Лейтенант Дегре
Ходжа Насреддин и Посох Моисея

«Аль-Фатиха» («Открывающая книгу»)

Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного!

Аллах создает творение в первый раз, а затем воссоздает его. А после этого вы будете возвращены к Нему.

В начале своей книги автор должен дать некоторые важные пояснения касательно происхождения данного текста.

Один мой друг, не так давно служивший в Ираке, зная мой интерес к подобного рода вещам, прислал мне копию некоей виденной им рукописи. Он просил не распространять копии оригинала, ставшего ему доступным среди материалов для служебного пользования. Впрочем, это могли быть и секретные материалы: на месте «грифа» там был белоголовый орлан и надписи на непонятном для меня арабском языке. Где и при каких обстоятельствах были добыты материалы, спрашивать у друга совершенно неуместно и бессмысленно. Я полагаю, где-то в Багдаде или в Мосуле, но это лишь мои домыслы.

Материал представлял собой очень плохую по качеству фотокопию, видимо, сделанную буквально на коленке, впопыхах и при скудном освещении. В архив были запакованы тысячи фото станиц. На фотографиях присутствовал английский рукописный текст, написанный, по большей части, довольно разборчивым почерком. (Сейчас – в наш электронный век – так писать почти никто уже не умеет.)

Вникнув в содержание, я понял, передо мной оказался не вполне законченный роман, написанный одним из английских офицеров времен Первой Мировой войны. Автор не был писателем в полном смысле слова, но, как многие образованные англичане того времени, был не чужд литературному творчеству. По своей композиции книга, вероятно, должна была представлять нечто подобное «Рукописи, найденной в Сарагосе» Яна Потоцкого или сказкам «Тысячи и одной ночи». Единый роман составлен из нескольких повестей, объединенных одним героем, имя которому – Ходжа Насреддин.

На Востоке Ходжа Насреддин – широко известный многоликий персонаж бытовых сказок и анекдотов начиная примерно с XIII – XIV веков. Там он может предстать как в роли трикстера-хитреца, так и в роли настоящего дурака. Бывает он и глупым муллой, но бывает и мудрым советником. В России Ходжа Насреддин давно известен и любим по литературному образу из повести Л. Соловьева, где Насреддин слишком уж похож на русского, а точнее, на советского человека. Но и тут мы в простоте душевной принимаем его за почти сказочного персонажа. Приведенные же в настоящей рукописи свидетельства не оставляют сомнения, что этот конкретный Ходжа Насреддин, о котором пойдет речь, был реальной исторической личностью XIX века.

Важность этого открытия лично для меня сложно переоценить, поэтому я спешу поделиться им с читателем, опубликовав найденную рукопись под своей редакцией. Но имею ли я право публиковать ее? Юридически, да, безусловно! Со времени написания прошло уже более ста лет, и изначальный автор неизвестен. Но имею ли моральное право заново рассказывать о герое, уже описанном ранее и любимом читателями? Уместно ли даже отчасти разрушать сложившийся любимый образ?

В этом вопросе я руководствуюсь мнением автора «Повести о Ходже Насреддине» Л. Соловьева, который сам в тексте своего произведения признается, что о многом умолчал, и открыто, громко и внятно приглашает всех нас к сотворчеству и дальнейшим изысканиям новых фактов из биографии Ходжи Насреддина. Вот, что он пишет: «Конечно, рассказ наш неполон и отрывочен: нескольких крупинок, найденных нами, не хватило на большее. Но следом идут другие, каждый найдет новые крупинки, принесет в общую сокровищницу, и в конце концов из всего собранного возникнет общими усилиями новая книга о Ходже Насреддине… Наша доля в ней будет невелика, зато в основании; тот, может быть, ещё и не родившийся мастер, которому суждено написать эту книгу и поставить на ней чекан, не обойдет молчанием нашего труда в этом наша надежда, да и утешение.»

И вот что мне подумалось: вдруг автор повести, которую сейчас держит в руках читатель, и есть тот самый мастер, на которого надеялся наш замечательный писатель Л. Соловьев? Поэтому я пользуюсь его приглашением и приношу эти новые крупинки в общую сокровищницу.

В заключении сделаю несколько технических замечаний.

При переводе текст исходной рукописи мной творчески переработан. Для некоторых литературных фрагментов я более руководствовался не близостью к английскому оригиналу, а тем, как, по моему мнению, должен был бы звучать данный фрагмент по-русски в начале ХХ века.

Несмотря на то, что страницы частично были пронумерованы, нумерация не везде была различима и велась по фрагментам. Я скомпоновал фрагменты рукописей по своему разумению, но я не уверен, что именно так их планировал скомпоновать неизвестный автор. Часть пропавших или нечитаемых фрагментов мне пришлось заменить подходящими по смыслу вставками. Я также позволил себе дать отдельным главам названия, показавшиеся мне подходящими по смыслу.

Аллах создает творение в первый раз, а затем воссоздает его. А после этого вы будете возвращены к Нему.

Часть 1. На палестинском фронте без перемен

«Ад-Духа» («Утро»)

«Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного!

Клянусь утром!

Клянусь ночью, когда она густеет!

Не покинул тебя твой Господь и не возненавидел.

Воистину, будущее для тебя лучше, чем настоящее.»

Лейтенант, сняв с головы фуражку, по-арабски повторял про себя слова девяносто третьей суры. Рядом на остывшем за ночь песке благоговейно замерла, глядя на восток, серая ящерица-шипохвост. Неподалеку творили свой намаз несколько серых песчанок.

Светало. Солнце поднималось над пустыней такое круглое и ровное, такое ясное, совершенно без лучей, какой бывает луна в полнолуние. Кажется, в такой особенный день шайтанам запрещается выходить на свет вместе с дневным светилом – Глазом Аллаха!

«Нет божества, кроме Аллаха, Одного, у которого нет сотоварища! Ему принадлежит власть и Ему надлежит хвала, Он оживляет и умерщвляет, и Он властен над всем сущим».

Эти слова лейтенант произнес вслух. Однако же, при этом он счел излишним для себя совершать правильный ритуал намаза: ведь он не был ни мусульманином, ни арабом. А кем же он был? Пожалуй, с некоторой натяжкой, будучи в этих местах, он мог бы назвать себя крестоносцем…

Остальное крестоносное христианское воинство, теоретически христолюбивое и – еще более теоретически – богохранимое, вовсе не было охвачено благоговением ни перед чудом восходящего в небеса Глаза Аллаха, ни перед чудесами Святой Земли, по которой когда-то ходил босиком сам Христос, и на которой теперь это воинство стояло лагерем.

Слабый ветерок доносил со стороны палаток вонь выгребных ям, выкопанных в каменистом песке. Ямы наполнялись очень быстро и представляли определенную опасность не только для утонченных носов рафинированных джентльменов, которым здесь предстояло выполнять свой долг в роли офицеров, но и для простых солдат: дизентерия и сопутствующие поносы во все времена – уже несколько тысячелетий – были обычными спутниками войск в этих местах.

По всей видимости, армию ожидал еще один день, неотличимый от многих других, таких же серых будничных военных дней. Не в пример европейскому театру войны, на Палестинском фронте сейчас стояло затишье. Молчала артиллерия. Ни англичане, ни турки с немцами почти не стреляли. Лишь изредка можно было услышать отдаленное тарахтение самолета. От британского лагеря до передовых позиций турок было всего несколько миль, но никто не собирался сегодня наступать: все устали и выдохлись. Убитых сегодня, наверное, опять не будет. Зато, возможно, будут новые и новые больные. И уж точно будет такая же одуряющая скука, как и вчера!

Со скукой можно бороться по-разному. Можно слегка облегчить свои страдания с помощью виски, благо оснований для необходимости частой дезинфекции искать не приходилось, а Иисус, в отличие от пророка Мухаммеда (да благословит его Аллах и приветствует), в свое время вполне терпимо отнёсся к алкоголю. За что особенно да благословит Аллах своего пророка Ису (мир ему). За тяжесть воинского доспеха крестоносцам дозволяется многое: и вино, и более крепкие напитки. Спиртное, однако, сейчас можно не всем и не помногу: даже офицерам здесь необходимо соблюдать приличия. Генерал Алленби после своего назначения на пост командующего существенно подтянул армейскую дисциплину. Поэтому большинство офицеров, кроме своей порции виски, спасалось от скуки карточной игрой.

Грегсон, однако, невзирая на свой лейтенантский чин, был, подобно остальным, не «настоящим» офицером, а лишь «временным», поэтому майор Уилкинсон (да продлит Аллах его дни!) гонял своего подчиненного в хвост и в гриву, не позволяя расслабляться. И это правильно: разведка должна непрерывно работать даже в период фронтового затишья. Нужно постоянно общаться со своей агентурой среди бедуинов, чтобы, не дай бог, не упустить чего-нибудь важного. И нужно постоянно учиться, учиться и учиться своему ремеслу. И тогда, возможно, будешь вознагражден успехами в своем деле, успехами, которые все равно припишут себе другие, «настоящие» офицеры и генералы, и получат за них свои награды. Тем не менее, в оставшееся до завтрака время Грегсон с новой энергией заставлял себя штудировать уже порядком надоевший учебник арабского вместе с благородным Кораном.

Живая устная арабская речь почему-то давалась ему проще, чем крючки и узелки арабских буковок. В сообщениях бедуинов был жизненно важный смысл, который необходимо было – здесь и сейчас – точно понять. Эта необходимость и стимулировала понимание. Коран же полезен лишь изучения классической грамматики и для цитирования перед арабами, чтобы к тебе начали прислушиваться и начали с тобой разговаривать уважительно. Понимать же высокие смыслы, изложенные в Коране, и веками пережевываемые неисчислимыми толпами псевдоученых толкователей всех мастей, Грегсон (да простит его за это Аллах!) не считал для себя необходимым.

