Максим Арх
Неправильный разведчик Забабашкин (ФИНАЛ)

Предисловие

Сентябрь 1941 года

Германия. Пригород Берлина

Штабс-фельдфебель Людвиг Отто Шульц возвращался к себе домой затемно. Произошедшие в последние дни на фронте и внутри Германии события потребовали задержаться на работе. Начальство рвало и метало из-за задержек с наступлением войск вермахта на Ленинград, а тут ещё началась активизация диверсантов внутри Третьего рейха. Это не могло не сказаться на загруженности дешифровального отдела, в котором он служил. Обстановка была нервозной, командование требовало ускорения работы и своей спешкой вносило дополнительную нервозность и беспорядок не только в работу отдела, но и в устоявшийся уклад жизни немецкого военного.

Доехав на поезде из Берлина до пригородного городка Эльсталь, что находился в двадцати километрах западнее, штабс-фельдфебель решил от железнодорожной станции до дома не ехать на автобусе, как он это делал обычно, а пройтись пешком. Погода стояла хоть и пасмурная, но вполне тёплая. И если бы не война, то можно было бы смело наслаждаться тихой жизнью.

Но увы, враг напал на Советский Союз и сейчас всеми силами рвался к Москве и Ленинграду. Сложно представить то счастье, с каким штабс-фельдфебель Людвиг Отто Шульц, а на самом деле советский разведчик майор Антон Фёдорович Живов, прочитал донесение, в котором говорилось, что наступление на Ленинград сорвано. Разведчик прекрасно знал положение на фронтах и отдавал себе отчёт, что сейчас дорога каждая минута. Он понимал и то, что вовремя нанесённый советскими войсками удар по тылам немецкой группы армий «Север» полностью сорвал планы вермахта и тем самым обеспечил время для наращивания обороны и оборудования фортификаций. Одним словом, советское командование вовремя среагировало и сумело восстановить сыплющийся фронт. Всем прекрасно известно, что если русскому хорошо, то немцу – смерть.

И такое положение вещей очень взбудоражило не только штабы наступающих армий, не только ставку верховного командования вермахта, но и самого фюрера немецкой нации Третьего рейха. После чего, разумеется, начались обычные для таких случаев разборы произошедшего и поиски виновных. Штабы гудели, как ульи с пчёлами, и не могли войти в нормальный режим работы. Все офицеры – от низших чинов до генералитета – были на нервах. Шпиономания захлестнула генштаб и стала вызывать паранойю у всех сотрудников. Бесконечные проверки и такие же бесконечные рапорты – вот чем последние дни занимались военнослужащие во всех без исключения штабах всех без исключения немецких войск.

«И ведь завтра, прямо с утра, будет опять то же самое. Ах, как надоела эта ненужная писанина, в которой буквально можно утонуть», – устало размышлял Людвиг Шульц, подходя к своему одноэтажному дому.

Погрузившись в свои мысли, он не заметил, как из кустов сквера вышел немецкий офицер и направился ему навстречу.

Когда же они поравнялись, незнакомец резко сделал шаг вбок, тем самым преграждая путь разведчику, и произнёс:

– Здравствуйте. А я к вам.

Глава 1

Встреча

Алексей

Я сидел на лавочке в сквере и ждал интересующую меня фигуру. Этой фигурой был советский разведчик Антон Фёдорович Живов.

После неравного боя с карманным линкором из рыбацкой хижины я уходил, использовав трофейный мотоцикл. Загрузив всё нужное, включая оружие, переоделся в форму обер-лейтенанта вермахта и поехал подальше от Брунсбюттеля – места, где на текущий момент базировался потрёпанный «Адмирал Шеер». Конечно, сам корабль я повредить не сумел, но вот команду…

Идея отходить с места атаки именно с использованием мотоцикла, а не пешком, возникла не случайно. То, что я сделал на причале с экипажем корабля, не могло не вызвать в кригсмарине не только шок, но и неистовую истерику. У меня не было никаких сомнений в том, что командование порта уже подняло всех на уши и сейчас к городу вот-вот начнут стягиваться имеющиеся неподалёку войска с единственной целью – во что бы то ни стало найти того или тех, кто устроил столь масштабную диверсию. Чтобы избежать попадания в сети, которые непременно совсем скоро будут повсюду расставлены, я и решил использовать попавшееся под руку средство передвижения.

На нём без проблем доехал до окраин Гамбурга, до которого было около пятидесяти километров. Когда понял, что из западни мне удалось вырваться, в попавшемся по дороге пруду утопил трофейное оружие. А когда приблизился к городу, то решил, что и мотоцикл мне уже не нужен. Заехал в лес, оставил его там, забрав с собой только ранец с лежащей в нём солдатской формой русского пехотинца Измайловского полка 1812 года, пистолеты и боезапас к ним. И уже через два часа после проведения операции я, устроившись у окна, сидел в вагоне поезда, следующего в Берлин.

Приехав в столицу фашистской Германии, купил билеты на другой поезд и, проехав шесть станций, вышел на станции города под названием Эльсталь.

Тут нужно сказать, что ехал я сюда не спонтанно. Дело было в том, что я принял решение больше не действовать в одиночку, а найти себе помощника или, быть может, даже соратника по борьбе в тылу врага.

Стараясь выудить из памяти имена советских разведчиков, работающих в Третьем рейхе осенью 1941 года, я переворошил целый ворох воспоминаний, и в итоге это принесло свои плоды. Мне удалось вспомнить некоторых героических представителей советской нелегальной работы. К сожалению, помнил их имена, фамилии, но вот где именно они сейчас находились, не знал.

Ну не мог я вытянуть из памяти, где находились в это время обер-лейтенант люфтваффе Харро Шульце-Бойзен (агентурный псевдоним Старшина), старший советник имперского министерства экономики Арвид Харнаком (агентурный псевдоним Корсиканец) или легендарный Вилли Леман – сотрудник гестапо, начальник отдела контрразведки на военно-промышленных предприятиях Германии, гауптштурмфюрер СС и криминальный инспектор, который по совместительству являлся тайным агентом советской разведки с 1929 года, проходящим под псевдонимом Брайтенбах.

Помнил, что они были где-то на просторах Германии, но других деталей мне, как ни старался, вспомнить не удавалось. Конечно, я мог попробовать придумать какой-нибудь другой вариант поиска, например через справочную службу. Но, обдумав этот вариант, я пришёл к выводу, что подобное привлечение возможного внимания к своей персоне со стороны спецслужб может плохо закончиться не только для меня, но и для них. И я решил, что пока не смогу придумать стопроцентно безопасный способ, даже пытаться двигаться в этом направлении не стоит. Все великие люди уже однажды сыграли и вновь сыграют огромную и важную роль в победе над противником, поэтому подвергать лишний раз их жизни опасности я не имел права.

Кроме этих имён и фамилий в памяти постоянно всплывала в данный момент не совсем актуальная, а порой и вовсе не нужная информация. Всё время приходилось отвлекаться на её анализ, прежде чем выкинуть лишние данные из головы. Однако эта бутафория настолько плотно въелась в сознание, что надолго от неё избавиться не получалось – проходила минута-другая, и в памяти вновь всплывали идеи немедленно встретиться со Штирлицем или хотя бы с Паулем Кригером. Приходилось отвлекаться от серьёзных размышлений и напоминать себе, что это вымышленные персонажи, придуманные авторами, и затем вновь возвращаться к реальности.

В конце концов после долгих раздумий мне удалось утихомирить распоясавшееся воображение, и я сумел вытащить из головы то, что нужно: я вспомнил имя, фамилию, место службы и, самое главное, адрес нашего разведчика, который жил и работал именно в это время в Берлине.

И вот сейчас, увидев одиноко идущую фигуру, я понял, что память меня не подвела. В приближающемся к своему дому человеке был легко узнаваем тот, чей портрет однажды видел в прочитанной мной в своём времени книге.

Антон Фёдорович Живов, советский разведчик-нелегал. Он всю войну будет работать в берлинском дешифровальном подразделении, подчиняющемся шифровальному отделу верховного командования вермахта (ОКВ), и регулярно передавать важные сведения в Москву. Когда война будет близка к завершению, крах гитлеровской Германии станет неизбежен, а многие заметные фигуры рейха начнут искать убежище в других странах, Антон Фёдорович по приказу из Центра сбежит среди многочисленных немецких военнослужащих в Аргентину. Там после окончания Второй мировой войны среди прочих бывших германских военных он будет завербован ЦРУ. В середине 50-х вернётся в ФРГ и станет работать во вновь созданном аналитическом центре. Эта контора, расположенная в Бонне, уже будет действовать не в интересах вермахта, а в интересах Вашингтона и НАТО.

Нужно сказать, что карьера советского разведчика на новом месте работы сложится весьма успешно. Он станет одним из ведущих специалистов восточного отдела. Умрёт Антон Фёдорович в 1983 году и будет с почестями похоронен в пригороде Гамбурга, куда переберётся после ухода со службы. О его работе будут рассказывать в военных академиях США и странах НАТО, чтя его как одного из ценнейших работников и основателей, перешедших на сторону «добра».

Сложно представить удивление и шок, что испытали американцы, да и европейцы тоже, когда в перестройку, произошедшую прямо перед развалом СССР, они увидели открывшиеся архивы советских спецслужб, в которых чёрным по белому говорилось, что Людвиг Отто Шульц оказался Антоном Фёдоровичем Живовым. И что, будучи советским разведчиком, носившим псевдоним Старец, на протяжении всей своей жизни передавал всю проходящую через него секретную информацию прямиком в Москву.

Разумеется, произошёл неимоверный скандал. Были выявлены связи, проанализированы провалы спецслужб, сняты памятные таблички из закрытых секретных разведшкол, а имя разведчика вымарано из учебников и предано забвению.

Но это у них. А у нас Антон Фёдорович считался человеком-легендой, и отзывы о нём, о его работе и вкладе в победу всегда были только положительными.

Сейчас на дворе сентябрь 1941 года, но свою лепту в идущую битву Старец вносит немалую.

Война с СССР началась относительно недавно. Бдительность немецкой контрразведки сейчас находится на пике своей активности, однако, несмотря на это, советскому разведчику, как и многим другим его коллегам, всё же удаётся, получая нужную и важную для нашего командования информацию, передавать её в Центр.

И вот сейчас у меня состоялась встреча с этим человеком, который уже при жизни был легендой.

Когда мы поравнялись, я, словно бы потерявшись, вероятно, из-за нервозности, которая неожиданно захватила меня, произнёс не совсем то, что хотел, явно огорошив визави:

– Здравствуйте. А я к вам.

Тот остановился, удивлённо поднял на меня глаза и спросил:

– Мы знакомы?

Очевидно, я вывел его из раздумий, и он выглядел несколько обескураженным. С другой стороны, он же разведчик, и какие бы у него стальные нервы ни были, он наверняка в каком-нибудь потаённом уголке души, как и все люди, боялся или даже ожидал ареста.

Не прошло и мгновения, как недоумение на его лице уступило место настороженности и даже готовности к действию.

Я очень не хотел, чтобы разведчик посчитал меня врагом и, опасаясь, что его вот-вот арестуют, начал действовать, безоглядно применяя оружие. Поэтому поспешил немного его успокоить.

– Да, господин штабс-фельдфебель. Мы знакомы. Но знакомы заочно.

– Как это?

– Мне о вас рассказывали. Говорили, что вы профессионал своего дела.

– Лестно это слышать, – с натянутой улыбкой произнёс тот и, якобы стараясь выглядеть расслабленным, мимолётно оглянулся. – Так кто вам говорил обо мне?

– Наши общие знакомые, – я улыбнулся в ответ и предложил: – Может быть, присядем на лавочку и побеседуем?

– На лавочку?

– Да. Вот тут же находится сквер. Думаю, нам там будет удобно.

Разведчик вновь улыбнулся, вновь осмотрелся, а затем менее дружелюбно произнёс:

– Господин обер-лейтенант, я не вижу у нас с вами общей темы для разговора, поэтому не желаю идти ни в какие скверы. Либо вы изволите назвать предмет для общения, либо позвольте мне пройти. Я устал и хочу отдохнуть. Играть в загадки и разгадывать ребусы у меня нет ни малейшего желания.

Было видно, что он начал откровенно нервничать.

