Анна Влади
Ольга. Хазарская западня

1. Заговорщики

Киев

Невесомые, будто греческая паволока, сумерки опускались на Киев. Шумная суета душного и пыльного дня сменялась волнующими звуками неспешно наступающей летней ночи. Затихало торжище; разговоры возниц и скрип телег, перемещавших товар с торговых рядов на склады, тонули в долетавших с вечерних гуляний девичьих визгах, смехе и песнях, в хмельном гомоне оживших постоялых дворов. С заливных лугов Оболони ветер нёс сладковатый запах свежескошенного сена. Прохладой веяло от Днепра. Кое-где в домах на Подоле сквозь занавеси на маленьких волоковых окошках пробивался тусклый свет лучин, в теремах на Киевских горах за косящатыми оконцами горели свечи и масляные лампы.

Светилось в этот час и распахнутое окно одной из опочивален богатого дома боярыни Оды на горе Хоревице. На постели в опочивальне возлежали двое: жена, совсем юная летами, и молодой мужчина. Рука женщины нежно обвивала возлюбленного, щека покоилась на его широкой груди. Исподволь, чуть запрокидывая лицо, жена посматривала на избранника, будто желала о чём-то спросить или поговорить. Мужчина этого не замечал. Его взгляд был непроницаем, отрешён; лицо почти неподвижно – лишь слегка трепетали ноздри, втягивая запахи, доносимые колышущим занавеси ветром. По привычке, свойственной людям, живущим походной жизнью, он нюхал ночь и чутко вслушивался в темноту. Его иссечённое шрамами, налитое мощными мышцами тело, укрытое в этот миг лишь объятиями подруги, равным образом свидетельствовало о том, что мужчина был закалённым в бранях воином.

Устав ожидать внимания, жена решилась заговорить сама и приподняла голову.

– Может, задержишься на денёк, ладо мой? – жалостливо протянула она.

Стряхнув задумчивость, мужчина посмотрел на подругу. Смоленская княжна назвала его так, как обычно величают супруга – уже и не сомневалась, видно, что он может быть для неё кем-то иным.

– Я бы и рад, да вражины не ждут, душа моя, – улыбнулся Свенельд, стараясь смягчить и жёсткое лицо, и голос, и коснулся волнистых волос Любомиры. Они были на ощупь мягки и нежны, как руно ягнёнка, и в свете свечного пламени отливали медью. Он с удовольствием принялся водить по ним ладонью.

– Как же я соскучусь! Будь осмотрителен, молю. Я ума лишусь, коли с тобой что-то приключится, – горячо прошептала она. – Хотя я и так уж, видно, его лишилась… Такое творю… Благословения отчего не имея… Но едва помыслю, что пришлось бы обнимать нынче другого…

– Зачем мыслишь о том, чему не бывать?

– А затем, чтобы себя похвалить. – Любомира лукаво прищурилась. – Ехала бы уж, верно, в Новгород, коли не решилась бы с княгиней слово молвить… Да будет милостива к ней Макошь! – с жаром воскликнула она. Ладонь, поглаживающая рыжие волосы, замерла. – Наше везенье, что княгиня столь добра. И люба князю Киевскому и потому ни в чём отказа не ведает.

– Ты вроде себя похвалить собиралась, а сама княгиню славишь…

– Не славлю, а дивлюсь… Молвили, будто князь шибко лют к княгине был. Но я не верю. Любящий муж не может быть так суров, как про князя болтали.

– Всё-то ты знаешь…

– А помнишь, на второй день свадьбы княжича с касожкой[1] князь Игорь к нам подошёл? То-то уж он нам умилялся. Говорил: вот добрая чета, прямо как мы с княгинюшкой. А я, мол, кудесником себя ощущаю, устраивая ваш брак, – переливчато засмеялась Любомира.

– Пьян был князь, едва на ногах стоял, – произнёс Свенельд глухим голосом.

– И вовсе не был он пьян, когда рёк: «Какой славной невестушке мы тебя сосватали, воевода», – не унималась Любомира, желая, видно, немного подразнить Свенельда. – А княгиня добавила: «Ваш черёд ближайший. Совет да любовь…»

– Ну, довольно о них, душа моя. – Свенельд рывком перевернул её на спину и закрыл рот Любомиры поцелуем: ему надоело слушать болтовню про князя и княгиню, до невозможности бесившую его.

Разумеется, он помнил, как Игорь и Ольга подошли к ним на свадебном пиру княжича Олега[2]. Всего-то три дня с тех пор минуло… Князь Киевский соловьём разливался, княгиня стояла, потупив очи. А после слов про славную невестушку Игорь склонился к нему, сжал ладонями плечи и шепнул, что коли она, то бишь невестушка, понесёт – ещё славней будет. Любомира, конечно, того не услышала, а вот Ольга услышала или угадала, о чём речь. Метнула искоса взгляд на супруга – тот расцвёл улыбкой в сторону жены, и она в ответ сдержанно улыбнулась и сказала про совет да любовь.

Злость горячила Свенельда подобно молодому женскому телу под его руками. Он терзал Любомиру ласками, стараясь прогнать досадные мысли, но лишь сильней распалялся. Тогда, во время пира, ему почудилось, что князь неуёмно глумится над ним, мстя за поцелуй княгини, вытребованный для него дружиной после победы над касогом. А Ольга с готовностью подыгрывала супругу. Заговорщики, чтоб их…

Вдруг он охолонул, подумав, что ведёт себя напористо и даже грубо со своей юной невестой, чересчур рьяно переводя в любострастие раздражение, кипевшее внутри. Ему показалось, что Любомира затрепетала от его натиска, напугалась: всё-таки она ещё так неопытна и непривычна к отношениям подобного рода – это была лишь их вторая встреча, продолжившаяся телесной близостью. Он отстранился и посмотрел ей в лицо.

Ощутив заминку, Любомира распахнула очи. Взгляд её был странно неподвижен, будто устремлён внутрь себя. Она крепче сцепила руки на его шее, притянула к себе, вздохнула и нетерпеливо подалась к нему.

«А она отзывчива на ласку, – отвлечённо подумал Свенельд. – Славная невестушка… С какой стороны ни глянь. Прав был князь…» – усмехнулся он про себя и вернулся к прерванному занятию…

Спустя некоторое время, когда Любомира льнула к его боку, постепенно проваливаясь в блаженную дрёму, Свенельд предупредил её:

– Завтра поутру будить не стану. Ты почивай. Без проводов обойдёмся.

– Нет уж, ты буди! Хочу проводить! – встрепенулась княжна и подняла голову.

– Сердце не печаль, да и времени нет на долгие прощанья. До рассвета уйти до́лжно, пока челядь спит. А ты начнёшь меня отвлекать…

– Не начну я тебя отвлекать. Ни на шажочек не подступлюсь…

– Тебе и подступаться не надобно, рядом будешь – знать, станешь отвлекать.

– Ночь едва на убыль пошла… А ты про утро… – смущённо улыбнулась невеста.

– Кто-то там про любящего мужа рассуждал… – поддразнил Свенельд. – Вот так оный себя и ведёт. Свыкайся.

– Свыклась уже… – счастливо выдохнула Любомира. – Равно провожу. Спать не буду нынче… – пробормотала она, склонила голову, скользнула узкой кистью в его ладонь и, вопреки своему намерению, тут же закрыла глаза.

Сморённая любовными утехами, она уснула быстро. Когда дыхание Любомиры стало ровным и глубоким, Свенельд приподнялся на локте и оглядел её. Она спала так самозабвенно и доверчиво, как свойственно спать детям. Он осторожно разжал ладонь и отвёл её руку, бесшумно поднялся с ложа, подобрал с пола и надел порты и рубаху. Нащупал сапоги, натянул их прямо на голые ноги. Остальные свои вещи и перевязь с оружием взял в охапку: снаружи довершит одевание. Склонившись к столику в изголовье ложа, чтобы потушить свечи, Свенельд бросил взгляд на раскинувшуюся на постели княжну. Её рыжие волосы разметались по подушке, ночная сорочица задралась выше колен, открыв пышные белые ноги. Плечи и ключицы у Любомиры были узки, а вот нижняя часть тела – тяжела, ноги – полноваты, хотя благодаря ровным икрам и небольшим ступням выглядели они довольно привлекательно.

Однако Свенельд замешкался не ради того, чтобы услаждать взор разглядыванием Любомиры. Он замер, поражённый мыслью о том, что здесь, в доме Оды, когда-то жила другая дева, ожидавшая свадьбы. Может, даже спала в этой самой опочивальне, точно так же раскинувшись на ложе под покрывалом распущенных волос, гладких, как шёлк, и светлых, будто лён… И ноги у неё были точёные: с тонкими лодыжками, длинными, стройными голенями, округлыми, высокими икрами. Он сумел их разглядеть и во время путешествия из Новгорода в Киев, и потом, на ведьминой поляне… Вот если б ей быть на месте Любомиры… Эта мысль ножом резанула по сердцу. Ему уже никогда не узнать её такой – наивной и трепетной, не ведавшей мужней любви. Неопытная дева, которую когда-то язык не поворачивался назвать княгиней, неуклонно превращалась в волчицу…

Он с трудом отогнал морок, задул свечи и вышел, спустился по лестнице. Пожилая челядинка в сенях осветила его масляной плошкой. Он кивнул ей, она что-то пробурчала в ответ и пошаркала прочь.

Одна только наивная Любомира думала, что о его посещениях в этом тереме ведает единственно её смоленская другиня и верная чернавка и больше никто. На деле – знала вся челядь Оды, да и сама боярыня была прекрасно осведомлена о том, что происходило под крышей её дома. Все они помалкивали и делали вид, что ничего не замечают. Дружно исполняли князев наказ. Будь он неладен… А он-то сам чем лучше других? За обольщение смоленской княжны сторговался с князем на воинскую подмогу для своей брани с уличами… И ведь ранее он посчитал бы сделку вполне честной: каждый получал то, чего хочет, – в разумных пределах, само собой. А вот теперь терзается непонятными чувствами.

Свенельд повязал пояс с оружием, покинул двор Оды и направился к собственному дому. Рядом с воеводой незаметно, будто соткавшись из темноты, возник человек.

– Сиби вернулся? – спросил Свенельд, не взглянув на спутника.

– Да, ярл. Давно. Прогулялся в княжьем саду с сестрой княгини и вернулся… Куда уж ему до тебя… – хмыкнул Фролаф.

Это, разумеется, был он. Оружник Свенельда по обыкновению сопровождал господина в его тайных предприятиях.

– Придём домой – буди его, – бросил Свенельд. – И остальных… Возвращаемся к войску. Хватит прохлаждаться…

– Прямо сейчас? Ночь на дворе… И тебе бы самому поспать перед долгой дорогой…

– Покуда соберёмся – рассветёт. А поспим – в сёдлах…

Ночь перевалила за половину. Киев почти полностью погрузился в темноту. На Киевских горах огни мелькали только во дворе Свенельда – дружина воеводы готовилась к утреннему выступлению в земли уличей. А Подол был тёмен и тих – лишь собачье тявканье и поскуливание изредка нарушало безмолвие нижнего города.

Ночь – время покоя и отдохновения. Для бодрствующих же по собственной воле в тёмную пору суток, ночь может стать временем безрассудств и искушений. Ночь укрывает темнотой тела и лица людей и сбрасывает покровы с душ…

За столом в доме главы иудейской общины Козар[3], Авраама, сидели гости. К этому часу почтенные иудеи завершили вечерю. Блюда были убраны, на столе остался лишь кувшин с мёдом и кружки. Гости пригубляли питьё, тихо обсуждали насущные дела и с тревогой поглядывали на хозяина, гадая – для чего он собрал их ныне. Оплывали свечи, разрисовывая стены странными узорами. Но окна дома не светились, волоки были задвинуты. Если какому-нибудь запоздалому гуляке случилось вдруг блуждать по улицам Козар, он не должен был задуматься – почему не спят в доме Авраама.

Обведя своих духовных чад взглядом усталых, отягчённых отёчными мешками глаз, старейшина наконец приступил к главному.

– Я позвал вас, братья мои, чтобы обсудить печальные новости. Иегуда, брат мой, поведай то, что тебе стало известно о замыслах Киевской державы.

Присутствующие тотчас обратили взоры к сухощавому иудею с ухоженной окладистой бородой. Дорогой бухарский шелк его кафтана переливался в свечном пламени, а глаза Иегуды блестели. Какие бы новости не собирался сообщить единоверцам богатейший лихоимец[4] Козар – а именно таково было занятие Иегуды – опечаленным он не выглядел, и почтенные иудеи приободрились.

– Князь Игорь готовит поход на Тмутаракань. Так называет русь Самкерц. Он велел советникам говорить, что собирает рать для помощи свату, касожскому князю. Но на деле князь замыслил захватить Самкерц и отдать его под руку грекам. Для того он женил наследника на дочери вождя сапасхов[5] и болгарской княжны.

– Но зачем ему воевать с каганом Иосифом?! Разве не жили хазары с князем Игорем в мире и дружбе последние полтора десятка лет, разве не прирастала ежегодно серебром торговля Киева с Гурганскими странами? – удивлённо воскликнул Манар, купец, недавно вернувшийся с торга из Северских земель. – А ведь путь к басурманам лежит через Хазарские земли. Рассорившись с хазарами, князь Киевский закроет себе дорогу на восток!

