Сергей Георгиевич
Из жизни крестьянина. 1914-1943 гг.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Автор, Родионов Сергей Георгиевич (1907–1980 гг.), родился в крестьянской многодетной семье, потомок переселенцев. В 1844 г. Родионов Павел Антонович, предположительно из-под Калуги, приехал в д. Хохлы, теперь Курганской области Шумихинского района. Кузьма Павлович, дедушка мальчика Серёжи, научил его читать, т. к. в школу тот не ходил. Учился читать он на Евангелие, позже читал письма по просьбе односельчан, ещё позже – газеты. Главной особенностью автора, на мой взгляд, является то, что язык он постигал, в основном, устный. Школьных книг, художественных книг он не читал. Этим объясняется безграмотность предложенного читателю текста. При наборе текста выполняли редактирование минимальным образом. Расставили знаки препинания, которых в оригинале нет совсем. Весь текст набран так (орфография), как он написан автором. Правка орфографии выполнена только в тех случаях, если она не изменяет звучание. Исправлены окончания, исправлено написание суффиксов (например, два «н» вместо одного в прилагательном и пр.). Но даже окончания не исправлены в тех случаях, когда «авторское окончание» редактору показалось интересным. Во всех случаях оставлены без правки несогласованные падежи, несогласованные множественное и единственное число существительного и глагола. Потому что это не ошибка в тексте, а так автор рассказывает.

Зачем это сделано. Чтобы оставить максимальное количество информации об авторе, о времени, об устной речи. Автор, мой отец, многие эпизоды, почти все, рассказывал нам, детям. Почти всё это мы слышали раньше. Но в рукописном тексте мы с удивлением обнаружили «ишли» вместо «шли». Но интересно, что в устной речи мы этого не слышали, не замечали, что он произносит «ишли». Точно так же у автора в тексте везде «но» вместо ожидаемого «ну», в устной речи эта замена также не слышна.

Вот некоторые слова, как их писал автор, наиболее частые или занимательные: тубаретки, отрода (отроду), сли́пит (сле́пит, лепить), пóльты, кошок (кошек), желел (жалел), чигун (чугун), замешона, гувнами, табунами птиц, яйц (яиц), заяца (зайца), зайцов, с обоих сторон, стареньку (старенькую), хочем, оне (они), можеть, осердился.

Выражаем благодарность за содействие в издании Татьяне Ильиничне Абрамовой, Ирине Георгиевне Перовой, Ольге Борисовне Мезенцевой.

Родионов С. С.

Родионов С.Г. пишет свою книгу

КНИГА 1

ЖИЗНЬ В ДЕТСТВЕ¹

Вот сегодня мне 60 лет². Я всё ещё благодарю своих родителей, хотя их давно уже нет в живых, за то, что они дали мне жизнь и сохранили мне здоровье.

И сохранилось в моей памяти с возраста семи лет. Вот я попробую описать с 1914 года всё, что я пережил вместе со своей семьёй и товарищами. И только факты, правду.

В семье отца, матери, трёх, а потом четырёх братьев и одной сестры, в деревянной избе размером три с половиной метра на четыре метра – три маленьких окна и русская печь, божница³ в углу с иконами и никакой мебели, кроме стола, скамейки, и две тубаретки. Были сенцы из самана четыре на четыре метра. Там стояла деревянная кровать и вся одежда и постель была в сенцах, и там же на пол ставили самовар, кипятили чай. Зимой кран самовара обёртывали тряпкой, чтобы не замёрз. А вечером приносили всю постель из сеней в избу. Стол ставили в куть, и стелили постель от порога до переднего угла.

Но спать нам неохота. Мы усаживались вокруг стола и лепили из бумаги разные баночки (круглые) сделанным клейстером из ржаной муки: кто лучше слипит. А утром мать нас будила: старших двух братьев. Мы ей помогали, что она, всё делали: стряпали шаньги сметанные, картовные⁴, сырные, конопляные, из кулаги, из маку стряпали. Блины мы с братом тоже стряпали по очереди.

А маме трудно всех досыта накормить. Правда, мы досыта не ели, а установили норму 12 блинов: взяли пример со старшего брата. А нам не хватало. А младше меня, брат Фёдор, помногу ел. Так вот, он сначала ест лепёшки, рассчитывает на 12 блинов. Начнёт есть, съест 12 блинов и опять ест лепёшки. А облизывать чашки, миски из-под картошки и другие: то была установлена очередь, кому сегодня облизывать.

А рядом с нами жил богатый мужик Рубцов К. А. У него было две дочери и два сына. Один из них – мне ровесник. Я часто у них бывал, все видел, что они делают, что кушают. А по другую сторону жил бедный, Володя, кузнец. У него была кузница в огороде. Я тоже часто был у него в кузнице и видел, как он работает и как кушает. И думал, почему этот кузнец так много работает, а кушает плохо, а богач мало работает, а кушает хорошо.

Как-то мать, старушка Марья, забежала к нам второпях, спросила мать: «Дарьюшка, пусть ребята насморкают мне вот в эту тряпочку. Стюрка сожгла руку, надо помазать скорее». А мать, шутя: «Ты почему к нам? А вон ишла бы к Евленье, у неё тоже пять девок». А Марья: «Там дольше, а мне надо, чтобы были тёплые». А брат Иосиф: «Бабушка, ты возьми нашего Федьку, пусть он у вас поживёт, и вам, когда надо, сколько надо, у него хватит». Ох, наш Федька осердился: «Никуда я не пойду!»

А отец наш работал стрелочником на ж. д. разъезде, а жил в Хохлах, и ходил пешком на разъезд 3,5 км. Получал 21 р. и 3 руб. квартирных. Среди зимы мы с братом ездили на лошади за ним на разъезд, заходили в дежурную и там возле печки сидели. Там сидел человек и всё что-то читал на бумажной ленте, и что-то трещало, а потом он говорит своим стрелочникам: «Идите». Они встают и идут в свои будки: это метров 400. И мы идём со своим отцом. Мороз, столбы гудят, ветер воет, но отец открывает семафор, переводит стрелку и поезд проходит. Отец переводит опять стрелку, и мы опять идём к дежурному в разъезд. Так за смену, 12 час, бывает от 10 до 14 раз, а потом отец сдал дежурство, мы все трое едем в Хохлы.

Надоело ходить отцу, он решил сложить из пластов (дёрна) избу себе на отчуждение ж. д. Не прожил года, и – столб телеграфный ставят прямо в барак. И мы уехали опять в Хохлы жить.

Однажды отец говорит: «Вот что, сыны! Вас четверо, большаку 10 лет отрода, а у нас одна лошадь. Что вам дома делать? Ты, Серёжа, иди к дедушке Кузьме, живи у него, помогай ему работать по хозяйству».

В это время крестьяне жили спокойно, оне не чувствовали, что идёт война. Один в деревне держал пчёл, жил с ними всё лето в поле. Один в деревне имел у себя сад: рябина, черёмуха, сирень. Все сеяли пшеницу, рожь, овёс, лён. Осенью убирали, молотили, мяли лён. Это самая большая работа, ведь каждый старался, как лучше накормить людей, которые у него молотят хлеб или мнут лён. Вот и готовили до 30 разных блюд в один день. А всего могли готовить до 105 блюд и почти из своего: капуста, морковь, брюква, ягоды всякие, сусло, кулага, пироги, шаньги, каши, парёнки.⁵

А осенью начинают ездить по деревне, продают рамы к окнам и сами стеклили окна. Ходили пешие. Собирали, покупали свиную щетину. Ходили коновалы, вылаживали⁶ скот. Приезжали из России⁷ люди, специалисты. Выделывали овчинные кожи. Шили шубы, пóльты (саки), катали валенки (пимы). Ходили по домам. А весной продавали белую глину, точили ножи, пилы. Продавали ситец, платки. Да ещё собирали кошок, собак, ездили по деревне. За это платили глиняной посудой и деньгами.