Но я настолько запутался в мыслях, что забыл заученный ранее текст и план, который подготовил для знакомства. Теперь буквально всё вылетело из головы, и я не знал, под каким соусом мне лучше донести до потенциального союзника мысль о том, что мне о нём всё известно и что хочу с ним поговорить на тему нашего общего дела.

Однако приобретающий всё большую нервозность тон разведчика уже недвусмысленно говорил, что он находится на грани. А нет сомнения в том, что находящийся на грани разведчик-нелегал ничего хорошего окружающим принести не может, ибо, осознав, что он в шаге от провала и гибели, с большой вероятностью пойдёт на крайние меры.

Разумеется, такого я совершенно не хотел и собирался этого избежать. Причём сделать мне это нужно было как можно скорее, потому что с каждой миллисекундой я становился для разведчика всё подозрительнее и подозрительнее.

Но вот беда – ничего толком я придумать не мог. Как не мог и найти никаких успокаивающих слов, попросту в мозгу завертелась какая-то неудобоваримая каша. Время шло, разведчик наливался паникой и яростью, а я стоял и не знал, что сказать. Понимая, что время вот-вот закончится и начнётся стрельба, решил идти ва-банк.

Посмотрел по сторонам и, убедившись, что никого поблизости нет, негромко произнёс:

– Антон Фёдорович, не волнуйтесь. Я вам не враг. И вообще не враг. Меня зовут Алексей, и мне надо с вами срочно поговорить.

Вероятно, для разведчика это прозвучало как гром среди ясного неба и настолько его шокировало, что он застыл с полуоткрытым ртом, ошарашенно глядя на меня.

Нужно сказать, что, когда собеседник не шелохнулся через три секунды, а затем и через пять, я уже сам запаниковал.

«Ёлки-палки! Неужели я ошибся и сейчас открылся совершенно другому человеку? Да ещё и одетому в немецкую форму! Вот это провал так провал! Что же делать? Неужели теперь его придётся ликвидировать как ненужного свидетеля?! Вот это палево так палево!»

Мысли по своей дурной привычке тут же стали лихорадочно метаться в голове из стороны в сторону, вводя меня в ступор. Одна часть этих мыслей предлагала немедленно убежать куда подальше, забыв о неудачной попытке, а другая – немедленно ликвидировать так некстати оказавшегося не в то время и не в том месте немецкого офицера.

«В кусты его! Под лавку! И бежать!» – кричали одни мысли.

«Не надо терять времени на ликвидацию, достаточно просто убежать», – паниковали другие.

И я не знал, к каким из них нужно прислушиваться, чтобы выйти из создавшейся ситуации с наименьшими потерями. Но, как бы то ни было, стало уже ясно одно – я ошибся, и мне нужно отсюда как можно скорее линять. Это уже не обсуждалось. Сейчас просто нужно было понять лишь одно – полностью ликвидировать немца или достаточно просто вырубить?

«Но, чёрт возьми, какое же сходство с нашим разведчиком, – ошарашенно думал я, выбирая будущие действия. – И усы те, и глаза, и волосы. Просто удивительно, как подобные совпадения в жизни случаются».

Мгновения текли ужасно быстро, а я всё ещё стоял и не знал, как поступить. И тут, наконец, ожил Антон Фёдорович (или вовсе не Антон Фёдорович), чем и помог мне решить данную дилемму.

– В-вы ошиблись! – ошарашенно выдохнул он, начав пятиться.

– Правда?

– Да, вы ошиблись. Я никакой не Антон. И уж тем более не Фёдорович.

– Вы правду говорите или врёте?

– Правду!

– А я думаю – нет. Думаю, вы врёте, – шагнул я к нему.

– Нет! Поверьте! Вы ошиблись! – вновь повторил немец, делая ещё шаг назад.

Я продолжил настаивать:

– А я говорю, врёте!

– Нет! Не вру!

– Врёте!

– Нет!

– Хорошо, тогда скажите, почему вы полминуты назад перешли на русский язык? – огорошил его я.

Разведчик немедленно остановился, застыв с открытым от изумления ртом и широко распахнутыми глазами.

– Не может быть… – через пару секунд прошептал он.

В ответ я ему добродушно улыбнулся и сказал:

– Шутка, товарищ Живов. Просто шутка. Не обращайте внимания. Я люблю пошутить.

Тот отмер, нахмурился и с вызовом проскрежетал зубами:

– И откуда же взялся такой шутник?

– С фронта, – вздохнул я и вновь предложил: – Может быть, продолжим разговор не здесь? А то, признаться, у меня ноги немного болеть стали. И хотя я, в общем-то, в поезде чуть-чуть отдохнул, раны мои нет-нет да и дают о себе знать.

Разведчик в который уже раз оглянулся, расстроенно махнул рукой и, ничего не говоря, направился в сквер. Я последовал за ним.

Когда сели на лавочку, я для начала разговора повторил то, с чего начинал:

– Поверьте, Антон Фёдорович, я не шпион и не провокатор.

Тот аж крякнул.

– Прекратите произносить это имя! Вы с ума сошли?! Вы забыли, где находитесь?! Тут вокруг… – Он лихорадочно махнул в сторону. – Понимаете, кто тут?

– Да.

– А раз да, то, прежде чем говорить, думайте! – зло продолжил он отчитывать меня. Потом несколько секунд помолчал и вновь вернулся к прежней теме: – И вообще, молодой человек, я вам ещё раз говорю: вы ошиблись! Я не тот, кто вам нужен!

– Нет, господин штабс-фельдфебель. Вы именно тот, кого я искал – советский разведчик. Но не беспокойтесь. Я вас гестапо не сдам. Я свой.

– Ох, – тяжело вздохнул он. Устало посмотрел на меня и спросил: – И почему я должен вам верить?

– Потому что вы умный человек, господин Шульц, и в душе прекрасно понимаете, что если бы я был из немецких спецслужб, то вас проще было бы арестовать, привести в подвал и уже там, в спокойной атмосфере застенка, провести соответствующую беседу.

– Неизвестно, как оно проще, – хмыкнул тот. Исподлобья посмотрел на меня более пристально и спросил: – Вам сколько лет?

– Честно?

– Как хотите, но я рассчитываю на вашу откровенность.

– Я максимально открыт для делового разговора и сотрудничества. А потому отвечу как есть – мне семнадцать.

Услышав это, разведчик закашлялся.

Я удивлённо посмотрел на него.

– Что-то не так? Неужели я выгляжу старше?

– Вот именно, что всё не так. Вы слишком молодо выглядите. Особенно для обер-лейтенанта, коим вы якобы являетесь. Вы не находите, что это как-то не вяжется?

– Отвечу на ваш вопрос. Немецкий мундир я нацепил на себя по необходимости. Не мог же я расхаживать по Третьему рейху в форме бойца Рабоче-крестьянской Красной армии?! Во-первых, форма у меня была немного порванной и грязной после боёв на фронте. А во-вторых, дефилирование по Германии в столь необычном для этих мест наряде было бы равносильно красной тряпке для быка. Я бы замучился отбиваться от полиции, гестапо и иже с ними. Нет, я, конечно, планирую пройтись по Берлину именно в советской форме, но чуть позже, когда фронт приблизится и мы этот город разнесём.

– Фронт приблизится, – скептически повторил он. – А вы слышали, что говорят по радио и пишут в газетах? О каком приближении и куда вы говорите?

– Слышал, конечно. И читал. Но не волнуйтесь. В нашем мире всё всегда быстро меняется. Оглянуться не успеете, а Красная армия уже тут как тут.

– Гм, странные речи. Особенно если учесть текущее положение вещей, – поморщился он, а потом вернулся к предыдущей теме: – Вы сказали, что на фронте воевали. Я не ослышался?

– Не ослышались. Воевал.

– И как же вы там оказались в столь юном возрасте? Вы же утверждаете, что вам только семнадцать лет? – якобы поймал он меня на лжи и тут же устало произнёс: – Я не понимаю, кто вы и зачем затеяли весь этот фарс. Равно как и не понимаю, что вы от меня хотите?

– Сотрудничества, что ж ещё? Сотрудничества, взаимной помощи и поддержки, – с готовностью ответил я на все его вопросы.

– Какого ещё сотрудничества?! Что вы несёте?! Я не верю ни единому вашему слову! – Он поднялся со скамейки. – Скажите, что вам надо, и расстанемся на этом.

Было очевидно, что человек не понимает ситуации и из-за этого нервничает. Не верит мне. И его недоверие в первую очередь основано на моём биологическом возрасте. И действительно, кто поверит, что я мало того, что неведомо как оказался на территории Германии, ещё и участвовал в боевых действиях в семнадцать лет? Поэтому понять разведчика было можно. Вот только в настоящий момент не мне его надо понимать, а ему меня. И чтобы этого добиться, я решил пойти нестандартным путём и рассказать не только о себе, но и о нём. Для чего, разумеется, пришлось придумывать и врать прямо на ходу. Но что делать? Другого выхода у меня не было.

– Господин Шульц, я не знаю, как вам доказать, что я не враг. Никаких доказательств, кроме слов, у меня нет. Но поверьте, мы с вами на самом деле на одной стороне! Я обычный красноармеец, волею случая попавший в Германию. Воевал я под городами Новск и Троекуровск. Там, после того как города были потеряны, я попал в плен. Немцы решили вывезти меня в Третий рейх, но самолёт потерпел крушение. Мои захватчики умерли, а я остался жив. После небольших приключений вспомнил, что на станции города Новска в вагоне с секретными документами, который был оставлен при отступлении, я случайно видел папку с личным делом товарища Живова. На папке, вероятно из-за секретности, отсутствовала пометка, что это секретно, поэтому я решил её прочитать. Меня заинтересовала информация о вас. И вот, когда я попал сюда, то решил вас найти и попросить о помощи.

Стоит ли говорить, что мой совершенно противоречащий здравому смыслу рассказ произвёл на разведчика неизгладимое впечатление.

После того как я закончил, он ещё долго не мог прийти в себя, глотая ртом воздух. А когда немного оклемался, то дрожащим голосом переспросил:

– Личное дело из архива в простом вагоне чёрт знает в каком городе валяется?! Они там охренели, что ль, совсем?!

– Не в простом, а в столыпинском, – поведал я очередное враньё. И чтобы не углубляться в это безумие, решил перейти к рассказу о себе: – Ну а я попал на фронт случайно. Убежал после школы на передовую. Там меня поймали и хотели вернуть обратно в Москву, но началось немецкое наступление. Противник взял Чудово, и мы оказались в окружении. Там-то меня и пленили.

Разведчик выслушал мои слова, в общем-то, с интересом, однако мне показалось, что часть рассказа он пропустил мимо ушей. Сейчас его интересовало совсем другое.

– В каком, вы говорите, городе архив с моим делом? – переспросил он, когда я закончил.

Я понял, что переборщил с историей и решил предать всё огню.

– В Новске дело было. У железнодорожного депо. Но вы не волнуйтесь. Там всё сгорело дотла. Там рядом состав с боеприпасами стоял. Он взорвался, и полгорода разнесло.

– А архив?

– Я лично видел при отступлении, что вагон с архивом сгорел, – в очередной раз решил соврать и сгустил краски. – Да там не то что вагон, там от города камня на камне не осталось, люфтваффе, наверное, пару тысяч тонн бомб всяких на него вывалило, а потом танками раскатали то, что осталось!

Разведчик, до этого ходивший взад-вперёд, присел на лавочку, чуть подумал и спросил:

– А что ещё было в деле?

– Я точно не помню. Помню, что вы родились в городе Воронеж в 1890 году в семье служащего и учительницы немецкого языка…

И я рассказал часть биографии, которая была доступна в интернете. Учился в МГУ на юридическом факультете. По окончании университета был завербован и в силу хорошего знания немецкого направлен на работу в Народный комиссариат иностранных дел СССР. Вскоре прошёл обучение в созданной в 1931 году Генрихом Ягодой специальной Ленинской технической школе разведчиков под названием «Воронья слободка» и после этого в 1932 году был переправлен вначале в Италию, а потом и в Германию.

– Точных дат я не помню, но вроде бы всё так, – закончил свой рассказ я.

– Это уму непостижимо! – прошептал псевдо-фельдфебель, качая головой. – Просто сумасшествие какое-то!

Я вновь хотел было начать успокаивать разведчика, но тот вдруг резко повернулся и спросил:

– Скажите, а о чём-то более существенном вам известно?