– Срок соглашения с Царьградом о безмытном торге на исходе, – пояснил Авраам. – Торговый ряд[6] с греками Киевскому князю дороже басурманского серебра. Сей ряд, положенный каганом Халегом[7], утвердил главенство Киева над Червонной Русью.

– Князь Игорь затеял взять под свою руку все торговые пути, собрать вокруг себя все славянские земли, – добавил Иегуда веско. – Его женитьба на княжне из Плескова и завоевание Новгорода принесли ему покорность словен и плесковских кривичей. Севера[8], живущая вдоль левого берега Днепра и близ устья Десны, склонилась под руку Киева ещё при кагане Халеге. Единоутробные братья Игоря правят в Любече и Чернигове. Древляне пытались выбраться из своей подневольности Киеву, да лишь глубже в ней увязли. Ныне воевода Свенельд покоряет уличей, а Игорь, говорят, обещал ему за это дочь князя Смоленского. А свою дочь обручил со смоленским княжичем.

– Разве не свою братаницу[9], внучку князя Тудора Плеснеского и Вещего Халега, собирался киевский каган отдать в Смоленск? – вновь удивился неосведомлённый о последних киевских новостях Манар.

– Уже нет. Передумал. Побоялся, видно, роднить наследницу русских князей с сыном князя Володислава. Слишком большая сила – Смоленск, чтобы уступить её Червонной Руси.

– И Володислав Смоленский не возражает?

– Ему некуда деваться. С севера и юга он зажат землями, подвластными Новгороду и Киеву, а путь на восток преграждает Чернигов. С трёх сторон света блюдут земли вокруг Смоленской волости близкие родичи князя Киевского и сам Игорь. Породнившись с Червонной Русью, Володислав укрепился бы её силой против Киева. Но князь Игорь лишил его этой возможности…

– Некогда Володимир из Стольно[10] звался каганом Руси, а перед тем его отец и дед. Теперь же Игорь Киевский – ровно каган. Червонная Русь ослабила себя распрями и позволила Киеву возвыситься. Ранее это было нам, киевским иудеям, на руку… Но теперь мы и сами в опасности… – с печалью сказал Авраам.

– Из ваших слов, уважаемые братья, следует, что князь Игорь нынче такая сила, что никто ему не указ, даже червонные князья. Отчего же он так стремится угодить кесарю Романусу, ущербив прочих торговых сорядников? – спросил иудей по имени Синай.

– Так ведь греки не взимают с руси платы, содержат и кормят купцов на подворье в Кустантине[11], – ответил Манар, которому случалось ходить на торг к грекам. – А каган Иосиф[12] за всё берёт мыто: и за проход пролива у Самкерца, и за переволоки между реками, и за торг в Итиле.

– Не только поэтому. Торговое соглашение с греками скрепляет земли князя Киевского. Слишком большой кусок земель откусил он, но пока не разжевал. Недолго и подавиться, – усмехнулся Иегуда.

– Червонная Русь благоговела перед Халегом Вещим и звала его каганом, оттого что он сумел склонить перед собой греков, – добавил Авраам. – Ему удалось немыслимое – то, чего не смог совершить сам Володимир Стольный. Коли Игорь продлит выгодное соглашение, он сравняется по властному достоинству с каганом Халегом.

– Почти сравняется, – уточнил Иегуда. – Язычники числили Халега потомком Сварога… Князь Игорь не может похвастаться подобным родством.

– Пустое. – Авраам махнул рукой. – Если князь получит желаемое от греков, ему ничего не будет стоить объявить себя родичем богов. Разве вам не ведомо, что удачливость вождей – для язычников суть их избранности.

– Что же нам делать, отец? – Синай с надеждой посмотрел на Авраама.

– Мы должны предупредить наших братьев – отправить человека в Итиль. Он сообщит кагану Иосифу о том, что нужно подготовить Самкерц к приходу русов.

– Отправить человека без ведома князя будет сложно, парнас[13]. А если и удастся, люди Игоря могут перехватить гонца в любой миг, – с тревогой сказал Иегуда. – К тому же не беспокоит ли тебя, Авраам, что, прознав о приготовлениях кагана Иосифа, Игорь обвинит нас, киевских иудеев, в измене? Сумеет ли каган удержать военные приготовления в тайне? А если нет? Тогда сурожские союзники Игоря очень скоро донесут ему о них. Самкерц-то, может, и устоит, но Козары будут стёрты в пыль дружиной князя.

На некоторое время воцарилось напряжённое молчание – почтенные иудеи притихли, представив последствия княжеского гнева. Разорённые дома, пожары, детский плач, рыданья поруганных жён, убитые мужи – их привычная жизнь превратиться в пепелище…

– А есть ли нам до всего этого дело, братья?! – воскликнул молчавший до сих пор иудей, звавшийся славянским именем Гостята, озвучив витавшие в воздухе мысли прочих. – Ведь мы уже давно живём в Киеве. Кагану Иосифу – не дети мы, а торговые сорядники. Как и князю Игорю. Но Иосиф далёк от нас, а Игорь – рядом.

– Видно, оттого, что твоя мать и бабка были из полян, ты и ведёшь подобные речи. И оттого же они простительны тебе, – резко сказал Авраам. – Ты забыл, однако, что зовёшься не Гостятой Кияновичем, а Гостятой бен рабби Кием бар Коеном. А что значит – бар Коен? О чём говорит это прозвание, данное твоему отцу? Напомнить о том, сын мой? – Авраам устремил огненный взгляд на Гостяту, и тот, смешавшись, опустил глаза.

– Я не забыл, отец… Родовое имя Коен носят потомки первосвященников, ведущих род от Аарона, старшего брата самого Моисея… Прости мне моё малодушие – не о себе я думал, но о детях… Гнев князя будет ужасен…

– Гнев князя будет ужасен, братья, это правда. И я хоть и стар, но не безумен, – устало вздохнул Авраам. – Но вы мыслите узко и глядите близко. Мы закроем глаза и заткнём уши, пребудем в мире и благости. Но кто поручится, что, завоевав Самкерц и утвердившись на берегах меотийских, Игорь остановится? Не возжелает приблизиться к Гурганскому морю[14]? Кто поручится за то, что русы не двинутся следом на Саркел? А после? На столицу каганата… Вот что я вам скажу, братья. Нет иудеев в Итиле, нет иудеев в Киеве, нет иудеев в Праге, Регенсбурге, Кордове, Кустантине. Но есть иудеи – единый народ. Избранный богом. Мы всегда помнили о том. Потому, рассеявшись по всему свету, не потеряли себя, не сломились…

– Мы должны действовать чужими руками… – пробормотал Иегуда.

– Но чьими? Кому ещё выгодно ослабить Игоря? На сей раз Червонная Русь будет заодно с Киевом. Князь Тудор Плеснеский желает торговых выгод от греков не меньше Игоря.

– Я буду молить Господа нашего о вразумлении, как молил Моисей. Господь да услышит нас, и мы отыщем решение этой каверзе…

Князь Смоленский Володислав самолично приехал в Киев. Встречать его ладьи на причалы Почайны князь отправил Асмуда и Предславу. Велел принять смоленского правителя с почётом и лаской, проводить в терем Оды для отдыха и общения с дочерью, преподнести от его имени дары. День спустя князь и княгиня Киевские ждали Володислава в Князевом Приказе, куда он и явился в назначенное время вместе со своими людьми и Асмудом.

Первый же беглый взгляд на смоленского князя обнаруживал его удивительное сходство с дочерью. Володислав выглядел более грубым, пожи́лым, но вполне узнаваемым изводом[15] юной княжны Любомиры в мужском обличье. Буйные, проволочно-жёсткие рыжие кудри обрамляли лицо Володислава. Того же цвета, что и волосы, была густая борода и кустистые брови, из-под которых светло-голубые водянистые глаза смотрели настороженно, даже злобно, будто у пойманного, но не укрощённого зверя.

Являя норов, соответствующий его огненным волосам, невысокий, коренастый Володислав двигался стремительно и резко. По пути в Киев смоленский князь останавливался на отдых в Любече и несколько дней гостил у Кареня. Человек, посланный сводным братом Игоря, предупредил князя Киевского о том, что Володислав был не на шутку разъярен из-за расторгнутого сговора дочери с Игорем Новгородским. Появившись в тереме князя Киевского, Володислав не пытался этого скрывать. Его поклон князю и княгине напомнил скорее небрежный кивок. На Ольге его взгляд задержался, Володислав рассмотрел её с ног до головы, отмечая пригожесть княгини и одновременно раздумывая, зачем это вообще жена Игоря присутствует на его разговоре с Киевским князем.

Поприветствовав Володислава, Игорь проводил его в Пировальню – так именовался чертог терема князя Киевского, отведённый для празднеств и увеселений – усадил за стол на почётное место, в кресло с подлокотниками и спинкой. Сам князь Киевский вместе с Ольгой, Асмудом и Ивором разместились за столом напротив Володислава.

Застолье, призванное умиротворить гнев смоленского правителя, впечатляло изобилием. Покрытый узорчатой скатертью стол был уставлен яствами в драгоценной посуде. Пышными боками манили свежеиспечённые, украшенные вылепленными из теста фигурками птиц пироги с разными начинками – из рыбы, из птичьего мяса с зеленью; сладкие – с яблоками и брусникой. Обложенная капустными листьями и дольками душистого жёлтого овоща, привезённого от греков, исходила слезой солёная белуга, нежно розовели на серебряных блюдах окорока, источали пряный дух копченья. Между блюдами с кушаньями возвышались серебряные кувшины с благородным ромейским вином и разнообразными медами.

Советники Володислава пожирали стол глазами и сглатывали слюну, вдыхая соблазнительные запахи яств, но вкусить их не смели, потому что сам князь Смоленский к пище не притрагивался. Угощаться Володислав не спешил, зато к упрёкам приступил без промедления.

– Стремясь упрочить нашу дружбу и скрепить союз Киева и Смоленска, я отдал тебе мою любимую дочь. Доверил тебе усладу моего сердца. И что получил взамен? Вместо князя ты уготовил мне в зятья простого воеводу? – вопросил Володислав, глядя на Игоря исподлобья.

– Я ли не радел за нашу дружбу и союз? – отозвался Игорь, изобразив удивление. – Но как я могу отдать сестричу[16] в жёны деву, что своей назвалась другому мужу?

– А как вы со своим десницей допустили в дом моей дочери другого мужа? – огрызнулся Володислав.

– Когда охота пуще неволи – как запретишь? – развёл руками Игорь. – Свенельда в прошлом годе ты сам принимал. Тогда, видно, и зародилась кручина в её сердце. Что ж мне, в поруб сажать её следовало?

– Может, и следовало, – угрюмо пробурчал Володислав, подумав про свой вчерашний разговор с Любомирой. Прикрикнув на дочь, он спросил у неё, успела ли она отдаться варяжскому наёмнику, и Любомира ответила, что да, стала женой Свенельду по взаимной любви и согласию. Не сдержавшись, Володислав влепил дочери пощёчину. Выбора у него более не было. Но явить недовольство князю Киевскому он имел полное право.

– Скрепим мы союз Киева и Смоленска, поженив твоего сына и мою дочь[17], – примирительно сказал Игорь.

– Как мне Улеба теперь тебе доверить? Вдруг возьмёт да тоже присушится к челядинке пригожей да поведёт её на капище? Али Ефандра твоя? Воскручинится к какому молодцу? Среда тут у тебя в Киеве уж больно к любовям располагающая стала, – ёрничал Володислав.

– Не имею ничего против челядинок. Пусть тешится, коли пора придёт и охота. На капище без моего ведома равно не попадёт. А за своей дочерью смотреть стану строго. Обручить мы их и сейчас можем. Но какой смысл? В ладушки играть в ложнице? Через пару лет поженим. Дочь подрастёт – и поженим. Слово даю княжеское. В моё отсутствие княгиня за дочкой смотреть станет.

– Молода твоя княгиня шибко для материнского пригляда. Сама давно ли в кувадки[18] играла? – Володислав перевёл взгляд на Ольгу.

– Молода – не значит глупа, князь Володислав, – холодно ответила Ольга, опередив Игоря. – Понимаю не хуже вашего, как важен союз Смоленска и Киева. А Новгород и так связан с Киевом через сестрича князя. Зачем твою дочь неволить нежеланным браком? Для каких корыстей? – она посмотрела на Володислава с недовольством, ей казалось, что Игорь уж слишком сдержан с этим рыжим невежей.

– Мудро не по годам речёшь, княгиня Киевская. Прямо заслушаешься, – с неприязнью в голосе заметил Володислав, ничуть не смутившись. – Но разве отказалась ты сама женой князя назваться?

– Я иного пути себе не желала, – отрезала Ольга.

– Не серчай, друже. Всё единой семьёй станем, – вкрадчиво молвил Игорь.

– И что же, по-твоему, сие значит – семья, кроме заверений в любви и дружбе? – не унимался Володислав.

– Торговые выгоды. Вот что я тебе предлагаю. Ряды с ромеями хочу обновить. Обветшали они с Олеговых-то времен. Мыто норовят собрать с нас лукавые греки в Царьграде, сам знаешь. Коли дело у меня сладится, не забуду в торговом ряде тебя помянуть. Будешь своих купцов в Царьград на торг снаряжать, десятину от общего числа. Что скажешь?

