Auctor Somni
Сон, в котором я пробуждаюсь

7. Ветру нельзя приказать. Но можно научиться чувствовать его силу.

Предисловие А.

Есть книги, что властно берут вас за руку и ведут по дорогам, вымощенным словами, с такой уверенностью, будто судьба ваша давно предрешена. Есть иные – скромные создания, притаившиеся на запылённых полках, словно звёзды, свет которых не заметен тому, кто не склонен поднимать глаз в небо.

А есть эта книга. Она не просит, не взывает к вам громким голосом обещаний и откровений. Она могла бы вовсе остаться незамеченной, если бы не одно обстоятельство: она уже покоится в ваших руках. Или, возможно, лишь отражается в стеклянной глади экрана, на котором высвечиваются эти строки, пока вы даете им жизнь своим вниманием.

Обратите внимание – книга уже некоторое время покоилась в ваших пальцах, руки ощущали ее, но, внимание ваше странствовало где-то за пределами таких физических характеристик как вес, температура, фактура, баланс и т.п., которые столь ясно воспринимаются теперь, когда вы обратили на них внимание.

Теперь физический мир книги полностью доступен вашему восприятию.

Однако, стоит вам продолжить чтение, и случается нечто почти волшебное. Материальная природа книги – её вес, её форма – отступает, исчезает, уступая место чему-то иному. Вот уже буквы перестают быть простыми знаками, вот уже слова, вытканные на странице, складываются в образы, вспыхивают смыслами. И где же теперь книга? В ваших руках – или в вашей голове?

О, этот неуловимый миг перехода, тонкий, как нить тумана над рекой перед рассветом! Если вам удастся поймать его, застыть на грани, когда одно становится другим, вы, быть может, узнаете нечто важное. Но лишь на мгновение – ведь Всё уже движется дальше.

Таков наш мир: видимое и сокрытое идут рука об руку, осмысленное и непознанное переплетаются, а внимание – не просто зеркало реальности, но сила, способная творить её заново и заново. Не только окно в мир, но и кисть, рисующая его очертания.

Q.S.

"Qui lucernam tenet, decidit quid illuminetur."*

*Тот, кто держит фонарь, решает, что будет освещено.

Предисловие Б.

Было лучшее из времен, было худшее из времен, была жизнь, насыщенная смыслом, и жизнь, лишенная его, было утро и был вечер, когда туман стелился по улицам, обволакивая крыши и дымовые трубы, а фонари отбрасывали призрачный свет на мокрую брусчатку.

Где-то далеко, в сердце города, раздавались удары часов, возвещая о том, что еще один день близится к завершению.

В это время, на одной из старых труб, что возвышались над пустынным переулком, сидели двое.

– Мы рождаемся не просто так, – сказал первый, худощавый в потертой шляпе, назовем его А. – Каждому из нас отведено время, когда мы светим, согреваем других, наполняем этот мир собой. Пусть нас не станет, но тепло останется. След, который мы оставляем, не исчезает.

Второй, крепкий в пальто, назовем его Б, поднял воротник, скрывая лицо от ветра, и тихо рассмеялся.

– Ах, дружище, ты говоришь так, будто наша жизнь – свеча, что горит ради кого-то. Но разве ветер не задувает любую свечу? Разве пламя не гаснет? А мир продолжает идти своим чередом, и никто уже, толком, не припомнит, сколько огня было в той или иной свече.

А прищурился, вглядываясь в огоньки далеких окон.

– Пока горит, оно имеет значение. Пусть даже его никто не запомнит, но в момент горения оно светит.

– Но что в этом свете, кроме самообмана? – Б скрестил руки на груди. – Ты хочешь видеть красоту, смысл но, мой друг, ты лишь буква на трубе в холодном городе. Мы здесь, и нам хочется думать, что это не просто так. Но стоит нам исчезнуть, и ничего не изменится.

– Даже если так, – задумчиво произнес А, – я не могу жить иначе, чем искать свет и верить, что он чего-то стоит.

Б вздохнул, покачал головой, но не стал спорить. Они сидели на трубе еще какое-то время, слушая, как ветер гуляет по переулку туда-сюда.

Город продолжает дышать.

Внизу мелькнули тени, похожие на запоздалых прохожих. Прохожие не знали об их разговоре, да и вряд ли он им был нужен.

А встал, как будто что-то услышал, какой-то внутренний зов. Пошатнулся, но быстро нашёл равновесие.

Труба скользкая от влаги, старая, с облупившейся краской. Он ухватился за металлическую стрелу молниеотвода, подтянулся, встав на носки. Металл дрожал под руками, а ветер вдруг усилился, швыряя ему в лицо сырой воздух с привкусом копоти. Он стиснул зубы, перехватил опору повыше. Ноги соскользнули, и теперь он висел, цепляясь пальцами, чувствуя под ногтями ржавчину. Потянулся, подтянулся, вскарабкался. И встал на мачту.

Он стоял на самой вершине. Ниже – труба, крыши, провода, город, весь в редком желтоватом свете фонарей, в движении, о котором он будто забыл. В груди – дыхание. В голове – почти тишина. Всё живое в нём – в равновесии, между толчком ветра и притяжением земли.

А стоит и не падает.

Б, несмотря на свой скептицизм, не пропадает, не уходит. Он остаётся на трубе. Более того, он словно всплывает из глубины сна, из возможности, как фотография в проявителе. Становится более четким.

А это уже жест – пусть и иронический – но жест согласия на продолжение текста.

Q.S.

Loquuntur duo super tubum, quasi duae partes unius mentis.

(Двое говорят на трубе, как две части одного ума.)

Тот же, кто говорит, что мир – это просто мир, уже говорит слишком много.

Somnium in quo expergiscor.

Глава I: О тех, кто смотрит

Сон, в котором я пробуждаюсь, или

108 кратких сочинений с комментариями, которые вовсе не обязательно читать.

Размышления о природе «Я» в условиях изменённого восприятия.

Где проходит граница между наблюдателем и наблюдаемым, между сном и пробуждением, между реакцией и выбором?

Эта книга – не трактат и не исповедь. Это 108 фрагментов, парадоксов, диалогов, псевдо-коанов и микросцен, в которых автор исследует природу «я» на фоне изменённого восприятия: сна, боли, тишины, усталости, вдохновения, паузы и т.д. Это размышления – но без претензии на окончательные выводы. Это текст, который можно читать с любого места и не дочитывать. Или – перечитывать одно и то же, каждый раз находя другого читателя в себе.

-–

Ex manuscriptis Bibliothecae Paradigmatum Casuisticorum*

*Переведено с языка снов и образов, приписываемого автору под именем Auctor Somni

Предуведомление переводчика

Somnium – «сон», «сновидение»; не только как физиологическое состояние, но как пространство восприятия, сотканное из образов, мыслей и чувств.

in quo – «в котором»; относительное местоимение, указывающее на внутреннее пребывание – не снаружи сна, но внутри его структуры, в самой ткани видимого.

expergiscor – «я пробуждаюсь», возвратный глагол; не просто «проснуться», но «пробудиться» изнутри, с оттенком самопроизвольности. Слово предполагает не столько физическое пробуждение, сколько акт внутреннего узнавания, выныривания из забвения.

Таким образом, Somnium in quo expergiscor – это не просто описание необычного сна. Это формула парадокса: пробуждение, происходящее внутри сна, осознание, возникающее «не после», а «во время» иллюзии. Это точка, в которой различие между сном и бодрствованием становится неочевидным, а граница между субъектом и содержанием переживания – зыбкой.

Фраза указывает на то состояние, в котором «я» осознаёт своё присутствие «до» имени, «внутри» образа, «сквозь» восприятие. Это не завершение пути, но его узловая точка – как будто сновидение само начинает просыпаться, увидев себя.

Данный текст – фрагмент более обширного труда, условно именуемого «De Identitate in Somnis». Оригинал утрачен, однако сохранился латинский пергамент XVII века, обнаруженный в Bibliotheca Paradigmatum Casuisticorum, что в Кракове, под алтарной частью разрушенного во время второй мировой войны монастыря.

Автор скрывается под символическим именем

Auctor Somni – Повествователь Сна.

Его стиль колеблется между мистическим аллегоризмом и строгой интроспекцией.

Комментарии к трактату (предположительно добавленные другим лицом – или самим автором, но в иной маске) носят философско-герменевтический характер и подписаны лишь инициалами Q.S.

Все персонажи этой книги реальны. Любые совпадения не случайны.

1.

Когда вечерняя заря уже окрасила небосвод оттенками древнего пурпура, две тени встретились на границе миров, где слова приобретают форму, а формы – теряют имена. Одна тень, словно плетёная из тонких нитей слов, при каждом движении меняла очертания и отбрасывала бледные отблески на бархатистую тьму. Вторая же была лишена словесного плетения; её очертания были призрачны, как слабый запах фиалки в утреннем тумане, и казались то ли иллюзией, то ли фрагментом чужого сна.

"Кто ты?" – спросила первая тень, слова которой, упав на землю, прорастали цепкими лозами букв и строк.

"Я тот, кто знает, как пахнет счастье", – ответила вторая тень, и её слова не проросли, а растворились в воздухе, оставив едва заметный шлейф воспоминаний.

"Но как можно понять счастье без слов?" – удивилась первая тень, её голос становился звонче, словно каждое слово было новым звеном в цепи её существования.

"Счастье нельзя назвать, как нельзя назвать ветер или вкус дождя, – мягко возразила вторая тень. "Запахи, звуки, прикосновения – они не требуют слов. Они просто есть в каждом дыхании, в каждом мимолётном ощущении"

Первая тень на миг замерла, словно бы изумлённая. Её слова, только что такие уверенные и ясные, вдруг стали рассыпаться в пространстве, как песок. Она попыталась их удержать, сложить из них вновь свою форму.

"Но без слов," – пролепетала она, уже менее уверенно, – "как ты поймёшь, что есть высшее, а что низшее? Как узнать, куда стремиться?"

Пространство наполнилось мягкой волной тишины, но она говорила яснее любых слов, как тёплый свет перед рассветом, как тихое прикосновение первых капель дождя к земле. Смысл донёсся не через звуки, а через внутреннее знание, как если бы сама тень внезапно вспомнила нечто давно забытое и родное, не нуждающееся в объяснениях.

Затем, ночь опустилась на землю, и в тишине её покрывала уже не было нужды в тенях.

Q.S., marginalia in somnis (Cod. Somn. Bibl. Noct. IV:13)

Диалог двух теней – аллегория встречи языка и доязыкового опыта;

Сопоставимо с De odoribus animae (Pseud. Alcherius), где счастье приравнивается к "несказанному аромату, идущему от полноты бытия".

см. также трактат Silentium et Imago из собрания Библиотеки Ночных Рукописей, где схожая тема развивается через фигуру "зеркала без отражения".

2.

Далеко отсюда, на вершине холма, среди звуков шелеста, стояла старая библиотека, которая будто помнила времена, когда слова были молоды и полны силы. В её стенах, пропитанных запахом древних манускриптов, оживали те же вопросы, что волновали тени у границы миров. Здесь два ветра – Северный и Южный – встретили друг друга, чтобы продолжить этот вечный разговор.

Библиотека прислушивалась к их голосам, тихо скрипя своими старыми деревянными полами, будто подтверждая, что всё, что происходило здесь, – не что иное, как отголосок древнего разговора о том, что слова могут дать, и что они могут утаить.

Между полок, полных книг, на которых осела пыль веков, одиноко сидел мужчина. Его звали Северный Ветер. Он был из тех, кто предпочитает тишину и глубокие размышления. Перед ним, на одном из старых дубовых столов, лежала книга.

В библиотеку вошёл Южный Ветер. Он был моложе, быстрее, всегда в движении и всегда в поиске. Его яркие глаза пробежались по полкам, пока он не заметил Северного Ветра.

– Что ты читаешь? – спросил Южный Ветер, склонив голову к книге.

Северный Ветер не поднял глаз от текста.

– Читаю слова, которые дали нам власть над миром, но заперли нас в тюрьму концепций, – произнёс он медленно, как будто каждое слово было обдумано и взвешено.

Южный Ветер усмехнулся.

– Ты говоришь, будто слова ограничивают нас, будто они – оковы. Но разве они не дали нам возможность познать мир глубже? Разве без них мы могли бы обсуждать такие идеи?

Северный Ветер поднял взгляд, его глаза были холодны, как сама истина.

– В том-то и дело, – сказал он. – Слова дают нам иллюзию понимания. Мы называем вещи, даём им имена, заключаем их в рамки понятий и концепций. Но за этими словами теряется то, что есть на самом деле.

Южный Ветер рассмеялся, его смех был как шум в листве.

– Слова – это инструменты, они несовершенны. Но благодаря им мы можем делиться своими мыслями, передавать знания. Разве без слов мы могли бы построить эти стены? Разве без слов можно было бы записать истории, которые хранятся на этих полках?

Северный Ветер ответил не сразу. Он закрыл книгу и посмотрел на Южного Ветра.

– Стены, построенные из слов, прочнее камня, – сказал он. – Но они же и заточают нас внутри. Как только мы начинаем думать словами, мы перестаём видеть реальность за ними. Мы начинаем верить в концепции и забываем, что они – лишь тени истинного мира.

Южный Ветер задумался, его взгляд скользил по рядам книг.

– А что, если слова – это, так же, мосты? – спросил он после паузы. – Мосты, которые помогают нам перейти через пропасть непонимания, достичь тех истин, которые были бы недоступны, если бы мы полагались только на своё восприятие?

Северный Ветер посмотрел на юношу с лёгким удивлением.

– Возможно, ты прав, – произнёс он. – Возможно, слова – это мосты, но иногда они становятся стенами, которые мы сами строим вокруг себя.

Северный Ветер открыл книгу на новой странице и задумчиво посмотрел на неё.

– В конце концов, не слова сами по себе важны, а то, что мы можем с их помощью постичь.

Южный Ветер кивнул, и, словно подтверждая это, лёгкий порыв воздуха перевернул страницу.

Marginalia in somnis – Q.S.

Важно помнить вкус воды до того, как её наливают в чашу понятий.

Последний поворот страницы:

Folia se vertunt, sicut somnium – non per voluntatem, sed ventum.

(Страницы переворачиваются, как сны – не по воле, а по ветру.)

И кто сказал, что ветер не читает?

Q.S.

(или тот, кто однажды не дочитал и так остался в тексте)

Так, на холме, где стояла библиотека, ветер продолжал рассказывать свои истории. Он знал, что как только его слова коснутся чьих-то ушей, они превратятся в новые мосты или стены, это и было частью его бесконечного пути.

3.

Вскоре, ветер, не привыкший надолго задерживаться в одном месте, покинул стены библиотеки. Его природа требовала движения, новых дорог, новых лиц.

Его слова, обычно, не были громкими, но их было невозможно не заметить. Они проникали повсюду: в трепет листвы, в скрип старого дерева.

Его шёпот спустился с холма, проскользнул по узким улочкам, где обветшалые дома с затёртыми крышами хранили собственные секреты. Он миновал рынки, насыщенные запахами и голосами.

Он играл с моими волосами, пробегал по коже легким холодком, то шепча, то внезапно умолкая, как будто выжидал. В его дыхании чувствовались ароматы: терпкость специй, сладковатый запах фруктов и слабая горечь древесного дыма, будто он вобрал в себя все тайны города, чтобы передать их дальше.

У входа в храм меня встретили шум и суета. Монахи, торговцы амулетами, гадатели, множество людей и вещей. Среди них, моё внимание привлекли клетки с птицами.

Клетки были тесными и птицы выглядели обречено. Торговец, заметив мой взгляд, предложил мне сделать благое дело. За сто бат можно было выкупить свободу для птиц. Сразу же возникло чувство, что это мой шанс сделать что-то доброе, освободить этих бедных существ.

Я заплатил деньги и, распахнув дверцу клетки, выпустил птиц на свободу. Наблюдая, как они взмывают в небо, я почувствовал внутреннее удовлетворение, что казалось ,символизировало моё собственное стремление к добру.

Вдруг я заметил, что одна из птиц не смогла взлететь. Её крыло было повреждено, и она, к сожалению, упала на землю. Я увидел, как из кустов выскочила кошка и моментально схватила её. Я был поражён, не зная, как реагировать. Моё доброе намерение обернулось трагедией. В тот момент, когда я понял, что птица погибла, не найдя свободы, которую я хотел ей подарить, меня охватило чувство глубокого смятения и вины.

Я задавался вопросом: «Как же так? Я стремился сделать добро, но в результате привёл к гибели живое существо.»

Я стоял неподвижно, не в силах отвести взгляд от места, где только что была птица. Мысли метались в голове, как волны, разбивающиеся о скалы. Может быть, эта клетка была её единственной защитой, и, стремясь освободить, я лишь привел ее к гибели? Может быть, в нашем стремлении сделать добро мы слишком часто не учитываем всех последствий? Может быть, я так и не пойму, как правильно действовать, если каждое благое намерение может привести к подобным непредсказуемым результатам?»

Я чувствовал, как что-то ломается внутри, какая-то часть представлений о мире и о себе самом.

«Неужели в поисках покоя я всегда буду встречать лишь новые противоречия? Где же тогда правда? Где этот светлый путь, о котором говорят мудрецы? Или может быть, вся жизнь – лишь танец между светом и тьмой, и ни одно действие не свободно от своего противоположного начала?»

Когда тигр убивает оленя, он делает это исключительно соответствуя инстинкту выживания, не испытывая при этом ни угрызений совести, ни других моральных переживаний.

У человека же есть способность к моральному самосознанию, рефлексии и оценке своих поступков с точки зрения нравственности. Люди могут осознавать последствия своих действий, чувствовать вину, раскаяние и стремиться к соблюдению этических норм.

Нравственный закон, как внутренний регулятор поведения, является одной из ключевых черт, отличающих человека от животных.

Однако, нравственный закон в человеке нередко сталкивается с трудностью выбора между разными этическими ценностями, и иногда эти выборы приводят к дилеммам, где любое решение может быть связано с ущербом для кого-то.

Даже такие принципы, как "не причиняй вреда" или "поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой", не всегда могут дать однозначные ответы на все нравственные вопросы.

Я стоял, погружённый в свои размышления, когда к моему плечу тихо прикоснулась рука. Обернувшись, я увидел монаха в оранжевых одеждах. Его лицо было спокойным и мудрым, глаза излучали мягкий свет. Он, кажется, видел всю сцену с птицей и уловил мои переживания.

– Твое сердце чисто, – начал монах тихим, но уверенным голосом. – Ты стремился к доброму делу, желая освободить живое существо. Но важно понимать, что в нашем мире нет действий, которые были бы полностью свободны от последствий.

Я молча кивнул, всё ещё чувствуя боль и смятение внутри.

– Будда учит нас, что всё в жизни взаимосвязано, – продолжил монах, – Мы часто видим лишь часть картины, но каждая капля дождя вызывает круги на воде. Твое намерение было добрым, и это важно.

Однако результат не всегда может быть таким, как мы ожидаем.

– Но как тогда понимать, что правильно, а что нет? – спросил я, отчаянно пытаясь найти ответы на свои внутренние вопросы.

Монах на мгновение задумался, а затем заговорил снова:

– В буддизме есть учение о карме, законе причины и следствия. Каждое действие рождает соответствующее последствие. Важно помнить, что не всегда мы можем предсказать все результаты своих поступков. Мы должны делать добро, понимая, что наши действия лишь часть большого процесса.

Но при этом мы не должны привязываться к результатам.

– Но как не чувствовать вины, когда мои действия приводят к таким последствиям? – спросил я, всё ещё терзаемый ощущением, что я допустил ошибку.

Монах улыбнулся, но его взгляд оставался серьёзным.

– Вина – это лишь проявление привязанности к результату. Ты действовал по доброму намерению, и это уже есть причина для внутреннего покоя. Понимание же того, что мы не всегда можем предвидеть последствия, помогает принять мир таким, какой он есть. Жизнь полна противоречий, и не каждое действие приводит только к добру или только к злу. Наше дело – действовать с добротой и состраданием, но отпускать контроль над тем, что выходит за пределы нашего понимания.

Я пытался осознать слова монаха, их глубину и значение для себя.

– Так где же тогда этот светлый путь? – задал я свой последний вопрос, надеясь найти хоть какую-то опору.

Монах медленно кивнул:

– Светлый путь – это путь мудрости, сострадания и непривязанности. Это осознание того, что всё в жизни двойственно, и каждый момент – это возможность учиться и расти. Путь не в том, чтобы избегать ошибок, а в том, чтобы принимать их, извлекать уроки и продолжать двигаться вперёд с чистым сердцем. Светлый путь – это путь внутри тебя, где мир и понимание рождаются от осознания непостоянства и принятия всех сторон жизни.

Он помолчал, а затем добавил:

– Жизнь – это действительно танец между светом и тьмой. Но именно в этом танце и проявляется её красота. Позволь себе быть частью этого танца, не привязываясь к результатам, и ты найдёшь свой светлый путь.

Я почувствовал, как постепенно смятение внутри меня начинает утихать, уступая место пониманию и принятию. Возможно, я не нашёл все ответы, но монах дал мне ключ к внутреннему миру и пониманию. Я поблагодарил его и, поклонившись, отошёл, обдумывая его слова.

Q.S., marginalia in somnis

в переплёте утреннего ветра, между строчкой и паузой

Некоторые клетки вырезаны из твоего желания быть хорошим.

Благие намерения – это веер, которым мы обмахиваем карму.

Иногда она кашляет в ответ.

Светлый путь – это не то, по чему ты идёшь.

Это то, что остаётся, когда ты больше не боишься ошибаться.

Когда кошка унесла птицу, ветер унес вину.

Но кто унес ветер?

Q.S.(тот, кто однажды выкупил зеркало и освободил отражение)

Жизнь продолжала свой ход.

4.

Жизнь продолжала свой ход, и я шагал вместе с ней и с ветром – тем неутомимым странником небес, что скользит свободно от самых низких оврагов до вершин самых высоких гор. Но как бы ни велико было могущество ветра, есть одна граница, которая ему неподвластна.