– Вы имеете в виду ваши операции за рубежом?

– Да.

– Нет! Не знаю.

В этом я тоже решил слукавить. Знал я и помнил кое-что из его работы, вот только ему говорить не хотел. Не надо человеку лишний раз нервничать. Да и вообще, тема его биографии была очень скользкая. Я действительно даты не помнил, и если бы сейчас разведчику удалось втянуть меня в полемику, то могла бы случиться неприятная накладка. В рассказах об операциях я вполне мог упомянуть ту, которая ещё в этой истории не произошла, и тем самым мог нарушить в историческом процессе что-то важное как для меня, так и для нашей сражающейся с врагом страны. Исходя из этого, я решил больше ничего существенного про прошлое и будущее собеседнику не говорить и вообще дал себе установку с послезнанием обращаться предельно осторожно.

Разведчик посидел в задумчивости, а потом ругнулся на немецком:

– Это бред какой-то! Всё наша русская безалаберность и беззаботность! Секретный архив в вагоне какого-то городишки! – Он тяжело выдохнул, махнул рукой, повернулся ко мне и сказал: – Ладно, с этим потом выясню. А сейчас вернёмся к вам. Так, значит, вы фронтовик и воевали на фронте?

– Да.

– И вас в плен взяли?

– Да.

– А скажите, в каком звании вы в РККА?

– Ни в каком, – честно ответил я. – Обычный красноармеец. – А затем, кое-что вспомнив, добавил: – Правда, меня на время сделали комиссаром нашей дивизии, но потом, наверное, полномочия мои были сняты ввиду того, что дивизия вся погибла.

– Комиссаром дивизии?

– Да.

– В семнадцать лет?

– Да.

– Вы хоть представляете, как неправдоподобно и глупо это звучит? – вздохнул он.

– Представляю. Но что делать? Как было, так и рассказываю. Между прочим, Аркадий Гайдар в моём возрасте вообще полком командовал! И в РККА его тоже по возрасту не брали!

– Гм, ладно. Так вы говорите, что вся дивизия погибла? Вся, кроме вас?

– Не совсем. Некоторым товарищам удалось вылететь с немецкого аэродрома. Для этого, правда, пришлось нам угнать у немцев самолёт. Но мы справились, и остатки дивизии вместе с раненым комдивом улетели в тыл.

– И что, удачно перелетели линию фронта?

– Взлетели удачно, а как долетели, я не знаю.

– А что ж так?

Мне показалось, что разведчик надо мной насмехается. Но я всё же ответил:

– А как я мог узнать об успешности полёта, если меня там по техническим причинам не было? Впрочем, не было у меня связи и с нашими войсками за линией фронта.

– Так я не понимаю, почему вы вместе со всеми не полетели?

– Прикрывал отход, находясь на дереве. А потом уже не успел. Там немецкая колонна угрозу стала представлять. Пришлось остаться.

– Ага, понятно, – покивал тот, а затем схватился двумя руками за голову и прошептал: – Боже! Боже! Какую же беспросветную чепуху вы несёте! Вы сами послушайте себя, как это всё глупо звучит! Какой-то юнец на фронте! Какие-то немецкие захваченные самолёты, летающие то к нашим в тыл, то к немцам. То какой-то раненый комдив летит на одном из этих самолётов. То колонна немецкая мчится. Вы сами-то понимаете, что молотите полную ахинею?!

Признаться, его слова меня несколько задели. В данный момент я как раз говорил чистую правду. Однако, поразмыслив, я согласился с тем, что для непосвящённого человека история моих приключений звучала очень необычно и даже фантастически. Вполне возможно, что в этом была моя вина как рассказчика: прыгая с темы на тему, я не сумел объяснить даже внимательно слушающему меня Антону Фёдоровичу всё по порядку и чётко разложить события по полочкам. Очевидно, из-за этого у собеседника в голове всё перемешалось и ему сейчас было трудно мне поверить.

Решил это исправить. Хлопнул себя по ноге, поморщился от боли, так как попал по ещё не зажившей ране, и начал с самого начала:

– Итак, уважаемый господин разведчик. Меня зовут Алексей Михайлович Забабашкин! Я…

Тот даже подскочил на месте.

– Что?! Как?! Заб…

Тут товарищ в немецкой форме страшным усилием взял себя в руки, едва не заорав на весь пригород Берлина, но вовремя опомнился, работа агента давно озвучила всем прописные истины. Тишина и конспирация в первую очередь, и даже если профессиональный разведчик очень взволнован, он не имеет права на ошибку в такой базовой мелочи, а Живов, без сомнения, был не простым профессионалом, а высококлассным.

– …абашкин?! – Потом огляделся по сторонам и, наклонившись, зловещим шёпотом прошептал: – Тот самый легендарный Забабашкин?

Я уже дал себе установку быть максимально откровенным с Живовым и говорить только правду.

А потому ответил, хотя и скромно, но как на духу:

– Да, это я!

Глава 2
Условие

Моё подтверждение вызвало у визави бурю эмоций. Он сел рядом и буквально потребовал полного рассказа о героической обороне Новска, о судьбе легендарной дивизии, о которой он так много читал в последнее время.

– Только прошу вас, товарищ Забабашкин, расскажите мне об этом более подробно. Вы не представляете, какие сводки проходили через наш дешифровальный отдел. Во многие из них невозможно было поверить. Так что заклинаю вас, не упускайте ни единого момента.

Я хотел напомнить Антону Фёдоровичу, что, в общем-то, я только-только с дороги и неплохо было бы для начала подкрепиться, переместившись в какое-нибудь заведение или даже к нему в дом, однако почти сразу же отказался от этой идеи.

«Ну какой в заведении может быть откровенный разговор? Там же вокруг народ. А значит, есть немалая вероятность, что что-нибудь будет кем-то подслушано и передано в соответствующие службы. А такого, с позволения сказать, „счастья“ ни мне, ни разведчику было абсолютно не нужно».

Что же касается дома разведчика, то он меня туда не звал. И на это могли быть разные причины. Вполне вероятно, что жил не один, а значит, и там было небезопасно.

Получалось, что этот сквер сейчас был именно тем местом, где мы могли спокойно поговорить, поэтому утоление голода пришлось отложить на неопределённое время.

И я, вздохнув, начал свой рассказ. События прошедших дней я ещё не успел забыть. Множество эпизодов были печальными, но в то же время яркими. Память их хранила ясно и чётко, хотя некоторые из тех страниц жизни я бы очень хотел забыть.

За час неторопливого повествования сумел довольно детально поведать о том, что произошло на фронте со мной и дивизией, в которой волею судьбы мне пришлось воевать. После воспоминаний о боях в окружении, освобождении пленных, штурме городов и последующем вынужденном отступлении перешёл к событиям, произошедшим по прилёте в Германию, плавно заканчивая свою историю.

– Я выжил при падении самолёта и, забрав чужие документы, стал обер-лейтенантом Эрихом Хоффманом.

– И направились ко мне, – задумчиво кивнул Антон Фёдорович.

– Не сразу. Вначале я…

– А где вы остановились? – перебил меня разведчик. – Просто я вам уже говорил: вы очень молодо выглядите для своего звания, и это, без сомнения, обязательно вызовет подозрение у окружающих. Так где?

– Нигде, – ответил я, уходя от темы моих немецких похождений.

Впрочем, было видно, что в данный момент разведчика уже интересовало совсем другое. Очевидно, первый восторг от общения со снайпером, о котором ходили легенды в штабах армий вермахта, прошёл и, судя по всему, сейчас шифровальщик, вероятно, начинал осознавать, какую проблемную личность он получил себе на голову.

В общем-то, понять его было можно. Он работал себе и работал, по возможности переправляя информацию в Центр. Жил своей тихой, мирной жизнью, насколько может быть мирной жизнь в воюющей стране. И тут появился я, а значит, и новые заботы, которые по большому счёту ему были совершенно не нужны. Думаю, именно поэтому мои приключения в Третьем рейхе собеседника особо не заинтересовали и он, не дослушав, перешёл к тому, что для него являлось более важным.

– Так вы решили остаться здесь? В Германии?

– Да. Раз уж судьба занесла меня сюда, то грех этим не воспользоваться. Мне, в общем-то, всё равно, где именно бить врага. Поэтому, коль я тут, то буду делать это тут.

– Э-э… что? – запнулся разведчик и ошеломлённо повторил мои слова: – Бить врага? Гм, простите, что вы имеете в виду?

– То есть как «что»? Конечно же, физически ликвидировать противника. Что ж ещё? – удивился я, решив пояснить очевидное.

Разведчик неожиданно закашлялся. И кашлял он достаточно долго, даже покраснев лицом. А когда чуть успокоился, вытирая носовым платком выступившие из глаз слёзы, покачал головой.

– Этого тут делать не надо, молодой человек. Тут это ни к чему. Мы тут другим занимаемся.

– Гм… – только и смог сказать я.

Нет, я, конечно, понимал, что рыть траншеи и блиндажи, а потом их защищать мне, скорее всего, покамест на этих территориях не придётся. Но тем не менее какой-то фронт я всё же надеялся организовать. Ради чего, собственно, я и искал себе коллегу, который будет мне помогать, ибо снайперу без помощника тяжело.

Но, видимо, у разведчика на этот счёт были свои планы.

Он вновь спросил:

– Так где вы остановились? Вам есть куда идти?

– Нет. Пока ничего не подыскал. Вначале вас хотел найти, – честно ответил я и пояснил: – Понимаете, я в этом деле дилетант. Не знал, как правильнее поступить: снимать квартиру в частном секторе или, быть может, вообще в госпиталь заехать.

– В госпиталь?

– Так я же вам говорил, что у меня документы обер-лейтенанта, который ехал на лечение в госпиталь, в Берлин. Но, как вы понимаете, сам он по объективным причинам прибыть на лечение не может, да и ни к чему оно ему уже. Поэтому я за него.

– Да-да, – вновь кивнул разведчик и, как мне показалось, задал вопрос с подвохом: – Так почему вы туда не доехали?

Я немного растерялся. Но потом собрался с мыслями и вкрадчиво пояснил:

– Товарищ Живов, я, конечно, фашистов ненавижу, но всё-таки госпиталь, да ещё и далеко от линии фронта – в глубоком тылу…

Тот потряс головой.

– Я не то имел в виду. Я спрашивал, почему вы туда не поехали и не подлечились? Или вы не ранены? – Он указал на повязку. – Ваша повязка на шее – это бутафория для маскировки?

Я пожал плечами.

– Если честно, я не помню, ранен я в шею или нет. Вообще ран на теле у меня достаточно много, и подлечить, конечно, есть что. Но, во-первых, мне некогда валяться по госпиталям – врагов вокруг, как вы сами прекрасно знаете, намного больше, чем хотелось бы. Значит, надо работать, а не в больничке прохлаждаться. Ну и во-вторых, как вы ранее заметили, у меня документы совершенно неподходящие. Там фотография разительно отличается от моего лица. Так что проверку я вряд ли пройду. Да и сами видите же, что по возрасту я совсем не офицерского вида.

– Да-да, конечно. Вы правы. Простите, я что-то не о том… – пробормотал разведчик, наморщив лоб.

Было видно, что он несколько растерян и, вероятно, ждёт от меня дальнейшего вопроса. Но я, несмотря на то что хотел есть, решил не торопиться и уступить инициативу ему. Просто сидел и исподлобья смотрел на звёздное небо, которое тут разительно отличалось от нашего. Обоюдное молчание повисло плотным пологом. Ветер неутомимо гнал в вышине одинокое свинцово-серое облачко. Где-то далеко лениво погавкивала собака.

Разведчик ещё немного помолчал, но в конечном итоге не выдержал и, пристально посмотрев на меня, спросил:

– Так что мне с вами делать? – Он резко оглянулся и, посмотрев в темноту, прошептал: – Если, конечно, всё это не провокация.

Я успокоил собеседника:

– Не волнуйтесь, господин штабс-фельдфебель, всё, что я вам рассказал, является чистой правдой. Жильё же себе я не стал искать, потому что боялся сделать что-то неправильно. Вначале хотел спросить у вас совета, ведь в Германии я впервые в жизни. Думал, возможно, вы сможете помочь с наймом – ведь наверняка у вас есть какая-нибудь конспиративная квартира.

