизнь прошла под землей – в шахте. Шахтером работал и мой самый старший брат Михаил. После того, как отец в сорок шесть лет получил инвалидность по профессиональному заболеванию горняков – силикозу, он поклялся, что больше ни один его ребенок не спустится в шахту.

Но меня ему не надо было особо переубеждать. Как раз перед моим поступлением в техникум вышло положение, что на горные и металлургические специальности техникума принимались абитуриенты в возрасте не моложе пятнадцати лет, с таким расчетом, чтобы к моменту прохождения производственной практики после третьего курса им уже исполнилось бы восемнадцать лет. Мне же на тот момент исполнялось только четырнадцать лет, и под мой возраст подходила только одна специальность «Электрические станции, сети и системы». Хотя была еще одна специальность, где я мог бы учиться, – «Бухгалтерский учет». Но там учились в основном девчонки. Правда, было и несколько ребят, но, как правило, с физическими дефектами – хромые, горбатые и т. п., то есть те, кому по состоянию здоровья богом была прописана сидячая работа. Нормальные же пацаны, к коим относил себя я, расценивали данную профессию как недостойную мужчины.

В то время техникумов, в которых я бы мог учиться, находясь рядом с домом, было четыре. Три непосредственно в городе – горно-металлургический, сельского и лесного хозяйства, индустриально-педагогический и педагогическое училище, а также зооветеринарный, который находился в шестнадцати километрах от города в селе Котуркуль.

Горно-металлургический из всех техникумов считался самым элитным. Располагался он в новом и самом красивом здании города. До середины 50-х годов он относился к Министерству внутренних дел, которое возглавлял Берия. В то время МВД было своего рода государством в государстве – все золотоносные рудники, многие заводы цветной металлургии, где выплавлялись драгоценные и полудрагоценные металлы входили в это ведомство, так как на них зачастую работали заключенные. Техникум готовил специалистов в основном для этих предприятий. Учащиеся техникума были практически на полном обеспечении государства. Они, как студенты дореволюционных технических ВУЗов, носили форму – костюмы и пальто (бушлаты), сшитые из хорошего сукна темно-синего цвета, с петличками, в которые были вкручены эмблемы в форме скрещенных молоточков и такого цвета фуражки. То есть они очень выгодно отличались даже от учащихся такого старейшего учебного заведения, как Боровской лесной техникум, который был создан еще в XIX веке. Кроме того, выпускники техникума всегда получали высокооплачиваемую работу. После того как Берию объявили врагом народа, техникум из системы МВД вывели, и он оказался в тех же условиях, что и другие. Но все равно учиться в таком техникуме было очень даже престижно.

Вступительные экзамены, которые проходили в первой декаде августа, я сдал успешно. По трем сдаваемым предметам я набрал четырнадцать баллов – по одному получил четверку, по двум другим пятерки. С таким набором баллов нас было, кажется, всего три человека. В том, что я поступил в техникум, у меня уже была полная уверенность, так как после объявления результатов сдачи последнего экзамена, в приемной комиссии нам сказали, что проходной конкурсный балл составляет одиннадцать. Но нас предупредили, чтобы мы не расслаблялись, так как 15 августа состоится заседание конкурсной комиссии, где абитуриенты, которые успешно сдали все вступительные экзамены, в обязательном порядке должны пройти собеседование на предмет зачисления в техникум.

В назначенный день у дверей кабинета завуча, где заседала конкурсная комиссия по нашей специальности, собралось, наверное, человек сто. Я обратил внимание, что это были люди намного старше нас, а некоторые, как нам тогда казалось, вообще нам годились чуть ли не в отцы. Наша группа, человек пять или шесть сопливых мальчишек, у которых набранных баллов было выше тринадцати, сгруппировалась отдельно. Мы ожидали, что нас вызовут первыми, но стали вызывать по одному тех, у кого набранных баллов было одиннадцать и меньше. По внешнему виду выходивших обратно, было видно, кто успешно прошел собеседование, а кто нет. Счастливых лиц было очень мало.

Прошло часа полтора, людей становилось все меньше и меньше, но нас почему-то не приглашали. Мы потихоньку стали паниковать. Тогда я не выдержал и, когда из кабинета вышел очередной «мокрый» абитуриент, воспользовался тем, что дверь оставалась открытой, и прорвался туда. За мной заскочили еще двое или трое ребят. За большим столом сидело человек десять. Они удивленно на нас смотрели. Сидевший во главе стола небольшой лысый мужчина, потом я узнал, что это был заместитель директора техникума по учебной работе Фирсов, строго спросил:

– Что это вы, молодые люди, ведете себя так недисциплинированно? Мы вас не вызывали.