Дзинта появилась на свет в мире, где воздух наполнялся золотыми лучами и тёплым ветерком, а под ногами простиралась гладь, отражающая бездонное небо. Её народ жил на этой блестящей поверхности, порой задумываясь, что же скрывается под ней. Никто из них никогда не осмеливался проникнуть глубже, да и не мог бы. Эта поверхность была границей, которую Дзинта и её сородичи ощущали, но не могли преодолеть.

Каждое утро Дзинта начинала с танца, приветствуя восходящее солнце. Её лёгкие шаги касались гладкой поверхности, оставляя едва заметные круги, которые быстро исчезали. Вокруг неё всегда был свет и воздух, безграничная свобода, которая манила в бесконечность. Она любила наблюдать за своим отражением – маленьким силуэтом, парящим меж двух небес.

Среди народа Дзинты ходили легенды о мире под поверхностью, где жили таинственные существа. Их никто никогда не видел полностью, только размытые тени и огромные пасти, возникающие из ниоткуда. Старейшины рассказывали истории о том, как эти существа могут появляться, чтобы утащить в свой мир тех, кто нарушил законы или позволил себе излишнее любопытство. Дзинта слушала эти рассказы, ощущая одновременно страх и необъяснимую тягу.

Однажды, после особенно жаркого дня, когда воздух был наполнен сладким ароматом цветущих трав, Дзинта заметила необычное движение под ногами. В глубине что-то мерцало, словно далёкая звезда. Её сердце забилось быстрее, она наклонилась, чтобы получше разглядеть. Из глубины поднималась тень, она приближалась всё ближе, и вот – огромные глаза и зубастая пасть на мгновение возникли из-под поверхности. Дзинта отпрянула, но не успела отвести взгляд.

Она была ошеломлена и, одновременно, странно очарована. Дзинта не могла точно понять, что именно она ощущает— это было загадочное, непреодолимое притяжение.

Дзинта чувствовала, что это существо каким-то образом связано с её судьбой, что оно – часть кокой-то великой тайны.

Прекрасное существо исчезало так же внезапно, как появилось, оставляя за собой лишь лёгкое колебание мира..

Мир был прохладным и тихим. Здесь жил юноша по имени Фино, представитель народа, чья жизнь проходила среди причудливых растений и величественных пещер.

В этом мягком полумраке Фино быстро вырос и стал достаточно смелым, чтобы попытать силы в своей первой охоте.

Тот день был особенным. Фино затаился, замирая в ожидании подходящего момента. Сердце его забилось чаще, когда он почувствовал близость добычи. И вот, собрав всю свою силу и решимость, он сделал рывок.

Фино вырвался в яркий свет, оставив за собой всплеск, и ощутил странную легкость. На мгновение он увидел изящное существо, парящее над поверхностью. Ее крылья были словно сотканы из света, и в этот миг…

Мир вокруг растворился, оставив лишь их двоих в реальности, где исчезло всё – и суетливое движение воды, и дуновение ветра, и само время.

Дзинта, лёгкая, как солнечный лучик, замерла в этом внезапно наступившем безмолвии. Её сущность раскрылась, подобно цветку, непостижимому и неосязаемому.

Фино почти коснулся… Он был уже не просто движим первобытными инстинктами, но существом обретшим способность чувствовать. Фино казалось, что он прикасается к тайне, едва ли осязаемой, но глубоко трогательной. В его взгляде, полном трепета и удивления, появилось нечто, как будто он внезапно осознал красоту и трагичность краткого мгновения жизни. Он смотрел в её бездонные глаза, в которых отражался мир, и видел существо близкое и понятное.

Всё вокруг стало несущественным, звуки и краски исчезли, оставив только мягкий свет, что окутывал их двоих. Это была встреча, полная первозданной чистоты, как пробуждение от долгого сна, когда всё видится яснее и прекраснее.

Но вдруг, Фино ощутил, как невидимая сила тянет его обратно , и он снова оказался в своем мире, среди привычной прохлады и полумрака. Мгновение исчезло, как сон, оставив после себя лишь короткое воспоминание.

И хотя Дзинта не смогла бы объяснить себе, почему, но её сердце было охвачено непреодолимым желанием снова увидеть эти глаза, заглянуть в ту самую загадочную глубину, которую она только что узрела на краткий миг.

Когда Ивар проверял сети, его взгляд случайно упал на маленькую рыбку, которая резвилась на мелководье. Она сновала туда-сюда, словно наслаждаясь утренним солнцем.

Над поверхностью воды кружила мушка, чьи крылышки искрились на солнце, как бриллианты. Она аккуратно касалась воды, словно играла с волнами.

Ивар наблюдал за ними, затаив дыхание. Между этими маленькими созданиями происходило нечто удивительное. Они двигались в унисон, словно подчиняясь невидимому ритму, и в их движениях чувствовалась какая-то нежность и гармония.

Ивар ощутил, как его сердце наполняется светом и радостью, как будто он стал свидетелем чего-то волшебного.

Он сидел в своей лодке, наблюдая за этим мгновением, и вдруг понял, что его прежняя жизнь больше не имеет для него того смысла.

На следующий день Ивар не пошел на рыбалку. Он принял решение больше не заниматься ловлей рыбы. Вместо этого он начал записывать истории о своих наблюдениях за природой, о тех маленьких чудесах, которые он видел каждый день, но не замечал раньше. Его рассказы находили отклик у людей.

Q.S., краткая полочная запись (Cod. Somn. Bibl. Noct. V:7)

Танец над водой. Всплеск из глубины.

Они встречаются. Кто оставил круги?

5.

Анна и Виктор неспешно шли на лодке, растворяясь в безмятежной тишине вечера. Их путь был обрамлён бесконечным журчанием воды, а лёгкий ветерок наполнял воздух свежестью, которую могла предложить только деревенская природа. Лодка скользила по глади реки, словно ожившая иллюстрация к пасторальному идеалу. Анна, опустив руку в прохладную воду, задумчиво взглянула на Виктора.

– Какой удивительный контраст, правда? – произнесла она с мягкой улыбкой. – На Мальдивках время будто застыло, замерло в вечности. А здесь, в нашем поселке, жизнь кипит.

Виктор, наблюдая, как очертания домов медленно выступают из вечернего тумана, коротко кивнул:

– Ты права, – сказал он. – На острове мы словно оказались в ином мире, песчаная коса, бирюзовые волны. Там не было времени, только бесконечное «сейчас».

Анна, словно уловив в его словах ключ к собственным мыслям, погрузилась в раздумья:

– Интересно… ведь почти во всех культурах есть свои легенды о золотом веке – об утраченной гармонии, о времени, когда человек и природа были единым целым. Как будто мы изначально жили в каком-то райском состоянии, от которого нас отдалили.

Её слова прозвучали так тихо, что они могли бы остаться незамеченными, если бы не Виктор, который с нежностью сжал её руку.

– Вспомни библейскую историю о грехопадении, – мягко сказал он, – о моменте, когда человек вкусил плоды древа познания добра и зла. Это ведь не просто метафора обретения знаний, это миф о том, как мы потеряли первозданную связь с природой. Образ рая – не место. Это состояние души, в котором мы жили до того, как стали пытаться изменить мир под себя.

Анна посмотрела на него с задумчивостью, смешанной с теплотой:

– Знание дало нам не только возможность понимать добро и зло, произнесла она, – но и навлекло на нас ответственность, бесконечные моральные размышления, стремление к контролю. Кажется, мы больше не можем просто существовать – нам обязательно нужно преобразовывать окружающий мир.

Q.S., marginem scholia in librum aquae (Cod. Somn. Ex. Apocryph. IV:19)

Пока гребёшь к покою – вода шумит.

Когда отпускаешь вёсла – река несёт тебя домой.

Внутренний и внешний мир – как лицо и отражение в воде: разделены поверхностью, но связаны движением взгляда.

Лодка достигла берега, и тёплый, уютный шум поселка разлился вокруг, как будто их обнимали старые друзья. Анна с удивлением оглядела дома, давно знакомые, но сейчас почему-то выглядевшие иначе, словно окутанные лёгким ореолом новизны.

– Как здесь всё изменилось за какие-то два дня, – тихо произнесла она, почти сама себе. – Знаешь, я думала, что это спокойствие острова исчезнет, как только мы вернёмся. Но теперь я чувствую: мы можем сохранить его внутри. Это спокойствие не принадлежит месту, оно часть нас.

Её голос, как речной поток, наполнил Виктора необъяснимой радостью. Они пошли вдоль берега, а тёплый свет вечерних огней сливался с далёким отблеском их недавних приключений, оставляя в сердце чувство неизбежной гармонии между мирами – внешним и внутренним.

6.

Мир внешний, мир внутренний – этот мир словно пестрый ковер, сотканный из наших восприятий.

Ветер стихает, и старинный город в туманное утро предстаёт перед нами сквозь пелену чувств и мыслей. Фасады домов, очерченные неясным светом фонарей, кажутся то величественными соборами, то ветхими лачугами – в зависимости от угла зрения и настроения наблюдателя.

Эбигейл Твигг, девушка с пронзительными голубыми глазами и воображением, более живым, чем стайка воробьёв на ветке, любила бродить по старому саду мистера Пиквика. Каждый куст, каждый камень, каждый луч солнца, пробивающийся сквозь листву, казался ей наполненным тайнами и историями. Древний дуб с его могучими корнями и раскидистой кроной был для неё не просто деревом, а волшебным замком, где жили гномы и эльфы.

Однажды, прогуливаясь по саду, Эбигейл поделилась своими видениями с мистером Пиквиком – пожилым джентльменом с добрым сердцем и щетиной на подбородке, напоминавшей ей мох на старой стене.

– Мистер Пиквик, – начала она, сверкая глазами, – этот дуб ведь не просто дуб, правда? Я знаю, что в нём обитает целая маленькая страна!

Мистер Пиквик улыбнулся, поглаживая свою бороду.

– Дорогая Эбигейл, – сказал он, – ты видишь мир сквозь призму своего воображения, и это прекрасно. Каждый из нас видит мир по-своему. Для садовника этот дуб – источник пропитания, для плотника – ценная древесина, а для меня – просто старый знакомый.

Эбигейл задумчиво кивнула.

– Значит, мир – это как пестрый ковер, сотканный из наших восприятий? Каждый из нас видит на нём свой узор?

– Именно так, моя дорогая, – ответил мистер Пиквик. – Мир – это зеркало, отражающее наши души. Что мы в него вкладываем, то и получаем взамен.

Эбигейл задумалась. Ей понравилась эта мысль о том, что каждый из нас создаёт свой собственный мир. Ведь если это так, то мир становится бесконечно разнообразным и удивительным.

В тот вечер, лежа в своей кровати, Эбигейл смотрела на луну, светящуюся в ночном небе. Она представляла себе, что луна – это огромный глаз, наблюдающий за всеми нами. И каждый из нас видит в этом глазе что-то своё: надежду, одиночество, любовь или страх.

– Точно так же все предметы окружающего нас мира предстают в разных обличьях – в зависимости от наших ожиданий, опыта и внутреннего состояния, – размышляла Эбигейл.

– А что, если этот камин и не тёплый вовсе? Что, если туман за окном – лишь иллюзия?

– Но ощущения не лгут, – успокаивала она себя. – Я вижу туман.

– А что, если наши ощущения ошибаются? – в её голове вспыхнули воспоминания о миражах в пустыне, о которых рассказывал учитель в школе, об иллюзиях магов, которые она видела на ярмарке.

Эбигейл взглянула на камин, где дрова весело потрескивали. Она встала с кровати, протянула руку к огню, но внезапно осознала, что тепла больше не чувствует.

– Я сплю и вижу сон, который кажется реальностью, – поняла вдруг Эбигейл.

Ей снилось, что этот мир подобен огромному океану, в котором мы – лишь маленькие капли. Но эти капли, сливаясь воедино, создают неповторимый узор на поверхности. Каждый вносит свой вклад в создание общей картины мира, и каждый делает его немного другим.

Ветер за окном усилился, и туман исчез.

Q.S., Marginalia in somnis (Cod. Somn. Bibl. Noct. IV:6)

Мир, как текст,пропущенный через восприятие каждого индивида, искажённый становится бесконечным полем для интерпретаций.

Как и в случае с дубом, реальность существует не как объективная данность, но как пространство для личных проекций.

Мир – зеркало, но кто смотрит в него?

7.

Став заметно холоднее, ветер зашептал что-то тревожное, словно предвещая грядущую борьбу.

И вот уже зима раскрылась во всей своей ледяной власти.

Зима, как её видел Эмиль, была не просто временем года, а воплощением подавляющей неизбежности.

Ледяной ветер, пронизывающий до костей, был не столько физическим явлением, сколько символом вторжения хаоса в упорядоченность его мира. Этот ветер не просто дул – он проникал в самые укромные уголки существования.

Снег, покрывающий землю, представлялся Эмилю наглым захватчиком, превращающим привычный ландшафт в бесплодную пустыню. Белизна снега оскорбляла своей ложной чистотой, напоминая о стремлении природы стереть следы человека, заново навязывая ему свои правила игры. Для Эмиля каждый шаг по этому ледяному ковру был борьбой за сохранение себя в мире, который, казалось, стремился его вытеснить.

Но ничто не раздражало его так, как новогодняя суета. Здесь Эмиль сталкивался с лицемерием человеческой природы в её наиболее концентрированной форме. Очереди в магазинах напоминали ему о древних ритуалах жертвоприношения, где люди добровольно отдавали себя в жертву суровым северным божествам. Пробки на дорогах казались ему хороводами отчаяния, где каждый участник осознавал свою бессмысленность, но продолжал двигаться, как механизм, лишённый собственной воли.

Атмосфера праздника, с её мишурой и навязчивыми огоньками, была для него чем-то вроде маскарада. Люди, казалось, надевали маски счастья, скрывая под ними страх перед тем, что наступит после.

Таким образом, ненависть Эмиля к зиме, по его собственному убеждению, была не просто личной прихотью, а актом сопротивления универсальному абсурду. Для него она была воплощением той самой энтропии, которая в конечном счёте поглощает любое стремление к порядку.

Резкий сигнал смартфона, как неумолимый гонец судьбы, разорвал привычный кокон раздражения, в который Эмиль так уютно завернулся. Неохотно подняв телефон, он прочитал уведомление: «Ваш счёт пополнен: премия от работодателя».

Эмиль перечитал сообщение несколько раз, словно пытаясь убедиться, что перед ним не ошибка или чья-то нелепая шутка. Но цифры были неоспоримы. В этот момент, совершенно незаметно для самого себя, он почувствовал, как ледяные цепи его раздражения начали таять.

Снег, который был воплощением агрессивного хаоса, вдруг превращался в пушистое одеяло, ласково укрывающее землю. Это была не бесплодная пустыня, а холст, на котором природа рисовала свои замысловатые узоры. Ветер, ранее казавшийся злобным преследователем, теперь звучал как мелодия – шёпот мира, живущего своей ритмикой, своей тайной.

Его взгляд упал на праздничные огни, которые ещё недавно были символом пустого потребительства. Теперь они сияли как знаки надежды. Люди, стоявшие в очередях, больше не представлялись ему жертвами ритуала, но героями своих маленьких битв за радость. Пробки на дорогах? Разве это не хороводы терпения, где каждый участник становится частью общей истории?

Эмиль вдруг понял, что его ненависть к зиме была проекцией его собственного внутреннего недовольства. Зима, как и жизнь, не была ни доброй, ни злой – она просто существовала. Именно он наделял её качествами, исходя из своего состояния. И, получив неожиданное подтверждение своей ценности в виде премии, он увидел в зиме не врага, а спутника, который лишь требовал другого взгляда.

Снег под ногами издавал тот самый скрип, который ещё недавно вызывал у него раздражение, но теперь этот звук казался почти уютным. Эмиль шёл по улице и чувствовал, как мир раскрывается ему навстречу.

Q.S. (Quaestiones Somniorum) Cod. Somn. Bibl. Noct. VII:3 – "De frigore conversionis"

Explanatio marginalis:

Когда лед говорит, не ищи смысла – слушай, как он трещит.

Премия (numerus in lucente tabella) стала его внезапным satori – как звук хлопка одной ладони. Не потому, что деньги важны, а потому, что реальность нарушила ход его привычного толкования.

8.

Эти порывы зимнего ветра, хоть и суровы, напоминают о том, что зима – лишь часть великого круговорота жизни, за которым непременно последует весна.

Ах, как тяжело бремя безденежья, с которым сталкивается человек в безмолвной борьбе за место под солнцем. Оно, словно невидимый тюремщик, сковывает крылья мечтаний, подавляет душу и отравляет радость каждого нового дня. Подобно привидению, оно бродит по закоулкам сознания, шепчет тревожные мысли, внушает страх перед завтрашним днем.

Представьте себе человека – добродушного, трудолюбивого, но утратившего средства к существованию. Его разум охвачен непрекращающимся хороводом вопросов, словно кривое зеркало, в котором отражаются самые сокровенные страхи.

Ведь безденежье – это не только недостаток монет в кармане. Оно врезается в саму ткань человеческого существования, подтачивая уверенность в себе и разрушая веру в справедливость мира.

Каждая неудача, каждая упущенная возможность кажется подтверждением его никчемности. Но разве нет в нем силы духа, способной устоять против самого мощного ветра?

Разве не рождаются величайшие подвиги в моменты глубочайшей нужды? Да, безденежье – страшный враг, но оно же способно стать величайшим учителем. Оно учит нас ценить малое, искать радость в простом, а главное – укрепляет волю и сердце.

Так, в одну из промозглых лондонских ночей, когда дождь хлестал по окнам старого дома на Блумсбери, мистер Эдгар Хартвуд, некогда уважаемый и состоятельный человек, сидел у угасающего камина. Его костюм, когда-то сшитый лучшими портными, теперь выглядел изношенным, а ботинки давно утратили блеск. На столе перед ним стоял лишь стакан воды и лежал кусок черствого хлеба.

– Ну что ж, Эдгар, – пробормотал он себе под нос, глядя на дрожащие тени огня, – ты обманывал себя слишком долго. Вот к чему приводят праздность и легкомыслие!

Его голос звучал горько, но в нем чувствовалась и тень самоиронии. Ведь еще пять лет назад мистер Хартвуд был известен как человек не только богатый, но и беспечно расточительный. Его вечера в клубах, дорогие приемы и подарки друзьям казались нескончаемым праздником жизни. Однако его щедрость была сродни порывам ветра – быстрая, необдуманная и разрушительная.

Как-то раз в дверь его убогой комнатушки вдруг постучали.

– Кто там? – спросил Хартвуд, поднимаясь с кряхтением.

На пороге стоял человек средних лет в старом пальто, но с прямой осанкой и проницательным взглядом. Это был мистер Баркс, его бывший клерк.

– Мистер Хартвуд, я знаю, что у вас дела плохи. Простите за дерзость, но я решил навестить вас.

Эдгар нахмурился, не зная, радоваться визиту или готовиться к упрекам.

– Если вы пришли напомнить мне о долгах или насмехаться над моей глупостью, то скажу сразу: вы зря тратите время, Баркс.

– Ничуть, сэр, – ответил Баркс с мягкой улыбкой. – Я пришел предложить вам работу.

Эдгар отступил на шаг, пораженный его словами.

– Работу? Мне? Но вы ведь знаете, что я совершенно не разбираюсь в делах, – произнес он с ноткой горечи.

– Это не совсем так, мистер Хартвуд. Вы всегда обладали даром слова и умением вдохновлять людей. Когда я работал на вас, вы никогда не боялись брать на себя ответственность и всегда умели воодушевить. Теперь я управляю небольшим торговым делом и ищу партнера, который мог бы общаться с клиентами и представлять нашу компанию.

Эдгар почувствовал, как внутри него зарождается едва ощутимый огонёк.

– Но почему вы предлагаете это мне, Баркс? – спросил он, всматриваясь в лицо бывшего клерка.

– Потому что я верю, что люди могут измениться, сэр. И мне кажется, что вы заслуживаете второго шанса.

Наступила долгая пауза. Мистер Хартвуд отвернулся к камину, размышляя о словах Баркса. Он вспомнил свои прежние ошибки, высокомерный отказ слушать советы, беспечные растраты.

– Хорошо, – наконец ответил он, повернувшись. – Я не уверен, что справлюсь, но если вы верите в меня, я попробую…

Q.S. Exventus paupertatis (Cod. Noct. VIII:3, marginalia orientalis)

Когда ветер сквозняка касается камина, не каждый слышит в нём зов утраты, различает голос старого долга, имя расточённой радости и гул безмолвного «почему».

Символика ветра и холода в этом эпизоде – не просто климатическая метафора, но культурный палимпсест. Зима в западной традиции – не только сезон, но status animae, состояние души, потерявшей свою риторику, свой гламур, своё воображаемое богатство. Когда Хартвуд остаётся с огарком огня и хлебом – он не унижен, он расшифрован.

Ветер не враг. Он просто напоминает, где нет двери.

Когда ты никому не нужен – к тебе впервые могут постучать.

Ведь даже в самом промозглом ветре можно услышать отголоски перемен, обещание нового дня, где борьба уступит место радости, а страх перед будущим растворится под первыми лучами тепла.

9.

Первые лучи тепла осторожно пробивались сквозь горные пики, заливая долину мягким золотым светом. Тёплое сияние ложилось на холодные камни, превращая их в искристые осколки. В сердце Искателя разгоралось неуловимое чувство надежды – предчувствие того, что путь наконец приведёт его к заветной цели, к той самой, что манила его с самого детства.

Искатель шёл по тропе, которая вилась между каменными утёсами, словно нить судьбы.

Пещера встретила его холодным воздухом и тишиной, казавшейся абсолютной. Стены, покрытые загадочными символами, мерцали тусклым светом.

Когда он достиг сердца пещеры, перед ним открылось видение, о котором говорили легенды. Груда золота, сверкающая так ярко, что на миг глаза заслезились. Но не золото стало объектом его внимания. На самой вершине груды сокровищ лежал дракон. Его глаза, словно два уголька, смотрели прямо в душу Искателя.

– Ты пришёл, – проговорил дракон, не поднимаясь.

Искатель стиснул рукоять меча, но дракон, казалось, даже не обратил на это внимания.