Штабс-фельдфебель, услышав мои откровения, вновь зашёлся кашлем. Я было предложил постучать ему по спине, но он, помотав головой, отказался от этого и даже, вероятно, немного запаниковав, отшатнулся.

– Не надо! Сейчас пройдёт. – Через минуту он наконец откашлялся и спросил: – С чего вы взяли, что у меня в наличии есть подобная квартира?

– Ну, вы же советский разведчик, а для немцев вообще шпион, – пожал я плечами. – Предположил, что по специфике работы у вас должно быть что-то подобное. Значит, я ошибся?

Тот на секунду задумался, а затем тяжело вздохнул.

– Не ошиблись. У меня действительно в имении есть, в общем-то, вполне подходящая квартира. И хотя это безумие, но я готов помочь и сдать её вам внаём, – обрадовал меня спаситель, а затем обыденным тоном добавил: – За разумную плату, конечно.

На этот раз закашлялся я.

– Чего?! За плату? Вы это серьёзно?

– Да, – удивлённо посмотрел на меня разведчик, явно не понимая моего скепсиса. И пояснил: – Тут так положено.

– Но…

– Не волнуйтесь, – перебил он меня, вероятно поняв, чем я возмущён. – Разумеется, деньги за аренду буду выдавать вам я. Это не станет для вас бременем. Вы же раз в месяц будете передавать всю сумму моей жене.

– Жене? – удивился я, пытаясь вспомнить хоть что-то об этом.

Но в памяти ничего не всплывало. В прочитанной мной биографической книге о жизни Антона Фёдоровича не сказано ни слова о том, что он был женат.

– Да, жене, – подтвердил он. Потом на пару секунд замолчал и, явно почувствовав себя немного неловко, пояснил: – Мы неофициально женаты. Там сложная ситуация, поэтому деталей раскрывать не буду. Скажу только, что фрау Лисхен – достойная женщина и очень щепетильная в денежных вопросах. Деньги, которые я вам буду выдавать, вы не должны тратить ни на что иное, кроме как на оплату квартиры. Фрау Лисхен никакой задержки с платежами не потерпит. Она только недавно выгнала двух жильцов: один курил в квартире, а другой попросил отсрочку. – Тут он немного засуетился: – Надеюсь, вы не курите?

– Не имею такой вредной и пагубной привычки, – сказал я и заверил приличного семьянина, что всё будет хорошо и я ни в чём не рассержу арендодателя.

– И ещё вот что. Раз у вас нет исправных документов, то пока я не сделаю вам более подходящие, из квартиры вы выходить не будете. Это приказ!

Если до того момента я послушно кивал, то, услышав последнюю фразу, перестал это делать и, чуть наклонив голову, удивлённо переспросил:

– Э-э, чего?

– Я говорю, документы…

– Нет-нет, я не о документах, – прервал я его. – Повторите, пожалуйста, последнюю фразу. Вы вроде бы что-то говорили о каком-то приказе?

– Гм, да, – чуть растерялся тот. – Я сказал, что вам приказываю не покидать квартиру без моего разрешения.

– Стоп машина! Возник вопрос!

– Какой?

– А с чего это вдруг вы раскомандовались?

– То есть?

– А то и есть! С чего это вы вдруг решили, что я ваш подчинённый?

– А как же иначе? – растерялся разведчик.

– А очень просто! Я ваш соратник! Я ваш товарищ по борьбе! В конце концов, ваш согражданин, брат и друг, а не исполнитель ваших желаний.

Разведчик потряс головой, нахмурил брови и недовольно произнёс:

– Но вы же сами пришли ко мне! Зачем, если не хотите сотрудничать?

– От сотрудничества не отказываюсь. Я хочу сотрудничать. Но слепо исполнять все ваши хотелки у меня совершенно нет желания. И этого я делать не буду. Уж простите, но я не хочу быть мальчиком на побегушках.

Я знал, что говорил. И знал, почему это говорю. Мне нужно было сразу же показать, что беспрекословно подчиняться я не собираюсь.

Его беспардонная попытка в первые минуты знакомства сразу же поставить меня на место подчинённого была мне хотя и вполне понятна, но очень неприятна. Более того, она меня буквально взбесила. Разумеется, я понимал, что в любой военной или военизированной структуре должно быть единоначалие. Без этого нельзя, иначе будет хаос и разброд. Но дело в том, что я в его структуре не был. И более того, быть там не хотел и не собирался.

Сотрудничать – да. Беспрекословно подчиняться – нет. Ни в коем случае!

И мой демарш был обусловлен не просто какой-то мимолётной прихотью, мол, я сам по себе и сам всему голова, а основан на вполне конкретном знании. Или даже правильнее будет сказать – послезнании. И всё дело в том, что я с почти стопроцентной уверенностью предвидел, а можно сказать – знал, что будет происходить после того, как я соглашусь с тем, что теперь моим начальником является товарищ Живов.

И чтобы увидеть те события, которые после моего согласия начнут происходить, совершенно не нужно было быть экстрасенсом или предсказателем. Достаточно просто подумать и представить последовательность будущих шагов, которые разведчик предпримет после общения со мной. И шаги эти были для меня вполне очевидными: нет сомнения в том, что как только вопрос с моим местопроживанием будет решён, партнёр-командир в самые ближайшие дни по своим каналам (вероятно, с помощью рации) свяжется с Москвой и расскажет о моём появлении. Центр, после того как придёт в себя, естественно, попросит разведчика проверить меня ещё раз. Когда же они убедятся в том, что я – это я, то примут одно из двух решений.

Первый вариант. В случае если в Центре решат использовать мои навыки непосредственно на территории Третьего рейха, то заставят меня сидеть в квартире до часа икс, а после операции срочно эвакуируют в СССР через ту же Швейцарию.

Второй же вариант был почти идентичен первому. Только по нему в Центре не захотят использовать меня как снайпера в Германии, а сразу прикажут возвращаться на Родину.

Разумеется, я точно не знал, что именно меня ждёт после возвращения, но был абсолютно уверен в одном: с того момента, как я попаду в Союз, фронта мне больше не видать никогда как своих ушей. И на этом война с непосредственным ведением боевых действий для меня будет, скорее всего, закончена, что же касаемо дальнейшей судьбы, то очень вероятно, что я стану в том или ином виде подопытным кроликом.

Я уже сто раз думал об этом исходе и всякий раз приходил к одному и тому же выводу: с такими умениями, что есть у меня, меня просто никто и никогда не отпустит из своего поля зрения никуда. Про «на войну» и говорить нечего.

Да, это будет парадокс, но всё сложится именно так. Я – человек, обладающий уникальным ночным зрением. Нет в мире людей, которые видят так же, как и я. Я – человек, способный видеть на несколько километров вдаль и различать даже мелкие детали. В конце концов, я – человек, способный стрелять на эти дальние дистанции и, более того, с почти стопроцентной вероятностью поражать цели, ведя огонь почти без промаха. А теперь вопрос: можно ли такого человека отправлять на фронт?

Кажется, что да. Ведь где, как не на фронте, такой самородок, буквально прирождённый воин, мог бы достойно применить свои навыки против врага? Однако правильный ответ был совершенно противоположным. Потому что всегда будет существовать вероятность, что противник захватит бойца со столь уникальными умениями и использует его способности против нашей страны. Переметнувшийся в стан врага снайпер, поражающий без промаха всех и вся, включая высший командный состав РККА… Думаю, от одного только такого предположения всё военное руководство СССР попадает в обморок.

Да и кроме варианта использования меня противником в качестве снайпера есть ещё один. Руководство всегда будет небезосновательно опасаться, что в случае моего пленения противник сумеет изучить мой феномен, мою технику стрелкового боя и сумеет найти методику обучения своих бойцов. То, что это невозможно, никто даже предполагать не станет. Перед глазами у начальства будет стоять картина, когда десятки или даже тысячи гитлеровских снайперов, несущих смерть в любую погоду и в любое время суток, появятся на поле боя. Разве это не страшный сон, который, по их представлению, может воплотиться в реальность?

Вот и получалось, что без полного контроля я становлюсь крайне опасен. И когда они придут к такому выводу, то боюсь, что особо церемониться со мной уже не будут. Более того, я не исключал варианта, при котором, в случае отказа от сотрудничества, меня могут попытаться увезти силой или даже ликвидировать.

«Агент, вышедший из-под контроля» – скорее всего, именно так будет сформулирован приказ о моём обезвреживании. И хотя я не был и не буду ничьим агентом, сути совсем не поменяет.

Но это, конечно, будет в самом худшем для меня варианте. К тому же если и будет, то не сейчас. Пока разведчик свяжется, пока те ответят, пока этот перепроверит… На всё уйдёт не один день. Надеюсь, мне хватит столько времени, чтобы акклиматизироваться, залечить раны и наметить свой дальнейший путь.

Но уже сейчас было очевидно одно – полностью прогибаться и сажать себе на шею начальника нельзя. Именно поэтому я пошёл на создание конфликта и сразу обозначил свою позицию: готов сотрудничать, но с оговоркой – я сам по себе.

Разумеется, такой мой демарш моему собеседнику очень не понравился.

– Почему вы отказываетесь мне подчиняться? Вы сомневаетесь в моей компетентности?

Объяснять свои соображения по этому поводу я не стал. Просто ответил:

– Вы не мой командир, и я не нахожусь у вас на службе.

– Но обстоятельства требуют… – начал было он давить.

Однако я его прервал:

– Обстоятельства тут ни при чём. Ещё раз: вы не мой командир, а я не ваш подчинённый. Предлагаю именно на этом основывать наше сотрудничество.

Тот недовольно крякнул.

– Раз вы так категоричны, то, признаться, не вижу смысла в таком сотрудничестве.

Он поднялся и всем своим видом дал понять, что разговор на этом закончен и он уходит.

Я же, видя это, не стал предпринимать никаких шагов, оставшись сидеть на лавочке.

«Уйдёт? Ну и ладно. Найду кого-нибудь другого из разведчиков. Просто нужно посидеть и, не отвлекаясь ни на какие карманные линкоры, хорошенько подумать и вспомнить, кто ещё из наших работает сейчас в Германии. Наверняка рано или поздно мне удастся это сделать и вспомнить о нужной персоне, которая… Впрочем, быть может, подобное и не имеет смысла. Очень вероятно и даже скорее всего в тот другой раз будет то же самое – попытка подчинения, ведь работа опасная и требует единоначалия. А раз так, то, быть может, стоит вообще прекратить любые поиски разведчиков-нелегалов? Все они (что естественно) на связи с Центром, а значит, будут выполнять его приказы. И тогда возникает вопрос: зачем мне связываться с кем-то, кто всеми правдами и неправдами будет стремиться отправить меня в СССР? Я и сам туда отправлюсь, когда сочту нужным. Я уже взрослый, у меня даже усы начали появляться. Так что не надо мне никаких приказов, сам как-нибудь разберусь и сам, без чьей-либо помощи, как-нибудь устроюсь! Решено: никого искать не буду. Положусь на наш фирменный авось и, открыв свой Первый Забабашкинский фронт, продолжу уничтожение нечисти, стараясь сделать это в промышленных масштабах».

Решение было принято, и на душе в мгновение ока стало намного легче.

«Всё, теперь я вновь сам по себе и действую так, как хочу!»

Покосился на нахмурившегося разведчика и, увидев в его глазах непонимание, пожалел этого замечательного человека. Он состоял на службе у государства, выполнял серьёзную работу, очень важную для страны работу, а тут я отвлёк его своим внезапным появлением. Да ещё и подчиняться не захотел. А ведь он военный и к такому саботажу, наверное, не привык. Одним словом, не нужно мне было сюда ехать.

Сожалея о сделанном, тоже поднялся и бросил на прощание:

– Извините, что потревожил. Больше вы меня не увидите. Ауфвидерзейн! – развернулся и пошёл в темноту.

Отныне я понял, что буду вести войну в тылу врага, так сказать, в индивидуальном порядке.

«Ну и ладно. Ну и пусть. Главное – как можно больше уничтожить гадов. А как уж я это буду делать – совершенно неважно!»

Глава 3
По рукам

– Подождите, Алексей, – остановил меня разведчик.

Я не стал строить из себя недоговороспособного. Сразу остановился, развернулся и как можно более безразличным тоном спросил:

– Ну?

Собеседник подошёл ближе.