Рядом с палаткой за накрытым для завтрака столом уже сидели офицеры особого подразделения разведки. Денщик накладывал в тарелки традиционную и надоевшую всем овсянку, приправленную неизбежной песчаной пылью. Согласно информации, добытой о противнике, немцы по ту сторону фронта жевали точно такую же мерзкую овсянку, только этот пищевой суррогат гордо именовалась у них на античный манер: крупа «Геркулес».

В ожидании завтрака майор Уилкинсон внимательно изучал передовицу Таймс недельной давности. Два рыжих лейтенанта – худой Треллони и полный Сейл, видимо, вдохновленные примером начальника, читали вчерашние газеты Аль-Ахрам и Аль-Мукатам, доставленные курьером из Каира. Третий лейтенант Джек Смит, которого все ласково звали уменьшительным именем Джеки, – тоже рыжий и веснушчатый, в задумчивости ковырял ножом в масленке. Все скучали в ожидании привычного ежеутреннего ритуала. При виде Грегсона Джеки оживился, широко улыбнулся и выдал уже ставшую дежурной фразу:

– Сэр Тоби, ваши друзья случайно не рассказали вам свежий арабский анекдот? Поделитесь же с нами!

Грегсон, охотно откликавшийся на дружеское прозвище «Сэр Тоби», улыбнулся в ответ, привычно кивнул и озвучил сегодняшнюю заготовку:

– Значит так. Приходит один шейх к своему гарему, собирает всех своих жён и наложниц и говорит: «О, жены мои и наложницы! Я не могу больше оставаться с вами, и я ухожу я от вас! Насовсем ухожу!» Жёны, услыхав такое, стали сильно переживать и мучиться в догадках. Наконец, решили они послать любимую жену узнать, в чем причина? Через некоторое время любимая жена вернулась и говорит: «Плохо наше дело: наш муж влюбился в соседский гарем!»

Привычный ежеутренний ритуал благополучно соблюден. Собравшиеся отозвались вялыми улыбками, но Джеки скорчил недовольную мину:

– В следующий раз, Сэр Тоби, рассказывай анекдоты, но только не про женщин! Это жестоко по отношению к нам!

– Вы полагаете, у меня для вас всегда будет большой выбор свежих анекдотов, да еще и арабских? Где мне их взять в этой пустыне?

– Переходите на сказки из «Арабских ночей», – предложил весьма упитанный розовощекий лейтенант Сейл.

– Хорошо, – улыбнулся Грегсон, – тогда слушайте сказку о хитрой девушке по имени Шабка Хамра и коварном ифрите Аль-Сирхане.

Майор оторвался от чтения Таймс. Остальные тоже отложили газеты и с любопытством уставились на рассказчика. Грегсон, купаясь во всеобщем внимании, как актер на сцене, откашлялся, чтобы прочистить горло, и начал нараспев:

– Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Да будет ведомо тебе, о достопочтенный саед-миджар, и вам, его верные слуги, что в те времена, когда пальмы склонялись до земли от тяжести плодов, а бедуины кочевали меж барханов, жила в одном оазисе девушка по имени Лейла. Но прозвали её люди Шабка Хамра, ибо носила она шапочку цвета зари, вытканный её почтенной старой родственницей из рода Бану-Хашим.

– Шабка Хамра – это, наверное, значит Красный Платок? – встрял было Джеки, но на него зашикали остальные. Грегсон почувствовал, что завладел публикой и с улыбкой продолжал:

– «Однажды мать позвала Шабка Хамра, поставив перед низким столиком из финикового дерева, на котором дымилась чашка крепкого кофе с кардамоном, и сказала: «О дитя моё, совершай молитву, вели доброе и удерживай от дурного, как велит нам Аллах. Возьми эту плетёную из пальмовых листьев корзину – в ней лепёшки из ячменной муки, финики из садов Янбу и целебный зифт – масло от лихорадки. Отнеси их бабушке, ибо дошло до меня, что хворь сразила её. Но ступай дорогой прямого пути и не сворачивай в Долину Тьмы Вади-аль-Зульм, ибо сказано в Писании: «И не вступай на путь грешных». Там рыщет ифрит Аль-Сирхан, принявший облик волка, и хитростью заманивает он путников в погибель.»

– Нет в пустыне волков, – снова встрял Джеки.

– «…принявший облик огромного шакала, и хитростью заманивает он путников в погибель.», – не прерывая речитатива поправился Грегсон. – «ИншаАллах, я буду осторожна!» – ответила Шабка Хамра, поправив алый платок и подвязав корзину на спину, как делают все бедуинские женщины при долгих переходах. Шла она тропой, усыпанной мелким щебнем, мимо одиноких акаций, пока не услышала шорох за камнями. Перед ней возник старец в рваном бурнусе, опираясь на посох из тамариска. Глаза его сверкали, как звёзды в ночи.

«Мир вам, о обитатели этого места!» – сказала Шабка Хамра, вспомнив слова приветствия, как учил её отец.

«И тебе мир, о дитя пустыни!» – ответил старец, но голос его был словно скрежет камней. – «Куда путь держишь в этот знойный день?»

«К бабушке в селение за барханами», – ответила она, забыв о предостережении.

«О, какая благочестивая внучка!» – прошептал старец, и вдруг кожа его потемнела, а тело вытянулось, превратившись в огромного волка с шерстью чёрной, как смола Мёртвого моря. – «Но знай, я – ифрит Аль-Сирхан, и твоя бабушка уже в моей пещере!»

Когда Шабка Хамра достигла одинокого шатра у высохшего русла, её встретил хриплый голос: «Войди, внученька, и накрой сосуд с водой, чтоб скорпионы не попали в него…»

Но тут девушка заметала, что полог шатра порван, будто когтями, а в углу валялся разбитый кувшин для омовений.

«О, бабушка, почему твой голос хриплый, словно у шакала в пустыне?»

«Это от жажды, дитя моё…»

«А почему твои руки покрыты шерстью, как у дабба, то есть, у гиены?»

«Это от старости, о свет очей моих…»

Тогда Шабка Хамра отступила к выходу и воскликнула:

«Воистину, ты не моя бабушка, а шайтан в облике человека!»

В этот миг раздался крик: «Аллаху акбар!» – и в шатер ворвался старый бедуин-охотник с копьём из пальмового дерева. Он годами выслеживал ифрита, потеряв из-за него сына.

Волк прыгнул, но девушка ловко накинула на него верёвку от шатра (ибо бедуины с детства умеют вязать узлы для ловли верблюдов). Охотник поразил зверя, и тот, взвыв, испарился в клубах дыма. В углу шатра они нашли бабушку – живую, но связанную, ибо ифриты, как известно, не едят добычу до заката солнца.

Когда они сидели у костра, попивая сладкий чай с шалфеем, бабушка сказала: «Кто уповает на Аллаха, тому достаточно Его. Хитрость – дар Аллаха, но послушание – твой щит.»

С тех пор Шабка Хамра стала самой мудрой девушкой в оазисе, а охотник подарил ей амулет с аятом «Аль-Курси», оберегающим от злых духов.»

Грегсон обратил свой взгляд на майора:

– Но это, о начальник правоверных воинов, ещё не самая удивительная история…

– Тут Шахерезаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи, – закончил за него майор и захлопал в ладоши. Остальные тоже отозвались аплодисментами. Грегсон, улыбаясь, по-актерски раскланялся.

– Только отчего вы именовали героиню «Шабка Хамра»? – продолжил майор, не переставая аплодировать. – Право, это звучит скорее по-русски, а не по-арабски. На вашем месте я назвал бы ее «Хиджаб Ахмар».

Грегсон, перестав раскланиваться, выпрямился и с официальным видом отрапортовал:

– Майор, сэр, позвольте доложить! Я счел целесообразным ради привязки сюжета к местности, где в настоящее время ведутся нами боевые действия, использовать эквивалент не из классического арабского, а из диалекта, на котором говорят восточные арабские племена Восточной Сирии и Месопотамии.

– Что же, разумно, – согласился майор.

– А зачем же, Сэр Тоби, вы берете такие старые избитые сюжеты, – выразил недовольство лейтенант Треллони. –У вас неплохо получается стилизация, но сюжет этот ни капли не похож на сказку из «Арабских ночей»! Не бойтесь быть оригинальным! Лучше выдумайте сюжеты из головы!

– Ни в коем случае! – запротестовал майор. – Не слушайте дурных советов, лейтенант Грегсон! Ваше дело – припасть к живительному роднику местной культуры аборигенов, и, напитавшись из него, научиться говорить и думать так, как наши маленькие местные друзья. Это ваш прямой служебный долг! Так что, набирайтесь у них местных оригинальных историй и шуток.

Грегсон снова принял официальный вид:

– Майор, сэр, позвольте доложить! Касательно шуток и смеха в местной культуре: у мусульман чрезмерность в шутках запрещена и порицаема. Шутливость ведет к утрате степенности и серьезности, необходимых для высоких договаривающихся сторон. В некоторых случаях шутка может привести к возникновению неприязни и вражды между людьми. Также считается, что чрезмерный смех убивает сердце. Поэтому мне и приходится самому изобретать арабские анекдоты для вашего и своего развлечения.

Майор усмехнулся:

– Хорошо, лейтенант, в таком случае я подскажу вам, где можно поблизости найти подходящие истории для вашего вдохновения. Вчера мне с той стороны доставили для разбора целую кучу бумаг. Там самые разные бумаги, тетради и книги… Их среди прочих вещей наши арабские друзья награбили у турок и притащили нам на продажу. Впрочем, турки тоже награбили все это, похоже, в какой-то русской ортодоксальной миссии. Мы по сходной цене выкупили все это барахло у наших маленьких друзей. Вот вы, как наш лучший арабист, сегодня и займетесь разбором этих материалов.

– Есть, сэр.

– Я заметил там, – продолжил майор, – тетрадки с арабскими текстами. Это – по вашей части. Отсортируйте то, что может представлять для нас интерес в части разведки. Кое-что показалось мне сборником разной восточной мудрости и анекдотов. Это можете забрать себе для изучения и будете развлекать нас. Только во внеслужебное время!

– Есть, сэр, – улыбнулся Грегсон, – только во внеслужебное!