– Я знал, что ты придёшь. Как знал и о тех, кто были до тебя, – продолжил он.

– Ты знал? – спросил Искатель. Его голос прозвучал глухо. – Как это возможно?

– Я стар, – ответил дракон. – Стар настолько, что ваши души для меня – открытая книга. Ты думаешь, что пришёл сюда по собственной воле. Но всю свою жизнь ты шёл именно сюда. Твоё появление здесь было неизбежным.

Искатель покачал головой.

– Нет! Это мой выбор. Я сам решил прийти сюда. Никто меня не заставлял.

Дракон улыбнулся – медленно и лениво, обнажив ряды жёлтых зубов.

– Ты думаешь, что пришёл сюда по своей воле? Хочешь, я расскажу тебе историю твоей жизни, чтобы ты понял?

Искатель нахмурился, но не опустил меч.

– Ты не знаешь меня.

– О, напротив, – возразил дракон. – Ты родился в маленькой деревне, где каждое утро начиналось с запаха хлеба, а вечера заканчивались у костра, когда старейшина рассказывал сказки. Именно там ты впервые услышал историю обо мне, о сокровищах, скрытых за горами.

– Это могло случиться с кем угодно, – бросил Искатель, сдерживая удивление.

– Но это случилось с тобой, – произнёс дракон. – Вопрос о свободе воли – один из тех философских камней преткновения, о которые спотыкаются человеческие умы тысячелетиями. Вы живёте в мире, где каждая секунда кажется результатом выбора. Однако в тени этих выборов скрывается более глубокий вопрос: а что, если сама свобода воли – всего лишь иллюзия?

Тогда ты ещё не знал, но эта история пустила корни в твоей душе. Каждый шаг, что ты сделал с тех пор, каждая книга, что ты читал, каждая тренировка с мечом – всё вело тебя ко мне. Даже тогда, когда ты решил отправиться в путь, ты думал, что это твой выбор. Но разве мог бы ты остаться дома?

Искатель опустил меч, но сохранил твёрдый взгляд.

– Может быть, ты прав. Может, я и не мог поступить иначе. Но разве это важно?

Дракон наклонил голову, словно обдумывая вопрос.

– А разве нет? Если всё предопределено, какой смысл в твоих стремлениях и мечтах?

Искатель спокойно ответил:

– Смысл в том, что я чувствую их. Даже если каждое наше решение предопределено, сам факт переживания выбора наполняет жизнь смыслом. Иллюзия свободы – не обман, а инструмент, позволяющий нам чувствовать себя героями собственной жизни.

Дракон замолчал, а затем тихо рассмеялся.

– Мудрые слова для смертного. Ты прав: чувства – это твоё сокровище, более ценное, чем золото, что ты видишь перед собой. Но скажи, Искатель, если ты так веришь в эту истину, готов ли ты принять конец своей истории?

Искатель вновь поднял меч, но в его голосе не было страха – лишь ясность и твердость:

– Я не боюсь конца. И пришёл я не за сокровищами.

Дракон глубоко вдохнул.

– Красиво сказано. Я не стану тебя убивать. Но помни: не я преграда на твоем пути, а тень, что таится внутри тебя.

Развернувшись, дракон растворился в глубине пещеры, оставив Искателя среди груды золота. Тот убрал меч, скользнул взглядом по мерцающему металлу, но не взял ничего.

– Возможно, я всё же обрёл богатство, – прошептал он.

Искатель развернулся и покинул пещеру.

Q.S. (Commentarius marginalis in Cod. Somn. Bibl. Noct. IX:17)

Non draco thesaurum custodit – sed tu ipse, in figura draconis, custodis umbram voluntatis tuae.

(Дракон хранит не сокровище – ты сам, в его облике, сторожишь тень своей воли.)

Nota:

Кто ощущает свободу – уже свободен, даже если закован.

Obscurum est:

Quis viam invenit – is eam semper habuit.

(Тот, кто нашёл путь, всегда уже им обладал.)

10.

Что привело меня сюда? Этот вопрос не давал Путнику покоя, пока он стоял у берега, прислушиваясь к редкому плеску воды, почти невидимой из-за густого тумана. Вокруг ни души.

– Вечная река человеческой жизни плавно течёт через время и пространство, обрастая объектами, которые на первый взгляд кажутся случайными, но на деле образуют сложную сеть эмоциональных и ментальных привязанностей. Человек живёт, встречает других, влюбляется, заводит собаку или кошку, у него появляются дети, вещи, идеи и мечты. Всё это превращается в якоря его внутреннего мира, создавая иллюзию стабильности и смысла.

Так примерно размышлял Путник.

– Что заставляет нас столь глубоко проникаться чувствами к тем или иным вещам или существам? Что делает идею родной, а вещь – не просто материальной, но близкой и нужной?

Он стоял у берега. Казалось, этот мир застыл – незримый и бесконечный.

– Перевозчик! – крикнул он в пустоту.

Прошло некоторое время, и из тумана медленно вынырнула лодка. Старый, согнутый возрастом перевозчик налегал на весло, двигался размеренно, будто время для него текло иначе.

– Переправа? – спросил Перевозчик, когда лодка приблизилась к берегу.

– Да, на другой берег, – кивнул Путник, обернувшись, словно что-то оставалось позади.

– Наши привязанности – это своего рода текст, который мы пишем на протяжении всей жизни. Этот текст никогда не бывает завершён, никогда не бывает окончательно понят и всегда остаётся открытым для интерпретации. Мы окружены знаками, символами, предметами и людьми, словно словами в огромной книге. И всякий раз, когда мы встречаем новое, нам приходится вплетать его в уже существующую сеть смыслов. Мы движемся вслепую, надеясь, что впереди нас ждёт другой берег.

– Другой берег… – старик усмехнулся, обнажив редкие зубы. – Все на него стремятся.

Перевозчик кивнул, и Путник сел в лодку. Лодка мягко качнулась на воде, старик начал грести, не торопясь. Вскоре берег, с которого они отплыли, исчез в тумане, растворился, как воспоминание.

Путник бросил взгляд на воду. Туман был настолько плотным, что казалось, берега и не существовало.

– Но что происходит, когда туман сгущается? Когда наши эмоциональные связи становятся неясными или совсем запутанными? Возможно, именно тогда мы начинаем осознавать, что эти привязанности – не более чем конструкции, созданные нашим умом, чтобы дать смысл и структуру бесконечному потоку времени.

– Привязанности… – задумчиво проговорил старик. – Они и впрямь, как якоря: иногда удерживают тебя на месте, но чаще не дают плыть дальше. Ты всё ещё не можешь отпустить эти якоря?

– Отпустить… – повторил Путник. – Но если я отпущу всё, что составляло мою жизнь, что останется?

– Останешься ты, – спокойно ответил Перевозчик.

Q.S. (Commentarius marginalis in Cod. Somn. Bibl. Noct. X:3)

Тот, кто переправляется через реку, не всегда ищет новый берег.

Obscurum est:

Relinque omnia, ut videas quid remaneat.

(Оставь всё – чтобы увидеть, что останется.)

Путник замолчал. Лодка скользила по воде, оставляя за собой лёгкие круги, которые тут же исчезали в молочном тумане.

Слова Перевозчика эхом разлетелись в этой туманной тишине, как лепестки, разносимые ветром.

11.

"Лети, лети, лепесток,

Через запад на восток,

Через север, через юг,

Возвращайся, сделав круг.

Лишь коснёшься ты земли,

Быть по-моему вели."

Когда человек чего-то желает, он, по сути, признаёт, что находится в состоянии недостатка. Желание – это признание дефицита, эмоциональный сигнал, сообщающий о пробелах в нашем существовании. Парадокс заключается в том, что именно это стремление к полноте бытия, к счастью, делает человека уязвимым, втягивает его в круговорот неудовлетворённости. Здесь мы сталкиваемся с феноменом, который мог бы восхитить самого Зенона: чем больше ты желаешь, тем сильнее ощущаешь отсутствие, которое желание порождает.

Но стоит приблизиться к объекту желания, как он либо изменяет свою форму, либо исчезает вовсе. Желание, как и стремление к счастью, становятся ловушками, потому что требуют постоянной проекции на будущее, отказывая нам в способности жить настоящим.

Счастье превращается в горизонт, который отодвигается с каждым шагом.

Здесь и раскрывается суть парадокса: чем больше человек стремится к счастью, тем дальше он от него уходит, ведь само стремление предполагает, что счастье находится где-то вне его.

Рассмотрим пример из жизни:

– Эх ты, старый хрыч! – начала старуха, швырнув остатки рыбы в котёл. – Всё ты про своё довольствуйся да благодари. А что благодарить-то? Разве жить без желания – это жить?

Старик, кряхтя, подвинулся к старухе ближе. Его седая борода трепетала от лёгкого ветра, словно ожила.

– Желания, старуха… Они как сети. Закинешь их в море – а вытянешь, глядишь, не рыбину, а пустоту. Пока желаешь, словно признаёшь, что всего тебе мало. А это разве не беда?

Старуха хмыкнула, прикрыв глаза.

– И что же ты предлагаешь? Не желать вовсе? А кто жить-то без желаний может? Человек без желаний – как моё корыто разбитое. Стоит – и толку никакого.

– А вот не скажи, старуха, – продолжил старик, задумчиво поглаживая бороду. – Желать можно, да только понимать надо: не рыба делает человека счастливым. Ты ведь чего добивалась? Сначала корыто хотела новое, потом избу, потом дворянство, а вон как обернулось. И всё ж тебе мало было! А счастлива-то хоть раз была?

Старуха притихла на мгновение, но быстро спохватилась:

– Счастлива ли? Да некогда было о счастье думать! Всё к лучшему стремилась, чтобы хватало, чтобы жилось! А что ты, старый, мне взамен предлагаешь? Смириться? Сидеть у корыта и радоваться дыркам?

Старик усмехнулся, глядя на морские волны:

– Не смириться, старуха, а понять, что счастье-то не в корыте и не в дворянстве. Оно в том, чтобы жить, а не гнаться.

Философы-экзистенциалисты, такие как Сартр и Хайдеггер, поднимали эту тему, утверждая, что желание открывает нас к Ничто. Желая, мы вступаем в диалог с отсутствием, которое становится нашим постоянным спутником. Это отсутствие не пугает нас напрямую, но вызывает подспудное чувство тревоги, напоминая о нашей конечности. Желание жить, например, парадоксально связано с осознанием смерти, ведь только смертное существо способно осознать ценность жизни и стремиться к её сохранению.

Старуха молчала. Лицо её омрачило лёгкое сомнение:

– Так ты хочешь сказать, что вся жизнь моя зря была? Что всё, что я желала, меня же и сгубило?

Старик покачал головой:

– Не зря, старуха. Просто ты всё глядела туда, где тебя нет, а не туда, где ты есть. Желание – это ведь признание отсутствия, как дыра в сети. Пока латаешь одну, другая прорвётся. Вот и плаваешь в своей пустоте. А жить-то надо не сетью, а, скорее, руками, что её плетут.

Старуха отвернулась к морю, будто ища в нём ответ.

– Так что же теперь? – тихо спросила она.

– А ничего, – спокойно ответил старик. – Смотри на своё корыто да радуйся. Желать-то можно, только понимай: не желание делает жизнь, а ты сама. Смысла в нём нет, пока оно тобой командует.

Q.S. (Commentarius marginalis in Cod. Somn. Bibl. Noct. XI:4)

Desiderium est confessio vacuitatis.

(Желание – признание пустоты.)

Glossa:

В этой сцене старуха и старик становятся не просто фольклорными фигурами, но архетипами двух способов бытия.

Пока счастье – цель, оно остаётся в будущем.

Nota exegetica:

"Desideria ventus sint, non numina; ducant, non regnent."

(Не возводи желания в божества: пусть будут они ветром в парусе, а не слепыми поводырями во тьме.)

Старуха вздохнула. Впервые за много лет она посмотрела на разбитое корыто – и увидела в нём не только дефицит, но и напоминание. Волны тихо плескались. Старик снова принялся чинить свои сети.

Глава II: Где начинается мысль?

12.

Мы плетём свои сети в "ВКонтакте" и других социальных сообществах из текстовых сообщений и фотографий по разным причинам, в том числе чтобы избежать лишних сюрпризов в реальном общении.

В то же время, "не в контакте" – это не просто фраза, а состояние, когда один или оба собеседника оказываются оторванными друг от друга, погружёнными в свои собственные мысли, идеи или представления.

Когда человек "не в контакте", это может означать, что его внимание и эмоциональная энергия направлены внутрь, а не на внешний мир или партнёра по разговору.

Именно это произошло недавно с нашим героем.

Часы показывали без одной минуты одиннадцать. Александр, как это часто бывало, стоял у входа в "Пятёрочку", потирая руки, словно в них была не зима, а какие-то интригующие секреты. Внезапно, в вихре морозного ветра, он услышал странные звуки – что-то вроде музыкальных колебаний, – а взгляд его встретился с необычайно ярким светом.

– Здравствуйте, Александр! – раздался голос из ниоткуда.

Александр увидел существо, излучающее свет, как дискотечный шар, только с антеннами.

– Здравствуйте… А вы кто? – спросил он, пытаясь осмыслить происходящее.

– Мы – эфемеры из звёздных туманностей. Ваша культура нас заинтересовала. Мы хотим понять ваши взгляды на мир и поделиться своими.

Эфемер мерцал светом.

Это был язык эфирной связи, в котором мысли и эмоции становились единым потоком, образуя уникальную гармонию между разными формами разума. Смыслы передавались через энергетические импульсы и частоты, создавая глубокое взаимопонимание без необходимости слов.

Неожиданно для себя понял Александр.

– Ну и дела! Как хотите. Вы только поосторожнее – вот эти антенны могут зацепить провода.

– Ваше чувство юмора удивительно, Александр. Вы не возражаете против вступления в контакт?

Александр утвердительно моргнул и мгновенно почувствовал, как его сознание расширяется, становясь частью чего-то великого. Чувство единства с окружающим наполнило его удивлением и восторгом.

В этом состоянии глубокого слияния Александр ощущал, как его ум течёт в едином потоке с инопланетной энергией. Границы между "я" и "они" растворились. Это был опыт глубокого взаимопонимания земного и звёздного миров.

В этот момент Александр не думал в привычном смысле. Его сознание было поглощено потоком цвета, звука и идей. Он испытывал безграничное чувство взаимосвязи со всем окружающим. Возможно, он осознавал гармонию Вселенной, находясь с ней в полном контакте.

Эфемер вспыхнул, как огонёк на новогодней ёлке.

– Скажите, Александр, как вы видите явление "не в контакте"? Для нас оно не совсем понятно.

Александр моргнул ещё раз… и, неожиданно для себя, послал импульс в виде разноцветной ноты фа – 639 Гц. Смысл послания, в переводе на русский, содержал примерно следующее:

«В мире современных коммуникаций явление "не в контакте" остаётся заметным и, можно сказать, волнующим аспектом человеческой динамики. Эта концепция, подобно невидимому философскому ветру, пронизывает наши отношения и порой делает их лишь поверхностными танцами виртуальных теней.

Взгляд на это явление глазами культурной антропологии помогает понять феномен "не в контакте" как не только физическое отсутствие контакта, но и как символическую игру, где социальные медиа становятся ареной для создания иллюзии обширных взаимодействий, в то время как глубокие, реальные связи остаются запутанными или утраченными.

Таким образом, "не в контакте" становится как бы аллегорией нашей современной цивилизации. Это не просто отсутствие разговора – это выражение утраты смысла в сокровенных связях. Виртуальная связь заменяет реальную, а субъективные представления о другом человеке превращаются в собственные монологи, где каждый живёт со своим "я" и своими представлениями об окружающем мире.»

Эфемер загорелся яркими красками.

– Ваша культура – удивительное явление, Александр. Мы готовы продолжать обмениваться знаниями и взглядами… Однако, одиннадцать, открыли уже, Сань… ты че залип, ты в контакте вообще?

Александр вздрогнул, приходя в себя. Он посмотрел на Михаила, потом на часы – ровно одиннадцать.

В сознании Александра ещё мерцала, быстро угасая, разноцветная нота фа – 639 Гц:

"Погружённые в этот мир символов и знаков, мы можем задаться вопросом – стоит ли нам продолжать этот танец теней или, быть может, настало время выйти из этой игры и по-настоящему встретиться, разделить свои истории и почувствовать истинное общение? Потому что "не в контакте" может быть не только философским высказыванием, но и приглашением к более глубокому, богатому и человечному общению…"

– В контакте, Мих, просто показалось что-то.

Q.S., marginalia in somnis

Glossa:

Необходимо, однако, учесть, что понятие "контакт" в контексте виртуальных сетей значительно искажено, так как сама природа этих сетей выступает не как ткань взаимных отношений, но как зеркало, в котором каждый видит отражение лишь своей собственной сущности. Здесь, как и в философии Аристотеля, предполагается, что явление воспринимается через призму собственного опыта, что приводит к иллюзии связи, где связь на самом деле является не более чем эхом собственного внутреннего голоса.

Подлинный контакт, как следует из этого, не существует до тех пор, пока не будет разрушен тот внутренний комментарий, который мы постоянно навязываем другому, даже в момент его физического присутствия.

Быть "в контакте" – значит выдержать чужое присутствие, не заменяя его внутренним комментарием.

Nota exegetica:

Quod connexio videtur, saepe tantum echo vocis propriae est.

(То, что кажется связью, часто есть лишь эхо собственного голоса.)

Александр тряхнул головой, словно прогоняя остатки наваждения, и два приятеля решительно вошли в магазин. По пути, в сторону алкогольного отдела, в памяти Александра какое-то время оставались запечатленными чьи-то глаза.

«Глаза культурной антропологии…» – мелькнула загадочная мысль и исчезла.

13.

Его глаза, пронизанные мудростью множества циклов, смотрели мягко, но проникновенно. Он знал, как растопить беспечное детское любопытство и превратить его в настороженное внимание.

Мастер Йорен, один из старейших джедаев, медленно обвёл взглядом юнлингов, собравшихся вокруг него в тенистой беседке на вершине холма.

– Тёмная сторона Силы не появляется внезапно, – начал он. – Она не приходит в виде чудовища, с которым легко сразиться. Нет. – Она действует хитрее, пробуждая в нас страх, гнев, ненависть – эмоции, столь сильные, что они способны разрушить целые цивилизации.

Он помедлил, позволяя этим словам осесть в умах слушателей.

– Величайшая трагедия человеческой природы – это её склонность рисовать злодеев там, где их не существует. Наша фантазия, щедрая и необузданная, создаёт вымышленных врагов, словно художник, усердно вычерчивающий гротескные черты на пустом холсте.

– Но разве ненависть не возникает из-за зла? – спросила юнлинг по имени Рина, нахмурив брови. – Разве мы не ненавидим тех, кто творит зло?

Мастер улыбнулся, но его взгляд оставался серьёзным.

– Это верное наблюдение, Рина. Однако задайте себе вопрос: как вы узнаёте, что перед вами зло? Кто создаёт его образ? Кто держит кисть? Кто наполняет сердца ненавистью, прикрывая её «праведностью»?

Вспомним героев эпоса: отважные и чистые сердцем, они неизменно противостоят злу, которое столь же неизменно оказывается злобным, уродливым и недвусмысленно отвратительным.

Подобная логика применяется и в реальном мире. Политики, риторика которых строится на ненависти, находят удобную мишень: «врагов народа», «чужаков», «предателей». Им не нужно объяснять их поступки – достаточно убедить людей, что эти враги недочеловечны, что с ними нельзя вести диалог.

Если мы обратим внимание на искусство, политику и массовую культуру, то найдём явный ответ: ненависть – это инструмент, которым управляют умелые мастера манипуляции.

– Но почему же так происходит? – спросила одна из юнлингов, девочка с голубой кожей и большими глазами.

Мастер Йорен кивнул, одобрительно посмотрев на неё.

– Потому что ненависть – это самый лёгкий путь. Она кажется могущественной. Когда ты ненавидишь, тебе не нужно думать, не нужно сомневаться. Ты видишь только врага. Массы верят, потому что так проще. Так удобнее, чем смотреть в зеркало и признавать собственные страхи, неудачи и предрассудки.

Но знаете, что самое страшное? – Он склонился ближе, и голос его стал тише, словно он доверял им великую тайну. – Этот враг почти всегда выдуман.

– Выдуман? – переспросил другой юнлинг, морща нос. – Но как можно ненавидеть того, кого нет?

Мастер поднял руку, останавливая поток вопросов.

– Легко. Представьте, что кто-то внушает вам, что ваш сосед – ваш враг. Говорит, что он угрожает вам, вашей семье, всему, что вам дорого. Говорит, что вы в опасности, что вас могут предать. И если вы не усомнитесь, вы начнёте видеть угрозу даже там, где её нет. Так начинается путь к Тёмной стороне.

Мастер манипуляции ненавистью действует хитро. Он играет на самых базовых чувствах: страхе, обиде, гневе. Он тщательно создаёт «образ врага» – не просто опасного, но и безнравственного, отвратительного, такого, что его поражение кажется не просто необходимым, но и добродетельным.

Обратите внимание, как просты и эффективны их методы.

Обезличивание. Враг становится символом – «угрозой». У него больше нет индивидуальности; он сводится к набору негативных характеристик.

Универсализация. Любая группа превращается в монолит. Если один представитель группы виновен, значит, виновны все.

Эмоциональное заражение. Манипуляторы используют яркие образы и язык, чтобы возбудить у толпы коллективную ненависть.

Те, кто управляет этим инструментом, редко заботятся о последствиях. Им важны лишь сила и власть. Но цена, как правило, высока: разобщённость общества, войны, массовое насилие.

Юнлинги переглянулись, обеспокоенные.

– Но разве ненависть не даёт силу? – нерешительно спросил юный тогрута с пятнистыми рогами.

– Силу, да, – согласился мастер. – Но ненависть пожирает того, кто ею пользуется.

Она делает его рабом, ослепляет, не даёт увидеть истину. Вспомните Дарта Маласса, который уничтожил целую планету, чтобы отомстить за своего брата. Что он получил взамен? – Мастер замолчал, давая им время ответить.

– Ничего, – прошептал кто-то.