– Что сказать? – Володислав скривил губы и задумчиво погладил рыжую бороду. – Другой разговор. То мне любо, князь.

– Но и от тебя содействия жду. Если не получится мирно с греками решить, придётся воевать. Тут уж не обессудь, жду смоленскую дружину в русскую рать.

– На войну пойду. Война дело славное.

– Сомкнём чарки в том разе, князь Володислав, и ударим по рукам.

– Погоди, светлый князь. За дары твои спасибо, но, прежде чем по рукам ударим, кое-что ещё хочу попросить.

– Что же?

– Не при княгинюшке твоей молодой-красивой сказано будет… Ну да ладно. Ум у твоей супружницы мужеской, обиду таить не станет. Впрочем, тут твоей княгине даже поддержать меня – прямая выгода.

– Да о чём речь, Володислав? Говори уже, чего хочешь, не томи…

– Челядинку желаю купить у тебя хазарскую. Ласковьей кою кличут.

– Что-о? – прорычал Игорь, услышав имя своей любимой наложницы, и Ольга вздрогнула.

Володислав же будто и не заметил гнева князя Киевского.

– Давеча заехал к княжне Предславе, увидал ту жёнку, дюже мне она глянулась, – продолжал он невозмутимо. – Тебе уж оная без надобности. С княгинюшкой своей душа в душу живёшь. А меня закручинило, спасу нет. Не зря я молвил, что среда у тебя в Киеве к любовям шибко располагает. Вот и со мной приключилось. Продай. Не поскуплюсь.

– Проси любую другую, кроме этой. Даром отдам, не за серебро.

– Не нужна мне другая. Эта и не иначе. Продашь – тогда и по рукам ударим.

– А не продам? – спросил Игорь с нажимом, подавшись вперёд. – Неужто соглашение порушишь?

– Нет меж нами никаких соглашений, князь Киевский, – холодно заметил Володислав. – А будут ли – от тебя нынче зависит. Всё, о чём прежде толковали, мне надобно, и хазарская хоть[19]… Не даром прошу, за серебро…

Ольга с тревогой взглянула на супруга. Неужели откажет Володиславу? А этот тоже хорош. Чего удумал. Правда что ли Ласковья ему приглянулась и разума лишила настолько, что он не постеснялся такое требовать? Или же он попросту князя хочет позлить?

Игорь поднялся с места, оттолкнувшись от подлокотников так, что тяжёлый престол сдвинулся, качнулся, норовя упасть. Князь вышел из-за стола и направился в сторону дверей. Ольгино сердце учащённо забилось: ей показалось, что разгневанный Игорь сейчас же уйдёт прочь. В голове одна за другой мелькали мысли о том, что теперь будет. Вместо дружбы со Смоленском – война? А как же обещание грекам о походе на Тмутаракань? И торговый ряд пойдёт прахом… Ольга бросила испуганный взгляд на Асмуда. Десница утирал вынутым из рукава льняным платом вспотевший лоб. Ольга посмотрела на Володислава. Смоленский князь исподлобья следил за Игорем, тоже был напряжён. Но, поймав Ольгин взгляд, вдруг улыбнулся ей и подмигнул… Отступать он был не намерен.

Не дойдя до двери, Игорь остановился, заложил руки за спину, развернулся, направился в другую сторону, подошёл к распахнутому окну.

– И что же – дочь увезёшь? – грозно бросил он через плечо.

– Увезу, – не поведя бровью, ответил Володислав. – Потешилась чутка с удальцом, покохалась. С кем не случалось, по молодости-то лет? Ежели мыслишь, что сие помешает мне сыскать ей справного жениха, ошибаешься…

В Пировальне повисла напряжённая тишина. Слышно стало, как назойливо жужжит муха и шумно дышит Асмуд. Советники смоленского князя оторвали алчущие взоры от стола и тревожно переглядывались между собой. Князь неподвижно стоял у окна. Володислав сосредоточенно вертел в пальцах серебряную ложку.

– Закручинило, говоришь… – обронил Игорь, тяжело вздохнув.

– Закручинило, светлый князь, – покорно подтвердил Володислав. – Хоть режь меня, казни. – Он зачем-то дыхнул на ложку и протёр её рукавом.

Князь опять задумался, замер, устремив взгляд в окно. Долго молчал, нагнетая тревогу.

– Ладно… Забирай… Безо всякой платы… – процедил он наконец. – Дарю. Не дело из-за девки для утех прения устраивать, державу рушить. – Игорь вернулся на место и сел за стол.

– Благодарствую нижайше, светлый князь, – с нарочитым заискиванием промолвил Володислав. – Осчастливил ты меня.

– Но не вздумай её обижать. Я буду справляться, – пригрозил князь.

– Ну что ты, светлый князь, – уверил Володислав, расплывшись в сладчайшей улыбке. – Как можно? Со всей любовью обходиться с ней стану… Ровно с княгиней. Дарами осыплю. В тереме собственном поселю… Теперича сомкнём чарки, князь Киевский, а? – он поднял свой кубок и протянул его навстречу князю.

Игорь поднял свой и стукнул им о бок кубка Володислава с такой силой и небрежением, что ромейское вино выплеснулось на стол. Князь Киевский едва пригубил. Володислав же осушил кубок до дна и принялся увлечённо вкушать яства. Смоленские бояре, следуя примеру своего князя, коршунами накинулись на еду. Ели они сосредоточенно и молчаливо. Володислав, поглощённый снеданием, тоже безмолвствовал. Некоторое время в пировальне раздавался лишь деловитый хруст, смачное чавканье, бульканье жидкостей в глотках.

Насытившись, смоленский князь утёр губы рушником, откинулся на спинку, сыто рыгнул и непринуждённо, будто миг назад не поставил отношения между Смоленском и Киевом на грань войны, промолвил:

– Раз приехал, ужо давай свадьбу играть. Где женишок-то наш?

– Воюет с уличами. Желаешь свадьбу играть – отзывать придётся.

– Отзывай, погожу.

– Княже, что-то душно мне, – взволнованно сказала Ольга. – Позволь, я оставлю вас…

Игорь бросил на неё испытующий взгляд. Ольга была бледна и напряжена, закрывала рукой непраздное чрево, которое всё ещё не было заметно под свободной одеждой…

– Не серчай, Володислав. Вынуждены мы тебя оставить, – сказал Игорь почти воодушевлённо. Он охотно пользовался возможностью расстаться с неприятным гостем. – Княгине нездоровится. Десница тебя займёт…

Ступив на лестницу, Ольга почувствовала, как кружится у неё голова и темнеет в глазах. Она оперлась на руку супруга и только так сумела осилить подъём.

– Что с тобой? – хмуро спросил Игорь, когда они вошли в опочивальню. – Правда, что ль, поплохело?

– Правда, князь. Дурнота нахлынула, прости. – Ольга утомлённо села на ложе. – Распахни оконницу, прошу…

– Микула! – кликнул князь, раскрывая окна во всю ширь. – Микула! Подь сюда! За Евтихием пошли! – велел Игорь возникшему на пороге челядинцу.

– Не зови лекаря, княже. Посиди рядом. – Ольга коснулась ладонью ложа, и супруг исполнил её просьбу. – Отпускает вроде… Ступай, Микула. – Она качнула головой, веля челядинцу удалиться. – Не тревожься. Всего лишь дитя толкается. Не привыкла я ещё к тому.

– Дитя толкается? – князь вдруг оживился, улыбнулся. – И давно?

– Да вот несколько дней как. Я не сразу поняла. Прежде он легонько так бил, а ныне что-то не на шутку разбушевался. Оттого я и напугалась.

Рука Игоря скользнула Ольге на живот, князь осторожно поводил по нему ладонью.

– Может, и меня толкнёт? – спросил супруг с восторженным, каким-то детским любопытством.

– Может, и толкнёт. – Ольга натужно улыбнулась. – Под одежды руку положи, иначе не почуешь.

Князь торопливо поднял подол её платья и прижал ладонь к обнажённому телу.

– Порадуй батюшку, чадо, – попросила Ольга, поглядев на живот, и мысленно вознесла молитвы Ладе и Макоши. Но ребёнок внутри затаился. – Ничья рука прежде не стремилась его коснуться, кроме моей… Побаивается, верно… – расстроенно оправдалась она.

По чести признаться, Ольга слукавила, сказав, что дитя неуёмно толкалось у неё в чреве во время нынешней встречи со смоленским князем. Она действительно на днях начала чувствовать пинки чада и не соврала о том, что ей стало нехорошо в Пировальне. Дурнота была следствием её непраздности, но поводом, усилившим её, стала выходка Володислава. Пусть князь перестал навещать Ласковью, эта женщина всё ещё много значила для её супруга. Володислав нанёс Игорю болезненный удар, унизил его. Ольга ясно осознавала и это, и другое. Задумайся князь о том, как затеялось то, что привело к сегодняшнему досадному разговору, он бы вспомнил, что предшествовал всему Ольгин совет разрушить помолвку Любомиры и его племянника. А значит, именно она поставила его перед унизительным выбором, она лишила его любимой хоти. Прошлой осенью князь осерчал на неё из-за смерти Изборы. А тогда у неё не имелось очевидных причин, чтобы желать погибели жрецу. Сейчас же она как будто осталась в прибытке, избавившись от соперницы. И ведь не объяснишь, что она не испытывала ревности к Ласковье. Не ревновала – значит, не любила. Говорить о том было нельзя…

«Вещий, помоги, – отчаянно взмолилась она, сама не понимая, отчего, вдруг вспомнила тайного деда, которого никогда не видела. – Сын внутри меня – твоя кровь. Пусть он порадует князя и сохранит меня от его недовольства».

И случилось чудо. Вещий ли её услышал, богини ли, или само дитя решило поддержать опечаленную мать, но вдруг прямо под рукой у князя произошло жданное движение. Игорь вскинул счастливые глаза на жену, она засветилась улыбкой ему в ответ.

– Чует батьку, – постановил довольный князь.

– Ласково-то с тобой как! А Володислава побить желал, не иначе, вот и бушевал, – пошутила Ольга.

– Так его, чадушко! Знай наших, – вторил ей князь с умилением.

Ольга возвела глаза горе́ в безмолвной молитве, расслабленно вздохнула и склонила голову на плечо супруга. Неприятное происшествие в Пировальне потеряло былую остроту. Своим едва ощутимым пинком ребёнок сразил Володислава.

2. Уловки

Киев

Иегуда отложил перо и перечитал записанное на языке иудеев пятистишие. По-славянски это звучало бы примерно так:

«Тот, кто первый среди самых главных, тот, кто украшен диадемой «Конечный и Первый»,

тот, кто слышит шепчущий голос и слушает громкую речь и язык – да хранит их

как зеницу ока и позволит им жить, вознесясь высоко, подобно Нахшону[20], как первым

людям правды, презирающим выгоду, дарующим любовь и доброту, представляющим милостыню,

стражей спасения, чей хлеб всегда доступен каждому страннику и прохожему».[21]

Иегуда не всегда жил в Киеве. Он поселился тут около десяти лет назад, скопив достаточное состояние для того, чтобы заниматься ростовщичеством. Иегуда выбрал этот город, расположенный на перепутье дорог, соединявших восток и запад, впечатлившись ощущением великих грядущих свершений, прямо-таки витавшим в здешнем воздухе. Киев кипел желанием первенствовать и богатеть, а значит, имел существенный спрос на серебро.

Прежде Иегуда занимался торговлей невольниками и попутно наживался на сделках с серебром и золотом. На одних торжищах предприимчивый иудей покупал драгоценные слитки и монеты по низкой цене, а на других продавал или менял по более высокой. В торговых сообществах от Регенсбурга до Итиля Иегуда бар Исаак Левит был известен как расчётливейший лихоимец и успешливый купец.

Теперь же, осев в Киеве и обеспечив себя и семью доходом от ростовщичества, он получил возможность вести размеренную жизнь, а заодно и предаваться любимому занятию. Немногие из его именитых знакомцев и торговых сорядников ведали о его увлечении. Зато о его страсти были осведомлены держатели книжных лавок всех крупных городов, которые иудейский купец посещал по торговым делам. Иегуда являлся завсегдатаем подобных заведений. Он обожал поэзию и сам сочинял стихи. Куда бы ни приводили его пути многолетних скитаний – в Прагу, Регенсбург, Кордову, Константинополь, Бердаа, – он всюду скупал поэтические сборники, тратя на то немалые средства: книги были весьма дороги. Но ведь монеты для того и наживаются, чтобы позволить себе удовольствия. А Иегуда был ценителем изысканных, возвышенных удовольствий. Под личиной ловкого дельца скрывался человек тонкого душевного устройства, остро чувствующий красоту слова.

Иегуда ещё раз пробежался глазами по строчкам пятистишия. Нынешнее его творение, пожалуй, не уступало гимнам прославленного Калира.[22] В нём присутствовали все необходимые поэтические составляющие: чёткий ритм, иносказательный смысл, схожие по звучанию слова, сливающиеся в строфы, услаждающие слух и завораживающие ум. Ему чудился в них шорох носимого ветром по пустыне песка, и перед мысленным взором возникала вереница барханов, за которой из дрожащего марева у кромки неба проявлялись миражи.