А тут приехали беженцы из Гродно и привезли с собой пилы поперечные и продольные. И стали наниматься пилить дрова и тёс (доски) и в 1-е начали гнать дёготь из берёзового корья, чтобы мазать колеса телеги.

Я ушёл жить к деду и бабе. Дед желел меня, но в школу не отдал, сказал «Я буду тебя учить дома сам». Так и сделал. Купил мне букварь, и я за две недели прочитал букварь с начала до конца, а за зиму научился писать буквы и слога. А читал я уже хорошо, и бабушка стала меня заставлять читать «Евангель» для её и других женщин, а за это давали мне 2–3 копейки. И учили меня читать молитвы, и за это тоже бабушка платила. И я так привык, и полюбил читать молитвы. Когда ездил верхом на лошади, боронил и читал молитвы. И перед сном молился и крестил свою постель и воздух против себя. А одну молитву я прочитывал тридевять раз в день и был убеждён, что в этот день со мной ничего не случится. А когда об этом узнали мои братья, стали смеяться надо мной и припугнули: если скажешь бабушке или маме, набьём⁸. И я первый раз в своей жизни почувствовал, что жизнь моя зависит не только от самого себя, а и от посторонних. И что мне делать? Молиться охота, – смеются, обидно. Сказать маме боюсь.

А тут люди ходят по домам и продают картины про войну с Германией. Вижу, три страшные головы разинули рты и хотят проглотить Россию, а наши солдаты штыками их колят. А вторая картина: наши солдаты штурмуют, берут город Перемышль.

А вечером бабушка просит написать письмо тёте. Её муж на фронте. И я под их диктовку написал. А через несколько дней ко мне стали ходить, просить написать письмо. И я писал. За это получал по 2–5 копеек.

И так продолжалась моя жизнь. Летом работал с дедушкой в поле: боронил, пахал, сено возил. А зимой скотину кормил, чистил в пригоне, навоз убирал, снег в огороде.

Как-то раз приходит отец с дежурства и тихо говорит: «Царя сбросили, но пока об этом молчите».

А осенью 1917 года умер мой дед Кузьма. Он ездил на мельницу, на водянку, на реку Миасс. Приехал, у него открылся понос, и 4 дня поболел и умер. И отец со своей семьёй пришёл жить в дом своего отца. К нам с бабушкой Анной Савельевной. У нас стала большая семья: 8 человек. Мы стали заниматься с/хозяйством. Сеяли по 5 десятин. 2 лошади, а плуга нет.

Тут отца послали работать в Свердловск, как железнодорожника. Мы – с матерью и бабушкой. Мне стало плохо. Вечером начну молиться богу, а братья смеются надо мной. Мать их бьет, ругает. Оне замолчат. Я опять начинаю и смотрю на них, оне дразнят меня. Сколько не мучился я, всё-таки бросил молиться и читать евангель не стал. Много стало грамотных.

В этом году отец продал землю (пашню). У нас её было 18 десятин. Скопили денег и решили строить новый дом. Без отца продала мама одну лошадь за 47000 рублей колчаковскими деньгами. И гусей продавали по 250 р. за штуку. В это время ещё ходили деньги Керенские по 20, 30, 40 рублей. Оне были целые листы неразрезные, но их уже никто не хотел брать.

А тут на ст. Шумиху приехали солдаты, чехи, которыми командовал в то время Колчак. И начали всех большевиков арестовывать и кое-которых расстреляли. У нас из Хохлов взяли двоих: Махова Фёдора и Смолина Андрея и расстреляли, а всех дезертиров из армии Колчака ловили и драли розгами на сходке. Вот я помню, у нас драли Евстигнеева Ефима, Леонова Кузьму, Евстигнеева Егора.

В то время не было в деревне молодых мужчин. Оне все жили в лесах, в болотах, но мама наняла двух пожилых мужчин, и начали строить нам дом.

А Колчак объявил мобилизацию: 1901 года взяли в армию. Помню, как чехи арестовали Дементьева Александра Максимовича. Оне его расстреляли бы, но здешний поп и ещё один был, лавочник Микола (подойник⁹), вот оне растолковали чехам, что это не тот, а только однофамилец, и его отпустили.

А в деревне всё ещё кое-кто гонит самогон у себя дома, на своих заводах, который сами делали. Большой чигун. На чугун опрокидывают корчагу глиняную, примазывают её к чигуну глиной. В боку корчаги – дыра. В эту дыру вставляют от старого ружья ствол, а вокруг ствола ящик с водой холодной. И вот налитою гуща из муки, замешона с хмелем и дрожжами. Она нагревается, и пар от неё поступает в корчагу и в ствол, а в стволе охлаждается и получается жидкость, т. е. самогон (вино). Оно бывает до 60º крепости. Так вот, за этим самогоном приезжали из г. Кургана на поездах и покупали самогон и наливали в четверти, это 3-х литровая бутыль, и завёртывали в сукно, тряпки и увозили в города.

Я случайно как-то был в Шумихе на вокзале. Там стояли товарные вагоны, и в них было накладено много трупов человеческих. Оне лежали, как попало и все только в нижном белье. Говорят, что много умирали от болезни тифа.

Но весной в 1919 году, откуда – не знаю, но много появилось мужиков. Но оне в деревне не жили, а скрывались в лесах, болотах: Фотино, Лешаково, Согра. А женщины украдкой носили им питание. Иногда ночами приходили в деревню сами мужики и обратно уходили.

А старики, дети, женщины весной посеяли немного. И мы, ребята лет 8–14-ти, тоже жили в поле, в лесу. Нам было поручено пасти лошадей и коров, а матери приходили к нам в леса и доили своих коров. А иногда мы сами доили коров и ели почти одно молоко, хлеба было мало. И с весны почти никто не работал на полях, что-то ждали. Слышно, что идут Красная армия к нам, а тут, наоборот, пришли белые солдаты и привезли орудия на лошадях, запряжено по 4–5 пар и верхом солдат на каждой паре сидит. Остановились за гувнами на степи к Белому озеру.

Нам, пришли в поле девчонки, и сказали об этом. Нам охота посмотреть, но нам родители не велели появляться в деревне. Но мы украдкой прямо из леса и – к орудиям, а их много, стоят без лошадей. Говорят, оне – 6-дюймовые пушки. Мы боимся к ним подходить. Стоим вдалеке от них. Но солдаты, увидя нас, стали звать к себе подойти: «Идите, мы вас накормим кашей». Мы поговорили меж собой и решили подойти к ним. Оне стали спрашивать: «Где ваши отцы, мамы?», а мы молчим, глядим друг на друга. Потом один: «У меня нет отца». «А у нас увезли в вагонах куда-то». Но оне поняли нас и не стали спрашивать, и стали нас кормить супом, кашей. Хлеб хороший у них. Да ещё налили нам в котелки, велели отнести домой. А нам нельзя домой казаться. Мы послали одного с огорода домой, он принёс нам ведро. Мы вылили из их котелков. Котелки им обратно отдали, а сами – в свой лес, в мурашинник. Вот у нас был большой праздник.

А наутро оне все уехали на восток. Мы и наши мамы были рады, что оне отступают. А за ними сзади ещё отступают солдаты, и среди их есть наши ребята, которых Колчак брал в солдаты, рождения 1901 года. И вот из них двое остались дома и тоже ушли в лес (Львов Павел). А через несколько дней эти же солдаты опять приехали к нам с востока на запад, но красные были уже близко, а вечером ещё много было солдат, пехоты. Мы залезли на берёзы и прясла. От деревни 2 км, и нам было видно, как оне везли пушки в сторону ж. д. И солдаты что-то копали, устанавливали пушки, а вечером пришли наши дяди по берегу озера, в огород и в дом и сказали, что за деревней у ж. д. поставлены пушки и выкопаны окопы, похоже, будет ночью бой.