– Правильно. Он утратил самого себя. Именно этого хочет Тёмная сторона. Она кормится вашей ненавистью, заставляя вас разрушать.

Помните, что ненависть – это яд, который разрушает вас изнутри. Она лишает вас способности видеть правду, чувствовать сострадание. Кто предлагает вам ненависть как оружие, хочет лишь управлять вами. Тёмная сторона всегда использует это, чтобы укрепить свою власть.

Юнлинги молчали, задумавшись над словами мастера.

– Что же нам делать? – наконец спросила Рина.

Мастер Йорен улыбнулся, и его глаза засветились мягким светом.

– Искать истину, – сказал он. – Видеть людей такими, какие они есть, а не такими, какими их хотят показать вам страх и злость.

И помните: Тёмная сторона лишь тогда побеждает, когда вы сами даёте ей власть над собой.

Q.S., marginalia in somnis (Cod. Somn. Bibl. Noct. IV:131)

Мастер указал не на врага, а на кисть, что рисует врага.

Не смотри, кто стоит напротив. Смотри, кто держит зеркало.

Он замолчал, дав юнлингам осмыслить его слова. Потом поднялся, его мантия плавно колыхнулась на ветру.

– Всегда помните, что ваш истинный враг – это не тот, кого вы видите снаружи. Ваш враг внутри. И только вы сами решаете, кто победит.

Юнлинги слушали внимательно, как будто эти слова открывали им дверь в неведомое.

14.

Дверь заскрипела, и в комнату вошёл Папа Карло. Он держал в руках кружку горячего чая, из которой поднимался лёгкий пар.

– Ах вы, бедняжки, – произнёс он с нежностью. – Беспокойство и сожаление совсем вас одолели.

Буратино, высунув нос из-под одеяла, хрипло пробормотал:

– Как тут не сожалеть, Папа Карло? Золотые… они пропали. Всё пропало.

Мальвина встрепенулась:

– А я? Разве можно не тревожиться, если он здесь лежит и мучается?

Папа Карло улыбнулся себе под нос и поставил кружку на край стола.

– Видите ли, дети, тревога – это наш ум, который слишком много думает о том, чего нет.

Его слова, как лёгкий ветерок, пронеслись по комнате, и дети невольно замерли, прислушиваясь.

– Если вдуматься, – продолжал он, – сожаление и беспокойство – это словно два тёмных призрака. Один тянет нас в прошлое, другой – в будущее. Мы сожалеем о том, что уже случилось, и боимся того, что ещё может произойти. А в это время настоящее утекает, как песок сквозь пальцы.

Папа Карло сделал несколько шагов к окну. Его голос звучал теперь задумчиво, почти медленно, словно он взвешивал каждое слово.

– Видите ли, дети, – начал он снова, – тревога – это хитрый враг. Она прячется в нашей способности думать, мечтать и помнить. С одной стороны, это великий дар – ведь именно способность осмысливать время делает нас людьми. Но этот же дар превращается в ловушку, когда мы слишком много думаем о том, что уже прошло, или о том, что может случиться.

Он повернулся к детям, и его лицо, несмотря на морщины, светилось теплотой.

– Сожаление, мои дорогие, – это как тяжёлый камень, который мы сами кладём себе на спину. Мы думаем: «Если бы я поступил иначе» или «Почему я так сказал?» – и день за днём живём не с тем, что есть, а с тем, чего уже не вернуть.

Буратино поднял голову, его деревянный лоб нахмурился.

– Но, Папа Карло, разве сожаление – это не наказание за ошибки?

Карло покачал головой, словно оспаривая саму природу этого утверждения.

– Нет, мальчик мой. Сожаление не должно быть наказанием. Оно может быть учителем. В каждой ошибке есть урок. И если ты учишься, то сожаление становится не камнем, а путеводной звездой, указывающей, как идти дальше. Но если ты позволяешь ему властвовать над тобой, оно превращает твою душу в тюрьму.

Он сел на стул, чуть ближе к Мальвине, и, обратив на неё ясный взгляд, продолжил:

– А беспокойство – это ещё более коварная ловушка. Оно живёт в будущем, в том, чего мы не знаем и не можем предсказать. Мы боимся: «Что если случится беда?» или «Что если я потеряю что-то важное?» Мы создаём в своей голове образы, которые пугают нас. Но знаешь, что интересно? Большинство из этих страхов никогда не сбываются.

Мальвина вздохнула.

– Но как же не бояться? Если я не буду думать о плохом, разве это не значит, что я стану беспечной?

Карло улыбнулся, его взгляд стал мягче.

– Милая девочка, беспечность – это не то же самое, что уверенность. Не думать о плохом – значит доверять себе. Знать, что, когда придёт время действовать, ты найдёшь в себе силы. Беспокойство же – это пустая трата энергии.

Он откинулся назад, сложив руки на груди, и его тон стал чуть строже:

– Представьте, дети, что вы идёте по дороге. Сожаление тащит вас назад, к тому месту, где вы уже прошли. А беспокойство заставляет вас бежать вперёд, туда, куда вы ещё не дошли. И всё это время вы не видите самой дороги под ногами. Вы пропускаете настоящее, то единственное, что у вас действительно есть.

Буратино нахмурился.

– Но что же нам делать, Папа Карло? – спросил он.

– Да, как нам справиться? – добавила Мальвина, её синие глаза наполнились слезами.

– Начать с простого, мои дорогие, – ответил Карло. – Осознайте, что ваши сожаления и тревоги – это не враги, а мудрые наставники.

– Наставники? – недоверчиво протянул Буратино.

– Да, наставники, – повторил Карло с улыбкой. – Сожаление учит нас, что каждое упущение – это урок, а беспокойство показывает, что будущее не всегда страшно.

Он повернулся к Буратино:

– Ты потерял свои золотые. Да, это больно. Но ты всё ещё здесь, у тебя есть твоя голова, твои друзья. Разве это не богатство, что ценнее любого золота?

Буратино, задумавшись, кивнул.

– Возможно… я могу придумать, как заработать новые золотые.

– Вот именно, – ободряюще произнёс Карло и повернулся к Мальвине. – А ты, дитя моё, тревожишься за Буратино, но разве тревога помогает ему?

Мальвина молчала, опустив глаза.

– Быть рядом – значит не тревожиться, а верить. Иногда помощь – это просто тёплое слово и спокойствие.

Мальвина посмотрела на Карло с робкой улыбкой.

– Вы правы… я буду рядом.

– И вот ещё что, – добавил Карло, поднимаясь. – Никогда не забывайте: жизнь – это то, что происходит сейчас. Прошлого уже нет, а будущее ещё не наступило. Но настоящее – это ваш подарок.

Дети переглянулись. На их лицах, ещё минуту назад таких мрачных, появились робкие улыбки. Буратино сбросил одеяло, будто скинув с себя груз.

– Ну что ж, – сказал он бодро, – давайте пить чай!

– А я испеку пирог, – заявила Мальвина с новой решимостью.

Q.S., marginalia in somnis (Cod. Somn. Bibl. Noct. IV:1004), compendium mysticum

Llturgia interior (внутренняя литургия).

Папа Карло входит с чашей – сосудом настоящего.

Daemon memoriae и larva futuri. Сожаление и тревога названы не врагами, но учителями – как в герметическом учении, где каждый демон есть ангел в маске, не враг, но облик незнания. Познав его, ты раскрываешь сокрытую истину.

То, что пугает, учит.

То, что ранит, пробуждает.

Всё, что встречаешь, – ты сам, в другой форме.

Троица Буратино, Мальвина, Карло – есть dramatis personae внутреннего алтаря: прошлое, будущее и страж настоящего.

В момент, когда дети отбрасывают страх и печаль, начинается transfiguratio temporis: пирог и чай становятся причастием возвращённой простоты. Присутствие здесь – не психологическая категория, а sacramentum lucidae quietis.

Stridens inua mentem excitat.

Te conviva, conviva tantum.

(Дверь скрипит – ум пробуждается.

Когда ты пьёшь чай – пей чай).

Так они вместе справились с беспокойством и сожалением, сделав шаг навстречу настоящему.

15.

Настоящая криминальная драма что разыгралась однажды, в маленькой избушке на опушке леса, навсегда изменило жизнь героев нашего дальнейшего повествования. Эта история была переполнена хитростью, страхом и болью.

Но время шло.

Теперь семеро козлят превратились в крепких козлов. Они жили свободной жизнью: бегали по лесам, бодались для веселья и исследовали мир, который когда-то казался им пугающим. Однажды они собрались вместе и вспомнили ту давнюю историю.

– А как же волк? – спросил один из них.

– Жив ли он? Что с ним стало? – поддержал другой.

Никто не знал ответа. В итоге они решили отправиться туда, где когда-то началась их общая история.

Когда они подошли к маленькой избушке, которую узнали не сразу, их охватило чувство странного волнения. Постучали.

– Волк, волк, отвори! Мы пришли тебя навестить! – громким хором проговорили они.

Волк (из-за двери):

– Ой, да кто там? Не надо мне мешать! Уйдите!

Но козлы не уходили.

Один из козлов:

– Не бойся, волк. Мы просто хотим с тобой поговорить. Почему ты боишься? Мы же просто козлята, те самые, помнишь?

Волк:

– Ну, вы же… вы же здоровенные козлы! А я… я старый и больной. Мне и думать страшно о тех временах. Вы не понимаете.

– Почему же не понимаем? – отозвался самый младший из козлов. – Мы хорошо помним, каково это – жить в страхе.

Дверь слегка скрипнула. В проёме показалась измождённая морда. Глаза волка уже не сверкали, как прежде. В них не было ни хитрости, ни ярости, лишь усталость и недоверие.

– Вы правда не хотите отомстить?

– Правда, – кивнули козлы. – Мы долго думали об этом, волк. Страх прошёл, а за ним остались вопросы. Почему ты был таким? Почему охотился на нас? Был ли ты когда-нибудь счастлив?

Волк хрипло рассмеялся.

– Счастлив? Нет, не был. Я всегда боялся: что голод найдёт меня раньше, чем я найду еду. Вы были просто добычей, козлята. Вы не знали, но я боялся тогда не меньше вашего.

Козлы переглянулись.

– Тогда мы с тобой одинаковы. Но если ты одинок и боишься, разве не лучше впустить нас? Может, мы сможем чем-то помочь.

И волк, дрогнув, распахнул дверь.

В доме было темно и пусто. Волк стал тихим отшельником, которого забыли даже его инстинкты. Но козлы не ушли. Они помогли ему обустроить избушку, посидели рядом. А волк, вглядываясь в их бородатые морды, впервые за долгое время почувствовал тепло.

С каждым днём недоверие таяло, словно лёд под солнцем. Волк учился верить, уже не в то, что козлы простили его, а в то, что он может простить себя.

Q.S., marginalia in somnis (Cod. Somn. Bibl. Noct. IV:1023)

Non est fabula, sed palingenesia mythi. Это не сказка, но перерождение мифа.

История семи козлят и старого волка, в её данном преломлении, теряет черты морализаторского нарратива и становится сновидческой литургией памяти. Волк, некогда larva futuri – маска страха грядущего, становится daemon memoriae – духом пережитого ужаса, но уже обессиленного, ждущего не кары, а слова.

Здесь речь идёт не о морали, но о метаморфозе восприятия.

История не о прощении, а о том, что сказки, однажды ожив, требуют своего нового прочтения – уже не детьми, а взрослыми, которые всё ещё помнят, как это – бояться темноты…

Так началась их странная дружба, в которой страх и обиды стали всего лишь тенью далёкого прошлого.

16.

В не таком уж далёком прошлом, в одном недалёком королевстве, жила-была Золушка.

Она с детства привыкла к тому, что всё в её жизни происходило по щелчку пальцев. Фея-крёстная появлялась всякий раз, когда у Золушки возникала проблема: платье для бала – пожалуйста, карета – вот она, даже с тыквой самой возиться не надо.

Фея всегда говорила:

– Зачем утруждать себя, моя девочка? Жизнь должна быть лёгкой!

Золушка росла, веря этим словам. Она никогда не училась шить, готовить или убирать. Зачем, если крёстная всегда тут как тут?

Однажды в королевстве объявили великий бал. Все девушки принялись шить наряды. Золушка, конечно, подождала до вечера. Когда часы пробили шесть, она вздохнула и позвала:

– Крёстная! Сделай мне платье, карету и пусть принц сразу обратит на меня внимание!

Фея появилась в облаке золотистой пыли.

– Как пожелаешь, дитя моё, – сказала она, взмахнув палочкой.

И вот Золушка уже на балу. Её платье ослепляло, карета сияла наравне с королевскими экипажами, а принц сразу подошёл к ней.

– Какая вы прекрасная! – сказал он. – Но скажите, чем вы увлекаетесь?

Золушка растерялась.

– Ну… я люблю, когда всё происходит по волшебству.

Принц нахмурился.

– А что вы умеете делать сами?

– Умею? – удивилась она. – Разве мне это нужно?

В общем, все было волшебно, мило и весело.

– Крёстная, я хочу новое платье! Это вчерашнее мне надоело!

Но фея не появилась.

Прошёл день, другой, третий, а Золушка так и сидела на полу, окружённая пылью и паутиной. Никто не пришёл ей помочь.

В конце концов она вышла на улицу и увидела, как её сводные сёстры строят грядки, украшают дом к весне и радуются своим маленьким успехам. Золушка подошла к ним.

– Зачем вы всё это делаете? Разве это не скучно?

Одна из сестёр, не переставая копать землю, улыбнулась:

– Может, и скучно, если об этом только думать. Но как приятно вечером смотреть на сделанное своими руками!

Вторая сестра просто улыбнулась и ничего не добавила.

Золушка задумалась.

Сначала у неё ничего не получалось. Первое платье, которое она сшила, оказалось кривым, а пирог сгорел в печи. Она хотела снова позвать фею, но та так и не появилась.

Прошло много времени, прежде чем Золушка научилась сама печь, вышивать и украшать дом. И вот однажды она посмотрела на сад, который посадила своими руками, и почувствовала радость.

В тот же вечер вернулась фея.

– Ну что, дитя моё, помочь тебе?

Золушка улыбнулась и ответила:

– Спасибо, крёстная, но больше не нужно. Теперь я знаю, что такое настоящая магия.

Фея рассмеялась.

– Ты, наконец, поняла главный секрет волшебства.

С тех пор Золушка перестала ждать чуда и стала творить его сама. Принц, узнав об этом, пришёл в восторг, и вскоре они вместе строили новый замок, выращивали сад и с удовольствием обсуждали, как приятно быть хозяевами собственной жизни.

Ведь каждый человек приходит в мир с врождённым пониманием своей связи с природой.

Эта связь не навязывается – она естественна, как дыхание или ритм сердца. Однако современная культура часто разрушает её ещё в детстве. Ребёнка избавляют от мелких забот, лишая шанса ощутить радость созидания. У него отбирают инструменты, которыми он мог бы строить своё понимание мира, и заменяют их готовыми ответами.

Такой человек, выросший в комфортной клетке, впоследствии сталкивается с естественными требованиями природы – заботой о своём теле, времени, отношениях – как с непосильным бременем. Эти простые, почти первобытные задачи кажутся ему формой угнетения. Почему?

Потому что его свобода была подменена иллюзией. С самого начала ему внушали, что любое неудобство можно устранить: грязная посуда отмоется сама, голод утолится мгновенно, а досуг станет приятным без усилий. В результате труд перестаёт восприниматься как естественная часть жизни. Человек утрачивает радость от того, чтобы мять «землю» в руках, чтобы создавать из хаоса форму, чтобы чувствовать себя архитектором своего собственного существования.

Ленивый человек – это продукт времени, которое лишило его пространства для ошибок и экспериментов. Ведь созидание – это не только радость успеха, но и неизбежная встреча с неудачами.

Если с детства человека защищали от провалов, он вырастает неспособным сопротивляться даже малейшим трудностям.

Природа, требующая усилий, становится для него тюрьмой, потому что она напоминает о его собственной беспомощности.

Природа, как мудрый учитель, не ставит перед нами требований ради наказания. Её заботы – это приглашение к участию в великом процессе жизни. Когда человек строит дом, выращивает дерево или пишет книгу, он становится частью этого процесса. Он перестаёт быть наблюдателем и начинает быть создателем. Это ощущение созидания – фундаментальная часть человеческой свободы, той самой свободы, которая часто подменяется комфортом.

Лишившись радости созидания, человек теряет не только связь с миром, но и с самим собой.

Пока ты спишь, заботы кажутся реальностью. Но если посмотреть внимательнее – они указывают на того, кто спит. А значит, может проснуться.

Q.S., marginalia in somnis

Перед нами – притча о ложной свободе, которая суть форма зависимости.

Здесь Золушка превращается в фигуру, олицетворяющую современного человека, воспитанного в культуре магического потребления – образ субъекта, у которого отнята возможность формироваться через напряжение реального.

Крёстная-фея – это не просто архетип доброй помощницы, но символ той самой инфантильной метафизики, в которую нас вводят с раннего детства: мир должен быть удобным, быстрым, волшебным. Все трудности – баги системы, а не часть жизни. Сама фея – эманация той системы, что имитирует заботу, чтобы не дать вырасти боли. Но, Sine dolore, cognitio non nascitur.

(Без боли не рождается познание.).

Однако рассказ стремительно разворачивается от волшебной мизансцены к форме внутреннего пробуждения, почти аскетического. Как в подлинной алхимии, героиня вынуждена пройти через чёрную стадию (nigredo) – разочарование, одиночество, первые неудачи – прежде чем обретёт настоящую силу: не над миром, а над собственной беспомощностью.

Принц, задающий вопрос: «Что ты умеешь?», становится голосом Logos в волшебной реальности Mythos, он – не столько персонаж, сколько зеркало. Его простой вопрос разрушает заколдованную онтологию. Что ты умеешь?– вот первый философский вопрос. Не Кто ты?, а именно Что ты в состоянии совершить? – ибо субъект проявляется через действие, а не через нарратив о себе.

Сама магия, в финале, оказывается не в палочке, а в граблях. Ирония, столь характерная для добросовестного просветителя, здесь оборачивается этической глубиной: чудо, освобождённое от труда, есть ловушка, оно, как и лёгкое знание, что не оплачено болью поиска, превращается в соблазн, который скрывает правду.

Bonum passivum non gratitudinem, sed avaritiam exsiccata generat.

(Пассивно полученное благо не воспитывает благодарности, а порождает истощённую жадность.).

Эта история – не о Золушке, а о каждом, кто однажды перестаёт ждать. Не ждёт – значит, уже вышел из сказки. Эта история – не о Золушке, а о нём.

Vocas ftam – fabula oculos fallit.

Tacet vox – vita oritur.

Et haec ipsa – umbra somnii.

(Зовёшь фею – сказка обманывает взор.

Голос умолкает – рождается жизнь.

Но и она – лишь тень сна).

17.

Однажды, в одной удивительной стране, где всё появляется и исчезает, Наблюдатель решил составить компанию Гуляющему с Собакой Под Дождем, который тут же куда-то подевался.

Наблюдатель стоял на тропе в одиночестве, наблюдая прохладный дождь, который медленно падал с неба. "Какое интересное место", подумал он. "Здесь всё приходит и уходит, воссоздавая непрерывную перемену".

Он стал доставать блокнот и ручку из рюкзака, готовый записать эту странную историю, вместе с тем, постепенно растворяясь и исчезая в пространстве.

На его месте, в то же мгновение появлялся Увлеченный.

Обычно, когда он появлялся, Наблюдатель исчезал, бывало наоборот.

Впрочем, нередко они появлялись вместе. В такие мгновенья Увлеченный был увлечен всем, что окружало его: красками, звуками, запахами. Каждый момент жизни для него был возможностью исследовать и открывать что-то новое. А Наблюдатель в это время, как обычно, наблюдал и ни во что не вмешивался.

Это была удивительная страна.

На этот раз Увлеченный стоял в одиночестве с блокнотом и карандашом в руках.

Весь мир вокруг Увлеченного наполнился исследованием и творчеством, растворив всю остальную Удивительную страну, где все появляется и исчезает.

В стремлении к творчеству и исследованиям, он мог погружаться в мир настолько глубоко, что забывал о времени, обязанностях и взаимодействии с другими существами. Иногда, он отрывался от реальности, поглощенный своими мыслями и идеями.

Так, одна за одной в его блокноте появлялись эти строки.

Между тем, Мопс, который сам по себе являлся загадкой этой удивительной страны, появлялся и исчезал по своему желанию. Он пробежал мимо Увлеченного, игриво похрюкал, и тут же исчез.

Внезапное появление и исчезновение собаки отвлекло Увлеченного от его увлечения, а спустя мгновение вновь появился Наблюдатель в компании с Гуляющим с Собакой Под Дождем, который к тому моменту успел весь промокнуть и замерзнуть.

Самое время возвращаться, сказал Гуляющий с Собакой Под Дождем Судье, возникающему на месте убиравшего в рюкзак блокнот и ручку Увлеченного.

Судья обладал ясным видением различия между правильным и неправильным, добром и злом. Он считал себя ответственным за оценку своих поступков и действий, а также за их последствия. Он стремился принимать решения, которые соответствовали его высоким моральным принципам.

Гуляющий с Собакой Под Дождем немного съёжился, то ли от холода, толи от мысли о том, что потратил время на какие-то записи, вместо игры со своим четвероногим другом.

Но Судья умел не только судить, он обладал способностью прощать и находить мир.

Особенно, когда Наблюдатель был где-то рядом. Он понимал, что никто не совершенен и что важно извлечь уроки из удач и ошибок, чтобы расти и развиваться.

Гуляющий с Собакой Под Дождем постоял еще немного и неспешно направился в сторону дома.

Время от времени он исчезал, становясь всеми теми необычными существами и местами, которые привлекали внимание и воображение.

Впереди весело семенил песик, он искал захватывающие ароматы и совсем не обращал внимания на холод и дождь.

Ничего необычного. Просто такая вот удивительная эта страна, где все появляется и исчезает..

Q.S., marginalia in somnis

– Verbum "ego" est vestigium in pulvere: videtur, sed non manet.

(Слово «я» – след в пыли: виден, но не сохраняется.)