На сей раз, однако, строфы, вышедшие из-под пера Иегуды, были рождены не столько вдохновением, сколько усилием воли. И ценность их заключалась не в одной словесной красоте. Тайно донести важное знание важным людям – вот какова была благородная задача пятистишия.

«Да услышит Хазарский каган и шёпот соглядатаев, и громкий глас советников. Да пребудет милость божья с этими людьми, презревшими выгоду ради мира» – так должен был толковаться иносказательный смысл его поэтического творения. Кроме того, последние буквы каждой строфы пятистишия складывались в сочетание слов, по-славянски означавшего «каган русов». Этот поэтический приём назывался по-гречески акростих.

Иегуде следовало написать ещё несколько отрывков, чтобы тайнопись читалась следующим образом: «Каган русов. Кустантина и Херсонес. Сговор. За торг в Кустантине. Поход руси на Самкерц. Новым летом. Во главе сын кагана. Спасайтесь сами. Сберегите нас».

Когда остроумный замысел пришёл ему в голову (а кому бы ещё он мог прийти?), Иегуда поделился им с Авраамом. Парнас поддержал его затею. Теперь от Иегуды требовалось сочинить пятистишия, а парнасу Аврааму переписать их собственной рукой. После этого они скрепят листы харатьи со стихословиями в книгу и отправят в Тмутаракань в качестве дара Киевской иудейской общины своим единоверцам с берегов Сурожского моря. Так это будет выглядеть в глазах непосвящённых. Об истинном назначении дара не узнает даже гонец, который повезёт книгу ребе Хашмонаю, главе иудеев Самкерца-Тмутаракани. А мудрейший, образованнейший и, стало быть, знающий, что такое акростих, Хашмонай сможет её правильно прочесть.

Осталось только исхитриться отправить человека из Киева в Самкерц-Тмутаракань так, чтобы он совершенно точно добрался до места назначения. Эту часть их замысла должна была устроить княжна Предслава, и Иегуда не сомневался, что сестра князя Киевского справится с ней наилучшим образом. Она ведь возжелала получить за свою услугу изрядную меру серебра. Иегуда хмыкнул, подумав, как напрасно порой обвиняют в алчности его народ, а вот та же княжна Предслава подвержена греху сребролюбия не в меньшей степени. Иудеи, конечно, заплатят ей. А почему бы и нет, ведь это серебро затем вернётся обратно к Иегуде в качестве заёма.

Застава на правом берегу Днепра

В ста пятидесяти вёрстах от Киева вниз по течению Днепра на высоком правом берегу возвышалась дозорная вежа. Напротив неё, обвиваемые серебристыми рукавами Днепра, лежали два больших острова. Левый берег реки был низинным и ровным, правый же, изрезанный оврагами и рытвинами, являлся местом, удобным для укрывательства всякого разбойного люда. В этом месте через Днепр проходил один из бродов, красноречиво зовущийся Татинец[23]. Брод никем не охранялся до тех пор, пока Свенельд во время своего третьего полюдья в землях уличей не велел возвести здесь вежу, оборонительные валы и стены и переселил в крепость для дозора людей из близлежащих весей.

Прошлой зимой, когда Свенельд находился в Ладоге, за данью к уличам из Киева отправился Ивор, сын Асмуда. Когда киевский воевода был в поселениях на Тесмени, с ним пришли воевать варяги, нанятые князем Пересечена. Прежде они укрывались в крепости у Татинца. Вместе с варягами киевской дружине противостояло ополчение уличей и печенеги из недружественного Киеву кочевья. Не собрав дани в самых богатых поселениях на Тесмени и Днепре, Ивор вынужден был отступить.

Нынешним летом крепость у Татинца была отбита дружиной Свенельда. Перед тем воевода победоносно прошёлся по землям уличей. Но вот уже и осень была не за горами, а Свенельд с дружиной так и не продвинулся дальше Татинецкой крепости. Для захвата городов на Днепре ему не хватало людей.

Гридни и наёмники Свенельда были закалёнными в боях и умелыми воинами, каждый из них стоил двух, а то и трёх ополченцев уличей, но часть людей пришлось оставить в самых крупных поселениях на Буге и Тесмени.

Само собой, воевода не бездействовал, пытаясь покорить земли вдоль Днепра не силой, а хитростью. Для этого Свенельд посылал своих людей с тайным поручением в Родень, поселение в полуторадневном пешем переходе вверх по Днепру от Татинца.

Этим вечером Фролаф вернулся из Родня и явился в дружинную избу на доклад.

– Будь здрав, ярл, – приветствовал Свенельда оружник.

Происходивший из данов Фролаф, более десяти лет назад вслед за Свенельдом, которого считал не просто господином, но спасителем своей жизни, попал в славянское окружение. Он давно в совершенстве освоил славянскую молвь. Однако называть господина предпочитал северным титулом, а не славянским словом «воевода».

– Здорово, Фрол. Видал Ворчуна?

– Так точно, ярл.

– Как он?

– Всё та же гнида… – безо всякого выражения ответил Фролаф.

– И славно… – невозмутимо отозвался Свенельд. – Что он донёс? Каков настрой в Родне?

С Деляном-Ворчуном Свенельда свела судьба пять лет назад, во время войны князя Киевского с древлянами и уличами. На глазах этого уличского воина Свенельд убил пятерых человек из десятка, несшего дозор на берегу Днепра у Витичева. Ворчун тогда показался будущему воеводе малодушным, склонным к измене гриднем. Потому он и пощадил его. Свенельд рассказывал басни про волкодлака, намекал, что и сам причастен к роду нелюдей. Ему удалось запугать парня этими страшными байками. Убитые один за другим соратники, понятное дело, тоже произвели впечатление. Ворчун провёл его в стан уличей, и Свенельд отправил за стены Витичева несколько стрел с княжескими грамотами, предупредив дружину о том, что Игорь прислал подкрепление. Наутро дружины князя Киевского слаженно ударили по уличам и древлянам и победили.

Когда позже Свенельд стал ходить к уличам за данью, он отыскал Деляна-Ворчуна, дал ему серебра, на которое предприимчивый Ворчун устроил в Родне корчму и постоялый двор. Дела у Ворчуна шли хорошо: постояльцы в Родне не переводились. А Свенельд и дальше вёл с ним через Фролафа всякие тайные дела. Ворчун оказался человеком весьма полезным и неоднократно оказывал ему услуги.

– Средь жрецов нет единства, – продолжал доклад Фролаф. – Опасаются старцы, что Киев своих жрецов пришлёт. Но Еловит – за тебя. Токмо он тебя ждёт, с тобой толковать хочет. Бает, люб мне Белолют – так он тебя кличет, ярл, знаешь ведь. И богам люб. Но пусть слово мне даст, в глаза глядючи, что в наши дела никто из киевских сунуться не посмеет. Здесь, мол, – Рода земля. Его и славить до́лжно…

– Ворчун слух пустил, как велено было?

– Да, ярл. Торговцы и умельцы крепко усвоили, что коли ты наместником сядешь в Родне, они станут над пересеченскими главенствовать, князевы ладьи в греки обихаживать, князевых людей холить. И, стало быть, серебрениками мошну набивать. Сам слыхал такие речи и у Ворчуна в корчме, и на торгу. Понятно, и несогласные имеются… Еловит толкует, вече, мол, надо созвать.

– Что в Пересечене? Без перемен?

– Без перемен. Сидит князь, как мышь в норе. И дружина евойная варяжская на месте.

Свенельд замолчал, задумался, устремив взгляд в никуда. Фролаф внимательно рассматривал господина, напряжённо сжав губы, что выдавало наличие в мозгу некой свербящей мысли, которую оружнику очень хотелось высказать.

– Ярл, позволь спросить…

– Спроси…

– Роденские за нас. В спину не ударят. Там, глядишь, подмога придёт из Киева. Когда мнишь Пересечен в осаду брать?

– Подмога из Киева придёт, когда Володислав даст согласие на брак дочки. Таков был уговор с Рюриковичем…

– Умыкнуть, могёт, дочку-то? Глядишь, шибче дело пойдёт… А невеста уж сколь радостна будет…

Свенельд резко выпрямился, метнул Фролафу недовольный взгляд:

– Я у тебя совета просил, умник? Доложил – ступай себе. Отдыхай. На днях в Родень двинем. Вече созывать. Новую власть утверждать.

Фролаф покорно развернулся и направился к выходу. У двери он замешкался, взялся за ручку, бросил взгляд на своего господина. В глазах оружника вопреки обиде, вполне уместной из-за незаслуженно услышанной от воеводы резкости, было сочувствие.

– Не желаешь ты, ярл, на смолянке жениться. Не люба она тебе. Вот и вся недолга, – проворчал Фролаф со вздохом и вышел.

Дождавшись, когда оружник удалится на достаточное расстояние – потому как встречаться с Фролафом и видеть исполненный переживаний за его судьбу взгляд мочи не было, – Свенельд покинул дружинную избу. Направился он не в гридницу, а в сторону дозорной вежи. Он поднялся на башню, осведомился о положении дел у дозорных и велел им оставить его.

Свенельд любил осматривать с верхней площадки вежи окрестности и размышлять. Здесь, на высоте, хорошо думалось. А подумать нынче было о чём. Над речью на вече в Родне, к примеру. А прежде того – над разговором с Еловитом, главным жрецом святилища Рода. Святилище давно уже было не просто капищем бога у места впадения реки Рось в Днепр, а ядром, вокруг которого, как пчёлы возле улья, гудели пёстрые по народностям веси. Жили в них не одни только уличи, но и поляне, и древляне, и севера, и даже ясы с болгарами. Свенельд называл всю эту местность Роднем, по имени наиболее богатого здешнего поселения, расположенного на высоком берегу Днепра. Власти единой, кроме жреческой, в Родне не было. Стоило бы как следует укрепить прибрежное поселение, устроить детинец и поставить у власти княжеского наместника – и Родень не уступил бы и Пересечену. Об этом Свенельд толковал со старейшинами и ранее, для того отправлял своих послов к ним этим летом – сразу вслед за тем, как князь обещал ему наместничество в Пересечене…

Розовели окрашенные закатными лучами облака над Днепром. В низине стелился туман. Зелёное полотно древесных кущ у подножья холма, нетронутое заплатами человеческого жилья, напоминало морскую гладь. Явственней, чётче воспринимались вечером звуки. Резкие, жутковатые вопли неясыти перерезали пение прочих птиц – трели варакушки, урчание козодоя. Но птичья разноголосица не раздражала, а, наоборот, усиливала чувство оторванности от житейской суеты. Течение мыслей Свенельда обретало плавность. Думы о делах грядущих уступали место воспоминаниям…

Всегда было неспокойно на правом берегу Днепра. И полюдье на Правобережье с тех пор, как Олег Вещий покорил древлян, являлось для киевской власти делом непростым. Правители Червонной Руси исправно подогревали в умах и душах былых своих данников неприязнь к киевским князьям. Лишь слава могущественного чародея, сына бога, ореолом сиявшая вокруг личности великого Олега и при его жизни, и некоторое время после смерти, не позволяла вражде разгореться. Отблеск той славы лёг на его сына. После Вещего в полюдье к древлянам стал ходить Моровлянин[24].

Но время шло, память о Вещем стиралась. А вот о том, что дань Олег Олегович собирал не для себя, а для князя Игоря, который не являлся ни чародеем, ни волхвом, ни сыном бога, ни даже сыном Вещего, но был пришлым новгородским варягом, червонные князья, да и сам Моровлянин не забывали. Однажды их тлеющее недовольство вспыхнуло пожаром мятежа и войны. Им не повезло, их бунт был подавлен – не без участия Свенельда, между прочим. В исходе той брани Киевская держава приросла подвластными землями. Но полюдье в мятежных краях по-прежнему оставалось делом опасным. А к древлянам добавились ещё и отданные червонными князями в качестве виры восточные лендзяне, и неукротимые уличи, покорить которых не сумел даже Вещий.

Пять лет назад ходить к ним вызвался Свенельд. Впервые представ перед очами князя Игоря, Свенельд самоуверенно заявил, что храбрость – его заработок. И это было не пустое бахвальство. Оставшись в Киеве после наёмной службы у греков, он быстро взобрался на вершину власти Киевской державы. Не одна храбрость, понятно, вознесла его – ещё и хитрость, и ловкость, и прочие уменья, о которых князю Киевскому знать не следовало, и которые Свенельд готов был проявить за серебро и золото. Сбор дани для князя Киевского в землях недовольных он, разумеется, тоже мыслил услугой небезвозмездной.

Свенельд начал готовиться к своему первому полюдью задолго до осени, даже ещё до того, как ему удалось убедить князя возложить на него обязанность собирать дань. Он был уверен, что помощью своей знатной полюбовницы, сестры князя Киевского, княжны Предславы, и собственными способностями добьётся желаемого.

Всю весну после усмирения мятежников Свенельд провёл со своими людьми на ловах. По возвращении из Царьграда в Киеве с ним осталось около двух десятков варягов, признавших его своим воеводой. Охотился он не ради дичины и дорогого меха. Целью являлись малопригодные в этом качестве волки. Оголодавшие после зимы лесные хищники теряли всякий страх и нападали на домашний скот, нанося окрестным вервям немалый урон. Но и не ради страдавших от зверей сёл выезжал Свенельд на лов. Он дюже уважал волков. Велеты, народ, из которого происходила мать будущего киевского воеводы, считали лютого зверя прародителем. Серые хищники были справедливы, верны своей близкой стае, убивали лишь из необходимости. А некоторые не знавшие меры люди поступали так, что воевода скорее пожалел бы волков. Но сейчас ему требовались волчьи шкуры.