– Алексей, ситуация сложная. Но давайте попробуем в ней разобраться. Вы согласны, что мы с вами друзья и не хотим причинять друг другу ни хлопот, ни вреда?

– Полностью согласен.

– Тогда давайте поступим вот как. Всё, что вы мне рассказали, просто оказалось удивительным. Об этом я должен доложить наверх. И если они не сочтут меня сумасшедшим, пришлют свои инструкции и директивы. Вы меня понимаете?

– Понимаю, – заявил я и тут же добавил: – Господин Шульц, раз уж вы будете связываться с Центром, то могу вас попросить кое-что им передать и кое о чём у них узнать?

– Конечно, Алексей. Что мне нужно им сообщить?

– Спросите, пожалуйста, долетел ли к ним самолет с остатками дивизии. И поинтересуйтесь, пожалуйста, о самочувствии бойцов, командиров и медперсонала. А еще попросите их, если у них есть связь с подпольем Троекуровска или какие-то другие возможности, то пусть поищут юго-западнее аэродрома, в болотах, лейтенанта государственной безопасности Воронцова.

– Этот лейтенант госбезопасности осведомлён об архивах в вагоне? – тут же вспомнил о своём визави.

В этот момент я понял, что сейчас мне нужно сразу же обеспечить алиби Воронцову, если, конечно, он жив. А потому заявил:

– Да откуда? Он же в тот момент на станции не был, когда вагоны взорвались. Архива он не видел. Я просто с ним при отступлении из города выходил. Он в болоте потерялся.

– Но вы рассказали о секретных документах?

– Нет, конечно.

– Почему? Вы посчитали это неважным?

– Вот именно! – честно ответил я и, пока явно беспокоящийся разведчик меня не перебил, продолжил: – Какой мне был прок от той информации? Ну вот сами подумайте. Вы просто не представляете, что там вокруг творилось в тот момент. Немчура со всех сторон летела, ехала и бежала в наступление. Разве в той обстановке меня могли интересовать какие-то бумажки?

– Но вы уверены, что вагон с бумагами уничтожен? – ещё раз затронул надоевшую тему визави.

– Сам видел! – уверенно сказал я, уже сто раз пожалев о придуманной истории. И чтобы разведчик перестал беспокоиться, более подробно поведал о том фрагменте боя. – Находясь на чердаке одного из зданий, я прикрывал отход отряда, работая в качестве ПВО. Но вражеских самолетов, задействованных в налёте, было так много, что всех я перестрелять не успел. К тому же авиационные бомбы – это, я вам скажу, далеко не пушечные снаряды. Как бахнет, так половина огромного дома сложится, а то и весь. И вот все эти бомбы сыпались на город, на вокзал и депо. И разумеется, всё это сыпалось и на железнодорожные вагоны. Так что не переживайте, насчёт архива – всё предано огню и пепел развеян. Однако когда выйдете на связь с Центром, обязательно сообщите, чтобы Воронцова поискали. Возможно, он жив. Ведь не так уж много времени прошло с нашего расставания.

– Хорошо. Я запомнил. Ещё что-нибудь?

– Да, есть ещё кое-что важное. Передайте, пожалуйста, что среди выходящих из-под Новска войск было замечено достаточно большое количество предателей и шпионов. Многих из них мы разоблачили и ликвидировали, но в суматохе и суете тех дней всё же кто-то мог ускользнуть от нашего внимания и просочиться к нам в тыл. Кроме того, сообщите, пожалуйста, в Центр, что разоблачить шпионов у нас получалось из-за ржавой скрепки и квадратных гвоздей с шипами на сапогах.

– Скрепки? Гвозди? – удивился разведчик.

Пришлось в деталях рассказать ему о методе, с помощью которого мы сумели выявить как минимум двух предателей.

Одномоментно вываливая собеседнику столь большой объем информации, я надеялся на его память. Антон Фёдорович являлся профессиональным разведчиком и вряд ли мог бы успешно работать многие годы, если бы она у него не была развита.

На всякий случай уточнил:

– Вы запомнили?

– Да. Как свяжусь со своим начальством, обязательно доложу о вас, ваших просьбах и ваших идеях… гм… со скрепками и гвоздями.

– Поверьте, это довольно эффективный способ. И конечно, его эффективность зависит от секретности.

– Я понимаю. Вы не беспокойтесь, всё передам. Посмотрим, что они скажут. А пока предлагаю мир, – вполне дружелюбно улыбнулся он.

Я прекрасно знал, что именно ответят из Москвы, но всё же улыбнулся в ответ и пожал протянутую руку.

– Мир, хотя мы, в общем-то, и не ссорились.

– Вот и хорошо, – уверенно пожал Живов мне руку. – Тогда пойдёмте в вашу новую квартиру? Тут недалеко.

Я покачал головой. Уже во время разговора, когда решил вопрос сотрудничества, я понял, что жить в его квартире не собираюсь.

Постарался донести до него эту мысль.

– Уважаемый Отто, дело в том, что ни вы, ни я не знаем, как в дальнейшем здесь сложится моя судьба. Я не профессиональный резидент, поэтому могу проколоться и засыпаться на чём-нибудь в любой момент. Одним словом, я не имею права подвергать вас риску. Если вдруг со мной что-нибудь случиться, то могут через вашу женщину, которая мне будет якобы сдавать жильё, выйти на вас. Поэтому спасибо за предложение и приглашение, но жить в той квартире я отказываюсь. Вы слишком ценны для нашей Родины, чтобы вами рисковать.

Говоря такое, я абсолютно не врал. Регулярно получаемые от него донесения Москва высоко оценит даже после войны. А это значит, что сведения, передаваемые им, очень важные и нужные.

Нельзя было его подставлять.

«Я человек горячий, мало ли что сотворю – и вся его работа пойдёт коту под хвост. К тому же и с документами у меня не всё гладко. Так что придётся поискать какое-то другое жильё».

Свои мысли я постарался донести до товарища разведчика. Я видел, что он с ними полностью согласен, но по какой-то причине, хотя и рад, отпустить меня не решается.

Наконец, внимательно дослушав приводимые мной аргументы, разведчик покачал головой.

– Нельзя вам самому искать жильё. Вы же сами сказали, что ваше лицо не похоже на фотографию в ваших документах. Хозяева квартиры могут что-то заподозрить и сразу доложат в полицию или гестапо. А если вас схватят, то вырваться оттуда будет невозможно.

– Но у вас я тоже не могу остановиться. Я же объяснил почему.

– Гм… Ладно, тогда я могу вам предложить другую квартиру. Но она менее удобная и несколько шумная. Находится в Вустермарк. Это рядом. Соседний посёлок городского типа. Отсюда – одна станция на поезде. Но можно и пешком пройти – тут километра четыре.

– А на кого та квартира зарегистрирована?

– На одного офицера, который давно находится в отъезде. Но вы не волнуйтесь, он не будет против. Так как, согласны?

Я неопределённо пожал плечами. В общем-то, на первый взгляд, как мне показалось, данный вариант подходил больше. Но для полного прояснения ситуации решил задать вопрос:

– А почему вы мне сразу её не предложили?

– Хотел поселить вас поближе к моему дому. Вы могли бы захаживать в гости к нам, пока якобы залечивали раны в отпуске по ранению. Мы бы с вами беседовали. Моя жена хорошо готовит, – пояснил он. – К тому же та квартира, о которой идёт речь, действительно не очень удачно расположена и правда очень шумная. Там ветки путей прямо под окнами проходят. Поезда часто следуют, к тому же составы там формируют. Вагоны прицепляют. Зачастую очень громко там бывает.

– Ясно, – кивнул я, пытаясь вспомнить, а продаются ли в этом времени беруши.

«А то как спать-то по ночам, если там совсем уж громыхать будет?»

Но вспомнить не сумел, поэтому решил при случае зайти в аптеку и узнать о чем-то подобном. Если, конечно, слова и опасения разведчика подтвердятся.

Чтобы не терять времени на дорогу до вокзала и ожидание поезда, решили пройти пешком.

По дороге общались в основном о фронте. Немец наступал по всем направлениям, и у нас было о чём поговорить. Разумеется, резидента в первую очередь интересовало, как воспринимают войну красноармейцы и обычные советские люди.

От задаваемых вопросов я иногда впадал в ступор, сразу не зная, как ответить. Вот, например, что можно было ответить на вопрос: «А есть ли консервированные сосиски в Красной армии?» Или: «А видели ли вы советских граждан, радующихся приходу немцев?»

Я не знал, как правильно на все эти странные вопросы отвечать, поэтому говорил правду: никого радующегося не видел, как и не встречал никаких сосисок, в выпуске которых промышленностью СССР этого времени я вообще сомневался.

Отвечая на вопросы, я, в общем-то, понимал, почему именно Антон Фёдорович интересуется буквально всем, ведь на Родине он не был более десяти лет. И хотя в середине сороковых годов двадцатого века время течёт медленнее, чем в сумасшедшем двадцать первом, но всё же прогресс накладывает свой отпечаток на изменения жизни и уклада в обществе, и собеседнику они были очень интересны. К тому же нельзя забывать, что разведчик живёт и работает в стране, которая отделена железным занавесом, где блокируется любая информация, кроме пропаганды, выгодной Третьему рейху.

Конечно, был он человек интеллектуально развитый и мог отличать зёрна от плевел. Этому способствовала и работа, обеспечивавшая его самыми разнообразными потоками информации. Однако вот так, с глазу на глаз, пообщаться с тем, кто воочию видел фронт и может рассказать, что там происходит, он смог впервые. И я, несмотря на то что был уставшим, рассказывал ему всё как есть, иногда по несколько раз пересказывая тот или иной момент, углубляясь в детали то с одной, то с другой стороны.

За разговорами мы довольно быстро добрались до Вустермарк и приблизились к стоящему на окраине двухэтажному четырёхквартирному дому, который можно было назвать коттеджем на четыре семьи.

– Вы будете жить на втором этаже. Квартира номер два. Если вас спросят, скажите, что сдал вам ее ефрейтор Ганс Моор. Сам же он уехал на Восточный фронт. Запомнили?

Вошли в подъезд и под светом тусклой лампы, горящей желтым светом, по деревянным скрипучим ступеням поднялись на второй этаж. Подошли к массивной двери, покрашенной тёмно-коричневой краской.

Прежде чем войти в квартиру, разведчик внимательно осмотрел дверь.

«Ага, проверяет заранее оставленные маяки, по которым можно понять, входил ли кто-то в квартиру без ведома хозяев или нет», – догадался я.

Через полминуты он удовлетворенно кивнул, открыл замок ключом, вошёл сам, после чего зажёг свет и пригласил войти.

Квартира оказалась двухкомнатной, с кухней и совмещённым санузлом. Никаких излишеств в ней не было, если не считать одного напольного торшера. В остальном – обычные шкафы, кровать, стулья, столы. Пузатая тумбочка в углу, блеклые обои с цветочками.

Я вошёл в большую комнату и, подойдя к окну, понял, о чем меня ранее предупреждал разведчик.

С противоположной стороны дома, метрах в двадцати, располагалась железная дорога. Точнее, первый путь этой самой дороги. Через десяток метров от первого был второй, потом третий, четвёртый… Всего я насчитал двенадцать путей. За ними стояли, приткнувшись друг к другу, длинные ангары и водонапорная башня. Левее, в километре от нас, над рельсовым полотном горбатился узкий, но длинный пешеходный железнодорожный мост. Конечно, при желании можно было пройти по нему, но я сомневался, что кому-то захочется подняться по лестнице на такую высоту, если есть возможность преодолеть железнодорожные пути без лишних физических нагрузок.

– Блин, да это прям станция Москва-Сортировочная какая-то! – расстроенно прошептал я.

– Собственно, об этом и предупреждал, – напомнил Живов.

– Было дело, – вздохнул я и, прислушавшись, добавил: – Но вообще-то не так уж и шумно, как вы сказали.

– Это пока, – отмахнулся тот и приоткрыл форточку, чтобы освежить застоявшийся воздух в квартире. – А вот как пойдут поезда да эшелоны, вот тогда вы и поймёте, что именно я имел в виду. – Он повернулся ко мне и продолжил: – И знаете что, запомните адрес: Гартенштрассе, восемь. Квартира номер двенадцать. Она находится по другую сторону от сквера, где мы с вами разговаривали. Коль почувствуете, что это жильё вам не подходит, милости прошу туда. Ключ лежит под половиком.