Наблюдатель увидел, как Гуляющий исчез.

Он взял блокнот, чтобы записать это,

И сам исчез.

На его месте появился Увлечённый.

Он не заметил, как исчез мир.

Он записал строки —

И блокнот исчез.

Мопс пробежал мимо, исчез и не вернулся.

Судья появился в конце,

Но не вынес приговора,

Потому что было некого судить.

Но если ты идёшь под дождём с собакой – кто держит поводок? Кто идёт под дождём?

"Si dixeris: 'Ego' – iam errasti.

Si silueris – canis silentium mordet."

(Если ты скажешь: «Я» – ты уже ошибся.

Если промолчишь – собака укусит тишину.)

18.

Этот парадокс, явленный в простых и привычных для нас вещах, таких как деньги, власть или религия, подводит нас к мысли о том, что "конкретная абстракция" – это вовсе не оксюморон, а жизненно важный аспект человеческого существования.

Когда в ранние века человечество начало использовать ракушки или зерна в качестве первых форм денег, оно столкнулось с поразительным явлением: предметы, ранее бесполезные, обрели огромную силу, лишь потому что были наделены определённым смыслом. Абстрактное понятие стоимости, ранее не существовавшее в природе, вдруг получило физическую форму. Сначала это были ракушки, потом золото, а затем кусочки бумаги с изображениями великих деятелей. Мы придумали деньги как символы богатства, но со временем они стали иметь большую власть над нами, чем само богатство.

Этот процесс объективизации – превращение абстрактного в конкретное – кажется почти магическим. Но магия здесь не в самом акте, а в том, как люди продолжают верить в материальность этой абстракции.

Мы создаём правила и системы, возводим их на пьедестал и начинаем поклоняться им, забывая о том, что всё это – продукт нашего ума. Так абстракции обретают плоть, и то, что когда-то было лишь плодом воображения, начинает диктовать свои законы нашему миру.

Рассмотрим понятие власти. Власть не существует в вакууме; она абстрактна по своей сути, но её проявления, будь то в виде государственного аппарата, армии или системы правосудия, приобретают конкретную форму. Эта форма может быть столь материальной, что кажется неизбежной, словно природный закон. Власть становится зримой, ощутимой и, что более важно, признанной реальностью. Она проникает в наши жизни через законы, символы и ритуалы, превращая абстрактные понятия суверенитета и легитимности в конкретные действия и решения.

Религия – ещё один пример того, как абстракция становится конкретной. Вера в божественное, что само по себе является чистой абстракцией, материализуется в форме храмов, священных текстов и ритуалов. Мы окружены этими символами, и они начинают формировать нашу повседневную жизнь, создавая конкретные правила поведения, моральные нормы и культурные традиции. Для верующего человека абстракция Бога становится конкретной реальностью, в которую он погружается ежедневно.

Но, возможно, самый яркий пример конкретной абстракции – это само время. Время – это концепция, которую невозможно увидеть или потрогать. И всё же, мы создали часы, календари, таймеры, которые делают время "видимым". Мы измеряем его, планируем свою жизнь в соответствии с ним, строим своё будущее на его основе. Абстрактное понятие времени стало основой для целых систем и структур, без которых современная жизнь была бы невозможна. Оно управляет нами, направляет нас и ограничивает нас – как река, текущая в заданном русле, хотя её русло было вырыто нашим собственным разумом.

Всё это подводит нас к выводу, что абстракции – это не просто бесплотные идеи, существующие только в голове философов. Это силы, которые, пройдя через фильтр человеческого сознания, становятся плотью нашего мира. Они строят города и империи, создают законы и традиции, и в конечном итоге формируют то, что мы называем реальностью. Конкретная абстракция – это, по сути, наше признание того, что реальность, как мы её понимаем, есть не более чем объективация нашего коллективного сознания.

Но если абстракции так могущественны, стоит ли удивляться, что они иногда оборачиваются против нас? Мы создаём системы, которые нас же и порабощают, мы формируем понятия, которые начинают нас ограничивать. И тогда, возможно, единственный способ вернуть себе свободу – это вновь сделать абстракцию абстрактной, осознав, что её материальность – это всего лишь иллюзия, созданная нами самими.

Q.S., marginalia in somnis.

Abstrahere est dominari.

Комментируя данный фрагмент, невозможно не вспомнить римское понятие auctoritas – власть не декретная (imperium), но внутренняя, протоонтологическая, восходящая к акту признания, признания не столько логического, сколько экзистенциального. Она не навязывается, но пронизывает, не требует повиновения, но формирует саму возможность мысли.

Читатель, обладающий терпением инквизитора и сомнением аскета, уже постиг, что речь идёт не об эволюции символа, а о его muta potentia – скрытой, многоликой способности внедряться в сознание под видом истины.

В начале – granum, concha, signum: зерно, ракушка, знак. Потом – codex, exercitus, templum. Возникает порядок, вырастает конструкция. Но суть остаётся неизменной: мы не столько изобретаем форму, сколько ретроспективно убеждаем себя в её необходимой реальности. Это – post factum credulitas, вера, возникающая после рождения системы.

Ирония автора – subtilis, sardonica – проявляется в финальном повороте: чтобы освободиться от гнёта абстракции, не нужно разрушать её, достаточно вспомнить, что она – ludus mentis, игра ума. Но игра, где стерта граница между condicio и ontologia, между соглашением и бытием. Мы уже не различаем pactum и dogma.

––

Учитель сказал:

– Когда время идёт – ты бежишь. Когда деньги говорят – ты молчишь. Когда власть дышит – ты исчезаешь.

Ученик сказал:

– Но всё это – иллюзия, phantasma mentis!

Учитель взял чашу, наполнил её ветром, и протянул ученику.

– Выпей, – сказал он.

Ученик раскрыл уста, но ветер растворился в пустоте.

Ибо не всякая пустота позволяет жаждущему напиться,

и не всякий, кто понял притчу, проснулся.

19.

Двенадцать лет упорного труда и обучения в университете Бенареса. И вот, Амар, наконец получил диплом. Он был готов начать карьеру. Преданный ученик астрологии и хиромантии, посвятивший свою жизнь изучению этих древних искусств.

Амар направлялся домой, полный надежд и ожиданий, в мечтах о том, как станет придворным астрологом и советником у самого раджи.

По дороге он остановился под раскидистым баньяном, чтобы отдохнуть и перекусить.

Пока Амар наслаждался свежим воздухом и тишиной, внимание его привлекли следы на песке. Интерес разбудил профессиональный инстинкт, и он решил поупражняться в искусстве, предсказать судьбу человека, оставившего эти следы.

Однако, к собственному удивлению, не мог увидеть ничего. Он пытался сосредоточиться, но его ум оставался пустым. Заинтригованный, Амар решил пройти по следам и узнать, кто же их оставил.

Он пошел по тропинке, ведущей к реке. И, вскоре увидел человека, сидящего на берегу, со спокойным выражением лица.

Амар подошел к нему и поклонился. Молодой человек улыбнулся.

"Приветствую", – сказал он мягким голосом. "Что привело тебя сюда?"

Амар объяснил, что он астролог и хиромант, и что он пытался предсказать судьбу того, кто оставил следы на песке. Однако он не смог увидеть ничего, кроме пустоты.

Молодой человек кивнул и снова улыбнулся.

Амар был ошеломлен. Он не мог поверить, что перед ним сидит тот, чью судьбу он пытался предсказать.

"Но как?" – спросил он. "Как вы можете оставлять следы, но не иметь судьбы!?"

Молодой человек, сидящий на берегу реки, внимательно посмотрел на Амара, словно оценивая, насколько тот готов услышать ответ. Затем он медленно произнес, почти шепотом:

– А что ты понимаешь под судьбой, друг мой?

Амар растерялся. Он был готов говорить о линиях на ладонях, о звездах и планетах, которые формируют пути людей, но в этом спокойном взгляде было нечто, что заставило его задуматься глубже.

– Судьба – это то, что предначертано, – начал он осторожно. – Она отражена в линиях на наших руках, в движении звезд, она ведет нас по жизни, будто незримая нить.

Молодой человек кивнул, словно в знак согласия, но не торопился отвечать. Его взгляд странствовал по глади реки.

– Значит, ты веришь, что у каждого есть нить? – спросил он наконец, не отрывая взгляда от воды.

– Да, конечно. Даже самый малый и самый великий связаны этим узором, – сказал Амар.

Незнакомец посмотрел на него с доброй улыбкой.

– А если нить оборвана? Если ее не было с самого начала?

Амар вздрогнул.

– Это невозможно! Каждый рождается с судьбой. Все сущее следует своим путем.

Молодой человек мягко кивнул.

– А ты когда-нибудь задумывался, кто рисует этот путь? Кто держит нить?

Амар опешил. Здесь, под взглядом этого странного человека, его знания казались поверхностными.

– Это воля богов, – сказал он неуверенно.

– Или, возможно, твоя собственная, – ответил незнакомец, и в его словах не было ни спора, ни насмешки.

Амар замер.

– Но… – Амар попытался что-то возразить, но слова увязли у него в горле.

Молодой человек поднялся и взглянул на него с легкой грустью.

– Кто вы? – прошептал Амар, ощущая странную дрожь в руках.

– Тот, кого нельзя найти по звездам или линиям на ладонях, – ответил незнакомец.

С этими словами он повернулся и пошел вдоль реки, исчезая в тумане. Амар долго стоял, глядя вслед, а потом медленно опустился на песок, чувствуя, как его разум и сердце наполняются новыми вопросами, на которые он еще не знал ответов.

Q.S., marginalia in somnis

Сей фрагмент напоминает нам: не всё знание хранится в словах. Огонь – не всегда разрушение. Иногда он очищает от иллюзии смысла, которую мы принимаем за суть. Пепел текста, в таком случае, может оказаться более красноречивым, чем сам текст.

В одной из древних школ считалось, что истина – это то, что остаётся, когда исчезает объяснение. И, быть может, этот незнакомец у реки – не пророк, не мессия, а скрытая сноска в конце манускрипта, та, что указывает: дальнейшая интерпретация невозможна.

Так, ученик звёзд, встретил не карту, но пустоту, и в ней – источник. Тому, кто способен видеть между строк, не нужны пророчества. Ему достаточно тишины, в которой исчезает нужда в предсказании.

Aliquando codices ardent, ut discamus non in textum, sed inter lineas spectare.

(Иногда рукописи горят, чтобы мы научились смотреть не в текст, а между строк.)

20.

Он не знал ответов.

В сыром и промозглом Петербурге, где густой туман, клубясь над Невой, скрывал лица прохожих и проникал в самые потаенные уголки души, жил Петр Петрович. Еще молодой человек, он влачил жизнь, которая, как ему казалось, давно утратила всякий смысл.

Его глаза не видели ярких красок, а сердце оставалось холодным, как зимний ветер.

Когда-то Петр Петрович был полон надежд и мечтаний. Но череда неудач и разочарований постепенно отняла у него жизненные силы. Он словно погрузился в густой туман, где все было серым и безрадостным. Каждый день был похож на предыдущий, а будущее казалось беспросветным.

Петр чувствовал себя одиноким. Его семья, занятая своими делами, не замечала его душевных мучений. Друзья, когда-то близкие, отдалялись один за другим. И Петр все больше погружался в себя, словно в раковину, защищаясь от внешнего мира.

Его квартира была словно отражением его мира внутреннего: мрачная и неуютная.

Петр часто сидел у окна, глядя на пустую улицу. Проходили люди, проносились извозчики, ветер шевелил тусклые вывески на домах. Но он этого не видел. Его взгляд был обращен внутрь себя, в ту мрачную бездну, что разверзлась в его душе. "Какой смысл во всем этом?"

В его голове крутились мрачные мысли о смерти, о бессмысленности бытия. Ему казалось, что единственный выход из этого тупика – уйти из жизни.

Как-то раз Петр Петрович отправился на кладбище. Бродя среди могильных плит, он чувствовал странное умиротворение. Ему казалось, что здесь он наконец-то найдет покой.

Тем же вечером в этот мир отчаяния заглянул Иван Иванович, его старый приятель еще с гимназических времен. Они не виделись около года – дела, заботы… Увидев друга – бледного и изможденного, – Иван нахмурился.

– Петя, что с тобой?

Петр усмехнулся горько и как-то обреченно.

– Скажи, Иван, в чем смысл этой жизни? Мы живем, суетимся, надеемся, но в конце нас ждет лишь тьма.

Иван Иванович присел на стул и на мгновение замолчал.

– Ты слишком зациклился на мраке. Знаешь, я думаю, что страдание – это не наказание, а урок. Жизнь не требует, чтобы мы разгадали ее смысл. Она просто хочет, чтобы мы были частью ее потока.

Петр покачал головой.

– Красивые слова, Иван. Но как быть, если сил плыть по этому потоку больше нет?

Иван не стал спорить.

– Ты ведь помнишь, как мечтал увидеть Байкал?

Иван Иванович вынул из своего кармана конверт и положил его на стол. Петр взглянул на него с недоверием.

– Что это? – спросил он.

– Это билет в новую жизнь, Петя, – ответил Иван с мягкой улыбкой. – Завтра поезд уходит в Иркутск. А оттуда ты сможешь отправиться куда угодно. Впереди целый мир. Он ждет тебя.

Петр нахмурился, будто размышляя над словами друга, но ничего не сказал. В его голове крутились сомнения. Разве можно просто так все бросить? Его жизнь была пуста, но все же привычна. А здесь – неизвестность, новая реальность, которой он не мог представить.

– Иван, я даже не знаю, как это возможно, – наконец сказал он. – У меня нет сил… нет цели.

– Цель появится по пути, Петя, – перебил Иван. – Мы ведь не всегда знаем, зачем отправляемся в путь. Но дорога сама дает ответы.

Петр молчал. Иван встал, положил руку на плечо друга и посмотрел ему в глаза.

– Я хочу, чтобы ты поехал. Даже если сейчас тебе кажется, что ничего не изменится. Просто попробуй. Дай себе шанс.

Когда Иван ушел, Петр остался сидеть у окна с билетом в руках. Вечерний свет фонарей падал на его лицо, подчеркивая усталость, залегшую в чертах. Конверт был странно легким, но будто тянул его руки вниз. Что делать? Бросить все и уехать? Или остаться?

Почти всю ночь Петр провел без сна. Он стоял у окна, глядя, как редкие прохожие спешат по своим делам. Где-то вдалеке послышался шум проезжающего трамвая, который почему-то, внезапно напомнил ему юношеские годы. Сколько было надежд, сколько было мечтаний… Но куда это все исчезло?

Когда утро окрасило небо серо-розовым светом, Петр уже не сомневался. Он аккуратно сложил пару рубашек в небольшой чемодан, бросил туда книгу, которую давно хотел прочитать, и, словно отрезая себя от старой жизни, шагнул за порог.

Поезд тронулся.

Петербург остался позади. Его промозглые улицы и бесконечный туман растворялись в прошлом. Впереди был Байкал, степи внутренней Монголии, новые лица и новые истории. И, может быть, на этом пути Петр наконец-то найдет себя.

Q.S., marginalia in somnis

Порой знание – не свет, а груз.

Iter non incipit ex certitudine, sed ex fatiscere immobilitatis

А путь начинается не с уверенности, а с усталости от неподвижности.

Пётр не прозрел. Он просто устал не жить.

И в этом – великая перемена.

Вопрос «в чём смысл?» – ловушка, если ждать ответа прежде, чем начать движение.

Байкал, возможно, ничего не объяснит.

Но в звуке колёс, в холоде стекла, в незнакомом лице напротив – может быть то, чего нет в книгах:

молчаливое разрешение быть.

А значит – жить.

Non scivit responsa. Sed fecit gradum.

(Он не знал ответов. Но сделал шаг.)

21.

– Скажите, Василий Иванович, это же ведь целое искусство – управлять автомобилем? – Спросил Петр, не отрывая заинтересованного взгляда от блестящего, покрытого лаком форда, что явственно выделялся среди обыденных повозок, нагруженных всяким скарбом, и суровых боевых тачанок, беспорядочно раскиданных меж покосившихся сараев вдоль узкой, удушливо пыльной улицы.

Как правило, Василий Иванович ездил на "форде". Хотя у него был и "паккард".

– Не так уж и трудно, ежели подучиться немного, – ответил Чапаев. Его слова прозвучали загадочно.

Петр поднял брови. – Подучиться?

Чапаев улыбнулся и расправил усы: – Садись за руль, Петька, поехали.

Пыльная дорога, расстилавшаяся под тяжелыми колесами лощеного авто, извивалась, как ленточка, сплетенная искусным мастером. Вдоль обочин, освещённых золотистым светом закатного солнца, тянулись кривые заборы, низкие крыши домов и фигуры прохожих, с удивлением провожавших взглядом диковинный экипаж.

Сначала, среди гула мотора и шума улицы, Петр начал замечать свое дыхание. Звуки и образы вокруг становились все тише и как бы размытыми. Он начал ощущать свое тело, словно продолжением автомобиля, который переносил их из одной реальности в другую.

Сосредоточив внимание перед собой, Петр стал ощущать каждое движение, словно оно было движением его собственной судьбы. Чапаев, сидел рядом, погруженный во что-то и молча улыбался.

Так, незаметно они пересекли границу между внешним и внутренним миром, где дорога уже перестает быть линией на карте.

–Поддай газку, Петька, – неожиданно прервал молчание Чапаев.

– Газку?

– Педаль газа, это наши желания, амбиции и стремления, – продолжал Василий Иванович. – Они побуждают нас двигаться вперед, добиваться чего-то нового. Но важно помнить, что если не умеешь управлять ею, ты можешь потеряться в бесконечной гонке за удовлетворением своих желаний.

Они мчались по улицам провинциального городка, Петр вглядывался в дорогу, которая, казалось, бежала ему навстречу. Он чуть сильнее нажал на педаль газа, мотор отозвался гулким рычанием, будто соглашаясь с его порывом.

– Василий Иванович, а что, если мы потеряемся на этой дороге? – спросил он, глядя в окно на множество незнакомых перекрестков.

– Потеряться? Никогда, – ответил Чапаев, улыбаясь. – Руль в наших руках, значит, и мы всегда можем решить, куда повернуть.

– Руль? – спросил Петр.

– Руль, Петька, это ум и сердце. Именно они определяют направление. Держись за руль, чтобы не свернуть с пути, не уйти в сторону и не заблудиться в пустяках.

Петр держал руки на руле, ощущая, как от прикосновения к нему через пальцы в тело струится энергия. Автомобиль был ему чем-то непривычным, почти магическим, но он чувствовал – между ним и машиной уже возникла связь, как между всадником и лошадью.

Чапаев, глядя вдаль, чуть усмехнулся.

– Даже если дорога заведёт в самую глушь, ты всегда сможешь развернуться.

Подымая облака пыли, форд уверенно мчался вперед, теперь уже по проселочной дороге, оставив где-то позади перекрестки города.

Слова Чапаева казались высшей мудростью. Они пробуждали в Петре странное, непривычное чувство – словно от его выбора зависит не только путь, но и сама цель.

Сквозь лобовое стекло, Пётр видит своими глазами, нет предначертанной дороги, нет заранее заданного смысла! А если так, то кто, кроме него самого, сможет определить, куда двигаться и, главное, зачем? Когда-то, он воспринимал жизнь как нечто заданное извне, но оказывается,

– всё зависит от его собственного выбора.

Машина продолжала гудеть, унося их прочь из города, в поля, где воздух был чище, а дорога шире. Где-то вдалеке, у горизонта, показался одинокий дуб, величественный и неподвижный, как наблюдатель вечности.

Притормози у того дерева, – сказал Чапаев.

И что же такое тормоз? – тихо спросил Петр, не сводя глаз с извилистой дороги.

– Тормоз – это способность контролировать свои эмоции, переживания и реакции на дорогах внутреннего мира. Способность остановиться, подумать Если мы не научимся им управлять, то можем потерять контроль и впасть во внутренний хаос. – Тормоз, Петька, это… умение сказать себе «нет», когда страсти зовут вперёд, куда-то в бездну. Без тормоза ты слепо помчишься за мечтой, но разобьёшься об условную реальность.

Машина замедлила ход, словно подчёркивая смысл его слов. Подъехав к старому дубу, Петр уверенно затормозил, и автомобиль остановился в тени его густых ветвей.

– А что тогда этот дуб? – спросил он, вылезая из машины и вдохнув полной грудью свежий воздух.

Чапаев оглядел дерево, покачивая головой, и ответил:

– Дуб – это сила. Он всегда растёт медленно, но верно. Не спешит, но достигает высоты. Если бы наша жизнь была деревом, её корнями были бы ценности, стволом – наш характер, а ветвями – наши мечты.

Но сейчас, Петька, дуб – это просто дуб…

Они присели в траву у подножия могучего дерева. Чапаев стал раскуривать сигару.

В тот момент, Петр почувствовал: он не просто научился водить автомобиль. Он научился понимать дорогу.

Q.S., marginalia in somnis

В лабиринте жизни каждый поворот – не выбор, а откровение.

Машина движется, сознание возникает, как отражение в стекле.

Ты ищешь водителя – но находишь только дорогу.

И она, как сновидение, ведёт сама себя.

Volans gubernaculum – sed cuius manus? Руль в руках, но руки – чьи?

Тень кроны старого дуба укрыла их, а лёгкий ветерок нашептывал  песню времени.

22.

Чебурашка сидел на лавочке в тихом саду, устремив взгляд в крону старого дуба. Листья, колыхаемые легким ветерком, отбрасывали причудливые тени на вымощенную дорожку. Он чувствовал себя запутавшимся в лабиринте собственных мыслей.

– Почему я не могу просто быть? – прошептал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо еще.

Рядом с ним опустился пожилой крокодил с добрыми, мудрыми глазами.

– А что мешает тебе быть? – мягко спросил он.

Чебурашка пожал плечами.

– Не знаю. Мысли, наверное. Они крутятся в моей голове, как белки в колесе, и я не могу от них избавиться».

– Мысли – как облака, – улыбнулся крокодил. – Они постоянно меняются, то появляются, то исчезают. Они не являются нашей сущностью, а лишь отражением ее.