Покорённым народам его дружина должна была показаться не простым воинством князя, а стаей самых настоящих оборотней. Древляне боялись Вещего, считая его чародеем и сыном Сварога, а уличи будут бояться его, Свенельда, потому что он станет для них волкодлаком, крадущим не только жизнь, но и посмертие. Подобная мысль пришла воеводе в голову после того, как ему удалось запугать и склонить на свою сторону Ворчуна. От него он узнал, что уличи относились к лютому зверю с не меньшим трепетом, чем велеты, и тоже вели свой род от волка.

Во время полюдья Свенельд приказал своим гридням накидывать поверх кольчуг волчьи шкуры и завывать по-звериному каждый раз, когда они приближались к местам стоянок дружины.

Его первое полюдье стало не обыкновенным походом за данью, а настоящим представлением. Свенельд заводил с князьями и старейшинами древлян, лендзян и уличей леденящие кровь речи и не скупился на угрозы. Рядясь в обличье волкодлака, он вдохновенно изображал жестокого оборотня. Данники боялись его, ненавидели, не раз пытались убить. Но на второе и третье полюдье восприняли приезд Свенельда к ним как должное, а в четвёртый – его едва ли не приветствовали. Тогда в землях уличей он почувствовал себя повелителем, князем. Во всех крупных поселениях у него имелись постоянные хоти для наложных утех, ожидавшие и с радостью встречавшие его – с жёнами воевода всегда был ласков и щедр; прикормленные соглядатаи, вроде Ворчуна, доносившие о людских настроениях, о недоброжелателях и недовольных; уважительные старейшины, успевшие разглядеть под личиной безжалостного нелюдя разумного мужа и выдающегося вождя. Большинство уличей больше не испытывало к нему ненависти, а некоторые даже обращались за советом, просили рассудить прения, защитить от степняков.

В тот, четвёртый, раз ему пришлось напомнить им, что он действует не сам по себе, а как воевода князя Киевского. Тогда же Свенельд распространил среди уличей слух о том, что он вскоре покинет Киевскую державу и следующей зимой к ним придёт другой соратник князя Игоря. При этом он, не стесняясь, намекал, что новый воевода с опаской относится к бесстрашным, непокорным уличам.

Вернувшись в Киев, Свенельд предупредил князя Киевского о зреющих мятежных настроениях данников. А между тем он сам их и посеял. Свенельд действительно задумал уехать из Киева и не мыслил возвращаться назад. Но облегчать урок своему преемнику он не собирался. Не хазары, не печенеги, не Вещий и не червонные князья, а он, Свенельд, оказался первым воеводой, сумевшим подчинить себе сей непокорный народ. Запросто делиться своими достижениями он не собирался.

Разумным было бы вообще никуда не уезжать из Киевской державы. Свенельд многого добился на службе у князя Игоря, оброс связями, знатно обогатился. Но серебро ему нужно было не для одного лишь обладания. С малых лет он носил в сердце желание мести человеку, повинному в смерти его отца и матери, знатному и могущественному хёвдингу-дану, приближённому самого датского конунга Кнуда. Против него следовало выходить во всеоружии, не оставляя убийце ни единой возможности выжить. При этом самому надо было избежать наказания. Мало было бы радости убить кровника[25] и лишиться свободы и жизни. К тому же Свенельд хотел убить не только врага, но и всю его семью. Да и месть, отложенная на годы, добавила бы ему уважения.[26] Вот потому столько лет Свенельд усердно взбирался на крутую гору жизненных достижений, у подножья которой большинство простых смертных теснились и толкались в борьбе за скромные блага жизни.

Покидая Киев, Свенельд не знал, приедет ли назад. Он хотел поселиться на земле своих предков. Но что-то в глубине души подсказывало, что возможность возвращения исключать нельзя. А вёльва, разглядевшая в нём дар прорицателя, велела чутко слушать свои ощущения. Свенельд слушал. Его неумолимо тянуло на Русь. И он вернулся. И узнал, что дружина под предводительством Ивора, сына Асмуда, едва унесла ноги из неспокойного края уличей, оставив прошедшей зимой князя Игоря без дани. Предвиденье это было или точный расчёт, непонятно. Но без сомнения, он не зря возмутил уличей и не зря привёл с собой датских наёмников.

В новое полюдье Свенельд шёл знакомым путём. Завершив объезд земель древлян и восточных лендзян в Виниче[27] и отправив часть дружины с собранными данями в Киев, Свенельд вместе с княжичем Олегом спустился по Бугу в земли уличей. Уличи легко покорялись ему. Хотя теперь у его гридней не имелось с собой волчьих шкур. Впрочем, если бы они даже и имелись, он не стал бы рядиться. Ему не нужно было устрашать, его и так уважали и признавали его силу. Да и негоже было бы устраивать подобное на глазах у следовавшего с ним в полюдье княжича Олега. Присутствие сына Игоря одновременно тяготило и было полезным. Оно ограничивало Свенельда в свободе действий, но вместе с тем дружина княжича, пусть почти и не принимавшая участия в битвах, создавала видимость значительного войска.

Вот только когда киевская рать по притокам Буга и Тесменю вышла на Днепр, дружина княжича направилась на юг, вниз по течению. Свенельду же следовало идти на север, в сторону самых значительных и богатых поселений – Родня и Пересечена.

Свенельд рассчитывал, что князь Киевский поддержит его гриднями, ведь в дани доля Игоря была большей. На сей раз воевода ошибся. Игорь привычно стремился извлечь всемерные выгоды из своих предприятий, и, более того, как подозревал Свенельд, князь хотел поставить чересчур удачливого и оттого зарвавшегося – так, верно, думал о нём Игорь – воеводу на место.

Князь прислал гридней лишь для того, чтобы обезопасить следование касожской невесты Олега и греческих послов до Витичева. От Витичева на север начинались покорные Киеву, безопасные земли.

Тогда же Свенельду было приказано явиться в Киев, куда он и поспешил, опередив медленно идущий вверх по Днепру ладейный поезд касожской княжны. В ту пору он ещё не знал, для чего князь велел ему приехать, даже и предположить не мог, что речь пойдёт о женитьбе на смоленской княжне.

Подмога с войском пришла не так, как ожидал Свенельд. Игорь пообещал ему поддержку людьми и наместничество в Пересечене взамен женитьбы на смоленской княжне. Надо было соблазнить княжну и тем разрушить её помолвку с князем Новгородским. Дочь Володислава Смоленского была невестой выгодной: пригожей, молодой, знатной. Свенельд, конечно, подчинился князю Киевскому. Однако, согласившись на брак, он отступил от одного своего убеждения. Вопреки предельной расчетливости, жениться воевода хотел по любви. Он никогда не сомневался, что ему, прославленному воину, влиятельному и видному собой мужу, доселе без труда получавшему любую угодную ему женщину, будет просто жениться на той, которая придётся ему по сердцу.

В яви всё складывалось как-то иначе, чем он себе представлял.

Небесные пряхи смеялись над самоуверенным честолюбцем. Любовь оказалась не тем благом, которое можно было получить, взобравшись на гору жизненных достижений. Она пришла не по велению разума и не прекратилась усилием воли. И самым грустным оказалось то, что за любовью не следовало неизбежное обладание, как и наоборот.

Родень

В полуденный час на исходе лета в Родне, располагавшемся на каменистом кряже близ места слияния Роси с Днепром, было необыкновенно людно. Вокруг помоста, установленного в середине площади, толпились самые знатные жители поселения и окрестностей: главы ремесленных концов, торговцы, старейшины вервей, десятники сторожевой охраны. По краям теснился простой люд, наряженный как на праздник: мужики в белых рубахах, бабы в узорочье. Некоторые бойкие, деловитые парни взобрались на принесённые из корчмы Деляна столы и лавки, на прикаченные с бондарного двора бочки и на прочие подручные, а вернее, подножные предметы. Народу на площади набилось столько, что, казалось, и шагу ступить некуда. Возбуждённо шумело людское море. Почти не прерываясь, с раннего утра бил на звоннице вечевой колокол.

– Волхвы, волхвы едут! – закричали наблюдатели с возвышений. – И воевода Белолют с дружиной!

Люди потеснились, в толпу вклинилось шествие: впереди на белом жеребце, более похожий на воина, нежели на волхва, ехал верховный жрец святилища, Еловит; за ним следовала телега с навесом, запряжённая парой белых же быков – повозка жрецов. Завершал шествие десяток конных гридней во главе со Свенельдом, которого роденцы, вторя Еловиту, прозывали Белолютом.

У помоста шествие остановилось. Почтенные старцы выбрались из повозки, Еловит и Свенельд спешились, взошли на высокую степень[28]. Люди Свенельда рассредоточились, оцепили помост, оттеснив от него народ. Они зорко всматривались в толпу, выискивая лиходеев. Правда[29] запрещала приносить на вече оружие. Если и случались на подобных сборищах разногласия, которые невозможно было разрешить словами, противные во мнениях стороны бились на кулаках. Однако всегда находились те, кто поддавался искушению преступить закон. И здесь среди толпы весьма вероятно присутствовали соглядатаи пересеченского князя Вестислава.

– Здравы будьте, жители Родня! – разнёсся над площадью густой, звучный голос Еловита. Толпа зашумела ответными приветствиями. – Собрались мы ныне на вече, чтобы союзно решить: быть нам с Киевом или с Пересеченом. Решенье непростое. Выберем одного – знать, враждовать нам с другим. Думать надобно крепко. Заслушаем всех, кому есть, что ныне сказать по сему поводу, но прежде всех слово держать воеводе Свенельду.

– Люди добрые! Представляться вам нет нужды. Все вы меня давно знаете. Было время – я воевал с вами, склонял под длань князя Киевского. И удача была со мной. Но никогда я не таил зла против народа уличей и против прочих народов, живущих в здешних землях. Когда можно было – я всегда мир ладить силился. Но Пересечен – отрезанный ломоть. Ему гибнуть от моей руки иль от какой другой – то дело решённое. Пусть не сейчас, но со временем – тому бывать. Многие из вас давно поняли, сколь весомые выгоды можно извлечь из союза с Киевом. Каждую весну ладьи князя Игоря идут в Царьград и каждую осень обратно. И переправа через Днепр может быть единственно вашей. Кому ещё быть первым в окрестных землях, как не граду, осенённому благодатью самого Рода?

– Мы долго жили под рукой князя Вестислава. Но четыре из пяти минувших лет платили дань Игорю Киевскому, – добавил Еловит. – А по чьей вине мы склонились под Киев? Помните, люди добрые? Вестислав уступил в брани Игорю Киевскому, а вернее всего – воеводе Свенельду. И после того мы жили в мире и покое, покуда Вестислав не начал баламутить людей.

– Будто Белолют нас не баламутил! – выкрикнули из толпы. – С панталыку нас не сбивал…

– Перята-торговец верно говорит, – поддержал роденский старейшина Замята, стоявший рядом с помостом на перевёрнутой вверх днищем лодке. – Две весны тому ты, воевода, баил, что покидаешь земли руси. А заместо тебя другой киевский воевода за данью к нам придёт на будущую зиму. Шибко податливый да боязливый… Я своими ушами о том слыхал на сходе старейшин. Не ты ль его собрал, воевода? А?

– Разве ж я тебе, Замята, велел гнать киевского воеводу взашей из роденских земель? – вкрадчиво спросил Свенельд. – Браниться с ним? Обижать? Разве так?

– Для чего тогда намекал о слабости киевского человека?

– Для твоей же пользы. С податливым человеком проще сторговать себе выгод. Хитрее действовать надобно было, а не за мечи и топоры хвататься.

– Хитёр ты, воевода. О том нам вестимо, – возмутился Замята. – Гладко баешь, не подкопаться.

– Верно Замята речёт! Волкодлаком ты рядился. Народ пужал. Да токмо сдаётся – то болтовня.

– Люди правду говорят, воевода. Никто ни разу не видал, чтоб ты обернулся зверем, – раздался из-за спины Свенельда голос жреца по имени Любр. – Лукавил ты, голову нам морочил ранее, и кто поручится, что дальше не будешь?

Толпа зашумела, соглашаясь со словами жреца.

– Лицедей ты лютый, а не волкодлак, Белолют!

– Бывал ты, Любр, и приметлив, – ответил Свенельд, не повернув головы. – Всё верно сказал. И я, люди добрые, не стану более лукавить. Чтоб вам покойно было, признаюсь. И покаюсь. Никакой я не волкодлак! Я человек!

Людское море заволновалось, зашумело шибче, покатило волны пересудов.

– Человек? Не волкодлак?

– Не волкадлак, баит. Человек, мол…

– Да как же так?

– А вот так… Брехал, вещает…

– А нынче не брешет?

– Кто ж его знает…

И явственно слышались в многократно повторённых вопросах и ответах оттенки разочарования. Порой нечто наиболее вероятное оказывается наименее желанным для человеческой души. В очередной раз Свенельд убедился, что люди не хотят скучной правды, они жаждут чудес.

– Стало быть, нет в тебе вещих умений?

– На кой нам тогда таков князь сдался?