– У нас у всех больше одиннадцати баллов, а вы нас почему-то не вызываете – чтобы нас не успели выгнать, я, немного заикаясь от волнения, попытался довести до них причину нашего дерзкого поведения.

– Назовите ваши фамилии, – уже более мягко сказал Фирсов.

Мы представились. Фирсов посмотрел в какие-то бумаги, потом, рассмеявшись, сказал:

– Ребята, вы зря на нас наезжаете. Вы же, как имеющие очень высокие оценки по вступительным экзаменам, уже зачислены вне конкурса. Вам вообще не надо было сегодня приходить.

– Но нам в приемной комиссии сказали, чтобы все без исключения пришли.

– Они просто перестраховались. Идите домой и обрадуйте своих родителей, что вы уже студенты.

Вероятно, чтобы как-то основательно успокоить нас, он специально произнес слово «студенты», а не «учащиеся».

Но окончательно успокоился я лишь на следующий день, когда увидел себя в списке учащихся группы С-1. В списке было 43 фамилии.

В тот же день нашу группу собрали в лаборатории электротехники и нам представили нашего куратора преподавателя ТОЭ (теоретических основ электротехники) Бочкарева Игоря Витальевича. Игорь Витальевич, после того как всех нас по списку поднял по одному для знакомства, сделал объявление, что наша студенческая жизнь, как и в других техникумах города, начнется с сельскохозяйственных работ. Поэтому 25 августа в 8 часов утра мы, в рабочей одежде, с кружкой, ложкой и чашкой должны быть на площади перед техникумом, для организованного выезда на уборку картошки в село Дорофеевка Златопольского совхоза.

2

В назначенные день и час нас посадили в открытые кузовы грузовых машин и повезли на картофельное поле. Благо располагалось оно не так далеко от Щучинска – где-то в километрах десяти. Поле было довольно обширное, примерно, четыре на три километра. Начиналось оно от дороги Щучинск – Кокчетав и шло в сторону озера Малое Чебачье.

Технология уборки картошки в то время была очень проста. Несколько колесных тракторов картофелекопалками выносили картошку на поверхность земли, а наша задача заключалась в том, чтобы собрать ее в ведра, а затем засыпать в кузов машины или в мешки. Начинали мы работу часов в девять, а заканчивали ее, когда уже темнело, примерно в семь-восемь часов вечера. То есть наш рабочий день длился 10–11 часов. Налицо было грубейшее нарушение трудового законодательства в отношении использования детского труда. Но учащихся техникумов тогда детьми уже не считали, хотя каждому из нас было по 14–15 лет.

Мы практически все были не из интеллигентных семей и приученные к труду, но за рабочий день уставали очень сильно. Болело все – спина, ноги, руки. Домой мы попадали не раньше десяти часов вечера, потому что после того как нас довозили до техникума многим на автобусах надо было еще добираться домой. А утром опять подъем в 6 часов, потому что в 8 часов надо быть уже на площади перед техникумом. И так целый месяц без выходных.

Кормили нас по следующему рациону. Часов в 12 дня привозили обед – какую-нибудь кашу с мясом или котлету с картошкой. Давали булку хлеба, белого или черного, на четверых и по кружке молока. Часа в 4 дня был так называемый полдник – опять же булка хлеба, белого или черного, на четверых и по кружке молока. Молоко привозили во флягах. Я не хочу сказать, что оно было несвежее, но часто после его приема некоторых прохватывал слабительный эффект живота, в медицине называемый диареей. Хорошо, что вдоль дороги Щучинск – Кокчетав и вдоль картофельного поля были густые посадки карагача – было куда спрятаться для отправления естественных надобностей. С девчонками мы договорились – они занимали одну сторону, мы другую.

Но как бы то ни было, в конце сентября мы убрали последнюю полоску картофельного поля, и первая наша студенческая сельскохозяйственная страда была завершена. После этого нам дали день или два, сейчас уже не помню, на приведение себя в порядок и, кажется, с 1 октября у нас начались полноценные занятия в техникуме.

Как я уже сказал раньше, группа у нас была самая многочисленная, а по возрастному составу самая неоднородная. Больше половины учащихся нашей группы составляли мои сверстники, которым на момент поступления в техникум было по четырнадцать-пятнадцать лет. Даже был один мальчишка, Вовка Пузач, которому было только тринадцать лет. Другая солидная группа ребят была возрастом на два-три года старше нас. Даже три человека, фамилии их я называть не хочу, оказались в нашей группе как второгодники, то есть не сдавшие экзамены за первый курс. Мы на них смотрели с особым уважением, как на опытных студентов. Довольно солидной была прослойка наших сокурсников, которым перевалило за двадцать лет, некоторые даже успели отслужить в армии, трое студентов были старше нас почти вдвое. Бутову Саше – 24 года, Лысяку Василию – 30 лет, а Русанову (к сожалению, имени его я уже не помню) аж 34 года. По возрасту он таким, как я, годился в отцы. Конечно, держались они в некоторой степени обособленно, «хороводы» с нами не водили, в курилки не бегали, а на занятиях сидели за первыми столами. Было у нас и шесть особ противоположного пола. Правда, двое из них после первого курса перевелись в другие техникумы, третья на втором курсе вышла замуж и уехала, но трое проучились с нами до самого конца.