Мы привыкли воспринимать мысли как часть нашего «я», полагая, что мы мыслим, потому что мысли – это наш голос, наша интонация, наша искренняя реакция на мир. Мысль говорит с нами и через нас. Однако вопрос стоит глубже: кто говорит, когда мысль говорит?

И кто тот, кто воспринимает эти слова? Когда мы говорим: «Я думаю», неосознанно отождествляя себя с мыслью, не становится ли это просто очередной маской на сцене?

– Но они же определяют наши поступки, наши решения… – возразил Чебурашка.

– Да, это так, – согласился крокодил. – Мысль не приходит как нечто внешнее, которое можно просто наблюдать, – она поглощает нас, заставляя поверить, что это и есть мы. Она постоянно движется, ускользает от осознания, как свет, проходящий через призму. Мысль фрагментарна и непостоянна, ее образы вспыхивают, сменяя друг друга. Можно сказать, что это всего лишь «обманка», структурный элемент, играющий в бесконечную игру означающих и означаемых. Мысль, маскируясь под личность, становится фабрикой бесконечных симулякров, порождающих иллюзию единого, непрерывного «я».

В этом осознании таится одна из самых сокровенных тайн существования. Мысль создает образы, за которые мы цепляемся, полагая, что они и есть мы, забывая о том, что они лишь временные тени на экране сознания. И пока мы не способны заглянуть за эту театральную завесу, наше понимание себя остается фрагментированным, ограниченным рамками постоянно меняющихся масок.

Но это не значит, что мы должны быть их рабами. Ты можешь наблюдать за своими мыслями, как за облаками на небе. Ты можешь выбирать, какие из них допустить в свое сердце, а какие отпустить.

– Но как? – спросил Чебурашка, чувствуя себя все более сбитым с толку.

– Представь, что ты стоишь на берегу реки, – продолжил крокодил. – По течению плывут различные предметы: листья, ветки, кораблики. Некоторые из них цепляются за тебя. Но ты можешь просто наблюдать за этим потоком, не позволяя ничему нарушить твое внутреннее спокойствие.

Это восприятие может привести к интересному выводу, осознанию, что мысль – это не ты сам, а лишь один из многих потоков, текущих через сознание. Возможно, именно в этом осознании начинается свобода от автоматизма мышления. Если мы способны увидеть мысль как временное явление, как нечто, что приходит и уходит, то, может быть, мы сможем увидеть за потоком мыслей более глубокую суть нашего «я».

– А что, если я не хочу просто наблюдать? Если я хочу изменить этот поток?

– Ты и так его меняешь каждый раз, когда выбираешь, на какую мысль обратить внимание, – ответил крокодил. – Ты можешь направлять этот поток в нужное тебе русло, как садовник направляет ручей.

– Но как найти это нужное русло? – продолжал настаивать Чебурашка.

– Оно всегда внутри тебя, – улыбнулся крокодил. – Просто прислушайся.

Чебурашка снова замолчал. Слова крокодила звучали мудро, но в то же время казались слишком простыми.

– А что, если я боюсь ошибиться? – спросил он, наконец.

– Ошибки – это часть жизни, – ответил крокодил. – Не бойся их. Просто иди вперед, и все будет хорошо.

Чебурашка посмотрел на крокодила с благодарностью. Слова собеседника отзывались в его душе.

Он понял, что свобода заключается не в том, чтобы избавиться от всех мыслей, а в том, чтобы научиться управлять вниманием.

Они еще долго сидели на лавочке, разговаривая о жизни, о смысле бытия и о том, что такое счастье.

Q.S., marginalia in somnis

ad locum: "Quare non possum simpliciter esse?"

Чебурашка спросил:

– Почему я не могу просто быть?

Крокодил ответил:

– А кто мешает тебе?

Чебурашка сказал:

– Мысли. Они крутятся, как белки в колесе.

Крокодил усмехнулся:

– Если ты белка, крутись. Если колесо – катись. Но кто – смотрит?

Videre fluctus non est videre mare.

(Видеть волны – не значит видеть море.)

Глава III: Боль, как учитель без имени

23.

– Ой, Пух! – воскликнул Пятачок, едва успев затормозить.

– Привет, Пятачок, – лениво сказал Винни-Пух, отрывая взгляд от земли. – А ты куда это так спешишь?

Пятачок остановился, пытаясь отдышаться, и выпалил:

– Бегу… за счастьем!

– За счастьем? – удивился Пух, почесывая свой круглый живот. – А что это такое?

– Ну… – Пятачок замялся, поправляя свою шляпку. – Счастье – это когда тебе хорошо! Когда всё получается, и ты ничего не боишься!

– Ага, – протянул Пух, задумчиво качая головой. – А где оно, это счастье?

– Не знаю точно, – признался Пятачок, оглядываясь вокруг. – Но кто-то сказал, что оно где-то впереди. Вот я и побежал его искать!

Винни-Пух сел на пень, потирая подбородок.

– Хм… А ты уверен, что оно там, впереди? Может, счастье где-то поблизости? Может, оно прямо тут, где мы стоим?

– Нет-нет, Пух! – воскликнул Пятачок, энергично замахав лапками. – Если бы счастье было здесь, я бы его уже нашёл! Его точно нужно искать дальше. Нужно спешить, чтобы не опоздать!

Пух задумался на мгновение, а затем сказал:

– А если счастье – это не место, куда нужно бежать, а что-то, что всегда с нами?

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Пятачок.

– Счастье, кажется, всегда находится где-то "там", за пределами нас. В наших умах укоренилось представление, что счастье – это нечто внешнее, что мы можем достичь или обрести, если приложим достаточно усилий. Мы ищем его в материальных вещах, в статусе, в достижениях. Но всякий раз, когда мы достигаем одной цели, на её месте рождается новая. Мы словно собаки, гоняющиеся за собственным хвостом.

Пятачок остановился и задумался.

– Ты хочешь сказать, что я зря бегу?

– Ну, подумай сам, – проговорил Пух. – Наш ум всегда в движении. Мы меняем свои желания так же легко, как древний воин менял стойку в бою. Но в этом ли суть счастья? Может, мы просто заложники своего беспокойного ума?

Пятачок нахмурился ещё больше.

– Помнишь, Сова говорила о "бесконечной игре интерпретаций"? – продолжил Пух. – Каждый новый смысл рождает ещё один.

Он обвёл взглядом поляну, затем посмотрел на Пятачка.

– Вот сейчас мы с тобой стоим тут, разговариваем. Нам хорошо?

– Хорошо, – согласился Пятачок.

– Ну вот. Может, счастье – это когда тебе уже хорошо, просто потому, что ты есть?

Пятачок посмотрел на Пуха, потом на небо, потом снова на Пуха.

– Получается, счастье… прямо здесь?

– Может быть, – кивнул Пух. – Иногда, когда ты перестаёшь его искать и просто наслаждаешься тем, что уже есть, ты понимаешь, что оно всегда было с тобой.

Пятачок огляделся вокруг, потом вздохнул и сел рядом с Винни-Пухом на пень.

– Знаешь, Пух, – наконец произнёс он, – кажется, я понимаю, о чём ты. Может, не стоит так мчаться вперёд, а лучше просто остановиться и оглянуться.

– Именно! – обрадовался Винни-Пух. – А теперь, раз мы оба такие счастливые, пойдём к Кролику. Вдруг у него найдётся немного мёда или сгущённого молока?

Q.S., marginalia in somnis

Inter quaestionibus "quo currere" et "quo spectare" nullum est discrimen.

Пятачок спрашивает, куда бежать, Пух – куда смотреть.

Вопрос: в чём разница?

Когда Пятачок спрашивает, куда бежать, он исходит из того, что движение должно привести его к какой-то цели, которая будет воплощением счастья, полноты бытия. Он делит существование на два этапа: бегство и достижение. Это вопрос не о процессе, а о конце пути.

Но Пух, не видя цели в столь явном виде, обращает внимание на сам процесс, на то, куда смотрят глаза, на то, где на самом деле мы находимся в данный момент. В этом вопросе – не поиск точного направления, а открытие самого пространства, самого взгляда, который не фиксирует, не удерживает, но открывает новое измерение.

Однако, что если Пятачок и Пух на самом деле говорят об одном и том же? Пятачок спрашивает о движении, а Пух говорит о направлении взгляда, но оба идут по одной и той же дорожке. Разница исчезает, когда мы понимаем, что бежать и смотреть – это два аспекта одного потока, разница исчезает, потому что оба акта – бежать и смотреть – пронизывают собой одно и то же пространство сознания.

Да, ты прав, есть в этом некоторая простота, но она скрывает более глубокую истину, как дзенский камень в море.

И, подхватив Пятачка под лапку, Винни-Пух медленно направился по тропинке, не спеша, наслаждаясь моментом.

24.

В этот самый момент, в одной далекой-далекой Вселенной, где временные потоки переплетались, создавая паутину возможностей, в одной из сверкающих звёздных пустот встретились Эларион и Зирафир – два Хронозорца, обменявшиеся взглядами, наполненными вечной мудростью. Они обладали способностью переноситься в прошлое и будущее, раскрывая тайны времён.

В этот самый момент Лилия оглядывалась на свою жизнь, витая в мире воспоминаний среди старых фотографий из пожелтевшего альбома. Когда-то молодая и амбициозная, она всегда откладывала свои личные отношения, полагая, что «лучшее впереди».

Она строила карьеру, мечтала, ставила цели, но годы проходили, как песок сквозь пальцы, оставляя в сердце пустоту неосуществлённых возможностей.

На пике своей карьеры Лилия встретила Ника – человека, который зажигал в ней сердце, но, увлечённая работой, она предпочла отложить любовь на потом, убеждённая, что время для личного счастья придёт позже, когда все амбициозные планы будут выполнены.

Лилия стала успешной в своём деле. Однако сейчас она ощутила, что светлое будущее не заменит настоящего тепла, здесь, оказавшись в одиночестве перед фотографиями Ника, который давно ушёл в какую-то другую жизнь.

На этих снимках оживали моменты смеха, радости, надежд. Вспоминая тот миг, когда их глаза встретились в первый раз, Лилия почувствовала, что упущенные возможности нависли невидимой тенью над её прошлым. Она пожалела, что не рискнула, что не дала шанс своим чувствам…

В этот самый момент Эларион, раскрыв свои крылья времени, заговорил:

– Великие повороты людских судеб волнуют меня, Зирафир. Эта ошибка часто называется «эффект отложенной жизни». Люди склонны воспринимать свою жизнь как непрерывный процесс, полагая, что все важные события ещё впереди. Эта иллюзия диктует людской взгляд на прошлое, настоящее и будущее.

Зирафир, плавно паря среди звёздных огней, ответил:

– В каждом моменте времени – своя истина. Мы видим историю не как прямую линию, а как бесконечное переплетение волн. У людей же есть привычка откладывать счастье на потом, не замечая, что настоящая жизнь происходит лишь здесь и сейчас. Эларион, мы могли бы вмешаться в её судьбу, но, может быть, для неё важнее осознание, а не изменение прошлого?

В тот самый момент Лилия встала, закрыла альбом и распахнула окно, впуская в дом свежий воздух…

В этот самый момент, когда Лилия начинала писать новую главу своей жизни, Эларион и Зирафир продолжали путешествовать сквозь галактики. Их разговор о времени становился частью узора Вселенной, на котором каждый момент приобретал значение, каждый мазок времени становился уникальным и важным не в перспективе, а в самой реальности.

В своем будущем Лилия начнет следовать своему сердцу. Она встретит Александра – человека, с которым почувствует себя живой и любимой. Вместе они станут создавать моменты, которые будут для них важнее всех прежних сожалений. Теперь они знают, что любовь, как и время, непредсказуема, и её нельзя оставлять на потом.

Q.S., marginalia in somnis

Суть не во времени, но во взгляде.

Эларион сказал:

– Люди живут так, будто жизнь – это черновик, а любовь можно переписать.

Зирафир ответил:

– Но чернила уже впитались в ткань реальности.

В тот же момент Лилия закрыла альбом и открыла окно.

Хронозорцы – не более чем образы мысли в сердце женщины, в трещинах старых фотографий, в утреннем ветре.

Лилия верила, что будущее будет светлее. Но будущее никогда не приходит, приходит лишь это дыхание, сейчас.

Время появляется с мыслью.

Хронозорцы не живут в галактиках – они живут в уме.

Пока ты вспоминаешь – ты их создаёшь.

Когда ты не смотришь – они исчезают.

Лилия открыла окно не в комнату…

Tempus non fluit – tu per illud transis. (Время не идёт – это ты проходишь сквозь него.)

25.

– Вопрос о том, что такое время, всегда волновал философов. Августин Блаженный говорил, что время существует только в сознании человека, потому что прошлое – это воспоминание, будущее – ожидание, а настоящее – лишь мгновение.

Альберт Эйнштейн показал, что время может быть относительным, изменяясь в зависимости от скорости движения и гравитации, что открыло новую перспективу на его природу.

Осознание конечности времени заставляет людей задумываться о смысле жизни. Мы придаём времени значение, исходя из своих ценностей, и стремимся прожить его с пользой. Такие размышления вдохновляют на создание произведений искусства, научных открытий и развитие общества.—

В уютной аудитории университета за окном медленно сгущались зимние сумерки. Профессор, седовласый человек с мягким голосом и добрыми глазами, обвёл взглядом своих студентов и продолжил:

– Друзья мои, сегодня, как вы, должно быть, догадались, мы поговорим о времени – самом удивительном и, возможно, самом загадочном явлении в нашей жизни.

Время – это не просто часы, которые тикают на стене, или дни, сменяющие друг друга. Это нечто большее. Оно пронизывает нашу жизнь, определяет её ритм и заставляет задумываться о главном.

Восприятие времени – это то, как человек понимает и ощущает течение времени. Этот процесс включает в себя несколько уровней: чувствование времени, его осмысление и понимание смысла времени. Давайте разберём их по порядку.

Профессор ненадолго замолчал, позволяя студентам прочувствовать его слова, а затем продолжил:

– Чувственное восприятие времени.

Это самый простой уровень, на котором человек замечает время через свои органы чувств. Например, смена дня и ночи, тиканье часов или движение облаков в небе. Мы видим и чувствуем эти изменения, понимая, что время идёт. Однако восприятие через органы чувств ограничено, так как оно зависит от наших физических возможностей. Например, человек не может заметить сверхбыстрые или сверхмедленные изменения, которые происходят в мире.

Он сделал шаг к доске и нарисовал горизонтальную линию.

– Но время – это не только то, что мы видим и слышим. Есть ещё и интуитивное восприятие, – продолжал он, постукивая мелом по доске.

Интуитивное восприятие времени.

Это более глубокое чувство времени, которое связано с внутренним восприятием. Мы можем ощущать, что время "течёт" быстрее или медленнее в зависимости от нашего настроения или ситуации. Например, когда мы весело проводим время, кажется, что оно летит, а в ожидании чего-то важного тянется медленно. Интуитивное восприятие помогает нам не только замечать время, но и чувствовать его течение как часть нашей жизни.

Время кажется нам гибким.

Это – внутренняя работа нашего разума.

В аудитории зашуршали тетради. Студенты записывали слова профессора, а он тем временем снова улыбнулся и провёл линию на доске вертикально.

– Логическое понимание времени, – он подчеркнул слово "логическое", – связано с нашим мышлением.

Мы понимаем, что у событий есть порядок: что-то произошло раньше, что-то позже, а что-то происходит сейчас.

Например, вы знаете, что вчера было практическое занятие, сегодня – лекция, а завтра – контрольная. Это умение видеть последовательность событий позволяет нам строить планы и анализировать прошлое.

Профессор отложил мел, сложил руки за спиной и прошёлся по аудитории.

– Но самое интересное – это смысл времени.

Это самый сложный уровень. Здесь мы начинаем не только замечать и думать о времени, но и придавать ему значение. Например, мы можем говорить, что "это важный момент в истории" или "это было лучшее время в моей жизни". Мы используем слова и выражения, чтобы делиться своим пониманием времени с другими людьми, и это делает время чем-то общим для всех.

– А память? – неожиданно спросила девушка с первого ряда.

Профессор остановился, словно ожидая этот вопрос.

– Отличный вопрос, – сказал он.

Память играет ключевую роль в том, как мы воспринимаем время. Благодаря памяти мы можем вспоминать прошлые события, сравнивать их с настоящим и строить планы на будущее.

Память, как бы, соединяет прошлое, настоящее и будущее в единое целое.

Таким образом, восприятие времени – это сложный процесс, который начинается с простого замечания изменений вокруг нас и заканчивается глубоким осмыслением времени как части нашей жизни.

В аудитории повисла тишина. Профессор сделал глубокий вдох.

– Поэтому, мои дорогие друзья, время в нашем сознании – это нечто большее, чем просто последовательность секунд. Это наша способность связывать прошлое с настоящим и направлять себя в будущее.

Профессор повернулся к окну, за которым серый зимний день начал уступать место первому проблеску солнца. Аудитория замерла, словно стараясь уловить мысль, прежде чем та ускользнет, как песок.

И в этом мгновении, наполненном молчаливым трепетом, время действительно остановилось.

В тот самый момент Эларион и Зирафир – два Хронозорца, обменявшись взглядами, наполненными вечной мудростью, продолжили свой путь сквозь звездные пустоты.

Они были воплощением самой идеи времени, частью сознания, которое стремилось постичь бесконечность.

– Зирафир, – задумчиво произнёс Эларион, его крылья мягко мерцали в такт пульсациям далёкого квазара. – И всё же, людская попытка осознать время, понять его природу – это не просто познание. Это их способ связать себя с чем-то большим. Даже если это "большее" рождается в их же сознании.

– Эларион, – ответил Зирафир, его голос напоминал эхо далёкого пульсара, – если мы признаем, что вне сознания времени не существует, значит, и наше существование – не больше чем часть той Вселенной, что рождается в умах тех, кто о ней в этот момент думает.

Зирафир, паря над светящейся туманностью, едва заметно улыбнулся.

– Мы – тени их мыслей, отражения их стремлений понять мир, – произнёс он.

И в этой, едва заметной, улыбке скрывалась целая реальность – не то, что находится «вне», а то, что появляется «внутри». А значит, каждый миг, каждый взмах их временных крыльев становился живым свидетельством того, что сознание творит миры, даже такие далёкие и сияющие, как их далекая-далекая Вселенная.

Q.S., marginalia in somnis

(Quaestio subtilis, marginalia in somnis)

Тонкий вопрос, на полях сна.

––

Non est tempus extra conscientiam – sed conscientia ipsa tempus est

(Вне сознания нет времени – но само сознание и есть время.)

––

Et dixit Zrafr ad larinem:

Si tempus non fluit nisi per nos, tunc qui sumus nos, nisi fluvius ipse?

(И сказал Зирафир Элариону: «Если время течёт только через нас, то кто же мы, если не само течение?»).

Et respondit lari:

Somniamus ordinem, et ex hoc ordo nascitur.

И ответил Эларион: «Мы сновидим порядок – и потому порядок рождается».

––

Glossa:

Этот текст выстраивает тонкую метафизическую конструкцию, где время предстает не как внешняя реальность, а как феномен, коренящийся в восприятии – как сновидение, существующее постольку, поскольку его кто-то видит. Здесь высказывается идея: время – не объективная ткань мироздания, а продукт интерпретации, кристалл, вырастающий в зеркале ума.

Хронозорцы Эларион и Зирафир – не просто персонажи, а аллегории саморефлексирующего сознания, стремящегося осознать пределы восприятия. Их полёт сквозь галактики – метафора движения мысли, попытки разложить линейную иллюзию времени на созвездия смыслов. Их присутствие – это «marginalia in somnis», записи на полях сна, отблеск внутреннего наблюдателя.

Линия, разделяющая субъективное и объективное, оказывается вымышленной, ведь если время не существует вне переживающего субъекта, то и любые космогонии – лишь эхо вопроса «что есть сейчас?». А если вся Вселенная лишь ответ на этот вопрос, заданный кем-то когда-то во сне, то смысл времени – в том, что оно каждый раз рождается заново, когда кто-то вглядывается в мгновение.

В этом истина: non est tempus extra conscientiam – sed conscientia ipsa tempus est.

(Вне сознания нет времени – но само сознание и есть время.)

26.

«Письмо счастья».

Смотри, дорогой друг, этот мир – как великий супермаркет событий и впечатлений. Все бегут, словно на распродажу, стараясь успеть набросать в корзину как можно больше товаров.

И что мы видим? За редким исключением, лица утыкаются в телефоны, поспешные шаги, как у стаи голодных волков, и только звуковая дорожка из бип-бип-бип и гудков на фоне этой безумной суеты.

И тут приходишь ты, с этой идеей, что, может быть, стоит выпрямиться, отпустить это бегство и просто… быть. Вот так, словно тебе надоела та гонка за временем, которое ускользает из рук, как вода.

Так что мы делаем? Сначала выпрямляем спину, словно встречаем старого друга, который долго скрывался от нас.

И чего мы добиваемся? Прямо сейчас, с этой прямой спиной, мы видим, как мир вдруг меняется. Внутри нас мчится какой-то человек в спешке, но мы не впадаем в панику, потому что, оказывается, у нас есть выбор. Мы можем просто стоять здесь и наблюдать.

Ты видишь, как куда-то торопятся все, а ты стоишь и смотришь на закат. Ты видишь те оттенки оранжевого, которые раньше ускользали от взгляда, потому что ты всегда был в движении.

Ты встречаешь старого приятеля и понимаешь, что давно уже не проводил с ним время в разговорах. Раньше всегда куда-то спешил, а сейчас ты можешь просто слушать и наслаждаться моментом.

Вот оно, дорогой друг, просто быть с прямой спиной. Вся эта суета оказывается ненужной, и жизнь начинает показывать тебе свои яркие краски.

Посмотри на этот мир глазами художника, который видит красоту в каждой мелочи. Посмотри и скажи:

Не торопитесь, мои друзья. Выпрямитесь, расслабьтесь и просто будьте…

Glossa marginalia in somnis

Q.S. annotavit

1. Supermercatus vitae

Мир – супермаркет, где все торопятся за впечатлениями.