– Для перевода текстов с турецкого и с немецкого, если сами не справитесь, привлеките наших переводчиков из штаба.

– Есть, сэр.

– Там есть еще бумаги на русском, – продолжил майор после паузы. – Похоже, они уже совсем старые и вряд ли сейчас для нас в данный момент интересны, однако, на будущее их тоже следует как следует изучить: у меня есть подозрения, что это довоенные записки русского резидента. Займитесь и этим тоже, обеспечьте перевод и оцените их с точки зрения полезности для нас. Но это уже не срочно.

– Есть, сэр.

Грегсон не подал виду, что был в восторге от такого задания.

«Аль-Анфаль» («Трофеи»)

Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного!

Нун. Клянусь письменной тростью и тем, что они пишут!

Ты по милости своего Господа не являешься одержимым.

Воистину, награда твоя неиссякаема.

Воистину, твой нрав превосходен.

Согласно собственному лейтенанта Грегсона толкованию шестьдесят восьмой суры благородного Корана «Аль-Калям», Аллах Милостивый и Милосердный благословил в ней грамотных людей, как пишущих, так и просто читающих.

Научившись читать, некоторые делают это уже даже не столько для понимания содержания, сколько для естественного наслаждения сочетаниями звуков фраз в человеческой речи. Верующие зачастую читают Библию или Коран, только потому что их успокаивает ритм священного текста. Но еще бывает, что в тексте скрывается некая философская глубина. При внимательном чтении можно отыскать высокие смыслы и красоту в самых неожиданных текстах. Примеры тому – те же Библия и Коран.

Мы – люди Книги. Без чтения жизнь превращается в бессмысленное созерцание окружающего пейзажа. Что видит в нем неграмотный бедуин, часами наблюдающий только неподвижные черные камни и песок, струящийся по барханам? Впрочем, только такой бедуин и достоин визита ангела Джебраила, несущего с собой Откровение…

Неграмотные «люди Книги» – оксюморон. Кроме того, неграмотный англичанин гораздо несчастнее бедуина: ему никогда не явится ангел Джебраил с благой вестью. Нет ему надежды на Откровение Аллаха, а вся его надежда – только на ежедневную порцию грога. Неграмотный англичанин сейчас сидит в Европе в мокрых или заснеженных окопах и ждет, когда его кишки вывернет наружу германский снаряд, или лицо его посинеет или почернеет от удушающего газа… Неграмотный англичанин в Палестине, всего в сотнях ярдов отсюда, копает сейчас новые выгребные ямы, драит офицерский сортир или закапывает в синайский песок полуразложившиеся трупы. А грамотный (слава Аллаху) англичанин – усердный и исполнительный Сэр Тоби – согласно приказанию саед-миджара, то есть господина майора Уилкинсона (да продлит Аллах его дни!), сейчас займется разбором бумажных трофеев…

В палатке были свалены грудой тюки, обернутые мешковиной. Грегсон в предвкушении наслаждения вытащил арабский нож – подарок друзей-бедуинов, за который пришлось отдариваться трофейным штык-ножом Маузера. Кривое лезвие с треском вспороло грубую ткань, обнажив драгоценное содержимое: книги и перевязанные связки бумаг.

Лейтенант произвел тщательное изучение и составил опись доставленных с той стороны бумажных трофеев. Для начала он отсортировал отдельные бумаги, которые показались похожими на документы противника – на немецком и на турецком, и отправил их с вестовым в штаб: пусть там переводят и разбирают.

Оставшееся оказалось не особенно интересным: христианские просветительские брошюры на русском, сирийском и арабском языках. Да кто здесь их будет читать? Это все скопом – на самокрутки солдатам и местным – в кучу налево. Путеводители для паломников с описаниями святых мест. На картинках – виды Иерусалима и святынь Палестины, великие Пирамиды, развалины Пальмиры. Некоторые из этих брошюр были на двух языках: французском и русском, некоторые даже на пяти: на английском, французском, немецком, итальянском и русском. Грегсон питал слабость к билингвам и отложил несколько для себя – в кучку направо. Учебники начальной грамоты – турецкой, сирийской и арабской… в большую кучу налево. Учебник русского языка для местных… тоже налево. Учебник выскользнул из неуверенной руки и скатился направо, пришлось наклониться чтобы отбросить его в левую кучку.

Разобравшись с книгами, лейтенант приступил к перевязанным пачкам бумаг, и раз за разом вспарывая очередную, он с огорчением отправлял в левую кучу очередную порцию макулатуры.

Вот и последний большой пакет, аккуратно завернутый в оберточную бумагу и перевязанный бечевкой. Арабский нож перерезал жилу жертве заклания. С резким щелчком лопнула бечевка, и изнутри высыпались перевязанные толстые пачки тетрадей, пачки машинописных бумажных листов и большой почтовый конверт. Пачки и тетради были надписаны по-русски и пронумерованы. Уж не это ли мемуары русского резидента?

Толстый запечатанный конверт без адреса или иных надписей. Грегсон разрезал его ножом и обнаружил внутри многостраничное письмо, написанное по-русски великолепным каллиграфическим почерком. Только подпись в конце напоминала морской узел и была совершенно неразборчива. Письмо неизвестному адресату от неизвестного адресанта. Господи, ну почему эти русские не переняли цивилизованный обычай дублировать данные об адресате с конверта в начало тела письма!

Почерк в тетрадях вовсе не походил на каллиграфический почерк письма. Чернила сильно выцвели и едва читаются. Листы испачканы следами от залитий и посторонних загрязнений, многие слова затерты и, пожалуй, с трудом поддадутся расшифровке. Явно, что-то уже совсем старое. Но любопытное, как и все старинные вещи. Очень старые тексты всегда внушают некий пиетет: они символизируют, хотя бы частичную, победу над Временем! Их следует непременно бережно сохранять. И нужно будет отдать для перевода…

Лейтенант в задумчивости переложил учебник русского в кучку направо. На всякий случай…

А вот и несказанно порадовавшая долгожданная находка: одна из рукописей оказалась на арабском! Кажется, саед-миджар (да продлит Аллах его дни!) разрешил лейтенанту такое забирать себе. В суре «Аль-Анфаль» Аллах говорит, что что если вы захватили трофеи, то пятая часть их принадлежит Аллаху. Лейтенант оглядел кучи книг и бумаг справа и слева и решил для себя, что доля Аллаха – слева – намного превышает пятую часть. После этого он с легким сердцем прибрал под свою койку отобранные пачки тетрадей, бумаги и книжки, выбрал для себя первый попавшийся рукописный лист на арабском и стал его разбирать.

Ему нравилось читать по-арабски, даже если иногда трудно бывало объяснить смысл прочитанного, но ему нравилось, как странные завитки складываются в звучащие слова и фразы. Но в данном случае все предельно ясно. Не только отдельные слова и фразы, но и смысл рассказа совершенно понятен: перед читателем простая нравоучительная история на тему сто пятой суры благородного Корана. Не очень интересно для дел службы, но пригодится завтра для утреннего ритуала вместо натужно выдуманного квазиарабского анекдота или стилизованной под местный колорит сказки.

«Аль-Филь» («Слон»)

«Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного!

Однажды жители одной деревни пришли к Ходже Насреддину и пожаловались: «О, Ходжа Насреддин, известный своею ученостью! Эмир правоверных (да продлит Аллах его дни) прислал нам на постой своего слона. Нет больше мочи нашей терпеть этого слона! Слон уничтожает все плоды трудов наших, топчет наши посевы, ломает ветви наших садов, разрушает берега наших арыков! Мы должны кормить слона сладкими медовыми лепешками из пшеницы, ячменя и лучшего проса, а сами мы питаемся жмыхом и голодаем! Ты известен своей мудростью, ловкостью и остроумием. Сделай же так, о Ходжа Насреддин, чтобы эмир (да продлит Аллах его дни) забрал от нас этого слона!»

Отвечал им Ходжа Насреддин: «О, неразумные жители деревни! Вы сами не знаете, о чем просите! Аллах да накажет вас за ваше неразумие! Наш эмир (да продлит Аллах его дни) оказал вам великое благо, прислав вам своего слона! Горе вам, если вы этого не поняли!»

Но жители деревни возражали ему: «Нет больше сил наших терпеть слона! О Ходжа Насреддин, возьми от нас наши богатые дары, но помоги только нам избавиться от слона!»

Отвечал им Ходжа Насреддин так: «О, неразумные жители деревни! Я пытался вас предостеречь, но вы не слушали меня! Так говорит Аллах Всевышний в Священном Коране: «Мы отправляли посланников, которые говорили на языке своего народа, чтобы они давали им разъяснения. Аллах вводит в заблуждение, кого пожелает, и ведет прямым путем, кого пожелает. Он – Могущественный, Мудрый.» Вы не хотите идти прямым путем, вы ответите за это перед Аллахом. Но я сделаю так, чтобы великий эмир (да продлит Аллах его дни) забрал от вас этого слона!»

Ходжа Насреддин отправился к эмиру и сказал ему так: «О, великий эмир правоверных! Есть у великого эмира слон, который стоит на постое в такой-то деревне. Увидел этого слона один старец-дервиш и сказал так: слон этот приносит несчастье. И сказал мне этот старец-дервиш: «Ступай к эмиру правоверных (да продлит Аллах его дни) и предупреди его!» И сказал я старцу-дервишу: «Как мне предупредить великого эмира правоверных (да продлит Аллах его дни), чтобы он мне поверил?» И сказал мне старец-дервиш: «Во время намаза читай суру «Аль-Филь» и размышляй над ней!» Много дней молился я, читая во время намаза суру «Аль-Филь», пока не понял значение слов старца-дервиша. Да внемлет моим слабым словам великий эмир!