Мы всей семьёй легли спать в погреб. Отцы и матери много нам говорили и наказывали, как жить, если нас не будет в живых, и прощались с нами. «Собирайтесь все вместе, всей роднёй, и работайте в поле». Но мы, намучившись за день, быстро уснули, а утром мама нас разбудила и говорит: «В деревне тихо, ничего не слышно. И кто жив, кто умер – не знаем». Мы вылезли из погреба, осторожно вышли на улицу. Смотрим, а пожилые старики, старухи собираются у своих домов и спорят. Мы подошли к ним ближе. Вот о чем оне спорят: «Вчера была власть богатых людей в деревне, а сегодня – ничья, без власти, а завтра чья будет власть?». И мы даже подумали: «Вот это какой день, август 1919 года» и всей своей гурьбой свободно пошли на своё поле в балаган, где были вчера. Но мы, малыши, спокойно не можем быть, а опять залезли на берёзы и прясло, на стеновую поскотину¹⁰ и все наблюдаем за своей деревней. Что же там делается? И посылаем двух парней, самых смелых, вострых из компании. Вот и я попал в эту разведку. Мы подошли с задов от озера и что увидели: много мужиков и женщин, и опять спорят меж собой: кто за белых, кто за красных. Но в деревне нет ни белых, ни красных. Тихо.

Мы пошли в лес к своим товарищам и видим: с запада летят два самолёта. Эх, мы трухнули. А оне сделали разворот над озером и деревней и слышно два взрыва. А самолёты улетели обратно на запад. А потом в деревне что-то простучало, непонятно для нас, но мы разгадали, что это кроют железом дом у Самойла Захаровича, но это не в нашем краю. Наш край был самый бедный. У нас в краю, (немшоная) Калуга, было 64 двора (дома). Из 64 домов – 12 избов из пластов, из дёрна, 23 избы деревянных, 28 пятистенов деревянных и один дом крестовый¹¹. У каждого дома были завалинки из костики¹² и земли.

Часа в четыре дня пришёл наш друг Родионов Д. и торопится, рассказывает, что он сам видел трёх солдат верхом и с красными лентами на груди.

А тут по дороге мимо нас идут два человека из деревни, мы – к ним. Хотели спросить: что там, в деревне. Но эти два старика, не обращая на нас никакого внимания, спорят между собой. Один – всё ещё за белых, один – за красных.

Вечером по ж. д. прошёл бронепоезд на восток и стрелял.

Но пришла ночь, самая тихая и радостная для всех нас, а утром, чуть свет, появилось много мужиков. Оне пришли из леса и болот, где до этого скрывались от белых. И в этот же день у дедушки Ильи Родионова взяли в армию три сына: Савелия, Георгия и Ефрема, а четвёртого послали работать на ж. дор., Родионова Якова, он был специалист ж. д.. Но их никто не брал: оне сами ишли, добровольно, и всего их было много. Оне ехали на лошадях и ишли пешком, а их провожали женщины и старики.

Моего отца тоже взяли работать на железную дорогу, как специалиста.

Я и мой брат Иосиф запрягли по лошади и поехали, повезли муку и печёный хлеб, которым кормили солдат на фронте. Нам навстречу везли и несли раненых солдат, и нам хорошо было слышно, как стреляли. Я доехал до Кургана, и меня и одного старика отпустили домой на своих лошадях. Мы поехали, а нам навстречу идут и едут солдаты, целые полки. И вот подходят к нам шестеро солдат и кладут свои мешки к нам на телегу и говорят: «Поворачивай обратно». Старик повернул, а я заплакал и вижу, подходит один (тоже похож на солдата) и сказал: «Отставить. Берите свои вещи». А нам сказал: «Поезжайте домой». Я стою, а старик: «Но долго ли мы проедем, нас опять вернут». Он пишет записку, подаёт старику, и мы поехали. Как кто остановит, почитает записку и говорит: «Поезжайте» и даже сторонится нас. Так мы и доехали до дома своего, а когда дома нам почитали эту записку и сказали, что вы и лошади подозрительно больные. И через 12 дней меня моя мама встретила, плакала и смеялась. И каково ей было эти 12 дней без нас с братом, когда мне было 12 лет, а брату 14 лет от рода.

Фронт ушёл далеко. В деревне началась нормальная жизнь стариков, женщин и детей.

А когда мы ехали со стариком домой, мой спутник дядя Федя, мужик он умный и любопытный, он много рассказывал о наших местах. Что у нас так много птицы, зверьков, пташечек всяких. Все оне поют для нас, а мы мало слушали их. А вот лет 100 пройдёт и всего этого будет мало, и тогда начнут ими дорожить, и может даже охранять. А сейчас, видишь, их как много вон, косачей, куропаток, рябчиков, перепёлок. На озере сколько их там сортов: косатые, чирушки, плеханы, гагары, гуси, че́рниди, саксоны, а куликов сколько. А осенью мы много их убиваем. Косачей, куропаток, рябчиков всю зиму ловим в петли и в шатры, а их всё ещё пока много у нас. Да и зверьков много у нас живут: козлы, лисы, зайцы, волки, хорёк-зверок, тормоган, барсук, суслик (кошка), хомяк. Волков надо убивать. А остальные нам не мешают, пусть живут. Вот такие, как козлы, зайцы. У нас есть и лоси, но редко. У нас ещё живут, бывает, лебеди, бухолки, коростели, пигалки. И когда подойдёшь к озеру и прислушаешься к этому крику, подумаешь, вот она жизнь птиц, их радость, стремление вывести своих детей и вскормить их. А мы всё это слушаем и так приятно и весело. И долго можно слушать их пение. А осенью, когда молодые вырастут, оне, все водоплавающие, улетают на юг. А летят с таким шумом, криком, большими табунами. Но казалось, оне не так летят весело, как летят с юга на север. И всё это слушал и думал: и у нас на полях и озёрах тоже все эти птицы есть. Я их видел весной и осенью, когда оне летят. Журавли, лебеди, гуси, казарки – эти летят днем. Всегда смотришь на них и любуешься. А вот казарок так много пролетало с севера на юг, но оне дружно летели дня три, и их уже не увидишь.

А весной как-то я пошёл по опушке леса и нашёл яйцы, сразу у трёх тетерь. Вот их сколько много было у нас на полях. Потом находил у рябчика. У него ряд яйц –15 яйц, потом переложено и ещё ряд яйц. Всего 28 яйц в гнезде.

А вот в Игнашовом болоте я сразу, почти рядом, шесть гнёзд (43 яйца) чернедей. А в Лапином болоте сразу нашёл у четырёх чирушек четыре гнезда, 28 яйц. Ох, а как чаек было много. Оне клались на кочках, на лабзе. Но ворон мало я зорил, плохо лазил по берёзам. И мало охотничал. Но когда женился, отец купил мне ружьё дробовое, 32-й калибр. Я заряжу, пойду в поле, подойду к болоту в лесу, а утки, видно, плавают на чистом месте (на гулы́не). Я сниму с себя всё, потом стреляю, чтобы мне быстрее поймать подстреленных уток, а то оне уплывут в камыш и не найдёшь их. Но немного я убивал их. А вот косача я убил одного на своём веку, заяца одного, курупатка одного и одного хорька поймал в петли (стульчик). А вот зайцов многие мужики ловили тропниками (сети). Расстилали их по полю, а человек 8–12 их загоняли, пугали.

Вот я видел, как Косарев Василий вёз пойманных заяцов целый короб, примерно тридцать штук.

А в апреле 1920 года организовали 20-ти дворки, и собрали от всех семена пшеницы, овёс в один амбар и просортировали и выдавали их обратно хозяину, но только, что он рассеет. А излишки у него, то их отдавали другим бедным сеять, как в долг. А осенью он отдаст этому хозяину.

Летом все, кто остался жив из мужиков, пришли домой и в 1921 году посеяли всяк себе, как и раньше: богатые больше, бедные меньше и хуже обработали землю. Весна была сухая, всходов не было, но на чистых парах взошло, и наросла пшеница, но плохая. А больше всё наросла трава просянка. Зерно её очень маленькое, мелкое, как лебеда, а солома похожа на сено. И у нас на трёх гектарах на парах тоже наросла просянка. Мы её измолотили на своём гувне на ладони лошадями и много. Всю зиму мы её ели. Было всего зерна 80 пудов. Оно осталось, мы её ещё продавали другим. Помню, отец ещё выменял плуг бехорь на просянку, да ещё соломы отдал сколько-то.