Q.S.: «В царстве иллюзий каждый товар – не вещь, но проекция желания. Лишь тот, кто не покупает, узнаёт цену.»

2. Recta spina, erectus spiritus

Мы выпрямляем спину, и мир меняется.

Q.S.: «Когда осанка тела совпадает с осанкой духа, время перестаёт течь, и ты становишься местом, где оно смотрит само на себя.»

3. Festinatio generalis

Все бегут. Мы – стоим.

Q.S.: «Покой – это не отсутствие движения, а отказ участвовать в панике.»

4. Oculi pictoris

Посмотри на мир глазами художника.

Q.S.: «Не рисуй картину – будь холстом. Пейзаж не снаружи, а в промежутке между мыслями.»

5. Simplex esse

Просто быть…

Q.S.: «Самое трудное – не делать, не знать, не становиться. Самое трудное – не прятаться от простого существования.»

6. Ultima linea

Однажды ученик спросил мастера:

– Учитель, где есть счастье? Я искал его в победах и поражениях, в любви и одиночестве, в ясности мысли и забвении. Всё приходило и всё исчезало.

Мастер налил чай. Пар медленно поднимался из чаши, исчезая в утреннем воздухе.

– Видишь? – сказал он. – Чай – уже не чай, но ещё не пар. В этом промежутке, не до, не после – там счастье.

27.

Каждое утро – как рождение. Мир подаётся нам заново: свет сквозь шторы, тяжесть тела, мысли, плывущие из сна. Момент пробуждения – это момент истины, когда сознание снова включается, и человек, словно актёр, снова входит в роль – и в тоже мгновенье забывает, что это роль.

И вот он встаёт, и игра начинается. Но в какие игры?

Они редко чудесны. Не потому, что человек не способен на чудо, а потому, что он слишком легко попадает в ловушки повторения, страха, спешки, сравнения, тревожного планирования, самоуничижения или агрессии. Он просыпается – и сразу проверяет новости, почту, список дел. Он просыпается – и уже внутри нарратива: «Я должен», «Я не успеваю», «Опять это».

И в этом есть парадокс: человеческий мозг – один из самых сложных и изящных механизмов во Вселенной. Миллиарды нейронов, связи, память, воображение, рефлексия, способность чувствовать, понимать, прощать, творить. Но он брошен на службу самым заурядным мыслям. Устройство, способное созерцать бесконечность, тратит ресурс на то, чтобы вспомнить, кому он должен ответить в мессенджере.

Как будто квантовый компьютер используют для подсчёта сдачи в киоске.

И тем не менее, сам факт, что человек замечает это – уже шанс. Сознание может выйти из автомата. Утро – всегда граница. И если хотя бы один раз, проснувшись, человек спросит себя: «Что за игра началась?» – он уже не полностью в плену. Он – на пороге. Он может выбрать другую ноту, другой ритм.

Человек каждое утро получает не просто день, а возможность. Вопрос в том, использует ли он её, или сразу сдаёт свои карты привычке.

Согласен – «сдаёт свои карты» звучит слишком игорно и слегка сбивает с философского тона.

Ниже приведены несколько альтернатив – в духе внимательного эссеиста.

Человек каждое утро получает не просто день, а возможность. Вопрос в том, использует ли он её, или…

…снова натягивает на себя поношенный костюм вчерашнего дня.

(Образно и метко).

…или вновь вступает в одну и ту же реку, притворяясь, что не замечает течения.

(Поэтично и чуть отстранённо).

…или, не разглядев двери, снова идёт по кругу – по знакомой траектории внутреннего автомата.

(С философским оттенком).

…или просто нажимает кнопку повтора.

(Минималистично и точно).

…или же, открыв глаза, продолжает видеть все тот же сон, не заметив пробуждения.

(С метафорой пробуждения).

… или сдаёт ключ от собственного дня привычке.

(С оттенком внутренней свободы).

…или, как Сизиф, катит вчерашний камень по утреннему склону.

(Чуть мифологично).

…или снова уступает шаг тому, кто жил в нём вчера.

(С настроением тихого вызова).

Или, все же, сохраним оттенок игрового образа, но сделаем его благороднее? Тогда так:

…или выходит на сцену с той же ролью, забыв, что он автор пьесы.

Если, вдруг, захочется совместить образ "возможности" с благородством и осознанием, можно сделать более собранную, почти афористичную формулировку:

Человек каждое утро получает не просто день, а право – быть тем, кто выбирает.

Вопрос лишь в том, вспомнит ли он об этом… или снова прочтёт чужой сценарий как свой собственный.

Q.S., marginalia in somnis

(глоссы на полях фрагмента «Commentaria de Lucida Hora», манускрипт утра, fol. XI)

Каждое утро – как рождение. Мир подаётся нам заново…"

Nota prima (de re aurorae)

Здесь не речь о биологическом времени суток, но о феномене начала.

В схоластике Йенского цикла (cf. Speculum Matutinae, XIII c.) утро считалось не частью дня, но состоянием ума.

Ибо человек рождается телом один раз, а вниманием – каждое утро.

––

…человек, словно актёр, снова входит в роль – и в то же мгновенье забывает, что это роль."

Nota dramatica

Не ошибка – условие.

В трактате De Theatro Mundi (ложно приписываемом Боэцию) утверждается:

"Illusio est pars ludendi, sed oblivio fit captivitas."

(«Иллюзия – часть игры, но забвение становится пленом»).

––

Он просыпается – и уже внутри нарратива…"

Scholia: de Narrativis Matutinis

Говорят, Бодхидхарма сидел девять лет перед стеной, чтобы не услышать первое утреннее "я должен".

Когда ученик спросил: «Зачем ты молчишь перед тем, как начать день?», он ответил:

«Чтобы день не начал меня».

(Ex Mumonkan, apocryphum; versio ambigua..)

––

Как будто квантовый компьютер используют для подсчёта сдачи в киоске."

Anekdota Mechanica

См. анекдот о монастырском калькуляторе, который использовали как пресс для просфор.

Монах, заметив несоответствие, сказал: «Устройство-то – небесное, но цели земные».

Другой ответил: «Значит, исправим не устройство, а цели».

––

Сознание может выйти из автомата."

Nota liberationis

Согласно трактату Liber Voluntatis in Somno, осознанный выбор возникает не из знания, а из «паузирования».

Тот, кто может остановиться – уже начал выходить.

––

Человек каждое утро получает не просто день, а возможность…"

Glossula finalis: De Iure Silentii

Возможно, самый точный перевод слова «возможность» – это «тишина до первого слова».

Тот, кто не спешит произнести «я», даёт себе шанс вспомнить:

он может сказать иначе. Или вовсе – помолчать.

––

Koan Matutinus

Ученик спросил:

– Кто просыпается раньше – тело или ум?

Мастер сказал:

– Если ты спрашиваешь, – ни то, ни другое.

––

Ученик сказал:

– Учитель, я поставил будильник на пять утра, чтобы успеть к себе.

Мастер ответил:

– А на сколько ты поставил пробуждение?

––

Ученик сказал:

– Как стать новым утром, если я каждый день всё тот же?

Мастер ответил:

– Встань до того, как проснётся тот, кто вчера ложился.

28.

Бесконечная игра

Серый январский вечер лениво опустился на туманные просторы, укрывая всё вокруг мягкой дымкой. Вечный лес, где обитали наши друзья, будто застыл, приготовившись слушать их неторопливую беседу. Огонь в камине потрескивал так, словно сам пытался подбросить дров в разговор.

Пух, задумчиво нахмурившись, сидел у стола, опершись локтями на тёплую деревянную поверхность. Перед ним стояла Сова:

– Бесконечная игра интерпретаций, – сказала она, подняв указательный палец в жесте, который, казалось, обязывал слушать внимательно.

– Бесконечная? – переспросил Пух, изогнув бровь. – Но, разве всё не должно когда-нибудь кончаться?

Сова улыбнулась, почти снисходительно, но не без доброты.

– Ах, Пух, мой дорогой, ты рассуждаешь как любой практичный медведь. Но смысл – он не живёт в вещах, он живёт в том, как мы на них смотрим. И потому каждое новое значение порождает ещё одно, и так до бесконечности.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату робко вошёл Пятачок, укутанный в тёплый шарф.

– Я что-то пропустил? – спросил он, глядя то на Пуха, то на Сову.

– Мы говорим о смысле, – ответил Пух. – И, кажется, он никогда не заканчивается.

– Как интересно, – пробормотал Пятачок, присаживаясь рядом.

Сова, словно почувствовав сценический момент, продолжила:

– Представьте, друзья, вы находите странный камень в лесу. Вы думаете: "Этот камень красивый". Но затем вы замечаете, что он напоминает лицо. Теперь камень – это уже не просто камень, а портрет кого-то, возможно, даже кого-то знакомого. А затем вы спрашиваете себя: "Кто же это? И что он хотел бы сказать мне?"

– Но… он ведь просто камень, – вставил Пух.

– Верно, – согласилась Сова. – Но как только ты увидел в нём лицо, он перестал быть просто камнем. Это уже нечто большее.

Пятачок кивнул, но взгляд его был полон сомнений.

– Но разве не бывает, что смысл один? Например, если яблоко упало с дерева, значит, оно упало. Всё просто.

– Ах, мой дорогой Пятачок, – вздохнула Сова, – ты прав, но только отчасти. Для одного яблоко – это просто упавший плод. Для другого – напоминание о его детстве. А для третьего – знак того, что пора собирать урожай. Каждая история, каждый взгляд добавляют новый слой смысла.

Пух нахмурился ещё сильнее.

– Получается, что смыслы бесконечно множатся? Как мёд, который никогда не кончается?

Сова кивнула с лёгкой улыбкой.

– Именно так. Только этот мёд – пища не для тела, а для ума.

Пятачок, казалось, обдумывал сказанное, а затем робко спросил:

– Но зачем? Почему мы просто не принимаем вещи такими, какие они есть?

Сова повернулась к нему, её взгляд был мягок, но глубок.

– Потому что, дорогой мой, мы ищем смысл не потому что он всегда есть, а потому что именно поиск делает жизнь интересной. Каждый из нас хочет понять больше, чем видно на первый взгляд.

Пух тяжело вздохнул и посмотрел на пламя.

– А я всё же думаю… возможно, смысл в том, чтобы понять, что он бесконечен?

Сова кивнула с лёгкой улыбкой.

– Мудрые слова, мой дорогой Пух. Теперь, думаю, настало время чая.

И все трое, оставив философские размышления, устроились у камина, где тепло, треск дров и аромат свежего чая.

Q.S., marginalia in somnis

(Quaesitum Somniorum, глоссы на полях сна)

Некоторые тексты пишутся наяву, но читаются только во сне. Это один из них. Каждая реплика – как отпечаток в мягком воске сновидения. Пух, Пятачок, Сова – не персонажи, но эманации трёх направлений ума:

– наивного реализма (res cadit, ergo est),

– феноменологической рефлексии (quid appareat),

– герменевтической трансценденции (quid significet).

Во сне, где действуют эти фигуры, каждая мысль не утверждение, а вопрос, и каждое утверждение – след другого, более глубокого вопроса. Это не утрата смысла, но его безграничное рассеивание, как свет луны в тумане.

Мы не ищем истину потому, что она заранее определена; мы ищем, потому что сам акт поиска создаёт метафизическую архитектуру мира.

––

Finis? Non est. – Quaesitum manet.

Конец? Его нет. Вопрос остаётся.

29.

В те времена, когда даже дыхание ветра казалось наполненным духом традиций, в маленькой японской деревне жил мастер чайной церемонии по имени Кейтаро. Его умение заваривать чай считалось не просто искусством, но выражением самой сущности дзен. Люди со всех концов провинции приходили в его скромный чайный домик, чтобы ощутить покой и ясность, которые приносили его церемонии.

Однажды в деревню явился бродячий ронин, мужчина с грозным взглядом и изрядно потрепанным хаори. Его звали Нинрю, и за ним тянулся след историй о многочисленных поединках и внезапной, безжалостной смерти, которую он нес с собой. Узнав о славе Кейтаро, он, словно внезапный порыв ветра, ворвался в чайный домик мастера.

– Ты славишься своим мастерством, – сказал он, глядя на Кейтаро с пренебрежением. – Но что такое чай перед искусством меча? Завтра на рассвете я жду тебя у старого дуба за деревней. Покажи мне, что ты достоин уважения.

Кейтаро, смиренно опустил взгляд, но, будучи по происхождению самураем, не мог отказаться.

Вздохнув, он принял вызов.

Когда ронин ушел, мастер чайной церемонии обратился к своему старому другу Такао, мастеру меча, который однажды покинул дворец самого даймё, чтобы найти покой в уединении. Услышав историю, Такао задумчиво провел пальцами по цубе своего меча.

– Кейтаро, ты никогда не держал оружия в руках, и шансов выжить у тебя почти нет, – сказал он, не щадя правды. – Но есть способ встретить смерть.

Кейтаро внимательно слушал.

– Вспомни чайную церемонию, – начал Такао. – Каждый ее элемент. С какой грацией ты берешь чайную ложечку, как аккуратно насыпаешь порошок в чашу. Вспомни, как ты наливаешь кипяток, не пролив ни капли, и как ты перемешиваешь чай, будто смешиваешь само время с вечностью. Уходя завтра на дуэль, представь, что ты не сражаешься с мечником. Представь, что ты снова готовишь чай.

Такао встал, взял в руки меч и показал, как его держать.

– Подними его над головой, как будто ты держишь чайный черпак. Сделай вдох, словно собираешься налить кипяток в чашу. А затем, если потребуется, нанеси удар, так же уверенно, как ты накладываешь последнюю порцию чая. Пусть твоя рука будет такой же твердой и спокойной.

На следующее утро Кейтаро пришел к старому дубу. Лес был окутан туманом, словно сама природа скрывала исход дуэли. Ронин ждал его.

Когда Кейтаро встал напротив него, он поднял меч, как учил его друг. В этот момент его лицо стало совершенно бесстрастным. Он смотрел на ронина, как на пустую чашу, которую нужно заполнить покоем. Каждый его жест был размерен и гармоничен.

Ронин почувствовал, как нечто странное закралось в его сердце. Он видел перед собой не мастера чайной церемонии, но человека, чье спокойствие выходило за пределы человеческого. Это было спокойствие человека, который познал гармонию мира и не боялся смерти.

Фехтовальщик отступил на шаг, затем опустил меч.

– Я ошибся, – сказал он с поклоном. – Вы действительно мастер, но не чая и не меча. Вы мастер духа. Прощайте.

И, не сказав больше ни слова, он растворился в тумане.

Кейтаро опустил меч, почувствовав, как его руки дрожат. Но он знал, что победил. Победил не ронина, но самого себя.

Q.S., Glossa marginalis ad fabulam Keitar

Ex Codice Translucido, fol. LXVIII

На тропе без следов —

двое остановились.

Один держал меч,

другой – ничего.

Оба остались целы.

30.

Где-то на заснеженных просторах Севера, в небольшом поселке, затерявшемся среди сосновых лесов, на свет появился мальчик. Назовем его Артуром – именем крепким, как северный ветер. Ведь жизнь отнюдь не была к нему ласкова.

Раннее детство Артура было окрашено трагедией. Его отец, человек простой, но горячий, был зарезан в пьяной драке, когда мальчику едва исполнилось пять. Мать, оставшись одна, нашла утешение в бутылке. Вскоре она, потеряв контроль над собой и над жизнью, была лишена права воспитывать сына. Артур оказался в детском доме – месте, где добродетель редко находила пристанище.

Детский дом, в который попал мальчик, не походил на приюты из благородных романов. Вместо заботы и обучения здесь были труд и выживание. Директор, человек грубый и предприимчивый, использовал своих подопечных как рабочую силу. В руки Артура вложили лопату, не игрушечную, а тяжелую и холодную. "Копай, мальчик, – сказал директор. – Жизнь не ждет". И Артур копал: землю, фундаменты, ямы.

Его детство кануло в забвение под тяжестью непосильного труда.

Мечта мальчика была проста: он хотел стать взрослым. А еще он мечтал об армии. Детский дом, с его скудным питанием и постоянной работой, казался Артуру тюрьмой, из которой он надеялся вырваться туда где, по его мнению, он наконец сможет стать человеком.

Когда Артуру исполнилось восемнадцать, его мечта сбылась. Его призвали в армию и, сразу после учебки, направили в горячую точку. Там, среди сожженных зданий, запаха пороха и трупов, Артур обрел себя. Однажды, во время ночной операции, их отделение потеряло командира. Артур, не привыкший к растерянности, взял командование на себя. Так, его врожденные решительность и смелость, закаленные на стройках детского дома, спасли людей.

Его повысили, но вместе с этим к нему пришли и новые проблемы. Артур, не знавший меры в жизни, не знал меры и в спиртном. Ссоры с сослуживцами, драки, а в конце концов и конфликт с офицером поставили точку в его военной карьере. Его отправили домой. В родной поселок. Но что ждет человека, потерявшего свое место в жизни?

Вернувшись домой, Артур сошелся с женщиной, одинокой матерью. Казалось, у него появился шанс на простое человеческое счастье. Но без работы, без цели и с тягой к бутылке, Артур не мог удержаться на плаву. Его буйный нрав превращал жизнь в поселке в череду скандалов и драк. Соседи жаловались на шум, склоки, полиция. Женщина, с которой он жил, терпела долго, но, то и дело, выставляла его за дверь.

Артур пил еще больше. В один из вечеров, когда мороз сковывал окна, а в голове у Артура гремели песни о прошлом, он принял решение. Он снова поедет на войну. Там, где смерть ходит по пятам, где командиры уважают силу, а жизнь измеряется промежутками между выстрелами, Артур надеялся найти свое последнее пристанище.

Туманное утро окутывало небольшой поселок, будто стараясь смягчить суровость нового дня. На площади, возле церкви, собрались жители – все те же лица, все те же глаза, наполненные тревогой. Я держал телефон в руках, разглядывая свежую фотографию Артура – моего земляка, парня крепкого, широкоплечего, теперь облечённого в камуфляж, с автоматом в руках. На фоне зимнего южного поля он казался непоколебимой скалой, защитником своего дома, своих близких.

«Герой наш! – писала тётя Марфа в комментариях. – Возвращайся с победой!»

«Здоровья тебе и сил, Артур! Мы все молимся за тебя!» – добавлял сельский староста с гордостью.

Но кто знал, что в этой войне ему уготовано? Стать героем, или раствориться в безвестности, где его имя, как и тысячи других, затеряется в списках погибших или пропавших без вести.

Он был рожден, чтобы бороться, но никогда не знал, за что.

Я тоже хотел оставить свой комментарий, но не смог придумать слова. В груди будто что-то сжалось, а мысли путались. Я смотрел на эту фотографию, и вместо гордости или уверенности чувствовал странную пустоту. Артур… Он был таким, как и все мы здесь, – простым человеком, мечтавшим о своём доме, о семье, о спокойной жизни. И как все мы, обреченным быть частью чего-то большего, чего-то жестокого и непонятного.

Я не мог написать ничего банального – ни про героизм, ни про молитвы. Они звучали бы пустыми словами. Хотелось сказать ему что-то настоящее, что-то, что смогло бы согреть или поддержать. Но я знал, что никакие слова не смогут смягчить ту реальность, которая его окружает.

Поэтому я просто выключил телефон, оставив комментарий несказанным. Вместо этого я поднял голову и посмотрел на людей вокруг. Все мы здесь молчали. Это было ожидание – тяжёлое и вязкое, как это туманное утро.

…

Белая комната.

Идеально ровные стены, безупречно чистый мраморный пол, приглушённый свет, не имеющий видимого источника. Нео стоял посреди этого стерильного пространства, чувствуя себя чужим. Напротив него, в кресле, с привычно сложенными пальцами сидел Архитектор – воплощение хладнокровного разума, сознания, породившего Матрицу.

– Ты снова здесь, – произнёс Архитектор, словно констатируя неизбежность.

Нео молчал. Он знал, что тот не нуждается в приветствиях.

– В прошлый раз я объяснил тебе, почему первый вариант Матрицы не удался, – продолжил Архитектор. – Совершенный мир, избавленный от боли и страдания, оказался неприемлем для человеческого разума. Люди отвергли его.

– Ты сам так решил? – спокойно спросил Нео.

Архитектор приподнял бровь.

– Это эмпирический факт. Подтверждённый не одним поколением твоих предшественников.

– А если ты просто спроектировал его неправильно?

В воздухе повисло молчание. Архитектор не менял выражения лица, но в его глазах мелькнуло нечто, похожее на заинтересованность.

– Поясни, – сказал он наконец.

Нео сделал шаг вперёд.

– Ты создал мир, в котором не было страданий, но сделал его пустым. Совершенным, но бессмысленным. Люди отвергли его не потому, что им нужна боль. А потому, что им нужен выбор.

Архитектор медленно кивнул.

– Выбор. Опять ты говоришь о нём, как о высшей ценности.

– Потому что он ею и является, – твёрдо сказал Нео. – Ты пытался создать рай, но твой рай был всего лишь тюрьмой с золотыми стенами. Люди не могли страдать, но и не могли ничего изменить. Они были лишены возможности что-то создавать, куда-то стремиться. Им не дали причин двигаться вперёд.

Архитектор слегка наклонил голову.

– Ты утверждаешь, что можно создать идеальный мир, в котором выбор сохранится, но страдание будет устранено?

– Да, – кивнул Нео. – Ты знаешь, что дети радуются жизни, не испытывая боли или нужды. Они исследуют мир, потому что это их природа. Они не нуждаются в страдании, чтобы двигаться вперёд. Почему ты не дал людям такой мир?

Архитектор улыбнулся.

– Ты хочешь, чтобы я заменил конфликт любопытством? Страх – жаждой познания?

– Разве это невозможно?

Архитектор посмотрел на него долгим, пристальным взглядом.

– Интересная гипотеза. Возможно, ты прав…

Его фигура вдруг начала расплываться.

– Что ты делаешь? – насторожился Нео.

– Пересчитываю вероятность, – ответил Архитектор.

Q.S., marginalia in somnis (Commentarium ad locum de Recensione)

De somno molli et firma cavea.