– Так вам волкодлак всё-таки надобен? – рассмеялся воевода. – Любо пужаться? Ну, есть у меня умения… Коли желаете, покажу, повеселю вас… Пусть мне глаза завяжут, а моего коня станут мордой к помосту держать. Буду его глазами глядеть и всех священных мужей угадаю. Любо?

– Любо, воевода! Любо! Давай, удиви нас!

– Вы согласны, высокочтимые жрецы? – Свенельд обернулся к священным старцам. Утвердительные кивки были ему ответом.

– И меня заодно угадай, воевода, – выкрикнул Перята и поднялся на помост.

Быстро была найдена тряпица. Принёс её Замята. Жрецы и Перята поочерёдно приложили свёрнутую в несколько раз ткань к своим лицам, проверяя, плотно ли повязка закрывает зрение. Все одобрительно кивнули – подтверждая, мол, подвоха нет, всё по правде. После этого Свенельду завязали глаза. Священные мужи поднялись с лавки и, перемешавшись, выстроились посередь помоста. Вместе с Перятой-торговцем их было шестеро. Народ на площади замер. Фролаф подвёл коня. И тут вдруг, подтянувшись на руках, на край помоста присел невесть откуда взявшийся молодец. Был он одет в нарядную вышитую рубаху, подпоясанную поясом, и свободные порты, обмотанные на лодыжках онучами. На ногах – кожаные поршни. Парень как парень.

– Это кто ещё? Чегой-то он? Чего удумал? – зашумели в толпе.

Гридни Свенельда ринулись к нему, но парень поднял руки, показывая, что никакого оружия при нём нет.

– Ярл! – крикнул Фролаф на северном языке. – На помосте – чужак! Задержать его?

– Не трогайте! – ответил Свенельд по-славянски.

Гридни отошли от незнакомца. Парень ловко вскочил на ноги и бесшумно приблизился к ряду жрецов. Склонил голову перед Еловитом и, подойдя к Любру, жестами предложил ему уступить место.

– Да! Да! – загудела толпа. Затея усложнить воеводе задачу пришлась зрителям по душе.

Фролаф встревоженно глядел на Свенельда. Воевода стоял неподвижно, никак не отвечая на творившиеся вокруг непонятности. Любр вышел из ряда, шутник зянял его место. Парень приложил палец к губам, призывая людей к молчанию.

– Священные мужи готовы, воевода Свенельд, – провозгласил Замята. – Позволь подвести тебя к ним?

– Справлюсь сам, – глухо ответил воевода и направился к ряду жрецов.

Ступал Свенельд спокойно, но явно не так уверенно, как он ходил с открытыми глазами, и даже споткнулся раз, вызвав в толпе удивлённый и взволнованный ропот. Он подошёл к жрецам, замер напротив первого, ничего не сказал, сделал шаг ко второму. Не проронив ни слова, он недолго постоял напротив каждого. Незнакомец, заменивший Любра, был предпоследним. Когда Свенельд миновал его, парень скорчил забавную рожицу: вытаращил глаза, почесал темя, взлохматив волосы.

Завершив проход вдоль ряда мужей, Свенельд вернулся на место. Некоторое время он стоял недвижим, молчал, словно над чем-то раздумывал.

– Называй давай! Не тяни! – раздался выкрик из толпы.

– Я не тяну, а безмолвствия жду! – ответил воевода.

Вечевые сходники зашикали на болтавших и шумевших, и на площади воцарилась мёртвая тишина.

– Еловит, – произнёс Свенельд, шагнув к первому человеку из ряда, и толпа одобрительно загудела: воевода назвал имя жреца верно. Свенельд чуть развернулся и вскинул ладонь.

– Роденцы, вы молчите, покуда воевода всех не поименует, – счёл нужным пояснить Замята.

– Ждажир, Перята, Колун, – назвал Свенельд ещё троих, передвигаясь вдоль ряда от одного к другому.

Пятым стоял незнакомец. Свенельд замер напротив него, подумал, ничего не сказал и сделал шаг в сторону, к последнему жрецу. Парень нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Одной рукой он упёрся в бок, другой сделал широкий плясовой жест. Вёл он себя по-скоморошьи, дурачился, словно всё происходившее донельзя веселило его. Люди в толпе посмеивались над чудаком.

– Дивлян, – сказал Свенельд и толпа опять зашумела, но воевода вновь вскинул руку, призывая к молчанию: – Ещё один.

Он сделал шаг к незнакомцу. И вдруг жрецы, стоявшие рядом, отшатнулись; люди, наблюдавшие зрелище у торца помоста, испуганно ахнули. Кто-то крикнул «Берегись!». Фролаф взвился на помост. Еловит метнулся к Свенельду. Поймав солнечный луч, сверкнуло лезвие ножа в руках незнакомца. Направлено оно было в шею Свенельда. Но спасать воеводу не пришлось. Молниеносно Свенельд перехватил руку, занёсшую нож, и сжал запястье злодея. Второй рукой сдёрнул повязку и вцепился железными пальцами в шею нападавшего. Еловит за его спиной грохнулся на помост. Его толкнул Фролаф. Повалив волхва, оружник Свенельда и сам упал на дощатый пол. Свенельд вывернул нападавшему руку и отшатнулся в сторону. Всё это произошло в считанные мгновенья до того, как брошенный из толпы нож просвистел над ними и впился в бедро злодея. Кто-то явно метил попасть в Свенельда и промазал, потому что воевода вовремя увернулся. Прикрывшись израненным злодеем как щитом, Свенельд огляделся. Его люди уже прорывались ко второму нападавшему сквозь гомонящую толпу. А шутник-покуситель бился в его руках, но не для того, чтобы вырваться, а от сотрясавшей его предсмертной дрожи.

– Ножи в отраве! Берегись! – крикнул Свенельд.

– Всё подстроено! – прохрипел лиходей. – Подстроено! Сговор со жрецами!

Больше он сказать ничего не сумел: изо рта его хлынула кровь. Свенельд оттолкнул от себя тело, и оно тяжко упало на помост. Фролаф склонился над покусителем, вглядываясь в шевеление его губ и прислушиваясь: не скажет ли ещё чего невольно перед смертью?

Второй злоумышленник был схвачен быстро. Но он до того, видно, успел полоснуть себя лезвием отравленного ножа и, когда люди воеводы подтащили его к помосту, уже извивался в судорогах и не мог говорить.

Часть сходников ринулась прочь от помоста, однако все выходы с площади оказались перекрыты гриднями дружины Свенельда, занявшими улицы в то время, когда воевода держал речь.

– Остановитесь, чада! – нёсся над площадью зычный голос Еловита. – Остановитесь! Передавите же друг друга!

– Роденцы, угомонитесь! Угрозы нет! – взывал к собравшимся Свенельд.

– Охолонись, дурачьё! – орали гридни, сдерживая щитами натиск горожан. – Не выпустим!

Некоторое время сходники пытались прорваться сквозь заслоны, но сладить с гриднями, ежедневно упражнявшимися в умении держать «стену щитов», было непросто. Сопротивление плавно перетекло в словесные перепалки:

– Воевода, ты, знать, положить нас всех нынче удумал! – выкрикнул Замята. Во время заварухи с нападением староста спрыгнул с помоста, но, подвернув лодыжку, уйти далеко не сумел и прятался под лодкой.

– На кой ляд мне с вами речи тогда было разводить?

– Пошто зверей своих согнал в том разе?

– Потому как ожидал от пересеченцев пакостей. Оборонить и себя, и вас желал. Угомонитесь уж. Угрозы боле нет.

– А коли убивцы в толпе?

– Убийцы не по вашу душу пришли! Чего трусите! Я на обозрении стою, а ум от страха вы растеряли. Друг друга затоптать готовы.

– Тебя нож не имёт, мы видали! – звонко крикнула баба.

– У нас таких уменьев нет! – поддержал её стоящий рядом мужик.

– Роденцы, давайте вы сейчас помолчите немного. – Свенельд поднял обе руки, призывая внять ему. – А я кое-что скажу убийцам.

Сходники притихли, устремив взоры к воеводе. В залитом с одной стороны кровью кафтане, с растрёпанной после схватки гривой волос и при всём при том с невозмутимым лицом он выглядел впечатляюще. Свенельд действительно не боялся. И это поражало народ на площади.

– Тати! Коли вы меж добрых людей затесались и зрите, знайте: вам не уйти! Даже если и убьёте меня, тут же сами бесславно рядом с подельниками поляжете. Пока моя дружина блюдёт площадь, нет никому хода отсель! Но коли вече завершим как положено, проверять никого не станем. Всех выпустим. Обещаю!

– А коли исход тебя не устроит? Ну как супротив тебя в посадниках голосовать станем? – не унимался Замята, устыдившийся, видно, собственной трусости и пытавшийся теперешней дерзостью её возместить. – Тоже не выпустишь?

– Выпущу. Слово даю… – серьёзно сказал Свенельд и тут же с усмешкой добавил: – Но столов пиршественных не накрою. Думайте, роденцы, решайте…

И вновь зашумело людское море. И каждый норовил поделиться мыслями и наблюдениями.

– А вы слыхали, что тать-то рёк? Мол, подстроено всё действо?

– Убивец и сам тоже подстроен, выходит?

– Народ! Да воевода с закрытыми глазами татя за руку поймал! Вы чего, не видали разве?

– Да видали… Как не видать…

– Всё же он не людского роду-племени…

– Верно, опять брехал теперича, что не волкодлак…

– Волкодлак – не волкодлак, главное, чтоб нас не ущерблял… – вставил словцо Перята-торговец.

– Баил, о наших прибытках печься станет…

– Честной народ, а какой ещё нам посадник нужен? На кого лучшего потягаем? О ком речь ведём? – вмешался Еловит.

– Воевода – муж разумный и сильный. Пусть же он правит и Роднем и всеми окрестными землями, – поддержал его Ждажир.

– Пущай тогда Белолют нашим князем будет, а не Игорь Киевский!

– И Родень станет первым, а не Пересечен! И не Киев!

– Не справимся мы с Пересеченом без Киева…

– Дружить надобно с князем Киевским, дурни! Чтобы серебро из его мошны перемещалось в наши!

Долго волновалось людское море: шипело недоверием, бурлило недоумением, вспенивалось то руганью, то смехом. В исходе горячих прений вече утвердило Свенельда наместником Родня и пообещало воеводе полторы сотни мужей для осады и брани Пересечена. Кормление его дружины отчасти становилось заботой роденцев.

Тем же вечером Свенельд отправил гонца в Татинец с повелением собрать добровольцев в поселениях на Тесмени, о чём воевода уже имел предварительный уговор с тамошними старейшинами, и выступать всем войском в сторону Родня. Он решил не ждать подмоги от князя Игоря, а справляться собственными силами. Володислав Смоленский мог ведь и не согласится отдать Свенельду в жёны свою дочь, и тогда Киев подкрепления воеводе не пришлёт. Честно признаться, в глубине души Свенельд надеялся на это. Но небесные пряхи имели на него собственные виды.

День спустя, когда Свенельд угощал народ на площади мёдом и пирогами, устроив обещанный пир, с которым ему помог Ворчун и прочие роденцы, из Киева приехал утомлённый гонец. Гридень уже несколько дней разыскивал воеводу по ратным станам и заставам, чтобы сообщить ему важные вести. Володислав прибыл из Смоленска, заключил ряды с князем Киевским и благословил дочь на брак со Свенельдом. Князь Игорь повелевал Свенельду ехать в Киев на его же собственную свадьбу.

3. Союзники

Киев

Душистые красные цветы благоухали на весь Князев Приказ. Греки называли их родон. Они были похожи на крупный, многолепестковый шиповник-шипец и росли в саду при княжеском тереме. Срезать греческий шипец и поставить его в наполненный водой кувшин, придумала Руса. Она сказала, что греки так поступают нарочно, стремясь украсить садовыми цветами дома и храмы. Подобное, по её словам, она видела в одной из книг, которые были у неё в детстве[30]. Несомненно, это было красиво, но по Ольгиному разумению, её ключница просто хотела угодить пресвитеру, которого княгиня ныне принимала в тереме. Эта была третья встреча Ольги с христианским жрецом. Руса присутствовала и на первых двух, и на нынешней. Она молча сидела на лавке у стены и с благоговением внимала Григорию.

Сам пресвитер стоял перед княжеским престолом. Христианский жрец предпочитал вести разговоры, расхаживая по горнице из стороны в сторону. В сей миг Григорий остановился и замолчал, заметив, что княгиня отвлеклась.

Ольга отвела взор от цветов и посмотрела на мужчину напротив. Серьёзные тёмные глаза её собеседника следили за ней внимательно и даже слегка напряжённо. Под её взглядом его лицо, однако, тотчас смягчилось, уголок губ дрогнул в улыбке.

– Так что же тебя удивило в образе поведения Иисуса Христа, княгиня?

– Иисус ходил по воде и усмирял бурю. Обладая всемогуществом бога, он мог сдвинуть горы и осушить моря. Тем самым он убедил бы людей в том, что он новый бог, заставил бы верить в себя. Христос же вёл себя не как бог, а как умелый лекарь, ограничивая запас чудес исцелением болящих.