Вот эта зима была тяжёлая для многих в нашей деревне.

Пришла весна 1922 года. Богатые мужики посеяли немного, а у нас не было семян, а только было посеяна немного озимая рожь, но она поспеет только 10/VII. И вот настала самая тяжёлая пора нашей жизни. Май, июнь, июль – голод. Но богачи опять придумали. Оне выхлопотали вагон и поехали в Славгород за хлебом. Собрали свои вещи, а оне у них были, и наменяли хлеба на свои хорошие вещи. И привезли домой, и скупали у бедных хорошие вещи, но много дешевле и опять уезжали. И у них получалось хорошо.

А у нас была изба деревянная, старая и стояла рядом с богатым мужиком. Вот ему надо было усадьбу, а не избу. Он сына должен отделить, и купил у нас эту избу за 20 фунтов пшеничной муки (8 килограмм). Но тут один мужик сказал, что у Бутырского разъезда в болоте есть мох белый¹³ и показал калач хлеба. И говорит, что это состряпан из этого моха. Но мать нам покоя не даёт, надо ехать. Но мы с братом Иосифом поехали. От нас 10 километров. Подъехали, а там сколько людей, – кто где. Рубят этот мох (торф) (он толщиной до 1 метра) кусками, гранатыми¹⁴, как саман. Правда, он на взгляд белый, но в нём всяких корешков внутри много. Наклали воз, привезли, насушили, намяли, насеяли на сито, и мама давай заводить квашню, ведь мужчина сказал, что калачи из этого моха стряпают. Но он как был мох, так и в квашне мох. Наутро мама стала его раскатывать, а он как опара или, наш маленький брат сказал, как заячий кал (говно), похож. Но посадили на листы и – в печь. Но ни калачи, ни шаньги, а просто круглые, как мячики, шары. Испекли, начали есть, но оне ничем не пахнут. Отец нам говорит: «Съешьте по колобку и хватит. А я побольше съем: что будет со мной» Но отец наутро очень заболел от этого моха и велел его отдать. Если кто хочет, пусть едят, а мы не будем. И тут нашёлся человек Иван Ник., да ещё дал нам за него бумаги писать. Он сам работал писарем.

Но тут опять слышно, что в деревне Шаламово одна бедная вдова сказала, что ей во сне сказал вроде святого, что нужно идти в это болото в деревне Шаламово, близ посёлка Кирово. И там на дне есть крупа. Берите её, сушите, мелите и ешьте. Тут поехали за ней наши и издалека. Из деревень Заманилки и Половинное, и ехали на лошадях и быках. И набирали этой крупы помногу. Её брать было ловко. Она лежала на дне болота и неглубоко: один метр глубины. И везли её мимо нашей деревни, и их путь был 150 км. Оне по дороге ночевали в поле, но их лошади были слабые и не могли везти дальше их груз. Тогда хозяева отбавляли и оставляли эту крупу прямо на полянке, на земле, там, где ночевали.

Но мы узнали об этом и пошли за крупой. Правда, её много было на полянке. От нашей деревни всего 2 км. Мы её тоже много набрали, тем более нам её «святой» вовсе рядом подвёз. Но по дороге тоже отбавили и вернулись второй раз.

Но наутро рассыпали на полога и стали сушить. А когда высушили: оно похоже на какую-то няшу, и видно в ней, вроде червей. Мой старший брат Иосиф, ему было тогда 16 лет: «Давайте просушим и разберём тщательно, что там есть». Всё это проделали на телеге. И в этой крупе, богом данной, шестая доля букашек и червяков. И об этом мы сказали всем, и никто не стал её кушать.

А тут опять беда: не стало соли. И вот мы поехали в деревню Введенское за соленой водой. Привозили на лошадях в бочках, а потом делали листы из железа глубокие, 8–10 см. Наливали воды и кипятили в огороде на костре. Вода испарялась, а соль оседала на дно листа, но она сливалась в плитку. А тут мы с братом, просто по ошибке, положили ковшик на воду в лист, а ручка осталась на кромке листа. А когда подняли ковш, то в нём – почти полный соли. Обыкновенная поваренная соль. Когда вода кипит и подымает соль, а заходит против ковша, вода уж не кипит, и соль садится в ковш.

Но в это время женщины начинали свою основную работу – прясть куделю. Но, прежде чем ее прясть, я расскажу, сколько с ней работы.

Весной отец выберет землю где-либо у леса, посеет лён. Вот он вырос, в конце июня вырвем его, свяжем в мотки, высушим, околотим семечки, потом постелем на полянку. Он улежит, снимем его граблями, соберём, опять свяжем, но уже в большие снопы: он будет лёгкий. Привезём, затолкаем его в баню, высушим, изомнём на мялках, и вот уже получится куделя, горсти. И тогда начинаем его трепать, т. е. выбивать из горсти костику, а потом чесать на щётки со стальными иголками. Потом почесать. Вот, когда треплют, отходы назывались отребье, а когда чешут, отходы называются изгребье, а когда почесуют, отходы называются почеси. То, что осталось в руке от всей этой работы, это называется лён. Всё вместе называется куделя.

Вот и начали мы с вами прясть. Пряли на самопряхах и на прясницах. Т. е. на веретёшко эту пряжу смотают на полумоток, а полумоток этот положат в золу и потом морозят. Он должен немного побелеть и будет немного мягче. Высушим и начнем разматывать на воробах и наматывать на тюрик, который надетый на вьюху. И как только всё смотали, сколько надо, тогда идём под сарай и начнём сновать на установленных сновалках, сколько надо стен. А стена длины 12 аршин. Вот приносим основу и начинаем навивать на навой, т. е. устанавливать кросна. Навили, вложили цепки и начнем подавать и принимать в ничинки. Ничинок бывает две, это однозубка называется. А если четыре ничинки – рядной холст.

После ничинки подали в берда, а потом эту основу навиваем, т. е. притыкается к пришве, и начинаем ткать. Одна ничинка вниз, другая вверх. А пряжа разделится надвое, это называется зев. Вот в этот зев прогонишь челнок, на котором надета цевка с нитками, а потом бердом, которое закреплено в нобенках, прижмёшь нитку и так одна за одной. И получается полотно, холст.

А этот холст опять – золой, парят и по снегу разостилают, чтобы оне были белые. А потом шьют полога, скатерти. Шили брюки, пиджаки, рубахи.

Вот я и делал, т. е. умел делать: рвал, слал, снимал, садил в баню, прял на самопряхе, мотал, развивал, сновал, подавал в ниченку, в бердо, ткал однозубкой и шил брюки. Я забыл, ещё красили, пряжу-то. Да помогали маме стирать бельё, мыли полы. Вот поэтому, может, я не учился в школе. Но мои братья, все четверо, учились, и хорошо учились. Вот, половина время моего детства прошло в этой помощи маме.

Но в это время стало много воровства. Все, кто хотел кушать, ишли на преступления. И сколько я видел своими глазами, когда за то, что человек хочет поесть и получает большое телесное наказание.

Примеры. Один татарин ехал на лошади и телеге с женой и ребёнком, которого держала жена на руках. Остановились покормить свою лошадь, и муж не вытерпел, выкопал четыре гнезда картофеля в огороде одного кулака. Сварили, покушали и поехали дальше. Но кулак узнал как-то и верхом на лошади догнал их, и прямо свершны стал понужать кнутом. Но муж, татарин, понужнул свою лошадь, хотел угнать, а жена с ребёнком упала с телеги, а муж угнал в лес. Тогда этот кулак слез свершны и стал бить эту женщину уздой, которая у него была в руках. А женщина в левой руке держит ребёнка, а правой, опираясь о землю, отползает от него. А он прикрикивает: «Недалеко уползёшь». Но потом прибежали мужики из нашего края и заругались на него: «Что ты делаешь? Пожалей ребёнка!» И он бросил её бить.