Закончив с этим вопросом, коллега поинтересовался моим финансовым положением. Узнав, что деньги у меня есть, посоветовал на улицу без нужды не выходить.

– Помните, мы не в СССР, а на территории противника. Но если вдруг по какой-то непонятной причине, которую я, признаться, сейчас даже придумать не могу, вам всё же нужно будет покинуть квартиру, то ни с кем ни в какие разговоры не вступайте. Конечно, чураться людей не стоит, но и дискуссию заводить не нужно. Ваш акцент выдаёт вас с головой. Так что будьте здесь, набирайтесь сил. И ждите меня. Надеюсь, при следующей нашей встрече я уже буду с вестями из Москвы.

Далее он сослался на то, что ему завтра на работу: «А ведь ещё нужно до дома добраться», попрощался и ушёл, оставив меня одного.

Влетевший в окно на яркий свет электролампы ночной мотылёк бездумно лупился в стеклянный плафон, со стороны рельсовых путей несло чем-то острым и горюче-смазочным, а сама «новая» квартира пахла самой что ни на есть старостью – истлевшими тряпками, треснувшими от возраста досками, выцветшей краской.

– Что ж, теперь можно смело констатировать, что я нашёл свою тихою гавань, в которой наконец смогу хорошенько выспаться и отдохнуть, – хмыкнул я, прикрыл окно и отправился готовиться ко сну.

Москва. Первое управление государственной безопасности НКВД СССР

Дело не терпело отлагательств, поэтому заместитель начальника европейского отдела, занимающегося «старой Европой», майор госбезопасности Олег Сергеевич Греков, решился разбудить своего руководителя.

В последние дни из-за неважно складывающихся дел на фронте разведчикам существенно прибавилось работы за рубежом. Генеральный штаб требовал добывать разведданные о перемещении резервов, состоянии промышленности, военного потенциала, мобилизационного потенциала стран Оси. В первую очередь руководство интересовала Германия, потому что именно она являлась инициатором и основным действующим лицом при нападении на СССР. Конечно, были и отделы, которые занимались тем же самым, но по другим странам, что состояли в союзнических отношениях с Гитлером: Румынии, Италии, Японии. Но сейчас подлежащий срочному обсуждению вопрос возник именно в Германии. Более того, в их столице – Берлине.

Там работал советский разведчик, который на протяжении нескольких лет успешно добывал и передавал важную и почти всегда достоверную информацию. И хотя к сверхсекретной и стратегической информации доступа у него не имелось, тем не менее данные от него были поистине бесценны.

И вот час назад этот агент неожиданно вышел на связь через резервную частоту, предназначенную для экстренных сообщений, и передал радиограмму.

После немедленной расшифровки и обработки текста стало ясно, что резидент попал в нетривиальную ситуацию.

Так как этот разведчик был непосредственно знаком с начальником Грекова – старшим майором госбезопасности Николаем Всеволодовичем Ставровским, и тот часто интересовался, как у Живова дела, заместитель решил сразу же доложить о необычной радиопередаче своему командиру.

Ставровский, работавший практически без отдыха, после всего трёх часов сна был хмур и недоброжелателен. Однако услышав, что дело срочное, немедленно принял своего заместителя.

– Никак не могу выспаться, – потёр хозяин кабинета ладонями своё лицо, стараясь прогнать остатки сна. Поудобнее устроился в кресле и, жестом предложив своему подчинённому присаживаться напротив, спросил: – Ну что у тебя там важного случилось в Берлине?

– Случилось, Николай Всеволодович. «Старец» вышел по запасному каналу.

– Вот как? В чём причина? Неужели он на грани провала?

– Вроде бы нет. Условный сигнал в шифровке отсутствует. Однако ситуация очень странная. И в первую очередь нас насторожил тон сообщения.

– И что же там такого необычного? Не будем тянуть время. Читайте, – сказал хозяин кабинета, решив перейти к делу.

Заместитель кивнул, открыл папку и зачитал текст.

«Старец – Центру.

Центр, срочно и безотлагательно требуется пояснение сложившейся ситуации. Только что со мной на контакт вышел одетый в форму немецкого офицера юноша. Он назвал себя Забабашкин Алексей Михайлович, который, как нам уже известно, имеет прозвище Забабаха. Этот юноша рассказал, что после боёв под городами Новск и Троекуровск, блуждая по лесам, попал в плен. По его словам, это произошло якобы только вчера. Он утверждает, что после пленения немцы решили вывезти его в город Ольденбург, что находится в Германии, однако самолёт до места назначения не долетел, потерпев крушение. Забабашкину удалось покинуть место катастрофы. Далее же начинается самое невероятное. Юноша надел форму ликвидированного им немецкого офицера вермахта, добрался до Берлина и вышел на меня. По словам Забабашкина, информацию обо мне он прочитал в валяющемся на земле архивном деле, что вывалилось из вагона, стоящего в железнодорожном депо города Новск.

У меня нет сомнения в том, что я получил как минимум три сердечных приступа, когда узнал об этом! Я нахожусь в замешательстве и неистовом раздражении, когда представляю, что личные дела законспирированных разведчиков валяются в столыпинских вагонах провинциального городка, который находится чёрт знает где! Забабашкин утверждает, что все архивы сгорели при немецкой бомбардировке, однако на всякий случай я настоятельно прошу, рекомендую и даже требую немедленно отправить туда нашу авиацию и уничтожить то место, где находились эти потерянные архивы и личные дела. В том числе и мои! Далее после удара авиации я прошу выслать туда разведгруппы. Пусть они проверят полученный результат, удостоверятся в том, что все документы уничтожены, а заодно поищут в болотах на линии Новск-Троекуровск лейтенанта госбезопасности Григория Воронцова. Тот уходил из окружения вместе с Забабашкиным и пропал. Возможно, если он жив и не попал в плен, то тоже может знать о судьбе архива и насчёт удивительного вояжа, который совершил подчинённый ему красноармеец.

Кроме этого, тот, кто называет себя Забабашкиным, просит узнать о судьбе своих командиров, бойцов и медперсонала, которые, угнав вражеский самолет с аэродрома близ Троекуровска, позавчера днём по московскому времени вылетели в сторону фронта.

Также прошу Центр разъяснить, как и каким образом мне продолжать взаимодействие с неожиданно появившимся красноармейцем. И стоит ли вообще такое взаимодействие продолжать, особенно учитывая то, что объект сложный и с подчинением у него не всё в порядке. Как, вероятно, и с головой. В процессе общения он неоднократно жаловался на головные боли вследствие многочисленных ранений и контузий, однако от лечения объект отказывается, желая незамедлительных действий по уничтожению любого противника, коего он, если я с ним не буду сотрудничать, собирается искать самостоятельно. Предполагаю, что у ребёнка полностью сломана психика и, вполне вероятно, он сошёл с ума. Прошу Центр подготовить инструкции касаемо уровня взаимодействия с объектом, поскольку в случае, если мальчик действительно является тем, за кого себя выдаёт (а в этом, в общем-то, у меня уже нет никаких сомнений), то как работать с человеком, который жаждет только одного – мести врагу, я не знаю. Более того, считаю это опасным для нашего дела.

С нетерпением ожидаю ваших пояснений, разъяснений и приказов.

Старец»

Стоит ли говорить, что, получив столь неожиданную и крайне необычную информацию, начальство впало в самый настоящий ступор, ибо то, что им сообщал проверенный годами и вполне надёжный агент, вообще ни в какие рамки не лезло!

После десятой попытки уместить в голове и хоть как-то систематизировать всю полученную информацию хозяин кабинета, придя к неутешительному выводу, спросил:

– Он пьян, что ль, был, когда нам это отправлял?

– Я тоже вначале так подумал, Николай Всеволодович. Но радист утверждает, что сообщение поступило чёткое и никаких лишних и ненужных пауз в передаче не было. Всё было как всегда.

– Работа под контролем?

– Вряд ли. Радист утверждает, что почерк его, да и, как я уже говорил, условного знака Старец не передал.

– Тогда что он мелет?! Как там у него мог оказаться Призрак, которого боится вся немецкая группа армий «Север»? Ты можешь мне на это ответить?

– Пока нет. Но я уже начал работать в данном направлении и для начала связался со штабами Ленинградского фронта. Как оказалось, действительно позавчера во второй половине дня на поле, находящемся возле посёлка Будогощь, приземлился немецкий самолёт. В нём оказались раненые красноармейцы, медицинский персонал и бывшие военнопленные. Как и указано в телеграмме, эти люди, уничтожив охрану аэродрома, захватили самолёт и перелетели линию фронта. Что самое интересное, всю охрану уничтожил и прикрывал отлёт именно красноармеец Забабашкин.

Хозяин кабинета от таких слов аж крякнул.

– Это же получается, этот боец одной рукой уничтожает аэродром, а когда немцы там заканчиваются, спешит в Берлин?

– Согласен! Очень странная ситуация. Я приказал всех, кто прилетел в самолёте, срочно эвакуировать в Москву. Думаю, часов через пять-шесть мы сможем переговорить с командирами той дивизии и узнать из первых уст о том, что произошло. Кроме этого, я дал приказание организовать разведку в области указанных в телеграмме городов с целью взять языка и узнать об архивах, что хранились на той станции. Если это правда и секретные документы там действительно были, то необходимо узнать, как именно они там оказались и кто и куда их хотел вывести.

– Полностью тебя поддерживаю, Олег Сергеевич. Это нужно первостепенно выяснить. Вполне возможно, кто-то, зная о немецком наступлении, их специально туда пригнал.

– Кто бы это ни был, он сидит очень высоко.

– Вот и ищи, только аккуратно. Меня очень заботит, что личные дела, или, скорее всего, копии, оказались вне наших стен. Они же у нас находятся под строжайшим контролем. Значит, кто-то когда-то сумел получить допуск и сделать те самые копии. А раз так, то это ЧП! Надо срочно начать поиск утечки, но повторяю: аккуратно. Если это не какая-то нелепая случайность, в которую сложно поверить, а работа действующего вражеского агента, мы не должны его спугнуть!

– Будет сделано, Николай Всеволодович. Сегодня же разработаю план мероприятий и представлю вам. А пока давайте решим с этим непонятно как добравшимся до Германии Забабашкиным. Судя по информации о юноше, которая у нас есть, он отличный снайпер.

– Думаю, об этом рано говорить, – отмахнулся хозяин кабинета. – Пусть вначале Старец проверит этого человека ещё раз. Пред тем как вообще размышлять насчёт данного субъекта, нужно удостовериться, что он является именно тем, за кого себя выдаёт. Уж больно история неправдоподобная и шита белыми нитками.

Глава 4
Тихая ночь

Вот всё-таки упрямый у меня характер. Да и слишком мнительным я родился. За что судьба нет-нет да и наказывает меня, обрекая на страдания и муки. Мук, к счастью, именно сейчас я особо не испытывал, раны более-менее затянулись, а вот страданий было хоть отбавляй.

Когда разведчик ушёл, я быстро ополоснулся под холодным душем, благо вода имелась, и тут же упал на кровать, забывшись беспросветным сном. Я думал, что просплю целую вечность, таким уставшим был.

Однако, к своему неудовольствию и раздражению, проснулся я через два часа тридцать минут. Дом шатало. Причём шатался не только пол, но и стены и потолок вместе с люстрой. Всё ходило ходуном, а в ушах стоял противный звон и грохот, который буквально разрывал мозг.

«Тутух-тутух!» «Тутух-тутух!» – слышалось по всей квартире.

Экстренное закрывание окон ситуацию совершенно не изменило и никак не помогло. Я чувствовал и слышал каждый вагон, что тащил за собой проходящий мимо дома паровоз. А чтобы, вероятно, мне жизнь мёдом не казалась вовсе, явно весёлый машинист ещё и паровой гудок врубил. Нет, я, конечно, понимаю, что это весело. Но весело это всем, кто бодрствует по ночам, а не кто после перелёта и трудовых будней хочет хоть немного поспать.

Одним словом, проезжающие тридцать два вагона заставили меня тридцать три раза (плюс дополнительный раз за паровоз) пожалеть, что я отказался от предлагаемой разведчиком квартиры его жены.

Лёг на кровать, закрыл глаза и постарался, выкинув всё из головы, как можно скорее заснуть. Однако так просто сделать это не удавалось. Мне всё время казалось, что сейчас опять всё в одночасье затрясётся и придёт…

«Тутух-тутух!» «Тутух-тутух!» – за окном раздались предвестники приближающегося гама.