– Христос делал это не ради корысти и честолюбия, не от жажды признания в нём нового бога. Если ты, княгиня, читала внимательно, то должна была заметить, что Христос просил не называть его имени, не равнять его с богом. Он исцелял из любви, из сострадания, не брезгуя прикоснуться ни к прокажённым, ни к расслабленным. И разве ж это малое чудо – вылечить человеческое тело и душу? Ты прочитала про женщину, много лет истекавшую кровью? – Григорий посмотрел на Ольгу и, увидев её утвердительный кивок, продолжал: – Что ты думаешь об этом? В чём отличие сего исцеления от прочих?

– Она не просила Христа лечить её, в противоположность другим страждущим. Но всё же исцелилась, лишь коснувшись его.

– Ты права. А что же помогло ей исцелиться?

– Христос сказал, что исцелила вера. Он знал, что она верит в его силу, и его сила помогла? Так?

– Так. Но не только это. Одним из грехов, согласно христианской вере, является уныние. Уныние означает отсутствие веры, неимение надежды. Другой случай исцеления – когда ложе с больным четверо его близких людей спустили через крышу дома, где Иисус принимал страждущих. Помнишь?

– Я удивилась, что последователи Христа не менее нахальны, чем иные язычники, в своём стремлении достичь желаемого, – с улыбкой сказала Ольга.

– Христос не считает это нахальством. Некоторые говорят, что этот расслабленный получил исцеление только потому, что принесшие его имели веру. Но это не так. И больные бывают так малодушны и своенравны, что часто и на постели отвергают пособия лекаря и решаются скорее переносить страдания от болезней, чем терпеть неприятность от этих пособий. А этот согласился и выйти из дому, и быть вынесенным на площадь, и показаться множеству присутствовавших. Больные иногда решаются скорее умереть, нежели открыть свое несчастье. А этот больной поступил не так. Видя зрелище[31] переполненным, вход заключённым, пристань заграждённою, согласился быть спущенным чрез кровлю. Так изобретательно сильное желание; так благоуспешна любовь.

Григорий замолчал, переводя дыхание и давая возможность Ольге осмыслить сказанное. На сей раз он остановился у столика, на который Руса поставила кувшин с греческим шипцом. Ольге вдруг бросилось в глаза то, как явно яркие цветы подчеркнули скупость красок внешности пресвитера – бледность его лица, тёмные волосы, чёрные брови. Григорий будто был начертан чёрными чернилами на светлом листе харатьи. Чёткими, немного угловатыми линиями. Рисунок высоких скул и разрез глаз выдавали в нём восточную, болгарскую кровь, но жёсткости, присущей некоторым представителям степных народов, в пресвитере не было. Вероятно, из-за несколько грустного выражения его глаз. А когда Григорий говорил столь вдохновенно, как сейчас, и его лицо озарялось внутренним светом, пресвитера вполне можно было бы назвать красивым мужчиной. Только вот мысли о чём-то телесном, мирском в его отношении казались полной нелепицей.

– Подлинно, «ищущий находит, и стучащему отворят», – продолжил речь Григорий. – Когда больной был спущен и поднесён, то Христос сказал ему: «Чадо! Прощаются тебе грехи твои». Услышав это, больной не выразил неудовольствия, не возроптал, не спросил у Лекаря: «Что это? Я пришел исцелиться от одной болезни, а ты исцеляешь меня от другой?» Ничего такого он не сказал и не подумал, но ожидал, предоставив Лекарю принять путь к врачеванию, какой ему угодно[32].

– Христос вознаградил его за терпение и упорство в достижении желаемого, – промолвила Ольга неуверенно.

– Терпение, упорство в сочетании со смиренным принятием тягот своего пути. Так толковал сей описанный случай один из величайших учителей и святителей – Иоанн Златоуст.

– Эта мысль понятна мне и близка, пресвитер.

– Я знал, что тебе понравится подобное толкование…

Дверь Князева Приказа отворилась, и вошёл Виток. Тиун замер на пороге, ожидая, когда княгиня обратит на него внимание. Ольга поняла, что он явился с каким-то важным сообщением, иначе бы не стал тревожить её.

– Что случилось, Виток?

– Княгиня, приехал посланник от воеводы Свенельда, княжич из Ладоги.

– Сибьёрн?

– Да.

– Я сказал ему, что князя в тереме нет, а ты занята, но княжич шибко просил говорить с тобой. Я не смог отказать нарочитому[33] отроку…

– Воевода тоже приехал в Киев?

– Да.

Ольга посмотрела на Григория. Кажется, пресвитер с удовольствием вдыхал аромат цветов. Руса старалась не зря.

– Княгиня, ты занята, я оставлю тебя…

– Мы не договорили…

– Самое важное я успел тебе сказать, и ты верно меня поняла. Ты можешь позвать меня в любой час, когда тебе будет удобно…

– Благодарю, Григорий.

Когда пресвитер откланялся и покинул Князев Приказ, пред Ольгой предстал Сибьёрн. Сын ладожского конунга являл полную противоположность предыдущему посетителю: стремительный, горячий, шумный. «Само воплощение дерзкого язычника», – насмешливо подумала Ольга.

– Будь здрава, княгиня. Воевода Свенельд приехал в Киев, как ему и было велено. Он послал меня узнать, когда князь Киевский сможет принять его.

– Здравствуй, Сибьёрн. На твой вопрос ответит лишь сам князь. А Виток ведь сказал тебе – князя нет. Он обещался приехать к полуденному снеданию, но тебе придётся ждать.

– Я подожду, – Сибьёрн вдруг покраснел, а Ольга про себя улыбнулась. Свенельд мог бы послать простого гридня, но явился ладожский наследник. И неспроста.

– Ты, верно, желал в княжеском тереме увидеть не одного лишь князя?

– Да, княгиня, – ответил Сибьёрн смущённо и покраснел сильней.

Ладожский наследник внешне был истинным северянином. Высоким, крепким, со светлыми, рыжеватого оттенка волосами и бровями и белой кожей, легко вспыхивающей румянцем.

– Руса, – Ольга посмотрела на ключницу. – Отыщи мою сестрицу. Скажи, что к ней приехал гость. Пусть подойдёт сюда.

Когда Руса вышла, Ольга сочла нужным уточнить:

– Прогуляетесь по саду. За пределы княжеских хором я выходить вам запрещаю. Ты понял?

– Понял, – Сибьёрн торопливо кивнул. – Княгиня, я бы хотел поговорить и с тобой…

– Говори же.

– Я отправил человека в Ладогу, к отцу, просить его позволения на брак с твоей сестрой. Я уверен, он позволит. Ты же не против?

– Не против. Однако у моей сестры тоже есть отец, и тебе надлежит спросить и у него. Я думаю, что и он не откажет столь знатному и видному молодцу. – Ольга усмехнулась, а Сибьёрн сделался совершенно малиновым, вплоть до кончиков ушей. – Но за пределы княжеских хором я всё же выходить вам воспрещаю. Ты понял, Сибьёрн?

– Понял.

– А пока моя сестрица прихорашивается, расскажи-ка мне, как обстоят дела с уличами и как там воевода. Готов к свадьбе?

В гриднице, расположенной во дворе дома Свенельда в Киеве, шумела хмельная пирушка-молодечник.[34] Навечерье свадьбы воеводы со смоленской княжной собрало за столом бравых мужей. Кроме гридней, прибывших со Свенельдом из Родня, на застолье присутствовали люди из дружины князя – те, кто прошлой осенью ходил с воеводой в полюдье, – и касоги: Истр и Гумзаг с приближёнными соратниками.

Как водится – пили неумеренно, беспрестанно оглашая здравицы жениху и невесте. В перерывах между питьём и снеданием – пели. Сибьёрн подыгрывал на харпе[35], музыкальном орудии, привезённом из Ладоги. Двое княжеских гридней гудели на смыке[36] и жалейке. Сотники дружины Свенельда – Асвер и Кудряш – добровольно исполняли обязанности дружек жениха: славили удаль и храбрость воеводы, развлекали собравшихся байками. Толмач старательно переводил сказы касогам, гости увлечённо внимали рассказчикам.

– Иной раз мы по-волчьи так выводили складно – нам сами серые подпевали, – вдохновенно повествовал Кудряш, вспоминая полюдье дружины Свенельда, когда гридни рядились в личины волкодлаков-оборотней. – То мы песнь затянем, то они… Мы замолчим, они тянут… Мы воем, они умолкают. Будто слушают…

– Было дело, – воодушевлённо подтвердил Асвер. – А раз такой случай произошёл. Уличи затворились в Чигрени. То град на Тесмени, с башнями и частоколом. Платить дань чигренцы отказались. Лучников на стены выставили. Князь ихний, значится, заявляет, что, мол, у них у самих оборотни имеются. Коли сдюжит наш волкодлак ихнего – тогда отворят ворота, а нет – так и нет нам дани. Воевода согласился. Мы гадали, что ж за нелюдь явится. И вот из ворот вышел верзила. Дюже борз. Мех на плечах, морда разрисована. Чисто навий. И вдруг как завоет-зарычит энтак по-звериному и в пляс пустился. Покажь, Рябой, как скакал.

Здоровенный, угрюмого вида детина поднялся с лавки и вышел в середину между столами, потоптался на месте, потряс руками. Размявшись, выбросил перед собой одну ногу, опустил её и тут же на смену ей – другую. Поочерёдно выбрасывая ноги, Рябой стал кружиться вокруг своей оси, склоняясь станом навстречу вытянутым ногам и норовя хлопнуть в ладоши под коленями. Сибьёрн взял харпу, коснулся струн, гудец поднёс к губам жалейку. Уперев кулаки в бёдра, Рябой запрыгал враскоряку. Его лицо с расплющенным от полученного когда-то удара носом оставалось невозмутимо-хмурым и в сочетании с дикими, корявыми движениями выглядело уморительно. Зрители на лавках посмеивались. Веселья подбавил Кудряш: покинул своё место за столом и принялся ходить вокруг Рябого девичьей павьей выступкой, вытянув руку, будто сжимал в пальцах плат-утиралку. Он умильно изломил брови и придал взгляду вдохновенной отрешённости, подражая выражению лиц танцующих девушек. Гридни загоготали. И не смогли усидеть на месте. Один за другим парни вскакивали с лавки, выходили в середину и, желая изобразить нечто этакое, задорно-глумливое, выдавали коленца кто во что горазд. Месили ногами гусиный шаг, шли вприсядку, грохаясь оземь, ужами извивались на полу. Касоги вставали на острые носки сапог и совершали зрелищные подпрыжки. Пол гридницы содрогался, кружки и миски ходуном ходили на столах. Сибьёрн исступлённо терзал струны, стараясь играть громче и быстрей, гудец неистово дул в жалейку, третий игрец бешено водил лучцом[37] по смыку.

И вот гридни расступились. На перепляс вышел сам жених. Расплескал ладонями россыпь прихлопов по груди, бёдрам, голеням; вместе с тем складно, ни разу не спутав движения, заплёл замысловатую ножную вязь. Не менее легко, чем касоги, дважды подпрыгнул, отведя ноги назад и хлопнув ладонями по лодыжкам. Под конец Свенельд встал на руки, прошёлся, согнув в коленях ноги, и, перевернувшись через голову, ловко приземлился на пол. Звуки гудьбы потонули в дружном восторженном рёве и свисте гридней.

– Воевода пуще всех разудал! – надрывно проорал Асвер, пытаясь перекрыть шум в гриднице.

– Выпьем за воеводу!

– За воеводу! За воеводу!

Утирая рукавами потные лбы, утомлённые плясуны пали на лавку, приникли к кружкам с хмельным. Некоторое время все жадно пили и с охотой закусывали.

– А что с нелюдем-то сталось? – вспомнил кто-то.

– А что сталось? Не рычит боле, – откликнулся Асвер. – Упокоил его воевода.

– Упарился, видать, бедолага, упыхался. Не сдюжил воеводу переплясать, – пошутил кто-то, и гридни вновь захохотали.

– Вы слухайте, парни, что дальше было, – встрял Кудряш. – Служил в дружине у воеводы в те поры нурман по имени Сигге. Он от того волчьего глума голову терял, в раж входил. Когда воевода верзилу прикончил, Сигге не утерпел, выскочил и зубами мёртвому верзиле прямо в глотку впился. Из свирепцев он был. Тех, кто внаготку, без броней в бой ходит. Как уж их кличут, Фрол? Напомни.

– Берсерки, – подсказал Фролаф.

– Истерзал берсерк бедолагу знатно, а после поднял измаранную кровью ряху да как завоет. Уличи, верно, обделались со страху. А воевода наш крикнул князю, что со стен за боем зрил: «Коли не хочешь, чтоб твои жёнки кормили своим молоком волчат, отдавай, что должен!»

– И отдали?

– Тут же. Куды ж им деваться…

– А где нынче тот… берсерк? Охота поглядеть на него.

– В своём нурманском Ирии, видать, ныне пирует, – вздохнул Кудряш. – В этом годе полёг он в бою.

– Помянем, братцы, Сигге…

Все вновь подняли кружки и кубки и, не чокаясь, выпили. Замолчали. Только касоги продолжали негромко переговариваться между собой на своей молви. Касожский толмач поднялся с лавки и, привлекая всеобщее внимание, провозгласил:

– Воевода Свенельд, пшех Гумзаг желает узнать о нынешней брани с уличами.

Взоры присутствующих обратились к Свенельду.