Пять лет тому начал великий эмир свой поход на эмира афганского Дост-Мухаммада. В этом походе слугами великого эмира и был захвачен злополучный слон. Слон принадлежал тогда побежденному Дост-Мухаммаду. А где добыл эмир афганский Дост-Мухаммад этого слона? Он взял его во время своего похода у побежденных сикхов. Сикхи, владевшие слоном, были побеждены нечестивыми франками, у которых не было слонов. Да вспомнит великий эмир еще раз свой поход на эмира афганского! Дост-Мухаммад (мир ему), потеряв слона, приободрился и не только избежал неминуемого поражения от победоносных войск великого эмира, но даже, как говорят некоторые, имел некоторые успехи над войсками великого эмира! Очевидное открылось: слон приносит несчастья!

Но разве не об этом предупреждал нас Всевышний Аллах через Пророка своего (мир ему и благословение Аллаха) в суре «Аль-Филь»?

Когда-то в стародавние времена Кааба была главным языческим храмом Аравийского полуострова, куда совершали паломничество многие арабы. А хозяева слона имели намерение уничтожить Священную Каабу. Однако Создатель не допустил разрушения Своего запретного дома. Вот как было дело:

Правитель Йемена – многобожник Абраха – построил на своей земле роскошный храм. Он уверил себя, что после того, как язычники увидят его строение, они забудут про Каабу и начнут посещать его храм. Но Всевышний Аллах не попустил этого! Мекка осталась столь же посещаемой даже среди язычников. Абраха в злобе своей решил уничтожить Каабу и, снарядив войско, отправился к Мекке. При штурме Каабы йеменские войска намеревались использовать слона, который, по замыслу Абрахи, должен был растоптать Каабу.

Местные язычники знали, что они не в состоянии противостоять войску Йемена. Они надеялись на то, что Каабу сохранит Всевышний, так как Он является её хозяином. И тут произошло знамение Аллаха, который защитил Запретный дом. Слон, которого натравливали на Каабу, отказывался идти, на армию Абрахи налетела стая птиц. Птицы окружили и забросали войско камнями из обожжённой глины. Так Абраха потерпел сокрушительное поражение и вынужден был вернуться в Йемен, недосчитавшись большей части своих воинов. Эта история является назиданием для людей, ибо всё в этом мире происходит только с ведома Создателя. Без Его на то воли не происходит ни одно, пусть даже самое незначительное, действие.

Так говорит Аллах Всевышний в Священном Коране: «Разве ты не видел, что сделал твой Господь с владельцами слона? Разве Он не запутал их козни и не наслал на них птиц стаями? Они бросали в них каменья из обожженной глины и превратили их в подобие изъеденных иссохших злаковых листьев.»

И да извергнет великий эмир правоверных злосчастного слона из своих пределов, ибо это воля Аллаха!»

И сказал на это великий эмир правоверных: «Воистину, ты прав, Ходжа Насреддин! Но слон – животное редкое и очень дорогое! Слон нужен для величия Власти! Как же мне поступить с этим слоном?»

И отвечал Ходжа Насреддин: «О, великий эмир! Воистину, слон – животное редкое и очень дорогое! И слон нужен для величия Власти! Поэтому слон будет прекрасным подарком для падишаха! Подари же слона великому падишаху! Этим ты окажешь ему большое уважение и вместе с тем перенесешь на падишаха все возможные несчастья, которые может принести слон.»

И сказал на это великий эмир правоверных: «Воистину, ты прав, Ходжа Насреддин! Поезжай к сам великому падишаху и передай ему от нас слова вечной дружбы!»

И приказал великий эмир правоверных собрать богатые дары и снарядить большой караван из верблюдов и лошадей для сопровождения слона. И отправил с этим караваном Ходжу Насреддина к самому падишаху.

Жители деревни, избавленные от слона, радовались, и вручили Ходже Насреддину свои дары, и благодарили его. Но Ходжа Насреддин сказал им так: «Аллах Всевышний говорит в Коране: «Он даровал вам все, о чем вы просили. Если вы станете считать милости Аллаха, то не сможете сосчитать их. Воистину, человек несправедлив и неблагодарен»

И Ходжа Насреддин поспешил уйти вместе с караваном.

А жителям деревни вместо слона великий эмир прислал на постой солдат и стражников. Солдаты получали на прокорм от жителей больше, чем съедал слон, и подвергали жителей и особенно женщин всяческому насилию.

И сказали себе жители деревни: «О, мы неразумные! Аллах да наказал нас за наше неразумие! Наш эмир (да продлит Аллах его дни) оказал вам тогда великое благо, прислав вам своего слона! Горе нам, что мы этого не поняли! О Ходжа Насреддин, верни нам нашего любимого слона, мы согласны его кормить!»

Но Ходжа Насреддин вместе со слоном был уже далеко в дороге к падишаху. Говорят также, что проклятие действительно пало на падишаха, завладевшего слоном, и он через несколько лет так же потерпел большое поражение от нечестивых франков и умер.»

«Абаса» («Нахмурился»)

Перед завтраком Грегсон вместо очередного анекдота зачитал собравшимся за столом офицерам свой перевод истории про слона.

– Что вы можете сказать по поводу услышанного? – спросил майор Уилкинсон своих подчиненных.

– Наше правительство ведет себя точно так же, как этот эмир. – тяжело вздохнул Джеки. – Сняв с нас одну обязанность, тут же возложит более тяжкую. И так всегда.

– По моему мнению, в этой истории ничего нового: солдаты и стражники эмира ведут себя точно так же, как солдаты любой армии мира, включая армию Его Величества, – вяло заметил лейтенант Треллони. (Он был из потомственных офицеров и знал, о чем говорит.)

– Есть еще мнения? – В голосе начальника Грегсон уловил недовольство. Это было странно: обычно майор спокойно относился к критике правительства и вышестоящего начальства.

Все молчали. Майор оглядел сидящих офицеров, тяжело вздохнул и после некоторого молчания обратился к Грегсону:

– А как вы сами прокомментируете этот текст, лейтенант?

Тот откашлялся и доложил:

– Сэр, это нравоучительная история на тему сто пятой суры Корана «Аль-Филь». Тема недальновидности человека перед замыслами Аллаха и человеческой неблагодарности. О том же говорится в суре «Абаса» так: Кутиляль-Инсану Ма Акфарах. Да сгинет человек! Как же он неблагодарен!

– И это все? – скривил недовольную гримасу майор. – Уточняю свой вопрос: что, по-вашему, в этом рассказе странно?

Все молчали. Майор обвел всех глазами и, задержавшись на недоумевающем лице Грегсона, нахмурился:

– Вы здесь не филологи, а разведчики. Вы обязаны думать! Некоторым джентльменам эту обязанность отменили при рождении, но отнюдь не вам, Грегсон!

Трое рыжих лейтенантов переглянулись в недоумении. Что это? Выпад в сторону Сэра Тоби – «временного джентльмена» – за низкое происхождение? Или же тонкий скрытый упрек «настоящим джентльменам» за тупость? Пожалуй, скорее, второе…

Мозг Грегсона заработал на повышенных оборотах:

– Мне показалось странным, сэр, преувеличенное изобилие обязательных формул восхваления в отношении эмира. Эмир, творящий зло жителям деревни, должен восприниматься самими жителями, да и слушателями с осуждением, пусть даже не явно выраженным словами. Формулы восхваления в данном случае показались мне сарказмом. Это необычно для подобных историй.

– Так. Еще что странного? – настаивал майор.

– Странно наличие упоминания имени афганского эмира: Дост-Муххамад. Обычно в таких историях ограничиваются титулом персонажа.

– Уже лучше, – хмуро одобрил майор. – И какие выводы из этого следуют?

Все молчали.

– Уточняю свой вопрос: что в этой, как вы сказали, «нравоучительной истории» относится к реальным событиям?

Все молчали. Майор вновь нахмурился и с презрением отвернулся, и сказал с нескрываемым сарказмом:

– Мой упрек относится к вам, Сэр Тоби, в наименьшей степени из всех собравшихся. Вам простительно невежество: ведь у вас наблюдается явный недостаток классического образования. А остальные джентльмены должны были как следует изучать историю, а не прогуливать занятия. Более того, для многих из вас история британских войн на Востоке тесно переплетена с их собственной семейной историей, не так ли, лейтенант Сейл?

– Так точно, сэр! – вскинулся полный лейтенант. – Этот афганский эмир – уж не тот ли это Дост-Муххамад Хан, которого мы разбили в 1841 году во время нашей первой афганской войны? Там воевал еще мой дед.

Майор улыбнулся и одобрительно кивнул:

– Продолжайте. Какие еще соображения?

Руку поднял приободрившийся Джеки:

– Там упоминаются война афганцев с сикхами и война сикхов с франками. Наверное, под франками в данном случае имеются в виду английские войска в Индии?

– Хорошее замечание, – одобрил майор. – И?

Лейтенант Треллони поднял руку:

– Сэр, если речь идет о событиях времен первой афганской войны, то, наверное, «великий эмир» – это бухарский эмир Насрулла. Это тот самый ублюдок, который рубил головы нашим путешественникам по Центральной Азии: подполковнику – Стоддарту и капитану Конолли. Я не удивлен, что он так обращается и со своими подданными.

– Очень хорошее замечание, – снова одобрил майор. – И?

Ободренный Треллони продолжил:

– Мы сделали вывод, что события в рассказе происходят примерно в 1830-х или 1840-х годах.

– Хорошо. Какие еще реальные события там упомянуты?

Руку вверх первым успел выкинуть Джеки:

– Сэр, там сказано, что падишах – новый владелец слона – вскорости потерпел поражение от франков. Заметим, что эмир бухарский и эмир афганский названы своими правильными титулами. Но кто такой падишах? В это время не было никакого падишаха! Значит, падишахом назван какой-то другой правитель! Кто это может быть? Я рискну предположить, что падишахом назван русский царь, который потерпел поражение от франков, то есть, от нас в Восточной войне.

– Хорошо, – впервые улыбнулся майор. – Впредь я прошу вас всех так же подходить ко всем попадающим в ваши руки документам, даже если они кажутся чем-то простым и обыденным. А теперь прошу всех к завтраку.

Грегсон дал себе слово впредь всегда – всегда! – следовать этому указанию саед-миджара.