– Да вы охренели, что ль, совсем?! – зло прорычал я, вспоминая прописную истину, что паровозы надо давить, пока они ещё чайники.

Смешная истина. Однако суровая реальность была совершенно противоположной и не смешной.

Тихая гавань оказалась ни разу не тихой. Жалобно дребезжали окна, надсадно хрипели половицы, провожая утробным гулом каждую колёсную пару, однако моё прибежище стояло наперекор рельсово-паровозной угрозе. Я помимо воли проникся мастерством неизвестного строителя, который смог возвести такую вот крепость, да ещё и замаскировав её под жилой дом.

Единственное, что порадовало, – паровоз, ведущий состав из сорока одного вагона, на этот раз гудок не врубил.

Но мне было уже неважно. Своим проездом этот чайник-переросток отбил у меня всю охоту спать. Я лежал с полуоткрытыми глазами и, прислушиваясь, думал: «Кажется мне, что приближается новый состав, или нет?»

Так продолжалось минут десять. Как ни старался я уснуть, у меня не получалось. Сон банально не шёл. А тут как раз и ещё один состав таки начал прохождение мимо моего дома, где некоторые из последних сил пытались-таки уснуть, но не удалось.

«Ту-ту!» – словно бы на прощание прогудел гудок уходящего источника шума.

А я в ответ зарычал, глядя в потолок и спрашивая небеса:

– Тут ночной тариф, что ль, в два раза дешевле на перевозки? Какого хрена они разъездились?! Словно с цепи сорвались! Что тут происходит?!

На самом деле я, конечно, мог предположить, почему именно ночью происходит столь интенсивное движение. И на самом деле ответ на этот вопрос был довольно прост: поезда двигались ночью для маскировки. И тут дело не только в налётах английской авиации, а, вероятно, в первую очередь в секретности. Ведь шпионам и разведчикам противоборствующей стороны отследить, куда, в каких объёмах и какие грузы проходят, в тёмное время суток было куда сложнее, нежели в светлое.

«Но чёрт возьми! Почему все проклятые грузы проклятого Третьего рейха должны проходить мимо квартиры, где сплю я?! Других железнодорожных путей в этом рейхе уже нет?! – негодовал, наблюдая, как по второму пути движется очередной состав. Правда, двигался он не с запада на восток, как предыдущие, а в противоположную сторонку – с востока на запад.

Однако лично мне от этого не было ни тепло, ни холодно. Что так будут шуметь, что так. И даже от факта, что данный эшелон, в отличие от предыдущих грузовых поездов, проходил на десять метров дальше от моего дома, шума от него было никак не меньше.

«Беруши, беруши и ещё раз беруши!» – закрывая голову подушками, повторял себе я.

«Ах, кабы не война, а мирное время, то можно было бы запатентовать данное сверхнеобходимое изобретение, – размышлял, стараясь думать о чём угодно, только не о «тутух-тутух». – Запатентовать и после жить припеваючи на доходы от продаж. А что беруши будут пользоваться спросом в этом времени, сомнений нет никаких. Я уже знаю как минимум одно место на карте мира, где этот девайс не просто нужен, а крайне необходим!»

Однако мои прогрессорские идеи в данный момент были ни к чему. В мире бушевала война, и сейчас совсем не до…

«Ту-ту!» – поздоровался со мной очередной приближающийся состав.

– Да пошёл ты на хрен! – ответил я ему взаимностью.

А в довершение ко всему пожелал стальной машине побыстрее попасть под бомбёжку союзников.

«Ну а что, не счастливого же пути желать врагу?!»

Не успел об этом подумать, как услышал приближение ещё одного паровоза.

«Да вы, ёлки-палки, издеваетесь! – уже устало подумал я и от бессилия и злобы встал с кровати. – Что вы там возите-то хоть? – спросил себя и, подойдя к окну, сфокусировал зрение на приближающемся составе. – Уголь».

Двадцать открытых вагонов с чёрным углём проследовали с востока на запад.

В этот момент я уже понял, что уснуть не удастся. Поставил стул к окну, предварительно налив себе в стакан воды, и принялся рассматривать открывающийся из окна пейзаж да считать проходящие поезда и вагоны.

Делал я это не с какой-то разведывательной целью, а от нечего делать. Да и смысла считать эти вагоны, коль они ездят туда-сюда, тоже не было. Просто убивал время до рассвета, надеясь, что поутру оживлённый трафик спадёт и я сумею выкроить время на отдых.

Мой блуждающий взгляд рассеянно выдёргивал из темноты детали окружающего быта.

Вон под водонапорной башней стоит на заправке маневровый паровоз. Эта мелочь, наверное, ждала, пока старшие братья разъедутся, после чего начинала с глухим посвистыванием пихать в горку теплушки и полуоткрытые платформы. Тоже шумела профессионально, чтобы целенаправленно не дать товарищу Забабашкину хотя бы подремать минуток десять.

Вон курят два сотрудника железнодорожного узла, наверное, стрелочники или обходчики. Остановились у фонарного столба с прибитой жестяной табличкой Rauchen Verboten¹ и попыхивают себе огонёчками: один, постарше и лысоватый – трубкой, второй, помоложе и с щегольскими усиками – папиросой.

Вон вальяжно лежит на крыше сторожки упитанный рыжий котяра с драным хвостом и, судя по всему, дрыхнет, как сурок. Однозначно прошёл какой-то углублённый специальный курс по непрерывному сну в экстремальных условиях по методикам тибетских монахов или ещё какого ОСНАЗа², поскольку реагировал только на гудки – раздражённо поворачивал в сторону нарушителя богатырского сна ухо, морщился и продолжал сопеть.

Составы проезжали почти регулярно. Каждые минут пятнадцать-двадцать какой-нибудь поезд обязательно появлялся на горизонте. Везли в основном либо уголь, либо цистерны с бензином и мазутом. Впрочем, иногда проходили составы, которые состояли из закрытых транспортных вагонов. Что было внутри тех вагонов, я не знал и как ни старался рассмотреть – это не удавалось.

Где-то через час довольно плотного трафика появился состав, который шёл очень медленно по дальнему от меня пути. Меня это заинтересовало, ведь все ранее проходящие поезда двигались с более высокой скоростью.

Когда тянущий вагоны паровоз стал приближаться к замеченному мной ранее пешеходному путепроводу, то начал замедляться и в конце концов остановился прямо под эстакадой. Двери первого и последнего вагонов открылись, и оттуда выбежало по десятку солдат, которые цепью рассредоточились вдоль состава.

Разумеется, после этого мой интерес к данному составу вырос ещё больше, и я сфокусировал зрение… Картина, открывшаяся мне, оказалась поистине ужасной. Двадцать пять крытых деревянных вагонов, что тянул паровоз, были с окнами, а точнее сказать, с окошками, причём зарешеченными. Заглянув в эти окна, я увидел плотно стоящих внутри каждого вагона людей, одетых в полосатую форму заключённых.

«Конечно, вряд ли их в лагерь смерти этапируют, – размышлял я, закипая от злости на врага. – Если бы хотели уничтожить, то не нужно было бы везти в Германию. Значит, всех заключенных решили сделать безвольными рабами. Но это никак не оправдывает немчуру и ни в коей мере не снимает с них ни капли ответственности за все преступления, которые будут, были и есть в отношении военнопленных и не только. Отныне эти бедные люди обречены на беспрекословное повиновение своим хозяевам. А за любое непослушание их будут ждать боль, пытки и смерть. И это ужасно!»

Разумеется, представив себе всё то, через что военнопленным придётся пройти, я, не думая ни секунды, решил, что не могу оставаться в стороне.

Быстрыми движениями надевая немецкую форму, я старался мыслить логически, анализируя возможные последствия, что меня ждут после проведения операции.

Во-первых, я не исключал возможность получить шальную пулю и погибнуть. А всё потому, что атаковать охрану поезда я не мог из своей квартиры. Конечно не мог, потому что своими действиями я бы непременно подставил разведчика, а его жизнью я рисковать точно права не имел. Следовательно, для начала мне нужно было переместиться куда-нибудь подальше от места проживания. И водонапорная башня, что находилась от нас на противоположной стороне железной дороги, подходила в этом вопросе как ничто другое. Второй проблемой был сам факт того, что ночую я фактически в месте проведения операции. Нет сомнения, что после боя мне придётся отсюда уходить. Район тут из-за близости к железной дороге пустой, жилых домов практически нет, а если и есть, то, судя по свету, что зажёгся вечером в окнах, множество квартир не заселены. Поэтому хотя я был уверен, что не оставлю след, который сможет навести сыщиков на эту квартиру, всё равно воевать там, где ты живёшь, – очень опасная затея.

Ну а третья проблема, которая обязательно появится после успешного завершения операции, была, как бы странно ни звучало, этическая, что, по сути, являлось очередным нонсенсом. И суть этой дилеммы зиждилась на том, что, освобождая заключённых, я тем самым вольно или невольно обрекал некоторых из них на поимку, наказание за побег, а быть может, даже и на смерть.

С первой и второй проблемами я собирался справиться довольно легко – достаточно начать операцию как можно дальше от квартиры и больше сюда никогда не приходить. А вот от третьей проблемы так просто отмахнуться не получалось. И всё дело в том, что я не мог так сразу ответить себе на вопрос: имею ли я право своими действиями подвергать людей риску или нет?

«Сейчас они живы. А вот после того, как убегут и их будут ловить с собаками и автоматами, все ли из них выживут?»

Вопрос был сложный. Однако вскоре я пришёл к выводу, что в той ситуации, которая произойдёт при успехе операции по освобождению, каждый из военнопленных сам сможет выбрать свой путь. Получится так, что я дам людям возможность, шанс выжить и избежать той участи, что им приготовлена.

«Кто захочет быть на свободе и рискнуть, тот убежит и попробует выжить. Кто не захочет, тот останется в вагоне и примет свою судьбу, какой бы она ни была».

Закрыл дверь на ключ, вышел на улицу и быстрым шагом прошёл в сторону моста.

Не доходя до него около семидесяти метров, остановился в кустарнике и хотел начать переодеваться в боевое снаряжение русского воина времён Кутузова, но остановился: «Фигня какая-то! Как можно применять международное право к тем, кто это самое международное право не соблюдает и соблюдать не собирается?»

Мысль была, с одной стороны, здравой, но с другой – билась прописной истиной: если преступник совершает преступление, то это не значит, что и тебе нужно тоже совершать преступление. С этим было трудно поспорить, хотя поговорку «клин вышибают клином» никто не отменял.

В общем, на сей раз тоже решил действовать по правилам, правда, ссылаясь на нехватку времени, штаны надевать не стал.

Накинул китель поверх формы, вместо фуражки нахлобучил лохматую чёрную шапку и взял в обе руки по пистолету.

Всё, к бою я был готов.

А бой, нужно сказать, предстоял весьма сложный. В любой другой ситуации я во что бы то ни стало постарался бы от такого контакта с противником уклониться, уж больно силы и средства были не равны. Одно дело бить врага с расстояния в два километра, а другое дело – близкий контакт. Ближний бой – страшный бой. Любая оплошность, любая случайность, и тело ловит пулю или осколок.

Но выбора у меня не было. Я не мог допустить, чтобы эшелон с военнопленными проследовал дальше. Я должен дать попавшим в беду людям шанс на спасение.

Глава 5
Без вариантов

Охрана поезда стояла ко мне кто лицом, кто спиной. Было очевидно, что они что-то или кого-то ждут. Скорее всего, к поезду должны будут приехать машины, которые либо ещё привезут заключённых, либо заберут. Я не представлял, в чём именно причина задержки, но точно знал, что медлить нельзя.

Так как снайперской позиции у меня не было, как не было винтовки и спасительного расстояния в полтора-два километра, пришлось действовать тем, что есть, причём немедленно, не дожидаясь других солдат, которые непременно прибудут с ожидаемым конвоем.