Конечно, техникум не школа – учебная нагрузка намного выше, особенно по математике и физике. За год мы должны были осилить трехлетнюю школьную программу. Но, как бы то ни было, мне эти предметы давались довольно легко, и у меня проблем с учебой пока не возникало – по основным предметам была твердая четверка. Видя, что я сильно не напрягаюсь, преподаватели меня часто журили – парень способный, а учится без прилежания.

Но стала возникать проблема в другом. Мы, пока еще мальчишки, получили излишнюю свободу в поведении по сравнению со школой. Хотя это не поощрялось, но никто нас не гонял, так как в школе, за курение. Никто не грозился вызвать родителей за огрехи в учебе. Были и другие излишние, на мой сегодняшний взгляд, свободы. Правда было одно очень существенное наказание – за наличие на конец месяца текущих неудовлетворительных оценок лишали месячной стипендии, а это, в данном случае для меня, было довольно тяжелым ударом. В то время наша семья – отец, мать, я и мой младший брат Алеша, жила в основном, на пенсию отца, которая составляла 40 рублей. Сумма очень маленькая, поэтому моя стипендия 18 рублей 50 копеек была сравнительно неплохим довеском к нашему семейному бюджету. Правда, еще иногда появлялись деньги, которые зарабатывала мать мелкой торговлей, но это было нечасто. Старшая сестра Алла была уже замужем и уехала с мужем на его родину, в Тульскую область. Демобилизованный из армии перед Новым годом старший брат Анатолий только начал работать, и его тоже надо было одеть и обуть.

Со второго семестра у нас началось преподавание такого предмета, как черчение. Для нас, умеющих рисовать, только чертиков на партах, эта наука давалась очень тяжело. Во-первых, она требовала неимоверного прилежания и аккуратности – чертили мы тогда тушью. Вовторых, она была очень затратна для нашего бюджета, так как нужно было иметь хорошие чертежные принадлежности – большую готовальню, доску, рейсшину, специальную бумагу (ватман, кальку, миллиметровку). А это стоило все довольно дорого, а главное, было в большом дефиците.

Для проведения занятий по черчению нашу группу разбили на две подгруппы, у каждой был свой преподаватель. Нашу подгруппу вела Мария Семеновна Кубасова. По возрасту она была где-то ровесницей моей матери. По внешности привлекательной ее никак нельзя было назвать, но преподавала она доходчиво, да и женщиной была по-матерински доброй.

После каждой темы занятий мы были обязаны выполнить и сдать своему преподавателю домашнее задание – контрольный чертеж. Из-за своей лени я все затягивал со сдачей. У меня накопилось уже шесть несданных работ. На все ее замечания я реагировал обещаниями, что на следующее занятие обязательно принесу готовые к сдаче работы. Наконец, она не выдержала и вкатила мне двойку, и как раз перед тем, когда подают в бухгалтерию списки для начисления стипендии. Правда, сразу после получения двойки, за неделю бессонных ночей, все мои долги были готовы и представлены Кубасовой. Ее вид, с каким она рассматривала мои чертежи, говорил о том, что она очень довольна качеством исполнения моей работы.

– Ты что, за шесть дней сделал все эти шесть чертежей? – не удержавшись, спросила она меня.

– Точнее, за шесть ночей, – съязвил я.

На мою иронию она отреагировала равнодушно. Вероятно, в ее преподавательской практике попадались экземпляры и похлеще.

– Ведь можешь же. Даже очень профессионально можешь чертить, а ленишься. Вынудил меня поставить тебе двойку, – продолжала она меня воспитывать.

Получил я за свои чертежи очень высокие оценки, но, как говорится, поезд уже ушел. Из-за этой двойки в список нашей группы на получение стипендии, естественно, я уже не попал.

Дома точно знали срок получения мною стипендии, и когда мать поинтересовалась, почему я в это время не принес ее домой, пришлось отчаянно врать про какие-то финансовые неурядицы в бухгалтерии. Она недоверчиво на меня посмотрела, но так как я излучал почти ангельскую чистосердечность, ничего не сказала. Два дня я старался как можно позже возвращаться из техникума домой, мотивируя тем, что у нас ввели дополнительные пары занятий. Дома отец и мать как-то по-особенному стали на меня смотреть, но пока ни о чем не спрашивали. Я прекрасно понимал, что рано или поздно необходимо признаваться, но трусость и стыд не давали мне этого сделать. Где-то дня через четыре после ужина, когда я уже попытался вышмыгнуть из-за стола, отец остановил меня и спросил:

– Ну, а теперь, сынок, скажи нам с матерью, за что тебя лишили стипендии?