«Аль-Мунафикун» («Лицемеры»)

Но уже тем же вечером, разбирая следующий арабский отрывок, Грегсон засомневался в справедливости правила всегда искать в случайных текстах скрытые смыслы. Так возникла у него идея безобидно подшутить над саед-миджаром за завтраком.

***

«У Ходжи Насреддина было десять ослов. Он отдавал их внаем. Однажды он пригнал своих ослов к месту работ. Там он пересчитал их. Ослов было десять. Вечером он забрал своих ослов, сел на одного и погнал домой остальных по дороге. Сидя на осле, он стал считать своих, которые шли впереди, и насчитал девять. Человек забеспокоился, что он потерял осла. Он слез с осла и начал самым тщательно считать ослов. Оказалось, что их было десять. Ходжа Насреддин, обрадовавшись, он что он нашел пропавшего осла, снова взобрался на осла и, прежде чем тронуться дальше, снова подсчитал ослов. Их было только девять. Он слез с осла и снова стал считать. Ослов было десять. «Поистине, сам шайтан крадет у меня одного осла, когда я еду верхом! Если я поеду верхом, я потеряю одного осла! Поэтому мне нельзя больше ездить верхом!» И Ходжа Насреддин пешком прошел весь длинный путь, так и не осмелившись ни разу сесть на осла.»

За утренним ритуалом Грегсон огласил этот переведенный арабский анекдот и оглядел офицеров, ожидая каких-либо комментариев с поиском скрытого смысла.

– Не смешно, – пожал плечами Джеки и остальные молча с ним согласились.

– А вы как считаете, сэр? – Грегсон обратился к майору. – Есть ли в этой истории какой-нибудь потаенный смысл?

В голосе его промелькнула какая-то озорная и даже дерзкая интонация.

Майор задумался и ответил:

– Вы, лейтенант, очевидно, злитесь на меня за разбор вчерашней истории, поэтому приготовили мне эту и надеетесь щелкнуть меня по носу неожиданным толкованием. Валяйте.

Грегсону стало неловко за то, что его намерение оказалось слишком прозрачным для начальника, но решил довести дело до конца:

– Сэр, может быть, нам следует объявить конкурс на лучшее толкование?

– Ну что же… – усмехнулся майор. – Джентльмены, кто хочет высказаться? – майор обвел глазами собравшихся. – Никого? А я, пожалуй, поучаствую!

Все офицеры оживились, на лицах появился интерес.

– Эта история, – начал майор, – очень простая. Но ее основной смысл следует искать не в тексте, а в контексте. Важен тот факт, что вы выбрали эту историю для оглашения, не так ли Сэр Тоби? Хотя, по вашим словам, это перевод с арабского, (и тут я вам поверю на слово, потому что вы не стали бы играть со мной нечестно), но в этой истории нет ничего специфически арабского. Она рассказывает в сущности всего двух вещах – о дураке и об осле, и о двух действиях: «идти пешком» и «ехать верхом». Сочетание «ехать верхом на осле» вызывает в памяти образ Господа нашего Иисуса Христа, въехавшего в Иерусалим на осляти. Но, во-первых, я совершенно не ожидаю богохульства от нашего Сэра Тоби, а во-вторых, смысл истории противоположный евангельскому: дурак мог ехать верхом, а вместо этого пошел пешком. В-третьих, наш Сэр Тоби иногда бывает замечен мной в несколько, скажем так, критическом отношении к начальству. Действительно, почему бы лишний раз не уколоть начальника, например, меня? Не так ли, Сэр Тоби?

Грегсон только кивнул, пряча улыбку. Шалость удалась! Если бы майор действительно разозлился и хотел сделать выговор, то обратился бы к подчиненному официально: «лейтенант Грегсон».

Майор улыбнулся в ответ и продолжил:

– Теперь объединим полученные нами выводы: эта история про то, что один дурак идет пешком, вместо того, чтобы подобно Иисусу ехать на осле. Кого вам это напоминает?

– Сэра Эдмунда! – фыркнул Джеки, и все остальные лейтенанты стали отворачиваться, пряча улыбки.

– Совершенно верно, – как ни в чем ни бывало продолжал майор, – так наш генерал Алленби пешком вошел в завоеванный нами Иерусалим, чем и вписал себя в Историю.

– Вы полагаете, сэр, что он имел намерение вписать себя в Историю именно таким жестом? Из одного тщеславия? – спросил Треллони.

– Я в этом убежден. Генерал Алленби – не только превосходный кавалерист, но ему и по должности положено в подобных случаях передвигаться верхом. И я не удивлюсь, если он входил в город несколько раз ради самого красивого фотографического снимка. А вот вам задание на сообразительность: если бы макаронники не переметнулись на другую сторону прямо в разгар боевых действий, то, возможно, нам с вами пришлось бы брать и Рим тоже. Как вы думаете, каким образом вошел бы наш генерал в завоеванный Рим?

– Я полагаю, въехал бы на колеснице, сэр, на квадриге! – заявил Джеки, и все рассмеялись.

– Вы правы, лейтенант, именно на колеснице! – серьезно ответил майор. – Именно, на колеснице! Только это был бы какой-то современный вариант колесницы. Например, современной колесницей может послужить автомобиль, а может быть, броневик или даже танк! Мне лично нравится броневик: отличная трибуна для вождя и триумфатора! Но самое главное – символ. Символы правят миром! Символом покорителя Рима служит колесница триумфатора. Символом же для завоевателя Иерусалима должно было быть смирение перед величием подвига Христа, даже если оно в сущности показное и лицемерное.

– «Когда лицемеры приходят к тебе, они говорят: «Свидетельствуем, что ты – посланник Аллаха»», – задумчиво продекламировал Грегсон. – Сура «Аль-Мунафикун». «Аллах свидетельствует, что лицемеры являются лжецами.»

– Кстати, лейтенант Грегсон! – майор словно заново заметил незадачливого шутника.

– Да, сэр! – подобрался тот.

– Я как раз выбирал, кого из вас четверых отправить на днях в Иерусалим с важным поручением. Теперь я остановил свой выбор на вас. За вашу дерзкую попытку посмеяться над вашим прямым начальником, а также за нелепое обвинение сэра Эдмунда в лицемерии вы должны быть наказаны. За это вы войдете в Иерусалим пешком – подобно сэру Эдмунду. Это приказ!

– Да, сэр! – радостно отозвался Грегсон: ему давно надоело сидеть на одном месте и ужасно хотелось хоть краем глаза взглянуть на Иерусалим. Поездка по служебным делам будет как нельзя кстати. Награда за смелость под личиной наказания – характерный прием майора Уилкинсона.

«Аль-Хадж» («Паломничество»)

Возвести людям о хадже, и они будут прибывать к тебе пешком и на всех поджарых верблюдах с самых отдаленных дорог.

Грегсона откомандировывали в Иерусалим в помощь органам контрразведки, которая налаживала работу в оккупированном городе. Кроме того, готовилось новое наступление на иерихонском направлении, поэтому работы там было невпроворот. Но кроме обычных военных задач разведки и контрразведки при взятии Иерусалима встала еще одна. Новая поставленная британским правительством задача за несколько недель прокатилась через военное командование, спустилась по всем уровням иерархии и коснулась лейтенанта Грегсона. Майор сформулировал ее так:

После известных недавних событий в России имущество бывшей Российской Империи за рубежом и, в частности, в Палестине осталось фактически бесхозным. Британия не может допустить, чтобы имущество было разграбленным, и должно взять на себя ответственность за него перед цивилизованным миром. Короче говоря, в британской подмандатной территории это имущество должно стать британским. Но юридическая сторона этого действия пока сомнительна и основана исключительно на праве сильного. На объекты в Иерусалиме могут заявить претензии всякие религиозные организации и сообщества. Сейчас эти попытки нужно пресечь в корне. Имущество следует принять у прежних владельцев в порядке и по описи. Ценности оприходовать, все бумаги опечатать для последующего изучения. Но для нас – для военной разведки – главное – люди! Особенно, владеющие местной агентурой. Нужных людей нужно подобрать и прикормить. Среди них могут быть очень интересные экземпляры…

В Иерусалиме расположилась администрация всех будущих британских подмандатных территорий и штаб двадцатого египетского корпуса генерала Филиппа Четвуда. Оттуда теперь можно было направлять распоряжения многочисленным монастырям всех религий, а также и гражданским организациям. Британии следует активнее использовать религиозный фактор для укрепления своих позиций в восточном Средиземноморье. Бывшее русское Императорское палестинское православное общество также формально пока еще управлялось из Иерусалима. От центра этой паутины можно двигаться к периферии, подбирая по пути все самое ценное…

***

До Иерусалима пришлось добираться верхом, но, слава Аллаху, не на верблюде. Грегсон присоединился к каравану, большую часть каравана составляли вьючные мулы и лошади. Грегсону, не имеющему достаточных навыков верховой езды, достался спокойный мул, что было несколько позорно для боевого офицера, зато не доставляло никаких физических хлопот. В седельных сумках и в чемодане, притороченном позади седла, среди личных вещей лежали и требующие перевода русские рукописи.

Население в этих местах в целом не было враждебно британцам, а нападения разбойников-арабов на вооружённый армейский караван опасаться не приходилось. К каравану с разрешения начальства присоединились христианские паломники, едущие в Святой Город из Порт-Саида. Их предупредили, что в городе военное положение, стоит гарнизон, и туда могут и не пускать без специальных пропусков. Был риск остаться за воротами, но велика была и награда: первыми из паломников вступить в Иерусалим после начала Великой войны, да еще к тому же и успеть к празднованию Рождества. Несмотря на то, что Яффу английские войска заняли уже почти два месяца назад, пассажирские рейсовые суда в порт еще не заходили, а железная дорога, по которой паломники обычно добирались до Иерусалима, пока еще не возила гражданских.

Путь шел поначалу по серой безжизненной пустыне, где всюду по дороге были безобразно навалены камни, словно Господь когда-то осердился на эту землю и наслал в наказание каменный град. Потом потянулись сплошные каменные хребты, среди которых виднелись безжизненные долины с жалкой, грубой и очень редкой растительностью. Тишина и полное отсутствие певчих птиц усиливали тоску.