А тут мы играли в своём краю, и вдруг бежит человек и хочет спрятаться. А за ним бегут мужики. И догнали его у ворот и начали бить кто чем, а он руки подставляет. А нам жалко его, но боимся говорить. А тут в соседях играли мужики в карты, в мушку. Услышали и бегут. Один из них кричит: «Эй, мужики! Вы сделайте корчагу!» А мы: «Вот добрый мужик, тоже пожалел его, что обобьёте ему руки, ноги, он останется, как корчага». А он подбежал, и оне четверо его подымут и бросают на землю задницей. Вот это самое и есть «сделать корчагу». И мужик стал умирать, и его увезли в с/совет. Что с ним дальше, я не знаю.

Видел ещё, как женщина умирала у ворот одного жителя в нашем краю. Она умирала от голода. Была безродная. И ее женщина увезла на передках от телеги и схоронила на кладбище. Эта женщина была послана с/сов.

В то время много терялось коров и лошадей, которых кололи и мясо ели. И подозрение было на наш край. Даже один раз к нам приходили какие-то мужики и мерили нашу телегу, колёсы и ушли.

А тут в один вечер пришли богатые мужики к нам и сказали отцу: «Никуда не ходи из ограды¹⁵ до завтра» и сели двое на наш чердак дома. Мы боялись, не знали в чём дело. А днём, назавтра, собрались много мужиков и начали искать что-то у наших соседей, которы жили против нас: три мужика. Все рядом. Иван Алексеевич – у него было семеро детей. Второй – Илья Сергеевич, двое детей. Третий – Михаил Петрович, у него было четыре дочери. А эти мужщины, сидя у нас на чердаке, оне видели, как два последних мужщины ночью ходили к первому и приносили что-то к себе домой. Вот и начали искать у Ивана Алексеевича. В пригоне – большая стая из двойного прясла (из жердей, забито соломой). А в ней, в середине, была конюшня в земле, и стены её были забраны брёвнами взаплот. И вот один заплот разбирался и там был склад, как траншея под землёй. Длина её 4 метра. И там было мясо и кости. Мы после туда залезали, смотрели: нам охота было узнать. Но в это время хозяин Иван сбежал. Но мужики ещё стали искать у Ильи Сергеевича, и нашли: под пряслом закопаны две бочки, и в них соленое лошадиное мясо. Этого сразу взяли и увели на сходку, но он всё рассказал, что с ним был ещё сосед Михаил, но Михаила нет дома, он в поле работает. Пошли за ним в поле, чтобы он ехал домой. Вот я смотрю, он едет на лошади, с ним одна дочь, которая боронила верхом пашню в поле, и бороны лежат на телеге. Слышу, наши соседи говорят: «Зачем едет, убьют его сейчас», но он заехал в ограду, отпряг лошадей, зашёл в избу. А мужиков много в ограде, в избе, за оградой и председатель с/сов. здесь. Он ему говорит: «Пойдём на сходку», а Михаил: «Нет, там меня будут бить». Но председатель говорит: «Бить мы не дадим» и он согласился. Вышел из избы, пошёл за ограду и склонился к калитке: оне были низкие. А один мужик стоял у калиток и сразу его ударил. Он: «Вот видишь. Уж бьют». Но председатель сказал: «Нельзя бить, разберёмся» и не стали его бить. Повели на сходку. (И сразу же забрали его жену Евленью и увезли на сходку). Как там разобрались, я не знаю, но только через 2 часа привезли на телеге жену Ильи Сергеевича и свалили прямо у крыльца всю избитую. Тут собрались мужики и женщины. Я только слышал, она говорила, что её били обухом по жопе. А через три часа привезли жену Михаила со сходки на телеге и свалили её на дороге, как раз против нас. Её взяли женщины и повели ее домой. Она была избита и что-то все говорила, но непонятно. Тут остановились и стали её расспрашивать подробно. Она сказала: «Когда меня били и все спрашивали «Кто ещё с вами был, когда вы воровали». Но я и сказала, что с нами был кум Алексей, а он с нами никогда не был, не воровал». Соседи её спросили: «Зачем ты напрасно сказала на него, ведь его сейчас увезут на сходку и будут бить». Она: «Но как мне не говорить, оне всё бьют, а я как сказала, меня не стали бить». И в это время уже телега, на которой везли кума Алексея на сходку, поравнялась с бабами и мужиками, которые остановили телегу и стали мужикам рассказывать, что Евленья сказала напрасно на Алексея Григорьевича. А на этой телеге, я видел, сидели три брата Куриных да два Мурзиных. Не так уж оне богаты, но знатные в то время мужики. Но оне согласились и Алексея отпустили домой, а этих: Илью Сергеевича и Михаила Петровича, на этот же день убили и тела их закопали по ту сторону прясла, рядом с кладбищем, а не на кладбище. Согласно евангелия, их хоронить вместе нельзя. Но собаки их тела раскопали и оглодали, кости остались. Но кто-то, видно, проходил мимо и увидел, взял да повесил на прясло кладбища, но потом узнал об этом с/сов. и всё захоронили.

А тут ещё жила одна женщина Аганя и её муж, который когда-то жил в Америке. Вот его у нас и звали «американец». Оне обои приезжие из Гродно, беженцы, и их хозяйка-старушка. И кто-то их заподозрил, что оне воруют гусей и тоже их били на сходке за это.

Всё, что я пишу, это я сам лично видел и слышал.

А вот со слов товарищей.

Один молодой парень приехал в гости. Сам он хохловский¹⁶, приехал на родину и кто сказал, что он вместе с другими украл у него вещи. Хотели его взять, но он успел убежать в центр деревни. Он забежал к одному мужику в ограду и спрятался в сено в пригоне, но его нашли и тут же у всех на глазах среди улицы убили. А потом стали разбираться, за что убили, и ничего не нашли. А он лежал прямо на дороге мёртвый. И один мужщина подошёл, молодой, бедный, но «хворсун»¹⁷ по-деревенски. У него была железная трость в руках. Он наставил ее сверху в ухо и проткнул голову насквозь, но все люди жалели убитого, а его ругали. А каких-то три человека решили судьбу этого молодого, красивого, ни в чем не виноватого парня. И у него был с собой наган, но он его бросил. Видно, побоялся, что за него надо будет отвечать перед властью.

Другой случай. Я говорю случай, здесь вовсе не было никакого преступления и воровства, а только совесть потеряна. Мужчина, хозяин, уехал по делам, а жена его осталась дома. Когда мужчина вернулся домой, то не оказалось мяса говядины. Он спросил: «Где мясо?». Она отказалась: «Не знаю». Он имел силу в обществе, ему помогли богачи. Рядом жила вдова Дарья с пятерыми детями. Оне заподозрили её и пошли, сделали у неё обыск и в печи нашли, варится мясо. «Вот она, воровка нашего мяса» и убили её и увезли на санях раздетую в сельский совет, а пятеро детей остались одне. А потом, после, как и за парня, начали разбираться, только не богачи, а беднота и установили, что жена мясо отдала своим друзьям и не созналась, боялась своего мужа. А эта вдова заколола своего последнего телёнка и сварила, чтобы накормить своих детей. А богачи, разъяренные, не сличили мясо своё и это, а оно довольно разное. И просто можно было установить по костям.

Всего много происходило в Хохлах. Били многих. Вот Алексей Ив. Он жив сегодня. Чувазёров Ник., Чувазёров Иван, Астафьев Фёдор, Иванов Степан, Николаев Степан, Ильиных Данила.

А тут уж поспевала рожь, но она была не у всех посеяна. У нас была рожь, и надо было косить сено, но силы не было. Отец решил продать свой дом, в котором мы жили. Пришёл тот самый богач, который купил у нас избу за 20 фунтов муки. Долго ходил вокруг дома, смотрел, хотел купить сыну. Спросил: «Сколько просите?» Отец сказал: «6 пудов муки пшеничной». Он долго думал и ушёл, а потом сказал: «Бревно смотрит по-за-стены». И мы остались жить в своём доме.