Конечно, я уже давно ждал такого вопроса, но здесь он застал меня врасплох. Я глядел себе в ноги, не зная, что сказать в ответ родителям.

– Ну что ты молчишь, как партизан на допросе. Выкладывай по какому предмету у тебя двойка, – голос отца звучал спокойно, но в нем проскальзывали суровые нотки. – А хочешь, я угадаю по какому? Черчение?

Я мотнул головой.

– То-то, я смотрю, что ты целую неделю ночами не спал, все чертил. Не успел, значит?

– Не успел.

– Ну зачем врал-то. Я не ожидал от тебя такой трусости. Ведь понимал, что все равно придется признаваться?

– Понимал.

– Конечно, ты нас здорово подвел. Мы с матерью очень рассчитывали на твою стипендию. На нее мы тебе же хотели на весну новые ботинки купить. Но ты сам себя лишил обновки. Что ж, будешь ходить в старой обуви, пока не получишь стипендию.

Я молчал, но слова отца обливали меня то кипятком, то ледяной водой. Мне было очень стыдно, что моя лень и безделье так негативно повлияли на и без того мизерный бюджет нашей семьи.

– И давай, сын, договоримся вот о чем, – голос отца стал звучать строже. – Чтобы больше ты нам никогда не врал. Понял?

– Понял, – промямлил я.

С этого дня я дал себе зарок в таких неприятных для себя моментах стараться не трусить и говорить только правду, какой бы она ни была.

Как бы то ни было, учебу на первом курсе я завершил успешно. Но численность нашей группы сократилось почти наполовину – на втором курсе нас уже было 24 человека. Кого-то отчислили за неуспеваемость, кто-то уехал в другой город, кто-то перевелся в другой техникум.

Вспоминая весну 1961 года, я не могу не сказать об одном очень знаменательном событии, которое произошло в то время. 12 апреля, по какой-то причине, сейчас уже не помню, я довольно рано – часов в 12, пришел из техникума домой. На улице я увидел своих соседских ребят Юрку Исакова и Генку Юртаева. Мать Генки, тетя Зина, была на работе, и ребята позвали меня на часок перекинуться в картишки «в дурачка», а заодно и перекурить. Я быстро что-то перекусил и побежал в дом Юртаевых. В доме у Генки на стене висел репродуктор городского радио. Мы играли в карты, а репродуктор сопровождал нас какой-то музыкой. Где-то, в час дня музыка вдруг резко прекратилась, и в репродукторе раздался голос Левитана. Этого диктора все, даже мы, мальчишки, знали по голосу. Говорил Левитан примерно следующее: – «Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем срочное правительственное сообщение. Сегодня на околоземную орбиту впервые выведен космический корабль с человеком на борту. Пилотирует корабль гражданин СССР майор Гагарин Юрий Алексеевич. Полет проходит нормально».

Это сообщение было громом среди ясного неба. Карты и курево было сразу забыто. Мы выскочили на улицу. Тут же на улицу из всех домов стали выбегать взрослые. Несмотря на то, что более половины жителей находилось на работе, собралась довольно внушительная толпа. У всех лица сияли от счастья. Было состояние какой-то немыслимой эйфории, дикой народной радости и гордости за свою страну. Я потом спросил у матери, как она сможет охарактеризовать то чувство, когда она узнала о полете Гагарина. «Близко к тому ощущению, которое пережила я, когда услышала о победе в 45-м году», – сказала она.

Ближе к Новому году нас, так называемую «несоюзную молодежь», то есть тех, кто еще в школе не стал комсомольцем, скопом срочно приняли в комсомол. Для этой цели даже провели в техникуме выездное заседание бюро райкома комсомола.

3

Мой второй год учебы в техникуме также начался с сельскохозяйственных работ. Нас опять направили в Злато-польский совхоз, только не на уборку картошки, а на более солидное занятие – работать на зернотоку 1-й полеводческой бригады, которая находилась примерно в трех километрах от села Вороновка.

Поселили нас в бригадном общежитии. Данное помещение представляло собой времянку, стены которой изнутри и снаружи были обиты горбылем, а внутри засыпаны опилками. Сооружение простое, но, как я потом в холодные ночи понял, достаточно теплое. Времянка, была разделена на две половины – спальное помещение для сезонных рабочих и кухню-столовую. Внутри спального помещения стояли двухэтажные нары примерно человек на шестьдесят.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.