Грегсон прислушивался к разговорам пилигримов и определил для себя, что это сторонники разных, неразличимых для него, протестантских сект. Паломники слишком громко восхищались духом Святой Земли, но Грегсону показалось, что безудержные неискренние восторги усталые путники как-то натужно и демонстративно выдавливали из себя. Страшились они, скорее всего, не осуждения своих товарищей – паломников, а самих себя, ибо внезапно ужаснулись в душе собственному скрываемому от себя неблагочестию…

Через три дня началась достаточно живописная горная дорога, где уже радовала глаз зелень. Паломники между собой обсуждали события Священной Истории, которые должны были происходить в этих местах. Кто-то утверждал, что поблизости должен быть Мамврикийский дуб, но никаких дубов не было вообще.

Наконец, караван с запада подошел к горному плато, где на холмах за оврагами раскинулся великий город мировых религий – вожделенная цель крестоносцев и паломников. Грегсон узнавал знакомые виды по фотографиям в религиозных брошюрах и путеводителях. На деле Иерусалим не производил величественного впечатления: если бы не старинная крепостная стена с башнями, да купола мечети Омара и храма Гроба Господня, его можно было бы принять за обычный серый ближневосточный городок. Большие эти купола тоже не радовали глаз: они были мрачного серо-черного цвета. Лишь одной яркой радостной искоркой сверкнула одинокая золотая луковица – купол какой-то небольшой, похоже, русской, церкви.

Паломники, несмотря на демонстративные восторги, кажется, тоже приуныли. Всем как будто стало стыдно за то, что серое скопище грязных домишек оказалось столь непохожим на воображаемое земное отражение Града Господнего – Небесного Иерусалима. Словно спохватившись, пилигримы торопливо крестились и натягивали дежурные улыбки. Как можно не возвеселиться, находясь в местах, где ходил Спаситель, апостолы и библейские пророки!

Грегсону тоже стало немного стыдно за свою бесчувственность, но вместо стихов Библии на память ему пришли слова суры «Аль Исра», повествующие о переносе Пророка (да благословит его Аллах и приветствует!) в город Иерусалим из Заповедной мечети в мечеть аль-Акса, окрестностям которой Аллахом даровано благословение.

Болтливый погонщик верблюдов, ранее бывавший в Иерусалиме, рассказал Грегсону, что война почти не задела город: он и до войны был таким же грязным и вонючим. Город небольшой – тысяч сорок жителей. Это если считать, как считают европейцы: людей вместе с женщинами и детьми. Народ здесь бедный, ибо заниматься ему особо нечем. Деньги в город привозят только паломники. Поэтому турки христианам здесь не только не препятствовали, но всегда всячески способствовали. Но потоку паломников сильно помешала война, отчего все местные жители и пострадали.

В старый город входили через крепостные ворота, которые на английской военной карте назывались Баб-аль-Халиль, а паломники называли Яффскими. Грегсон, повинуясь приказу своего майора, слез со своего мула и пошел пешком. Некоторые солдаты и офицеры из каравана последовали его примеру. Паломники бухнулись на колени и поползли по дорожной грязи. Вслух поминали Иисуса, который шел когда-то по этой самой дороге через эти самые ворота. Грегсон не стал разочаровывать невежественных верующих тем, что и крепость, и ворота – турецкие средневековые, и они ничего общего не имеют со старинной римской крепостью времен Иисуса.

Дальше стало только хуже. Внутри города двигались по узеньким запутанным улочкам среди печальных построек. Всюду нищета, вонь и неряшливость. Лица жителей – сплошь тоскливые. Это ли не юдоль скорби? Безумно захотелось вырваться из этой смрадной помойки обратно на горную дорогу и далее, в ставшую уже почти родной пустыню.

Аллах услышал молитву недостойного своего раба. Выяснилось, что проводник привел караван в центр старого города, как ему и было приказано, к русскому подворью, но не к Сергиевскому, где обосновалась английская военная администрация, а к Александровскому. Довольны были только паломники, сразу оттуда направившиеся к Храму Гроба Господня. Военным же пришлось выбираться из Старого города.

В поисках дороги немного заплутали в закоулках. Когда ехали вдоль ремесленных лавок, местные кузнецы нагло хватались за повод, тянули к себе, предлагая перековать лошадей и мулов, пока не получали удар плетью. Торговцы омерзительного вида нагло совали в лицо свои товары. Вокруг грязных уличных продавцов мяса и овощей жужжали полчища зеленых мух. Вонь стояла такая жуткая, что к горлу подкатила тошнота. Грегсон едва справился с тем, чтобы его не вырвало.

К счастью, за воротами на соседнем холме оказался квартал с приличными европейскими постройками. Стало возможным нормально дышать, тошнота отступила. Дома приобрели нормальные очертания. Караван достиг своего назначения перед прекрасным европейским особняком с готической башенкой, придававшей дому вид английского замка. Просторная территория обнесена высокой красивой каменной оградой и напоминала богатую английскую усадьбу. По двору сновали солдаты и офицеры. Над башенкой на высоком флагштоке гордо развевался Юнион Джек. После мерзостей старой части города роскошь казалось невероятной. Неудивительно, что британская военная и оккупационная администрация расквартировались именно в этой резиденции.

Лейтенант, подхватив свой чемодан, отправился доложить о прибытии в штаб корпуса. Ему крайне повезло: на квартиру его определили совсем рядом, при штабе.

Штаб сумел занять, пожалуй, лучшее здание во всем Иерусалиме: бывшее русское Сергиевское подворье использовалось теперь новыми британскими властями в своих целях и нуждах на правах принудительной аренды. Так спешно подвели юридическую базу, и организованный цивилизованный грабеж начался: процесс возглавил вновь назначенный администратор русских имуществ в чине капитана.

Русских на подворье уже не осталось, но хозяйственными делами до сих пор заведовал представитель прежней русской администрации – сотрудник Императорского православного палестинского общества, исполнявший также обязанности бухгалтера. Им оказался хитрый грек со смешной фамилией Петропопуло. Его новые власти оставили на хозяйстве, поскольку именно он дал первоначальное формальное согласие на занятие помещения британцами, благодаря чему разграбление русского имущества с юридической точки было хотя бы отчасти легитимировано. Впрочем, он же в свое время давал точно такое же разрешение и турецким военным, хотя и вопреки решению правления общества, благодаря чему оставался управлять русским имуществом и при турках.

Оказалось, что все бумаги русского общества, которые пощадили турки, британские чиновники уже успели опечатать, так что на долю военной разведки в лице Грегсона здесь ничего не осталось. Но где-то оставались люди, и грек поможет их найти…

***

Лисья морда услужливого грека подобострастно и выжидающе – снизу-вверх – уставилась на молодого высокого офицера. Офицер потребовал себе уютную комнату и койку? Очень жаль! У нас совсем нет комнат, а только скромные кельи для паломников… Конечно, офицер получил бы самую лучшую, но (какая жалость!) все уже занято! Но доплатив всего несколько шиллингов, офицер мог бы получить бы койку в келье с очень немногочисленными соседями. Хотя для богатого джентльмена можно было бы поискать и совсем пустующую келью, и без клопов… Очень хорошо! Где найти прежних русских обитателей? Их уже нет. С началом войны многие вернулись в Россию, многие перебрались во Францию… Все? Нет, конечно! Есть те, которые остались при местных православных монастырях… Офицеру нужен переводчик с русского? Переводить документы? Хороший? Это очень, очень трудно! Русские в своем большинстве не знают английского… Офицера устроит перевод русского текста на французский? Тогда можно поискать… Где? Можно совсем недалеко… Нет, нет! Офицер сам не найдет! Управляющий мог бы помочь, но у него столько неотложных дел… Конечно, можно было бы отложить дела при некоторой компенсации… Очень хорошо! Да вот хоть в соседнем монастыре… Только надо договориться с настоятелем… Но отец-настоятель так не любит отвлекать монахов от молитвы… Конечно, управляющий сумеет договориться! Управляющий со своей стороны непременно напишет записку настоятелю! Но лучше бы подкрепить просьбу подарком… Нет, нет, офицеру не надо затрудняться, управляющий сам подберет и передаст подарок от офицера монастырю…

Этот Павлопопуло говорил по-английски с варварским акцентом, но умел объясняться вполне понятно. Очень полезный грек! Посредник, полезный всем: и русским, и туркам, и немцам, и британцам… И, по всей видимости, наиболее полезный самому себе… Он выживал при любой власти, во все эпохи. Грегсону представилось, как такой же Попандопуло последовательно оказывает свои немудрящие, но полезные мелкие услуги сначала римскому центуриону, потом дикому арабу из войска Мухаммеда (да благословит его Аллах и приветствует!), надменному, смердящему, как дикий зверь, французскому барону-крестоносцу, свирепому турецкому янычару… Всего мгновение надо смышленому Полиглотопопуло чтобы перестроиться на новый, незнакомый прежде язык нового господина… Последняя картина представила лисьемордого Паульпопуло в компании с тем памятным германским лейтенантом – артиллеристом из корпуса фон Крессенштайна. Высокорослый яркий блондин через монокль в правом глазу презрительно взирает на по-крысиному суетящуюся мелкую тварь … На лице – загар кирпичного цвета, а шея белоснежная… Крепкая шея… Огромные ярко-голубые глаза, наливаются кровью… Очень крепкая шея… Луковый смрад вырывается из перекошенного хрипящего рта… Немец этот очень, очень силен и ловок… Совсем не похож на нынешних – мелких телом, заморенных и полуголодных – турецких солдат с хлипкими, так легко ломающимися шеями…

Лейтенант стряхнул с себя наваждение и вернулся к действительности. Вдруг замолчавший управляющий (как его там звали, что-то вроде Вокспопуло, кажется?) замер, черными, расширенными от ужаса, зрачками глядя на странного английского офицера…

В итоге, Грегсон получил в свое единоличное распоряжение чистую келью с койкой, не заплатив ни единого шиллинга.