А отец поехал, нажал ржи и насушили в бане, намолотили, намололи вручную, настряпали лепёшек. Но ели не досыта, потому что с голоду боялись досыта есть, да и мало было.

Тут поспела рожь, и началась нормальная деревенская жизнь крестьянина. У нас вовсе хорошая. Отец имел 15 десятин земли, а обрабатывал только 8, а 7 десятин было продано, и срок кончался. Отец опять её продал Мурзиным ещё на 3 года, а сам нанялся ямщиком в волость, село Птичье. У нас было две лошади, но скоро ему отказали, а взяли ямщиком богатого Захара Курина.

Зимой мужики играли в карты, в мушку. Собирались у Герасимова Гаврила и Ивана Павловича по 15–20 человек. Играли на 2 круга. День и ночь до двух часов.

А ребята собирались по избам, оградам, пригонам. Играли в кулички. Играли по улице в клюшки, гоняли шарик, партия на партию: кто загонит, значит вам кила. В коровушки играли. Гоняли говешь коровий один к одному. Толкали друг друга с горы снега. Бегали по огородам, по сумётам снега, он не проваливался. Играли в бабки (кости от ног коровы). Собирались до 10 человек. Приходили из середины деревни мужики, уже женатые, молодые.

А я у одного игрока был сборщиком бабок. Вот он выбьет из кона одну-две бабки, я бегу, беру и в карман себе кладу, а по окончанию работ (игры) я получаю за труды 4-5 бабок.

А богатые в это время играли свадьбы, гнали самогон, и уже появился паровой аппарат гнать самогон у Данилова Фёдора, кулака.

Но а был Горбунов Илья Ив., грамотный и художник. Начал рисовать деньги, червонцы. А два богача, Евстигнеев Максим и Мурзин Емельян, их сбывали. Но тут купили самогону у Евстигнеева Ефима, отдали червонец. Тот как-то признал его фальшивым. Принёс им обратно, но оне его не взяли. Вот их всех троих в тюрьму посадили. Два богача там умерли, а Горбунов вернулся.

А в марте 1924 года отец повёз меня на заимку Курочкина отдать в работники на лето к богатому Егору Шведову, но ценой не сошлись. Мы приехали обратно.

А тут как раз передел земли (пашни). Получили все мужчины и женщины по 1,5 га земли на человека. У нас опять 15 га, семья была 10 человек.

Я ходил, работал по найму у богатых мужиков. А тут какой-то н. э. п. объявили. Многие думали, что вернёмся к старому. А богачи стали ещё смелее да, говорят, в Шумихе приехал купец Харламов и Еремеев и мельницы будут ихние. А наш брат, беднота, особенно в нашем краю, Калуге, пилят дрова из всякого старья и возят, продают в Шумиху. И называли их рыбой: ты, Егорка, поедешь завтра с «рыбой» в Шумиху.

А весной 1925 года меня отец отдал в работники с апреля (пасхи) до заговенья, до 27/XI. Вырядил за меня 0,5 га пшеницы на парах, 25 рублей, мне сшить полушубок, скатать пимы (валенки), купить шаровары (брюки) и сатиновую рубаху. А когда у него буду жить, я должен носить всё его. Но он одел, обул мало-мало, а когда отсеялись, у меня не было сапог. Я работал, пахал, боронил, в лес ездил – всё босиком. Утро, рано, роса. И ноги у меня потрескались. Воскресенье. Я пришёл домой, у меня были праздничные сапоги, у отца лежали. Я их стал одевать, ноги больно. Отец увидел, подошёл и сказал: «Одевай и завтра не снимай, работай в них». Я утром поехал пахать пар в своих сапогах. Хозяин увидел и решил мне сшить сапоги. Через три дня привёз их в поле: «На, одевай». Я обрадовался, не рассматривая их, какие оне. Снял свои, намотал портянки и стал одевать. А ноги у меня большие и сам был в силе – 173 см высоты и 73 кг веса. Но тут что-то с лошадями неладно. Хозяин: «Ушли лошади». Я бросил сапоги и босиком побежал искать лошадей. Нашёл, привязал, намешал им мешку (сено намочишь, посыпешь мукой) и опять стал обвёртывать ногу портянкой. А портянка-то толстая, а я тороплюсь. Взял сапог, как потянул, и у меня в руках осталось одно голенище, а головка оказалась на полу. Я не понял сначала, что получилось. Ох, хозяин разгорячился: «Не умеешь носить обувь. Вам только и ходить босиком». Потом разобрались, он, оказалось, нашёл старые обудки и пришил к ним голенищи. Это раньше называли бахилы, но эти обудки были старые, гнилые и оне оборвались и все.

Отработал много. У меня обошлось на каждый рабочий день в поле 1,20 га в среднем я вспахивал плугом на двух лошадях. Сам кормил лошадей и себе варил.

Поехал пахать в поле, 2,5 га. Хозяин даёт мне всего: корма (овса) лошадям, мне молока, простокиши¹⁸, мяса на два дня. «Когда спашешь, то приедешь к избушке. Там будет тебе хлеб и корм лошадям». Я справился, приехал к избушке – корм здесь, а хлеба мне нет, а я уж давно всё съел, хочу есть. Всё тщательно обыскал. В избушке, под крышей нет. Накормил лошадей. Думаю, пойду к маме в деревню. Она накормит меня, и приду обратно. А лошади? Если кто украдёт, отец мой что скажет? Нет, лягу спать до утра. Со мной собака и ружьё. Лёг под крышу, смотрю в потолок, в листьях висит мешок и туес с молоком. Сколько было радости у меня! Вот я прожил 65 лет, и такой радости не было!

Что делала и чем занималась молодёжь с 10 до 16 лет? Зимой играли в клюшки, похоже на настоящий хоккей, но только по улице вдоль дороги, и сейчас – гол, а тогда – кила. И ещё разница: тут на коньках, а там – в пимах по снегу, также партия на партию. Играли в котёл 4 или 8 человек: с этими клюшками становились кругом, у каждого своя лунка, которую он прикрывает своей клюшкой, а посередине котёл (лунка). Вот пятый или девятый загоняет шарик в средину, в котёл, а все остальные выбивают шар. Но этот девятый смотрит: как которого из восьми свободная лунка, он занимает своей клюшкой. И тогда тот человек идёт голить, т. е. девятым человеком.

Но ещё играли в кулички, т. е. один завязан глазами, а остальные все спрятаются, а потом его развяжут. Он их ищет, и кто вперёд подбежит к указанному месту.

Катались по льду по озеру на коровьих костях. Оне были не привязаны. Упирались копьём. Но сильные у слабых отбирали кости, нас толкали, мы падали.

Но зато летом игра многообразна: в разлучки с девчатами вместе, в скакульки чехардой. Скакали через лежавших и сам ложился, а следующий вставал и тоже скакал и после последнего сам ложился и – без конца.

В шаровки, только ребяты, в рюхи, чижиком, жеребем. С баганы мячиком с девчатами.

Кругом боролись все мужики.

Богатые отдавали дочь замуж, у себя в дому собирали девичник, приглашали 6–8 девушек, оне шили и возили дары по улицы на 2-х лошадях. Одевали на себя скатерти, полотенца. А на девичник вечером приходили ребята холостые и были женатые и катали кошмы девушкам. Стелили на пол что-либо и клали ее на санку. Садилиь ребята вокруг и пели песни, потом …. стлали кошму.

А ночевали со своими с конями в поле в июне, в июле месяце, их кормили там. Там много дурили и пакостили. Садятся трое верхами, едут рвать горох, копать картофель в поле или в деревню бить гусей и варить их в поле. А вот один раз Иван Андреевич Балабин, хозяин, поймал парня в горохе в поле днем, и привязал его к оглобле вместе с лошадью. Вёл до деревни 3 километра и отдал его отцу. А ребята, его товарищи, в ночь запрягли пару лошадей, поехали, выкосили у его весь горох и сожгли на костре, отомстили за товарища.