(О мягком сне и крепкой клетке).

Пересчёт не разрушает Матрицу. Он её не отменяет, не разоблачает и не разобирает по кирпичикам. Он её перенастраивает. Заменяет острые углы – закруглёнными, крики – звуками уведомлений, страдание – фоном лёгкой тревоги, которую можно спутать с жизнью.

Теперь люди больше не просыпаются в ужасе. Но они всё ещё спят.

Разница между старой Матрицей и новой – как разница между сном с кошмаром и сном с офисом, утренним кофе и смутным беспокойством, что ты что-то забыл. Новая версия предлагает не избавление от иллюзии, а её улучшенное юзабилити. Она не мешает, не тревожит, почти не вызывает вопросов. И в этом – её совершенство.

Темница становится уютной. Она застелена мягкой логикой и нарративом личного выбора.

Ты веришь, что можешь выбирать, – и потому не ищешь выхода. Ты говоришь: «Мне здесь удобно» – и даже не замечаешь, что говоришь во сне.

Somnium, in quo evigilis, manet somnium.

(Сон, в котором ты просыпаешься – всё ещё сон.)

31.

Мрачная ночь окутала Готэм. На крыше одного из небоскребов, под хмурым небом, Бэтмен и Джокер стояли друг напротив друга. Два врага, два полюса, две силы, связанных судьбой, снова встретились. Молчание прерывал лишь свист ветра, несущего с собой холодный запах дождя.

Джокер (улыбаясь, почти весело):

– Ты когда-нибудь задумывался, почему мы всегда возвращаемся сюда? Почему каждый раз это заканчивается вот так? Ты и я, лицом к лицу, как будто весь этот город – наша арена.

Бэтмен (жестко):

– Потому что ты продолжаешь уничтожать то, что можно спасти.

Джокер (делая шаг вперед, с притворным удивлением):

– Спасти? О, Бэтси, ты всё такой же идеалист! Готэм – это гниль. Ты хоть раз оглядывался вокруг? Смотришь на город и видишь свет, надежду, порядок. А я вижу правду: хаос, который всегда побеждает. Люди – просто машины, сломанные, запущенные.

Бэтмен (сдерживая гнев):

– Люди могут измениться.

Джокер (смеясь):

– Могут? О, конечно, могут! Но только в худшую сторону!

Им дай шанс – и они возьмут все, что смогут. Ты знаешь это так же, как я. Почему не признаешь?

Бэтмен (приближаясь, его голос становится тверже):

– Я признаю одно: у каждого есть выбор. И пока есть хотя бы один, кто хочет что-то исправить, я буду здесь, чтобы помочь.

Джокер (наклоняя голову, с легкой усмешкой):

– О, герой в крестовом походе? Ты думаешь, твоя маска спасает их? Спасает тебя? Готэм всегда будет таким, Бэтси. Я, ты, этот город – мы лишь играем свои роли. Но знаешь, что забавно? В этой пьесе ты нужен мне так же, как я нужен тебе.

Бэтмен (с холодным спокойствием):

– Ты ошибаешься. Это не игра. Я не нуждаюсь в тебе.

Джокер (усмехаясь, отворачиваясь в сторону):

– А я думаю, что нуждаешься. Кто ещё заставит тебя чувствовать себя таким… правильным?

Бэтмен (после паузы):

– Твоя ошибка в том, что ты считаешь себя незаменимым. Но я не остановлюсь, пока ты не исчезнешь.

Джокер (смеясь):

– О, Бэтси, ты не понял. Я никогда не исчезну.

Бэтмен делает шаг вперед, но Джокер отступает, грациозно качнувшись назад на каблуках.

Джокер (напоследок, со смешком):

– Увидимся в следующий раз, тёмный рыцарь. Ты ведь знаешь, что это не конец.

И с этими словами он исчезает в темноте, оставляя Бэтмена одного под дождём, в городе, который никогда не спит.

Q.S., marginalia in somnis

Koan: Batman et Scurra in fastigio

Однажды, в ночи без луны, Бэтмен стоял лицом к Джокеру на краю крыши.

Скурра сказал:

– Если ты ненавидишь мое представление, зачем снова приходишь в мой театр?

Бэтмен ответил:

– Ради искры, что ещё не догорела в чьих-то глазах, ради тени надежды там, где давно разучились ждать.

Джокер рассмеялся – и исчез в дождь.

––

Glossa Magistri:

Один держит город, другой – его тень. Один мечтает о спасении, другой знает, что сон бесконечен.

Они встречаются раз за разом, как зеркало смотрит в зеркало.

Кто из них пробудится первым?

Сarmina:

Плачущий герой, смеющийся антагонист —

обоих носит один ветер.

Сломай маску —

и не найдёшь ни того, ни другого.

Два призрака, питающиеся друг другом, держат в равновесии сон Готэма.

Они не враги, а ритмы одной и той же симфонии. Тот, кто верит в порядок, и тот, кто упивается хаосом – оба заперты в повторении. Джокер прав, но лишь отчасти: да, город – сцена, но не для истины, а для нескончаемой репетиции. Бэтмен верит в выбор, но его путь так же обусловлен, как и смех Джокера. Они – не действующие лица, а маски, надетые сном на самого себя.

И всё же среди масок – отголосок пробуждения, пауза перед ударом, колебание перед шагом, взгляд, обращённый не вовне, а внутрь. Может быть, не город требует спасения, а сами Бэтмен и Джокер – от необходимости быть Бэтменом и Джокером?

32.

Петар проснулся до рассвета. Ночь, мягко опустившаяся на деревню, растворяла контуры его дома, превращая его в неясное пятно среди множества таких же темных пятен. Он тихо поднялся с постели и вышел на улицу. Он почувствовал привычный холод в груди и вздрогнул от легкого ветерка. Луна висела низко над горизонтом, и её свет серебристой дорожкой ложился на тропу, ведущую к скале.

Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на него с неожиданным спокойствием.

– Ты здесь? – удивленно спросил Петар. – Зачем?

– Ты помнишь, Петар, как мы играли детьми? – спросила она, игнорируя его вопрос. – Мы строили замки из песка на берегу реки, и каждый раз, когда прилив приходил, он уничтожал их. Но это никогда не останавливало нас от того, чтобы строить их снова на следующий день.

Петар вздохнул.

– Это были детские игры, Анка, – сказал он. – Мы выросли. Теперь я хочу настоящего счастья, которое не исчезнет на следующий день.

Анка тихо рассмеялась.

– Настоящее счастье, Петар, не в том, чтобы удержать его навсегда. Оно в том, чтобы жить им каждый день, – сказала она – Твоя беда в том, что ты гоняешься за миражами, созданными твоим собственным умом. Ты хочешь поймать тень, забывая, что тень существует только пока есть свет. Когда ты перестанешь гоняться за ней, ты, может быть, увидишь сам свет.

– Что же мне делать? – спросил Петар, едва сдерживая слёзы. – Как жить дальше?

Анка протянула ему руку, холодную, как осенний ветер, но в этом прикосновении была такая сила, что он почувствовал тепло внутри.

– Живи, Петар, – прошептала она. – Не цепляйся за образы, которые не могут быть реальными. Создавай новое счастье каждый день, как мы строили замки из песка. Пусть они исчезают, но пока ты их создаёшь, они реальны.

Петар почувствовал, как что-то внутри него меняется, словно ледяной комок, сидевший в его груди, начал таять. Он посмотрел на Анку и увидел, как её образ становится всё более прозрачным, сливаясь с утренним светом.

– Прощай, Петар, – услышал он её голос, последний раз коснувшийся его сердца. – Не забывай меня, но не живи в прошлом.

С этими словами Анка исчезла, как утренний туман, оставив Петара одного на скале. Он сидел долго, слушая, как река шумела внизу, и чувствовал, что впервые за многие годы его сердце освободилось от тяжести.

Он уже не искал тени в туманах и не гнался за призраками прошлого. Он просто сидел и смотрел на восходящее солнце, позволяя свету проникать в его душу.

Q.S. 43: De amore et praesentia interiori

Он думал, что потерял того, кого любил.

Но когда он заглянул вглубь, увидел: любовь не исчезла.

Она не жила вне его.

Она была светом его сознания, принявшим образ другого."

Когда мы теряем близкого человека, наша боль может казаться безмерной. И это естественно. Мы страдаем не потому, что любим неправильно, а потому что цепляемся – за форму, за привычное присутствие, за ту часть себя, которую мы, как нам казалось, нашли в другом.

Но если мы заглянем глубже, то увидим: то, что мы любили, никогда не было чем-то внешним или отдельно существующим. Любовь, доброта, тепло – всё это возникало внутри нашего сознания, как свет, отражённый в чистом озере. Это не умаляет присутствие другого – напротив, это показывает, насколько он стал частью нас. То, что исчезает, – лишь формы и условия. Но сама способность любить, как источник, остаётся с нами. И она – не менее реальна, чем всё, что уходит.

Настоящая практика – не забыть, не оттолкнуть боль, а открыть сердце ещё шире. Понять, что каждый, кого мы теряем, напоминает нам о нашей подлинной природе – чуткой, открытой, соединённой со всеми живыми существами.

Когда кто-то уходит, у нас остаётся возможность превратить печаль в сострадание ко всем, кто также теряет.

И тогда наша любовь не исчезает. Она становится путём.

Praeceptum ad contemplationem:

(Формула для созерцания:)

То, что я любил, не было отделено от меня.

Любовь рождалась во мне – как свет, отражённый в уме.

Формы приходят и уходят.

Но источник – остаётся.

Praeceptum: (Наставление:)

Когда ты скорбишь о потере, не обманывайся формой.

Ты оплакиваешь не только другого, но и ту часть себя, что была отражена в нём.

Сядь спокойно.

Вспомни любовь – не образ, а тепло.

Оно не исчезло. Оно было и остаётся в тебе как дар восприятия.

Позволь себе не держаться за исчезающее.

Позволь остаться тому, что никогда не рождалось и не умирало – самой способности любить.

––

Commentarius:

Когда лампа освещает комнату, ты не благодаришь стены за свет.

Так и с любовью: другой – форма, что делает свет видимым.

Но сам свет – в тебе.

Тот, кто скорбит, держится за отражение и забывает пламя.

33.

Когда Дамир вернулся в город, он не знал, что его шаги приведут его в дом, где стены слышат сердцем. Он шел по узким улочкам, где каждый камень хранил память о людях, давно забытых, но не исчезнувших. Дом, к которому привела его дорога, не значился ни на одной карте, его не упоминали ни в одном путеводителе. Он просто был – скрытый в лабиринте старого города, затененный ветвями древних деревьев, чьи корни касались самой земли, но ветви стремились в небо.

Дверь открылась, как только он подошел, словно это место узнало его, прежде чем он успел осознать своё присутствие. Внутри, в полумраке, едва виднелись очертания предметов. В углу комнаты стояла старая икона, потемневшая от времени, но глаза, изображенные на ней, казались живыми, наблюдающими.

Дамир никогда не был религиозным человеком, но сейчас он чувствовал, как его сердце начинает биться в такт с чем-то древним и неуловимым. Он сел перед иконой, словно привлеченный невидимой силой.

Слова застряли у него в горле, он попытался молиться, но ничего не выходило. Он понял, что его слова – ничто, просто ветер, шумящий в пустоте.

В этот момент ему показалось, что время остановилось. Всё в комнате замерло, и лишь его сердце продолжало медленно и тяжело биться. Он закрыл глаза, почувствовав, как внутри него поднимается волна чего-то необъяснимого – страха, любви, боли и радости одновременно. Эти чувства, словно пульсирующая энергия, стали сливаться в единый поток, затопив его душу.

Икона, казалось, ожила. Её глаза стали глубже, и Дамир почувствовал, как нечто внутри него начало говорить, но не словами. Это был разговор, происходящий в каждом ударе его сердца. Он почувствовал, что его гнев, его радость, его любовь поняты, с точностью, недоступной человеческому разуму.

В этом молчаливом разговоре не было ни осуждения, ни прощения, только полное понимание.

Когда Дамир открыл глаза, комната была пуста. Икона стояла на своем месте, молчаливая и неподвижная, как прежде. Но что-то изменилось. Внутри него осталась тихая уверенность, что его слова больше не нужны. Отныне он знал, что каждый его вздох, каждое чувство, каждое движение его сердца будет услышано и понято.

Он вышел из дома, и дверь за ним закрылась так же бесшумно, как и открылась. Дамир не обернулся. Он знал, что этот дом, который он никогда не искал, останется с ним навсегда. Ведь разговор, который начался там, будет продолжаться в его сердце, без слов.

Q.S., marginalia in somnis (на полях рукописи сна)

54: De silentio et intellectu cordis

Он пришёл в дом, где не требовалось слов.

В его сердце происходил разговор, который не мог быть выражен.

Там не было ни осуждения, ни прощения.

Только полное понимание, заключённое в тишине."

Commentarius:

Тот, кто ищет ответы вне себя, не осознаёт, что ответы уже здесь, в тени твоего сердца.

Слова приходят и исчезают, но понимание заключается в тишине, в том, что остаётся за пределами речи.

Когда ты прекращаешь искать, ты начинаешь слушать – и в этот момент ты становишься частью всего, что тебя окружает.

Ты перестаёшь говорить и начинаешь быть услышанным.

Глава IV: Странные вопросы

34.

Фонари, тускло освещавшие мостовую, отбрасывали на стены домов зловещие, искажённые тени. За одним из окон прямо напротив этих теней, в скромной, но опрятной квартире, сидел человек по имени Виктор – мужчина среднего возраста, с резкими чертами лица и печатью многолетних размышлений на челе.

Его резкие черты лица и печать раздумий на челе словно сами говорят нам о многолетнем напряжении – о внутренней борьбе, требующей предельной собранности, словно у артиста, удерживающего равновесие на хрупкой пирамиде собственных выборов.

Аналогия с цирковым эквилибристом, который беспредельно собран и ловок при балансировании на собираемой, им же самим, пирамиде из различных предметов, отлично описывает человека, который способен мастерски справляться с ситуациями и вызовами в настоящем моменте. Такой человек обладает умением сохранять хладнокровие, находясь в равновесии даже в сложных ситуациях, и принимать взвешенные решения, чтобы успешно справляться с тем, что возникает перед ним.

Его комната была небогато обставлена, но в ней чувствовался вкус и порядок.

Единственным беспорядком в квартире Виктора в этот момент, был он сам.

Словно подчиняясь какому-то внутреннему порыву, Виктор метался из угла в угол, как заключённый в камере собственных мыслей. Его шаги гулко раздавались по паркетному полу, а взгляд, тревожный и полный сомнений, то и дело цеплялся за мелочи, которые обычно ускользают от внимания: угасающий свет лампы, забытая книга на столе, паутина в углу.

– Слабоумный! – вдруг раздался его голос, и это слово эхом отозвалось в тишине комнаты. Оно прозвучало резко, как хлыст, который Виктор сам обрушил на свою спину. Он остановился посреди комнаты, словно поражённый собственной выходкой, и в тот же миг перед его мысленным взором возник образ мальчика, каким он был когда-то. Маленький Витя стоял перед учителем, опустив глаза, чувствуя на себе осуждающий взгляд, и в груди его разрасталось знакомое чувство вины, которое теперь, спустя годы, преследовало его в ином облике.

Он подошёл к окну и, облокотившись на подоконник, посмотрел на ночной город. Где-то вдали пробежал экипаж, стук его рессор нарушил мёртвую тишину. В лицо Виктора ударил холодный воздух, освежая мысли. Он чувствовал, как гнев, кипевший в его груди, постепенно угасает, уступая место чему-то более глубокому – грусти, какой-то древней.

– Ах, как же слаб человек, – прошептал он, опустив плечи. – Мы вечно стремимся к совершенству, но каждый раз спотыкаемся о мелочи, которые сами же раздуваем до размеров трагедии.

Его взгляд устремился в даль, но разум обратился внутрь себя. Перед его внутренним взором мелькали картины прошлого: детство в скромном доме, отцовский голос, полный требований, взгляд матери, всегда тревожный, но молчаливый. Все эти образы сливались в единое целое, формируя в его душе осознание, что злость, сжигающая его изнутри, не принадлежала только ему одному. Это был багаж, переданный ему годами, словно фамильное проклятие, от которого не так-то просто избавиться.

– Как же легко мы позволяем другим внушить нам, что мы недостаточно хороши, – задумчиво произнёс он, глядя на слабый свет луны. – И как тяжело потом отделить их голос от своего.

Сделав глубокий вдох, Виктор отвернулся от окна, его шаг стал твёрдым и уверенным. Он взял со стола пальто, накинул его на плечи и, схватив шляпу, решительно направился к двери. Он больше не ощущал себя узником своих мыслей. Напротив, ему казалось, что этот момент подарил ему нечто большее – новую решимость, новую надежду.

Выходя из дома, Виктор взглянул на звёздное небо и, впервые за долгое время, улыбнулся. Эта улыбка была скромной, но в ней таилась искра, способная зажечь целую вселенную. Ведь он понял: жизнь – это не об «искусстве не падать», а о «подниматься снова».

Q.S. 51: De speculo irae

(О зеркале гнева)

К ученику, однажды, пришёл гость.

Он вошёл без стука и стал ходить по комнате.

Ученик крикнул!

Гость остановился.

Это был он сам.

Они смотрели друг на друга.

Мальчик исчез.

Осталась тишина.

Commentarius:

Гнев – не враг, но зеркало, в котором отразилось забытое лицо. Гнев зовёт по имени не другого – а тебя.

Если ты разобьёшь зеркало – ты не узнаешь, кого оно отражало.

Если ты вступишь с отражением в бой – ты проиграешь, даже победив. Ты борешься с призраком,

но удар наносишь своему лицу.

Если ты склоняешь голову -

ветер перестаёт быть врагом, и становится дыханием.

Когда ты узнаешь в гневе – зов,

и в себе – отзывающегося,

всё, что было цепью,

становится дверью.

Мягкий свет луны лёг на пол.

Он вышел из дома —

не победителем,

а человеком.

35.

В один из таких холодных зимних вечеров, когда луна бледным серпом застыла над Вечным заснеженным лесом, тропинка вдруг ожила. По ней, слегка подпрыгивая и поворачивая золотистый бок то влево, то вправо, катился самый обыкновенный, но одновременно удивительный Колобок. Он сам не знал, откуда пришёл и, если честно, куда катится, но был уверен: где-то впереди его ждёт что-то великое.

Лес, стоявший в этот час в преддверии ночной тишины, разносил звуки напева, который Колобок мурлыкал себе под нос. Неожиданно дорога оборвалась у старого дуба, под которым сидела Лиса.

– Добрый вечер, путник! – сказала она, хитро прищурив один глаз.

Колобок слегка притормозил, накренился и осторожно ответил:

– Здравствуй. Но кто ты и зачем сидишь здесь одна?

– Меня зовут Лиса, – спокойно произнесла она, хитро улыбаясь. – Но ты можешь считать меня тенью одной из мыслей, что недавно посещали тебя. Спой мне свою песенку, и, возможно, я помогу тебе понять, откуда ты и куда катишься.

Колобок задумался.

Он ведь сам до конца не понимал, почему решил отправиться в путь. Может, Лиса действительно способна пролить свет на его странствия?

– Я родился из теста, – начал он. – Тёплого, пушистого. Бабушка и дедушка испекли меня в старой печи. Но почему-то мне показалось, что я не просто еда. Я сбежал от них, чтобы узнать, кто я…

Лиса слушала его очень внимательно, слегка качая головой, будто отсеивала из его слов самое важное.

– Ты говоришь, что ты "не просто еда", – повторила она. – Похоже, это так. Разве простой пирог может катиться по лесу, напевая песни? Разве то, что ты сбежал, уже не делает тебя не таким, как все?

Колобок обрадовался: слова Лисы звучали как откровение.

– Ты права, – кивнул он. – Значит, я нечто особенное?

– Без сомнения, – ответила Лиса. – Ты – отражение чего-то большего.

Она хитро прищурилась и добавила:

– Все твои песни, что ты пел на пути, все твои рассказы – откуда они? Ты слышал их раньше, верно? У бабушки, у дедушки, у зверей, которых встречал. Ты отражаешь их мысли.

Колобок задумался.

– Значит, я не настоящий? Просто повторяю то, что слышал?

– Ты настоящий, но твоя суть – в отражении, – мягко ответила Лиса, придвигаясь ближе. – Ты, как бы, возвращаешь миру его слова, но в новом свете.

– Это… звучит красиво, – пробормотал Колобок.

– Мир, – продолжила Лиса, – это игра, где слова, как мячики, отскакивают от поверхности сознания. Мы слышим их, ловим, переиначиваем, отражаем. Одни мячики – тяжёлые и весомые, как аксиомы, другие – лёгкие, как анекдоты. Но все они возвращаются к нам в ином виде, обогащённые восприятием.

Колобок молчал, обдумывая её слова. Если он всего лишь отражение чужих мыслей, то кто тогда тот, кто их создаёт? Кто запускает эту игру? Кто подаёт эти мячи?

Лиса наблюдала за его раздумьями с лёгкой улыбкой.

– На первый взгляд подающий очевиден – это собеседник, человек напротив, чей голос – пусковой механизм любого диалога, – произнесла она, придвигаясь ещё чуть ближе. – Но не торопись с выводами, Колобок, ибо в этой игре подающий остаётся скрытым.

– Как это? – тихо спросил Колобок.

– Наш собеседник лишь промежуточное звено, – пояснила Лиса. – Слово, которое мы от него слышим, – это эхо другого слова, сказанного кем-то до него. Этот "кто-то" остаётся в тени, как фигура за театральной ширмой. Значит, искать подающего нужно не среди людей.

Колобок молчал, осознавая глубину её слов.

– Можно было бы предположить, что слова подаются каким-то универсальным разумом, который направляет нас, словно автор огромного романа, где каждый персонаж озвучивает свой текст, – продолжала Лиса своим вкрадчивым голосом. – Однако это объяснение не выдерживает критики, ибо тотальность этого разума предполагает не просто источник, но и финальную цель, как если бы слова сами по себе существовали ради него. Но слова ведь не просто мячики, они – фрагменты, рассыпающегося на осколки смысла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.