«Фуссылат» («Разъяснены»)

Тебе будет сказано только то, что было сказано посланникам до тебя.

Хризофилакс – златолюбивый – Вокспопуло не обманул ожиданий. На следующий день же день к Грегсону без всяких напоминаний сам явился монах-переводчик. При первом взгляде в лицо монаха Грегсон вздрогнул: ему показалось, что перед ним стояла ожившая копия памятного германского лейтенанта, только без монокля и постаревшая лет на двадцать. Монах смотрел на английского офицера с неприязнью.

– Как мне вас называть, святой отец? – спросил лейтенант.

– Я не святой. Един Бог свят, – вздохнул монах. – Вы можете называть меня отец Варлаам.

Вопреки опасениям, он прекрасно говорил по-английски.

– Откуда вы?

– Из монастыря Архистратига Божия Архангела Михаила. Отец-настоятель дал мне послушание: послужить переводчиком новым властям.

– Я чувствую, вам это послушание не по нутру? – прищурился Грегсон.

– Дело монаха – молитва, – пожал плечами монах. – Но отец-настоятель должен угождать земным властям: ведь от них зависит существование монастыря. Во время войны даже подвоз продовольствия является проблемой, которую нам не решить без содействия властей. Приходится отрабатывать оказанием вам разных услуг, отрываясь от молитвы.

– А кем вы были раньше, до того, как стали монахом?

– Раньше я служил на Александровском подворье русского палестинского общества.

– Кем?

Монах неопределенно развел руками.

– В вас чувствуется военная выправка…

– Да, в прежнее время я служил офицером, – нехотя признался тот.

– А где вы выучили английский язык?

Монах криво усмехнулся:

– В свое время я получил неплохое образование.

Грегсон решил, что перед ним, возможно, один из тех, кто его интересует, но решил пока не давить на монаха. Не надо торопить события! Вместо этого он достал из чемодана приобретенное у арабских разбойников русское письмо и протянул его отцу Варлааму:

– Можете перевести это для меня?

Перед тем как ответить, монах молча внимательно прочитал письмо – каждый лист – от начала до конца, и только потом кивнул:

– Да, могу.

Письмо оказалось весьма любопытным…

***

«Любезнейший Василий Андреевич!

С первых же строк моего письма позвольте мне, хоть и запоздало, выразить Вам свое глубочайшее сожаление по поводу Вашего отъезда из Святой Земли. Это сожаление касается не столько Вас, сколько, главным образом, меня самого, поскольку теперь я буду лишен возможности непосредственного общения с Вами. Как русский офицер сожалею также и о прекращении той неоценимой помощи, которую вы, находясь на своем месте, оказывали моей службе в интересах России.

Если бы я узнал о Вашем отъезде раньше, то непременно постарался бы повлиять на решение Вашего начальства. Но ведь, по моим сведениям, Вас должны были перевести с повышением в начальники Южно-Сирийской инспекции на место Спасского, что полностью решило бы все досадные материальные проблемы, стоящие перед Вами и Вашей семьей. Поэтому я и был так спокоен в отношении Вас. Теперь же, уже задним числом, мне по секрету сообщили, что едва ли не главной причиной отказа в назначении Вас на эту должность послужили Ваши литературные опыты. Это меня особенно огорчило.

Каюсь, когда вы отправили мне свою рукопись для ознакомления, я даже не сразу ее открыл. Извиняет меня лишь моя высочайшая занятость по службе и возникшие срочные обстоятельства, настоятельно требовавшие моего внимания. По возвращении же из своей экспедиции я немедленно приступил к чтению Вашей рукописи и получил от нее неслыханное удовольствие.

К сожалению, у меня к ознакомлению оказались рукописи только пяти из семи Ваших книг: «Ходжа Насреддин и Посох Моисея», «Ходжа Насреддин и Философский камень», «Ходжа Насреддин и Ноев Ковчег», «Ходжа Насреддин и Дворец Немврода», «Ходжа Насреддин на Афганской войне». Я льщу себя надеждой, что обозначенные в перечне рукописи «Ходжа Насреддин и Похищение из сераля» и «Ходжа Насреддин и Принц Очарованный» столь же интересны и занимательны, как и те пять, которые я прочитал, и что они не пропали бесследно, а благополучно увезены Вами с собой в Россию.

Что я могу сказать по поводу прочитанного? Да, так сейчас не пишут современные писатели! Да, так не написали бы ни Толстой, ни Достоевский, ни Тургенев. Да и что же с того! Это книга по назначению своему более развлекательная и предназначенная для удовольствия читателя. Однако, я не вижу в ней ничего предосудительного и поэтому крайне сожалею, что наше духовное начальство признало Вашу книгу не соответствующей духу Православия и вредной к распространению.

Я прекрасно понимаю, что Ваше положение внутри Русского Палестинского общества обязывает Вас быть строгим образцом православного верующего и даже, отчасти, вероучителя. Вашей служебной обязанностью является духовное окормление как христиан, так и местных язычников. Да, любое слово, сказанное, а тем более написанное Вами, может быть, при желании, ложно истолковано. Возможно, это обстоятельство и вынудило наше начальство, как духовное, так и гражданское, к излишнему ригоризму в отношении ваших произведений. Ведь вы пишите в своих повестях о магометанах без осуждения и даже с большой долей симпатии, и нигде не показываете необходимости их обращения в Истинную Веру. Я нисколько не осуждаю Вас за это, ведь я сам, долгое время пребывая в мусульманских странах по долгу службы, и даже при необходимости противодействуя усилиям их властей, узнал и, в значительной мере, полюбил народ этих стран.

Позволю себе высказать еще одно соображение. Не только и не столько симпатии к магометанам сыграли свою роль. В Ваших повестях можно усмотреть сомнение и даже известный сарказм в отношении священных реликвий вообще и библейской археологии, в частности. Да, принятые у нас методы «открытия» и, скажем прямо, создания на ровном месте новых священных реликвий не могут не огорчать истинно верующих. Я согласен с Вами, и это наша общая боль, хотя мы и не можем говорить об этом вслух все, что мы думаем. Однако, даже скрытые намеки на проблемы мировой библейской археологии совершенно недопустимы для официальных лиц Русского Императорского Палестинского общества. Поэтому истинный мотив Вашего перевода в Россию нигде и никем не будет обозначен в письменных документах.

Мне будет очень жаль, если Вашим произведениям не суждено увидеть свет только лишь по причине Вашего служебного положения. Только это обстоятельство извиняет меня от того дерзостного предложения, которое я собираюсь Вам сделать:

А что если вам опубликовать Ваши рукописи под другим авторством? Некий посторонний, не связанный с духовной или гражданской просветительской службой, мог бы обозначить себя в качестве автора, принимая на себя, как сказал поэт, и хвалу, и клевету. Да, вы лишитесь при этом заслуженной известности в обществе, но, как говорили наши иноверные: Dieu reconnaîtra les siens!

Судьба Ваших рукописей для меня стала чрезвычайно важна после одной моей случайной находки. Но изложу все по порядку.

В предисловии к Вашим повестям указано, что они представляют собой литературную обработку рассказов некоего почтенного старца Али Тарика, проживающего в Бейруте. По Вашим собственным словам, Вы, записывая повествование, восхищались безудержной фантазией странного веселого старика.

Не сочтите мой вопрос праздным. Это действительно было так? И, если да, то не говорил ли этот старик с Вами по-русски? В бумагах нашей миссии мне попались полувековой давности мемуары одного нашего чиновника, служащего по Министерству иностранных дел, некоего Васильева. В этих мемуарах среди прочего я заметил поразительные совпадения и параллели с повествованиями Али Тарика, что не позволяет мне рассматривать рассказы Вашего старика только лишь как «фантазию». Да и поразительное знание реальной истории многих стран Востока не может быть доступно «простому» человеку. Поэтому я хочу отправить Вам копию моих выписок из мемуаров Васильева.

Подготовка данной выписки и изготовление копий несколько задержит возвращение Вам Ваших рукописей, о чем Вы меня просите, но я льщу себя надеждой, что Вы не будете на меня за это в обиде и найдете сей документ весьма интересным для себя.

Кроме упомянутых мемуаров мне также случайно попалась любопытная арабская рукопись, где так же речь идет о Ходже Насреддине. В знак признательности за Ваш литературный труд пришлю Вам копию. Мне показалось, что этот материал Вы могли уже использовать при написании своих повестей. Если же нет, то перед нами еще одно удивительное совпадение, каких не бывает.

Передавайте от меня мой глубокий поклон и наилучшие пожелания очаровательной Анне Алексеевне и привет храбрейшему из храбрейших спартанскому царю Леониду!

С совершеннейшим к Вам почтением, _______________ (подпись – морской узел)

P.S. Я лишь недавно узнал, что в России Вы получили место в Самарском уезде Самарской губернии. Если это так, то Ваш путь в очередной раз пересекся с путями Вашего Ходжи Насреддина. Вы поймете это, прочитав мемуары Васильева.»

***

Из перевода письма Грегсон понял четыре важные вещи.

Во-первых, по всей видимости, это действительно письмо прежнего русского резидента, и к нему следует отнестись с должным вниманием.

Во-вторых, оно касается персонажа, именуемого «Ходжа Насреддин», упомянутого в любопытном арабском рассказе о слоне. В рассказе, который оказался рассказом не совсем о слоне. А персонаж этот каким-то образом связан с русскими…

В-третьих, пачки машинописных листов являют собой рукопись романа, написанного неизвестным адресатом письма резидента, также посвященного Ходже Насреддину.

В-четвертых, перевязанные пачки тетрадей являются упомянутыми мемуарами чиновника русского МИДа, которые каким-то образом должны пролить свет на загадку Ходжи Насреддина.

Грегсон поблагодарил монаха и попросил его в свободное от молитвы время, но, по возможности, быстро, подготовить письменный перевод всех рукописей. Тот только замахал руками, отказываясь:

– Увольте, увольте! Писать я ничего не буду. Если хотите, вам с листа переведу, растолмачу, все непонятное разъясню, но писать ничего не буду!