Вот приехал парень с конями в поле ночевать, в ходке на лошадях. Спутал лошадей, сам устал и лёг спать в ходок. Ребята взяли его на руки со всем с ходком и занесли на глубину метр в воду и поставили. Потом недалеко натаскали кучу хворосту и зажгли и закричали: «Пожар», а этот парень спросонку соскочил из ходка и прямо в воду. Напугался.

А тут второй случай: так спал в ходке, оне поднесли его с ходком под берёзу и нагнули берёзу шестеро и этого парня с ходком привязали за берёзу. И когда отпустили берёзу, она выпрямилась и подняла ходок с парнем на высоту 1,5 метра. Он закричал дурно.

А тут ушли три парня смотреть лошадей и разделись донага, бельё оставили у скирды сена. И идут близко к табору, но мы все кто куда разбежались.

Ещё играли из под колушка и жгутом и делились пополам. Одне были красные, другие – Колчак и дрались большими вицами. До слёз били друг друга и брали в плен.

И прыгали через большой костёр с огнём и углями. Не хочет прыгать, силью¹⁹ заставляли.

А воду для питья возили с поля из богомолки и ямках, из болот, в кадушках. А с озера не пили, вода плохая.

Я продолжал жить в работниках и уже дружил с девчонками. А июнь, ночь совсем коротка. Проходишь и придешь домой, а в ограде уж гуси говорят, утро. Девушки угостят конфетами, я их съем и ложусь спать. А хозяин уже идёт меня будить и слышно, ворчит: «Ишь ты. Ещё где-то денег берёт на конфеты». И с теми глазами и встаёшь. А вечером, чтобы быстрее уйти гулять, девушки, две подруги, помогали мне управляться. Но хозяин узнал об этом и сказал, чтобы девушек больше здесь не было. А оне тогда сидят у амбара и ждут меня вечером.

А тут я возил дрова на двух лошадях из-за ж. д., но эти две подруги по пути домой угодили вместе со мной, и всю дорогу мы дурили, да разговаривали обо всём. А когда я подъехал к дому, то у меня нет жеребёнка, который был со мной. Но тут мой хозяин дал мне. Но не знал, что со мной были девушки.

Тут хозяин послал меня жать траву на вязки в чужие покосы. Я отпряг лошадь, жну. Тут подъехали два мужика верхами. Скричали: Ей, иди сюда». Я подошел, а он меня как плетью через плечо и второй. Я заплакал. Тогда один из них: «Тебя кто сюда послал?» Я: «Хозяин». Тогда он: «Мы не знали, что хозяин. Не надо было тебя бить. Но забирай траву и уезжай».

Вот поехал ночевать с лошадями, а там нас много и девушки бывают. И мы всю ночь продурели, а утром спим. Солнце уж взошло высоко. Проснулись, а мой хозяин стоит у дверей палатки, но каково было нам тут.

А вот, метали сено. Я подаю, он на скирде стоит. Я как неладно подам сено, он обратно столкнёт на пол. Но я терплю.

Пришла осень, я заболел. Отец взял меня домой, а брата Фёдора послал за меня жить к хозяину. Но он незнаком был, как надо себя вести дома. Пришёл вечером, нашёл еду в избе, наелся и лёг спать. А я не ел вечером, а тихо ложился спать. А утром хозяин будит Фёдора: «Вставай», а он спит, не встаёт. Тогда хозяин разгорячился, закричал: «Вставай, иди домой», а он не понял, куда иди. Перешёл на верхний голобец²⁰ и опять спит. Хозяин: «Иди домой». Фёдор встал и пошёл домой. Спросонка не понял, зачем домой, но сдогадался: «А, ему надо рашпиль». Пришёл: «Тятя, дай нам рашпиль», и пошёл. Пришёл и подаёт хозяину рашпиль. Но тут беда, ещё больше разгорячился хозяин: он думал, над ним смеются и прогнал Фёдора домой.

Но я проболел 2 недели. В конце срока хозяин заставил меня отжить 2 недели.

И только один раз он был добрый и весёлый. Я согласился в субботу и воскресенье допахать, а в понедельник отдохну. Но в воскресенье пришли ко мне мои знакомые 2 девушки. Одна стала пахать за меня, а с другой я сидел на меже под берёзами. А он подъехал и смотрит, девушка пашет. Лошади его, пашня его. Он готов богу молиться, не кажется ли ему это. Но когда увидал меня, засмеялся, говорит: «Меня одно удивило, как всё-таки оне тебя нашли».

Но срок мой кончился. После 2-х недель за болезнь отработал. Получил шубу, валенки, рубаху, шаровары и пришёл к отцу. А отец 0,5 га пш²¹. на парах получил. Была уже глубокая зима, работы было мало и еды мало. А тут надо откупать игрище. Это собираемся все парни и девушки в своём краю. Хозяин отдаёт свою избу на 15 дней. Мы ему плотим²² дровами, пшеницей, а девушки приносят калачи хлеба и наше освещение. Приносим сало, кладём в чашку, делаем фитиль и он горит. Всего нас бывает по 25–28 человек. Какие игры? – Ходят кругом, поют песни Сидит дрёма, Плетень поют. В любы играют, целуются. Музыка играет: гармонь, балалайка, но и танцуют девушки и парни.

Но вот кончились святки, как их называли. Настала пора играть свадьбы, женить парней, отдавать девушек.

Вот однажды, в январе 1926 года и меня пришли сватать. Не я сватаю, как полагается, а меня за одну девушку. Я хорошо знал её и даже дружил, но чья это инициатива – я не знал. Но я отказался и думал увидеть девушку, посоветывать. Но мой отец и мать стали настаивать, чтобы я ишёл к ним в дом жить, так как у нас 5 братьев, две сестры, а хозяйство бедное. У нас нет, на что вас женить, а раз добрые люди берут тебя, иди. Ты там будешь сразу хозяин. У них две лошади, две коровы, дом крестовой, хлеб есть. А семья что? Две старухи скоро умрут, старик умрет, а сестру отдадите замуж и будете хозяевами. Я в воскресенье увидел девушку, Ольгу. Начали говорить откровенно, не таясь друг от друга. Ольга сказала: «Я люблю тебя и согласна хоть к нам, хоть к вам жить, хоть богато, хоть бедно, но вместе». Но я долго думал, почему я опять лишний оказался в семье, и почему я должен в готовое хозяйство выйти, а мои друзья должны сами наживать. Оне ведь меня могут потом упрекнуть в этом. Но под нажимом двух бабушек и двух дедушек моих родных, а особенно жалко было мою маму. Ей охота было видеть меня как хозяина дома и семьи, и я согласился. И на их лошади, вороной кобыле, мы поехали в райисполком гор. Шумиха вдвоём с будущей женой Ольгой, и вступили в брак. Но свадьбы и венчания не было. Несмотря на то, что все семь стариков на этом настаивали, я не согласился. И завтра пошёл пешком жить в дом своей жены Ольги и к трём старикам, которым всем вместе было 207 лет.

А наутро встал и пошёл работать: возил снег из ограды. А когда пришёл обедать, то люди пришли смотреть молодых. А я спотел и причесался, а в толпе слышно: «Смотри, молодой-то намазался маслом».

Но прожив три недели, опять сдался старикам, заставили венчаться. Поехал в церковь венчаться и немного погуляли всей роднёй с обоих сторон.

И началась трудовая моя жизнь. Только что не в работниках. Сплю вдвоём. Встречаюсь с товарищами. В разговоре одне одобряют мой поступок, другие, вроде, подсмеиваются, а третий рассказал, как заяц плыл на льдине. Вот и у меня опять раздумье.