Что же касается самой атаки, то мне прямо сейчас необходимо было решить, как и откуда лучше начинать вести огонь по врагу. Вариантов у меня имелось достаточно много. Я мог начать атаку со стороны паровоза. И, уничтожив первыми охранников в начале состава, перемещаясь вдоль поезда, уничтожать всех остальных. Кроме этого варианта, я мог начать атаку с диаметрально противоположной стороны – от последнего вагона, с конца поезда. Также я мог атаковать поезд не с земли, а с моста. А ещё мог проводить операцию со стороны складов и водонапорной башни. Правда, в последнем варианте плана нашлись существенные изъяны. Ведь склады и водонапорная башня располагались на противоположной от меня стороне. К тому же вагоны поезда закрывали бы силуэты охранников, и мне вначале пришлось бы стрелять им по ногам. А что касается моста, то, в общем-то, точка была неплохая. Однако слишком уязвимая. Забравшись туда, я буду виден со всех сторон. И нет сомнения в том, что солдаты противника, наблюдая за вспышками огня, меня очень быстро заметят. После чего сосредоточат оружейный огонь по мне с разных дистанций и разных сторон. А дотянуться сразу до всех у меня вряд ли получится.

Одним словом, хотя вариантов имелось множество, каждый из них в той или иной степени был опасен для меня. Нет сомнения, что в первые секунды боя я успею уничтожить многих фашистов, но вот дело в том, что не смогу их убить всех. Те, кто выживет, в свою очередь, с большой долей вероятности ответным огнём вполне смогут убить меня, ведь расстояние между нами будет крайне мало.

Да и время неумолимо исчезало. Поэтому я не мог провести более тщательное планирование операции и выбрать тот план, который станет самым эффективным. А потому выбрал единственно верный в данной ситуации вариант, решив свести все планы воедино и последовательно реализовать их.

Пробравшись через кусты, растущие параллельно путям, оказался на выбранной точке, которая находилась приблизительно напротив середины состава. Именно отсюда я собирался начинать проведение операции по освобождению пленных людей.

Прикинул, чтобы количество немцев слева соответствовало количеству немцев справа, вытянул руки вперёд и, целясь в тех солдат, что были передо мной, правда, на расстоянии чуть более ста метров, открыл огонь, что называется, дуплетом. Я одновременно нажал на спуск обоих пистолетов, и две пули полетели в цели. Они ещё не успели поразить первых охранников, а я уже развел руки чуть в сторону – одну левее, а другую правее. Вновь нажал на спусковой крючок, и вновь две пули ушли в сторону врага. Прошло не более секунды, а я, разведя руки ещё, опять произвёл двойной выстрел. Приблизительно в это время первые охранники начали замертво падать на рельсы. А те, кто пока ещё был жив, услышали звуки стрельбы и, толком не понимая, что происходит, повернулись в мою сторону, вскидывая винтовки.

Я выстрелил ещё раз и тут же, упав на землю, пополз вправо относительно стоящего поезда, стараясь уйти с точки стрельбы как можно быстрее. В этот момент первые ответные пули стали впиваться в землю позади меня. Так как место, откуда я начал атаку, было не освещено фонарями, а демаскирующий позицию огонь я вести перестал, солдаты противника стреляли наобум.

Я же, удостоверившись, что сумел отползти с линии огня, привстал и побежал параллельно первому пути, после чего по дуге обошёл поезд, оказавшись у последнего вагона.

На первом этапе атаки мной было уничтожено восемь гитлеровцев, что находились посредине поезда. Теперь же я стал зачищать тех, кто стоял в конце.

«Бах!» «Бах!» «Бах!» – три выстрела дуплетом, и шесть солдат противника, не ожидавших нападения с этой стороны, были мгновенно мной ликвидированы. Их тела только-только соприкоснулись с землёй, а я уже побежал за склады, что стояли сразу за путями.

Ускорившись, оббежал их и, перезарядив на ходу обоймы, приблизился к началу состава. Не сбавляя скорости, забежал по лестнице на пешеходный мост и первым делом выстрелил в машиниста и кочегара паровоза, которые, как мне показалось, увидев, что вокруг происходит что-то нехорошее, начали было поддавать угля в топку, явно решив уехать. И они, собственно, уехали. Правда, не туда, куда собирались, а в менее гостеприимное место, находящееся существенно ниже уровня моря – в геенну огненную.

Ну а я, лёжа на мосту, быстро справился с теми противниками, кто до этого момента был ещё жив. Два офицера и шесть солдат, крутя головами, не понимали, что происходит, куда-то стреляли, что-то кричали и, казалось, за криками не слышали друг друга. Поэтому, получив положенную порцию свинца, они умерли быстро и без каких-либо проблем.

Помня свои правила всегда контролировать подстреленную нечисть, выстрелил ещё по разу по тем, кто лежал ближе ко мне и до кого пули пистолетов смогли дотянуться.

Отстреляв очередные обоймы, вытащил из ранца патроны, перезарядил запасные магазины, потом те, что в пистолетах, и, постоянно напоминая себе, что время сейчас очень ограниченный ресурс, побежал к поезду.

Паровоз пыхтел, обволакиваясь дымом, а я, взяв у одного из лежащих на путях охранников винтовку, стал прикладом сбивать замки с дверей вагонов.

Когда я распахивал двери, то стоящие люди, вместо того чтобы сразу же выбегать на улицу, наоборот, втягивались к противоположной стене, с ужасом смотря на меня. Тот нюанс, что мой силуэт в полутьме толком им был не виден, очевидно, создавал дополнительную нервозность в и без того напряжённой обстановке. Ведь они слышали беспорядочную стрельбу, идущую со всех сторон, но не понимали, что происходит. Сомневаюсь, что эти уставшие и измученные люди рассчитывали получить спасение здесь, в двух шагах от Берлина. Напротив, скорее всего, почти все они давно были сломлены избиениями, унижениями, пытками, голодом и, потеряв надежду на избавление, полностью смирились со своей незавидной участью.

А тут стрельба и двери открывает какой-то мужик в высокой лохматой шапке – понятно, что они находились, мягко говоря, в растерянности.

И я, несмотря на то что сам чуть не падал от усталости и не спадающего нервного напряжения, всеми силами старался им помочь. Я говорил им, что они свободны, говорил, чтобы они убегали, и двигался дальше. Пленным, вероятно, было очень тяжело поверить в столь неожиданное освобождение, на которое они никак не могли рассчитывать, и они с опаской вначале выглядывали из-за распахнутых дверей, смотрели, как я открываю другие вагоны, затем видели замертво валяющихся на земле солдат противника и только после этого неуверенно спрыгивали вниз.

Ко мне подбежали два каких-то военнопленных, которые оказались не русскими, а, вероятно, французами. Они быстро что-то лепетали на своём языке, явно благодаря, и похлопывали по плечу. Толком не зная их языка, жестами и помесью французских, английских и русских слов показал, что мне нужна помощь. К счастью, уже через пять секунд они поняли это и, взяв винтовки у других не совсем живых немцев, принялись также сбивать замки на дверях, освобождая узников.

В течение пяти минут открыв все вагоны, я и мои добровольные помощники были удивлены, какое количество людей мы освободили.

В голове мелькнула мысль, что по факту у меня сейчас может получиться собрать как минимум пару рот, а то и полк.

Но как только я об этом подумал, вся стоящая на путях толпа побежала кто куда.

И я тоже побежал. Сейчас меня интересовало совсем другое – мне нужно было быстро упаковать всё в ранец и валить отсюда как можно дальше.

Пока мчался, размышлял над вопросом: хорошо это, что я сейчас не успел собрать отряд, или плохо?

С одной стороны – плохо, потому что вооруженная тысяча человек могла устроить весёлую жизнь в центре Третьего рейха. А с другой – хорошо. Во-первых, у нас бы не было вооружения, кроме того, что мы забрали бы как трофеи с ликвидированных мной охранников. А пока необходимое для всех вооружение добудешь, много жизней будет положено. А во-вторых, столь крупное, но не слаженное военизированное соединение, вступив в бой с регулярной армией, скорее всего, сразу же потерпит поражение. Кроме этого, у отряда не будет ни снабжения, ни оружия, ни боезапаса. Не будет тяжёлой техники, танков, авиации и тому подобного. Да что я говорю, даже разведки не будет, а значит, оперативной информации. Конечно, столь крупными силами при сопутствующей удаче вполне можно было бы, скажем, захватить какой-нибудь город и, устроив там оборону, сотворить что-то типа Новска-2. Но стоило ли так делать, понимая, что все, кто будет сражаться, обречены на смерть? Это большой вопрос.

Как бы то ни было, случилось то, что случилось. Военнопленные разбежались кто куда, и я, возможно к лучшему, остался сам по себе.

С чувством выполненного долга нашёл кусты, в которых переодевался, вернув себе прежний вид немецкого офицера на лечении. Накинул на плечи ранец, проверил лежащие на своих местах пистолеты и, молясь, чтобы сбежавшие военнопленные со мной не расправились, как с проклятой немчурой, неустанно мониторя обстановку вокруг, перейдя на бег, стал удаляться от места операции. Бег, бег и ещё раз бег на текущий момент был моим ангелом хранителем и спасением.

Вот только возникал очередной вопрос: куда мне бежать? После того, что я совершил, стало очевидно, что ночевать в съёмной квартире, из которой виден освобождённый эшелон, было верхом безрассудства. Я жизнь свою всё же ценил, а потому пришёл к выводу, что ночевать мне лучше в квартире жены разведчика, что он предлагал мне ранее. Адрес жилища помнил, теперь мне осталось только туда добраться. Продвигаясь между деревьями и кустами до соседнего городка, позади себя я вскоре начал слышать беспорядочную стрельбу, к которой вскоре добавился лай собак.

И я не останавливался, а бежал, бежал и бежал.

Мне повезло. В Эльстале тревога пока не была объявлена. Стараясь не привлекать внимания и обходя освещённые места, довольно быстро добрался до известного сквера, в котором мы сидели и беседовали с резидентом.

Поиск нужного адреса в небольшом городке долгое время не занял, тем более что разведчик сказал, что жильё расположено недалеко от места, где я находился сейчас.

Найдя ключ под ковриком, зашёл в квартиру, закрыл за собой дверь, быстро проверил все комнаты трёхкомнатной квартиры и, поняв, что нахожусь один и в безопасности, упал на первую попавшуюся кровать, после чего мгновенно уснул. Очередной долгий и безумный день подошёл к концу.

Глава 6
Выяснение обстоятельств

Проснулся от того, что услышал стук в дверь. Встал с кровати, взял пистолет и, стараясь как можно тише ступать, шагнул в прихожую. В этот момент половая доска под ногами предательски скрипнула. Звук был хоть и негромкий, но всё же отчётливый.

– Это я, господин обер-лейтенант, – тут же произнёс голос за дверью.

Вроде бы он принадлежал Живову, но я на всякий случай решил подстраховаться, задав пару контрольных вопросов.

– Где мы с вами встретились?

– В сквере.

– А зачем вы сюда пришли? Чья это квартира?

– Жены моей, – уже немного с раздражением ответил тот. – Я один. Да открывайте скорее, на улице небезопасно.

Не опуская оружия, я резко распахнул дверь и отскочил за угол коридора, чтобы в случае стрельбы укрыться за стеной, вот только никто стрелять в меня не собирался. Разведчик вошёл в квартиру, повернул ключ в замочной скважине и быстрым шагом проследовал в самую большую комнату.

– У вас тут никого нет? – спросил он, оглядываясь.

Меня вопрос удивил.

– А кого вам надо?

Антон Фёдорович посмотрел в окно и негромко произнёс:

– Да тут проблема одна случилась. И сейчас вокруг стало небезопасно.

– Что за проблема? Серьёзная? – напрягся я.

– Более чем. К Берлину стянуты не только дополнительные силы полиции правопорядка, но и военные подразделения. Криминальная полиция носом землю роет. Ходить по улицам стало крайне небезопасно, и всё из-за французского сопротивления, – посетовал он, присел на диван и с явным раздражением хлопнул себя ладонью по ноге. – Уж больно не вовремя они активизировались и стали проводить свои акции.

– Диверсии? – уточнил я, присаживаясь рядом.

– Можно и так сказать! Их неожиданное появление наводит совершенно не нужную нам суету. Однако следует отдать им должное – действуют дерзко, с задором и изобретательностью. Показывают всему миру, что они не сломлены. Не чураются при этом причинять врагу ущерб, надевая форму прошлых лет, тем самым открыто заявляя о преемственности поколений! Каково?! А?! Есть чему у них поучиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Курение запрещено (нем.).

Вернуться

2

Отряд особого назначения.

Вернуться