У лейтенанта вдруг закралось было подозрение, что монах не умеет писать, но тот пояснил свой отказ по-другому:

– Тут вам не штабные документы, тут Литература! Понимаете? Ли-те-ра-ту-ра! Слово художественное! У нас в России отношение к письменному слову совсем другое, нежели к устному. Устно я вам быстро с листа переведу и растолкую смысл своими словами. Но уж если писать настоящий перевод – это же целый литературный труд! Если начну, до второго Пришествия будете окончания дожидаться. Да и слаб я, чтобы на чужой язык художественный текст перепереть.

Грегсон скрепя сердце согласился вместо перевода на самый точный пересказ содержания. Главное сейчас – понять, о чем там говориться и стоит ли все это дальнейшего внимания.

Монах, хотя тоже с явным неудовольствием, согласился на этот вариант, забрал с собой одну пачку рукописных тетрадей и одну пачку машинописных листов удалился, предварительно попросив лейтенанта самому – от имени оккупационных властей – уведомить отца-настоятеля монастыря о важности и срочности поручения.

У всеведущего пронырливого грека удалось выяснить, под именем отца Варлаама скрывается (скрывается?) бывший подполковник Николай Штольц, а автором письма является, скорее всего, русского Генерального Штаба подполковник Голубев, пропавший в горах Сирии еще до войны.

«Аль-Касас» («Рассказ»)

«Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного! Мы правдиво прочтем тебе для верующих людей историю Мусы и Фараона.»

Любой христианский паломник люто позавидовал бы Грегсону. В священном граде Иерусалиме лейтенант встретил не только Рождество, но и Новый – 1918 – год, второе – греческое – Рождество, и даже Крещение Господне, выпавшее в этом году на 12 января. Но любой христианин при этом пожалел бы несчастного собрата, поскольку тот в силу служебной занятости не имел возможности предаться поистине благочестивым и душеспасительным занятиям: новое начальство взяло толкового лейтенанта-разведчика в оборот и привлекло к делу.

Работы в завоеванном городе оказалось много: фильтрация населения, допросы пленных, выявление возможных шпионов, вербовка агентуры… Сотни лиц, множество наречий… Кроме того, лейтенант счел для себя долгом как следует на месте изучить топографию Иерусалима и урывал себе часы для осмотра городских достопримечательностей.

Дни стояли приятно прохладные, а ночи – умеренно прохладные. Келья не отапливалась, от холода спасали только шинель и грог. Несколько дней лили дожди. Пыль на улицах превратилась в грязевое месиво. В такие дни лишний раз покидать помещение под крышей не хотелось, тем более не хотелось лезть в вонь и грязь Старого города. Одним из дождливых вечеров Грегсон поленился топать в Старый город по грязи и уклонился от очередной выпивки с новыми сослуживцами. Вместо этого он извлек из-под койки свою арабскую рукопись и принялся разбирать новый рассказ о Ходже Насреддине.

***

«Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного!

Однажды Ходжа Насреддин с посохом в руках пришел к султану правоверных (мир ему!) и сказал: «О, великий султан правоверных, защитник Истинной Веры и тень Аллаха на земле, да продлит Аллах твои дни!

Шел я через пустыню и встретил старца-дервиша. В руках у старца был этот посох. Старец сказал мне так: есть в мире величайшее сокровище – посох пророка Мусы (мир ему)! Об этом посохе говорит Пророк (мир ему и благословение Аллаха) в священном Коране в суре «Ан-Намль»:

«Когда Муса отработал срок и двинулся в путь со своей семьей, он увидел со стороны горы огонь и сказал своей семье: «Оставайтесь здесь! Я увидел огонь. Возможно, я принесу вам оттуда известие или горящую головню, чтобы вы могли согреться.» Подойдя туда, он услышал глас со стороны дерева, которое росло в благословенном месте на правой стороне долины: «О, Муса! Я – Аллах, Господь миров, брось свой посох!» Когда же он увидел, как тот извивается, словно змея, он бросился бежать и не обернулся. Аллах сказал: «О, Муса! Подойди и не бойся, ибо ты являешься одним из тех, кто находится в безопасности.»

Аллах наделил Мусу даром превращать этот посох в змею. Это стало знамением правдивости слов Мусы перед фараоном.

Аллах направил меня, чтобы я отыскал этот посох. Вот он! Отдай это посох великому султану правоверных. Да хранит его великий султан как величайшее сокровище. И да поможет это посох султану в борьбе с врагами великого султана!»

И сказал великий султан правоверных Ходже Насреддину грозно: «Ты лжешь! Посох пророка Мусы находится в нашей сокровищнице уже много веков! А за свою ложь твоя голова да будет отсечена от твоего туловища!»

Отвечал Ходжа Насреддин султану так: «О великий султан правоверных! Воля султана отделить мою голову от моего туловища! Но не уподоблюсь ли я при этом великому пророку Яхье (мир ему!), так же несправедливо казненному? Не будет ли лучше сперва точно выяснить, какой из двух посохов действительно принадлежал пророку Мусе (мир ему!)?

И сказал великий султан правоверных Ходже Насреддину: «Посох, который храниться в моей сокровищнице сделан из драгоценного черного дерева и украшен золотом и слоновой костью. А ты принес мне простую суковатую палку и называешь ее посохом великого пророка Мусы!»

Отвечал Ходжа Насреддин султану так: «Да рассудит сам великий султан правоверных: пророк Муса ходил пешком по пустыне со своей семьей. Взял бы он с собой для этого драгоценный посох из черного дерева, украшенный золотом и слоновой костью? Скорее всего, Муса взял с собой в путешествие обычный деревянный посох, которым пользуются пастухи. Сура «Та Ха» повествует нам, как Аллах вопросил Мусу: «Что это у тебя в правой руке, о Муса?» Муса сказал: «Это – мой посох. Я опираюсь на него и отгоняю им моих овец. Я нахожу ему и другое применение». Да рассудит сам великий султан правоверных: стал бы Муса отгонять овец драгоценным посохом из черного дерева, украшенным золотом и слоновой костью?»

Султан смутился от слов Ходжи Насреддина, но продолжил спорить и сказал так: «Посох, который хранится в нашей сокровищнице, доставлен нам от мамелюкских султанов из Египта, оттуда, где пророк Муса показал чудо фараону. А твой посох ты принес неизвестно откуда!»

Отвечал Ходжа Насреддин султану так: «Да рассудит сам великий султан правоверных: пророк Муса (мир ему!) ушел из Египта со своим народом и больше туда не возвращался. Неужели он оставил бы свой посох в Египте? Нет, никогда! По преданию Муса оставил свой посох пророку Харуну (мир ему!). А в Египте хранились посохи жрецов фараона. Когда жрецы фараона после знамения Мусы уверовали в Аллаха и стали мусульманами, они побросали свои колдовские посохи, которые остались у фараона, а от фараона могли достаться мамелюкам. Не один ли из тех посохов хранится теперь в сокровищнице великого султана?»

Султан смутился от слов Ходжи Насреддина и сказал: «Как же нам теперь узнать, какой-то посох принадлежал пророку Мусе?»

Отвечал Ходжа Насреддин султану так: «Слышал я от мудрых людей, что посох пророка Мусы волей Аллаха дарует владельцу удачу и победы в бою. Да не осердится на меня великий султан и не сочтет мои слова дерзостью, но разве войска великого султана были в последнее время победоносны в столкновениях с войсками неверных, франков или египетских мятежников?»

Опечалился султан от слов Ходжи Насреддина и сказал: «Ты прав, Ходжа Насреддин, наш посох не приносит нам побед. Но принесет ли победы тот посох, который принес нам ты?»

Отвечал Ходжа Насреддин султану так: «Победы дарует лишь Аллах, но Аллах милостив к благочестивым властителям! Есть только один способ проверить, является ли этот посох священной реликвией. Если Аллаху будет угодно повторить с этим посохом то знамение, которое он даровал пророку Мусе (мир ему!).»

«Да будет так!» – сказал султан.

Посох, который принес Ходжа Насреддин, волей Аллаха на глазах султана превратился в змею, а потом снова стал посохом. А посох из сокровищницы султана тоже превратился в змею, но змея эта уползла прочь. Так подтвердилось, что прежний посох был лишь посохом жрецов фараона.

Султан принял от Ходжи Насреддина новый посох и почтительно перенес его в свою сокровищницу на место прежнего.

Потом султан спросил Ходжу Насреддина: «Какую ты хочешь награду за свое благодеяние?»

Отвечал Ходжа Насреддин султану так: «О, великий султан правоверных! Я осмелюсь попросить такую награду: один благочестивый человек дал обет совершить паломничество к местам упокоения пророка Нуха (мир ему!), но не имеет дозволения от чиновников великого султана. Да позволит великий султан нам с ним совершить такое паломничество!»

И сказал великий султан правоверных Ходже Насреддину: «Ты получишь такое разрешение и отныне будешь ходить по моим землям беспрепятственно! Помолись за меня святому пророку Нуху (мир ему!) и попроси через него у Аллаха для меня победы над египетскими мятежниками!»

Так и случилось. Вскорости войска султана победили египетских мятежников. Султан еще раз убедился в правоте своего решения и украсил новый посох золотом и драгоценными камнями. А Ходжа Насреддин с тех пор беспрепятственно путешествовал по землям султана.»

***

Едва прочитав начало, лейтенант вздрогнул. От любопытства у него зачесались даже ладони: уж не эта ли история о посохе Моисея упоминалась и в письме русского резидента? Однако, содержание рассказа разочаровало, ибо оказалось откровенно сказочным. Грегсон не верил в чудеса, но все же, наученный саед-миджаром, не спешил с выводами. Что-то в рассказе показалось реальным. Может быть, так в мусульманском религиозном сознании отразились причины каких-то реальных событий? Когда это могло случится? Жаль, что в ни в начальной школе, ни в техническом колледже не преподавали историческую науку. Вот у настоящих джентльменов с этим должно было бы быть все благополучно…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.