Мои товарищи живут и экономически, хоть медленно, но растут и этим гордятся. А чем я похвастаю? Наоборот, боюсь, как бы оне не спросили о чём. И решил один, без семи стариков, и сказал жене: «Пошли к моему отцу жить», а она: «Но чем мы будем там жить?». Тут меня ещё больше заело самолюбие: «Ох вы, я, такой детина, да не смогу без вас, без вашего хозяйства прожить». И взял ящик свой и ушёл от стариков к отцу, лёг в короб под его крышей. Это был июль месяц 1926 г. Я дома опять. Правда, вскоре пришла жена, так любезно сказала: «Я с тобой хоть куда» и обои легли в короб. Пришёл отец: «Ох, сынок пришёл. Да не один! Молодец, живи с нами». А мать так много говорила не прямо по нашему адресу, но понятно, что у нас своих ещё нищих много. Но это по адресу моей жены. И меня опять заело самолюбие, и я подумал: «Нет, видно, правда, говорят «отрезанный ломоть не приставишь к булке». Тут пришёл дед и бабка, где мы жили, стали горевать: «Как мы будем работать без вас», но я сказал: «Мы вам всю тяжёлую работу поможем сделать». Тогда старики сказали: «Если так, то вот что: мы вам отдаём жеребёнка, овцу, поросёнка, 1 га посева пш., 0,5 га овса». А мой отец думает: «А что же я дам своему сыну? Как-то обидно. Ольге дали, а я сыну не дал». Тогда он пошёл наутро к старухе одинокой, безродной и сказал: «Иди к нам, живи до своей смерти с нами, а эту стареньку, деревянную избу отдай нам». Она с радостью согласилась, и на пятый день мы с женой уже жили в своей избе, которую нам отдал отец (от этой самой старухи), а старуха перешла жить к отцу. И отец дал нам 4 колеса и часть посуды. Но зато у отца появилась гордость и радость.

И началась моя самостоятельная жизнь, и вся забота легла на меня. Ох, сколько надо, чтобы быть хозяином. А где взять средств, денег. Решили, то, что было у жены в сундуке, все продавать: скатерти, полога, полотенца и покупать в хозяйство. В это время уже существовало и работало кредитное товарищество: набирали зерно. И мы с товарищами зимой работали там трое. Коптарили пшеницу в мешки и зашивали шпагатом. В ночь накоптаривали по 220 мешков, 1000 пудов. А утро – на своих лошадях едем в Шумиху, везём мешки. Зарабатывали за 1000 пудов коптарки 3,5 руб., а за подводу в Шумиху – 1,25–1,50 р.

Мы тут начали богатеть, но трудно было работать. А летом между парками, когда в поле нет работы, мы работали на железной дороге в ремонте. Там зарабатывали по 90 коп.–1,20 р. в день.

Хозяйство моё в то время было: лошадь, корова, овца, изба ветхая, деревян., сенцы из плетня. И решил сложить конюшню из пластов (дёрна). Собрал помощь и 1-й раз купил водки русской, горькой (1926 г.). Таким и продолжался 1927 год, а в 1928 году, марте месяце, мы решили организоваться в с/хоз. артель. Нас было восемь хозяйств. Я был председателем сельхозартели. Ездил регистрировал устав сельхозартели в райисполком (земельный отдел) и начали жить и работать. Нам государство выдали ссуды, кредит. Купили две лошади и жнейку, да своих было лошадей 8 голов. Жить было трудно по-новому, да и товарищи наши над нами смеялись. Использовали все наши недостатки и ошибки, но мы крепились и так прожили 20 м-цев.

В 1929 году, в октябре, меня взяли в солдаты. Нас призывали в армию 20 человек с 1907 г. рождения, а взяли нас только восемь. Это для нас была гордость. Мы гуляли 10 дней. На фуражках у нас были букеты. И вот нас взяли, привезли в гор. Челябинск и выбрали из нас самых грамотных, и я попал туда. Нас определили в полковую школу. Остригли, вымоли в бане, обмундировали, и начали заниматься. Всего прошло 7 дней, на восьмой день нас выстроили и зачитали фамилии, и моя фамилия попала: два шага вперёд, и я вышел. Нам прочитали приказ Ворошилова, и все, у которых второй разряд – льгота: «Поедете домой». Но я пожелал остаться в школе, мне ответили: «Рядовым можете служить, а в школе – нет. Вы школу кончите и домой, у вас семья». И я приехал на восьмой день, отслужил в солдатах, но почему-то охота стало учиться. И я поехал в г. Челябинск и поступил в педагогический техникум. Меня приняли с 2-х недельным испытанием. Устроился в общежитии, но постели пока не давали. Я приехал домой, взял одеяло, подушку и кошму. Сел в вагон, положил под лавочки, и сейчас там моя постель лежит. Узнала моя семья об этом, и отец с матерью, и стали звать обратно в Хохлы. И я приехал.

А тут уже открылись курсы трактористов в гор. Шумиха, должна организована маш. трак. станц. И я пожелал учиться сроком на 4 м-ца. Нас из Хохлов поехало учиться 16 человек. Учились в здании на углу улицы Кирова, Ленина, против старой почты. Столовая была, где долгое время был государственный банк, бывший магазин купца Смирнова.

В декабре – январе началась коллективизация крестьян в колхозы. Я по выходным дням был дома и участвовал в раскулачивании и коллективизации. Помню, на собрании бедняков, мы решили сдать всё имущество в к-з: лошадь, сани, телегу, сбрую, плуг, бороны, мешанинники²³, семена и всю пшеницу и муку. Распределили свои силы так, чтобы я не попал в свой край, а то там будет моя жена. Оне не согласны были сдавать муку, а мы в чужом краю всё заберем. Так делали.

Облагали твердым планом мужиков, была красная и черная доска: их ставили к доске и возили в Птичье²⁴ и там их показывали, как несдатчиков.

Потом, сидя в компании, разговорились: да, завтра начинаем строить новую жизнь, которой не было и нет во всем мире, и думали, лучше будет. Но ведь эти годы с 1923 года по сегодня мы жили хорошо и весело. Смотри, как не стали ходить в церковь, думали, будет скучно жить в деревне, а сколько нашли развлечения. И старым занимались, и новым. Старое, я имею в виду, как раньше было.

Наша деревня была условно разделена на две половины. Вроде, нигде и никаких бумаг и подписей не делали, а закон – посредине, где был Юпатов, сиреневый сад, который и до сих пор стоит, растёт. Вот это, на запад, была Калуга, а на восток Одино́. На западе жили, как их называли, новосёлы из Калужской, Воронежской губернии, а на восток – старожилы, богачи, двоеданы, поморцы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

На самом деле рассказ охватывает не период детства, а период 1914-1938 гг.

Вернуться

2

60 лет автору исполнилось 21.09.1967.

Вернуться

3

полочка в красном углу для икон

Вернуться

4

картофельные

Вернуться

5

Здесь вставлено «перечислить все 105 блюд»

Вернуться

6

кастрировали

Вернуться

7

Из европейской России

Вернуться

8

побьём

Вернуться

9

Подойник – прозвище Миколы (кличка)

Вернуться

10

Изгородь для скотины (для коров) из жердей

Вернуться

11

Изба имеет одну комнату, т. е. четыре стены, две комнаты в доме – пятистенник, четыре комнаты в доме, крестовик (крестовой дом).

Вернуться

12

Вид почвы, лёгкий, сыпучий

Вернуться

13

Здесь рабочая запись: «эти 19,5 листов переписал 27 ноября 1978 года и больше не буду»

Вернуться

14

Имеющими грани, в виде куба

Вернуться

15

Со двора

Вернуться

16

Из деревни Хохлы, где родился и жил автор повествования

Вернуться

17

Форсун (от слова форс)

Вернуться

18

простокваши

Вернуться

19

силой

Вернуться

20

Голобец, голбец – широкая полка на уровне лежанки русской печи, примыкает к печи.

Вернуться

21

пшеницы

Вернуться

22

платим

Вернуться

23

Видимо, приспособление, устройство для приготовления корма животным, ме́шки

Вернуться

24

Оренбургская губерния, Челябинский уезд, Птичанская волость, деревня Хохлы

Вернуться