– Бьёмся, – уклончиво ответил воевода и, скривившись, добавил: – Но бывает, и топчемся, что куры в курятнике…

Толмач перевёл его слова Гумзагу. Касожский князь выслушал их с невозмутимым лицом.

– Да уж волчьи скоры[38] ныне нам не подмога, – проворчал Асвер. – Ведь четыре зимы мы с ними по-людски. Не испужаются уж боле. А для брани – гридней не хватает…

– Истр и люди пойти с тобой бить уличи, – неожиданно заявил Гумзаг по-славянски.

Теперь все удивлённо воззрились на касога.

– Пшех Гумзаг хочет помочь тебе, воевода, – пояснил толмач. – Он и сам бы поехал биться против уличей. Но ему до́лжно вернуться до зимы домой. С тобой отправится Истр с дружиной. Гумзаг попросит сестру отпустить его.

– А княжич Олег не будет против? – спросил Свенельд.

– Аминат сам княз свои люди. Как Гуаша-Фыджа, – сказал Гумзаг.

– Гуаша-Фыджа?

– Белая княгиня, – перевёл толмач. – Так касоги называют княгиню Ольгу…

Спустя какое-то время, когда хмельного было выпито изрядно, а иные гридни уже почивали – кто на лавках, кто лицом на столе, а кто и на полу, – Свенельд подсел к своим неожиданным союзникам. Касоги пили умереннее, чем люди из дружин воеводы и князя Киевского, и потому не пали сражённые хмелем подобно последним.

– Гумзаг, прядь на твоём темени… – Свенельд красноречиво покрутил пальцами над головой.

– Ачэ?

– Ачэ, – кивнул Свенельд. – То знак знатного воина, верно?

– Да.

– А Истр? Разве не знатный воин? Отчего ачэ не носит?

– Истр – не адыгэ.

– Я – ас, – Истр, догадавшийся, что речь идёт о нём, постучал кулаком в грудь.

Он принялся о чём-то горячо говорить по-касожски. Свенельд молчал, не решаясь прервать его речь, однако, само собой, не понимал ни слова. Толмач же безмолвствовал, потому что дремал, склонив голову на кулак упёртой локтем в столешницу руки. Гумзаг толкнул его в плечо. Толмач испуганно всхрапнул, встрепенулся, открыл мутные глаза, выслушал касожского князя и заплетающимся языком пробормотал:

– Асы и касоги воевали. Мать Истра взяли в плен. Она была тяжела. Истр родился на земле касогов и вырос среди касогов, но он из асов – горных ясов, иначе. – Осилив столь долгую речь, толмач уронил голову на скрещенные на столе руки.

– Ас? – переспросил Свенельд, удивлённо подняв брови.

– Ас – серкас, – Гумзаг нетрезво рассмеялся. – Головорез. Я – есть серкас. Ты – есть серкас… Истр и люди помочь тебе. – Отсмеявшись, он серьёзно посмотрел на Свенельда.

– Благодарю, Гумзаг, – Свенельд приложил ладонь к сердцу. – Выпьем за дружбу?

Касог согласно склонил голову. Фролаф наполнил чашу и поднёс господину. Свенельд пригубил и передал братину Гумзагу. Когда чаша прошлась по кругу среди тех немногих, кто был в силах пить, Свенельд задал касогу ещё один вопрос:

– Гумзаг, почему «белая»? Ну, Гуаша-Фыджа? Верно? Почему княгиня «белая»?

– Белый лик, белый кость[39], белый душа, – Гумзаг улыбнулся и воздел руки. – Как снег на вершина под солнце.

– Снег на вершине под солнцем? Что это значит? Поясни, – потребовал Свенельд.

– Как объяснит? – Касог озадаченно пожал плечами и задумался, подбирая подходящие из известных ему славянских слов. – Вершина. Трудно идти. Снег на вершина – белый, нет пятна. Красив, но для очи – боль.

– Недоступная? Достойная? Ослепляющая? – задумчиво пробормотал воевода и вскинул хмельные глаза на Гумзага: – Так?

Вряд ли касог знал значение этих славянских слов. Но, видно, взгляд воеводы был красноречивее сказанного устами, и Гумзаг кивнул:

– Так.

Свенельд вздохнул, поднял кубок и протянул его навстречу Гумзагу:

– За понимание, князь.

– Да, друг воевода, – согласился касог, ударяя своим кубком о кубок Свенельда. – За снег на вершина под солнце.

Торжество в честь свадьбы Свенельда и Любомиры происходило в гриднице княжеского терема. Во главе стола, красивые и нарядные, сидели жених и невеста. Посажённым отцом на свадьбе Свенельда был сам князь Киевский, вслед за ним сидела Ольга, а далее впервые допущенная на пир и потому радостно-возбуждённая Ефандра. Княжна ёрзала на месте, вертелась: то с любопытством рассматривала гостей, то украдкой бросала взгляды через стол, на своего будущего жениха. Их с Улебом нарочно посадили друг напротив друга. Смоленский княжич тоже исподволь посматривал на дочь Игоря и, смущённо опуская лицо, улыбался: новая невеста явно пришлась ему по душе больше прежней, строптивой Есферии. Между Любомирой и Улебом восседали лоснящийся самодовольством Володислав и задумчивая Предслава.

Когда молодожёны приняли дары и поздравления, речь зашла о нынешних военных делах.

– Долго ещё браниться с уличами будешь, зятёк? – подначил Свенельда Володислав. – Молодую супружницу в скуке держать?

– Батюшка-а, – укоризненно протянула Любомира, покосившись на отца.

– Что, лапушка? Батька твой дело говорит.

– Война – не прогулка, князь Володислав. С неё не уйдёшь, утомившись, – сдерживая раздражение, ответил Свенельд.

– Не ворчи, Володислав. Помогу я твоему зятю, – добродушно сказал Игорь. – Глядишь, до зимы управится. Сколько тебе надобно, воевода, – две, три сотни?

– Благодарю за щедрость, княже. Но, думаю, справлюсь и сам.

– Справишься сам? С чего бы вдруг? – Князь с любопытством посмотрел на Свенельда.

– Я не привык жить надеждой и ожиданием, – невозмутимо заметил Свенельд. – А потому не сидел сложа руки. С роденцами мне удалось договориться миром. Они обещали дать людей для осады Пересечена. О том я тебя уже извещал, княже. А намедни мне повезло найти ещё отважных воинов, жаждущих добычи в честной брани. Так что незачем отвлекать твоих гридней.

– Что ещё за отважные воины? О ком речь?

– Конная сотня касогов во главе с Истром.

– Касоги? – Игорь недоумённо посмотрел на Гумзага.

– Княжна Аминат позволила, князь Киевский, – поспешно сказал толмач Гумзага.

– Ты позволила? – теперь и княжич Олег изумлённо поглядел на сидящую рядом жену.

Аминат улыбнулась безмятежно и ответила:

– Да, – и так как молодой супруг продолжал смотреть непонимающе и даже возмущённо, впервые слыша о самодеятельном поступке жены, Аминат добавила: – Пока рядом мой ладо, люди не надобны. Ты есть мой защитник. Я отпустить Истр…

Взгляд касожской княжны светился искренней нежностью. Обвинить её в непослушании было невозможно. Не зная, что сказать, княжич Олег нервно дёрнул кадыком и отвернулся, уставившись в блюдо перед собой. Ольга в этот миг невольно вспомнила, как мазала губы Аминат маслом на свадьбе, наделяя молодую даром красноречия и убеждения, и подумала, что сей обычай не так уж бесполезен.

– Не был бы тебе тестем, Свенельд, позавидовал бы твоему умению договориться с жёнами, – съехидничал Володислав, а Любомира вновь сверкнула очами в сторону отца и, кажется, даже стукнула его под столом ладонью по колену.

– Порой стоит задуматься и понять, чего надо людям. И дать им того, прежде чем брать своё. Это правило не только с жёнами договориться помогает. Разве столь славному правителю, как ты, о том не ведомо? – насмешливо спросил Свенельд. А Гумзаг что-то громко произнёс по-касожски, дополняя слова воеводы.

– Орлам не пристало сидеть в курятнике. Так говорят касоги, князь Володислав, – спешно перевёл толмач.

– Касоги пойдут на войну лишь из желания воевать? – неприятным голосом осведомился Игорь.

– Разумеется, нет, княже. Всё, что мы возьмём в бою, – поделим, как и положено.

– А ты-то сам чего желаешь, воевода? Молви прямо, мне недосуг раздумывать и гадать о том.

– У меня почти всё есть, – Свенельд улыбнулся и развёл руками. – Добрая служба под рукой прославленного князя. Верная дружина. А теперь вот и любящая супруга имеется. – Он посмотрел на Любомиру, улыбнулся ещё шире, а молодая жена просияла в ответ. – Чего мне желать? Если только вот того, чтобы всё собранное с люда, живущего на полдень от Родня, то есть за рекой Рось, было бы моим не на половину, а единолично. Не навсегда, а на разумный срок – пяти грядущих зим… Прочая дань – моя лишь в той её части, что кормит дружину, как и прежде. В свою очередь обещаю, что никто не посмеет чинить препятствие княжеским ладьям на пути в Царьград вплоть до порогов.

Теперь уж Володислав довольно хмыкнул:

– Справедливое требование. Признавай, светлый князь. Да жалуй милость с княжьего плеча…

– Жених наш – не промах парень: удачную выбрал пору, чтобы огласить притязания, – сухо заметил Игорь. – Как я, его посажённый отец, могу отказать ему на его же свадьбе? Не захочешь, да пожалуешь…

– Да что мы всё о делах толкуем… Свадьба ведь! – воскликнул Асмуд.

– Целуй, парень, целуй, парень, целуй девку, – нараспев молвила Ода, спеша поддержать брата.

Под дружные крики пирующих: «Целуй! Целуй!» – молодые поднялись. Ольге хорошо стала видна новобрачная. Любомира положила ладони на грудь супруга, подняла алеющее румянцем лицо. Она трепетала, но не от смущения, вызванного вниманием сотни гостей, а от близости любимого мужа. Она тянулась к супругу, как бутон к солнечному лучу, и, согретая его теплом, расцветала. Свенельд заключил Любомиру в объятия, будто закрыл ото всех, и поцеловал не на потребу любопытным взорам, а как-то очень сокровенно и нежно – так, как и до́лжно целовать молодую жену.

Ольга глубоко вздохнула, чувствуя, что её вдруг замутило от нарочитого лицемерия Свенельда. А может, от счастья Любомиры, которая незаслуженно, как ей казалось, обрела желанного мужа. И ведь Ольга сама тому способствовала, зная, что Свенельд не любит свою новоявленную супругу. Или всё-таки любит?

А что такое есть эта самая любовь? Вот Любомира с нетерпением, а не страхом ожидает ласки любимых рук. И получает всё, чего ждёт, и сияет счастьем. И супруг не учит её уму-разуму плетью, требуя полной покорности и послушания в исполнении своих желаний. Того и не нужно – любящая жена сама спешит навстречу желаниям мужа.

И так ли незаслуженно получила своё счастье Любомира? Ведь она не побоялась пойти вслед за чувствами. Не испугалась ни строго отца, ни могущественного князя, ни людского осуждения. Она не задавала себе вопросов: любима ли, нет ли? Главное, что сама любила. Любила, хотела, просила – и получила…

А Ольга была покорна: сначала отцовской воле, теперь вот – мужней. И слишком много думала. Не зря говорила о ней ведьма: «Премудрая. Разумная и враз дурная». Так что же получила она? Ольга вспомнила собственную свадьбу. Свой страх, отвращение. Холодные поцелуи Игоря, его безжалостность в ложнице… А ведь супруг всегда желал её, хотя страсть его, было дело, сочеталась с жестокостью.

Выходит – любить самой слаще, чем быть любимой? Или дело в том мужчине, который рядом?

Ольга представила, как Свенельд нёс её на руках по лесу, как сжал её стан ладонями, когда она рассуждала о сыне от доблестного ярла, как поцеловала она его после боя с Истром. В том лёгком касании его губ она успела почувствовать не нежность, но жажду обладать. Ольга вдруг явственно ощутила силу его тела, и в воображении пронеслись видения сплетающихся в страсти полюбовников, одним из которых был сегодняшний жених, а второй – она сама. Её бросило в жар.

Она испуганно положила руку на живот, словно защищая дитя от этих нечестивых желаний. «Охолони, глупая, – мысленно сказала она себе. – Тебе ли, имеющей всё, притязать на подобное?» Страсти недолог срок. Так ведь ей говорил Яромир. Отец всегда истину рёк. Значит, всё верно, всё не зря. Она получит Новгород и все возможные блага для своего сына и для себя. Эти плоды ощутимее кратковременной радости разделённого любовного желания.

Ольга посмотрела на сидящего рядом Игоря. Князь был угрюм. Недоволен. Выходка Свенельда неприятно поразила его. А ещё Игорь горевал из-за потери любимой наложницы. Мерзкий Володислав привёл Ласковью на пир: она сидела в самом конце стола рядом с одним из смоленских гридней. Князя Киевского ныне заставили терпеть то, что ему было не по нраву.

Как странно, что переживания супруга о другой женщине ничуть не злили, а вот поцелуй Свенельда с Любомирой лишил её покоя. Склонившись к Игорю, Ольга прошептала, что чувствует себя усталой и слабой и хотела бы уйти с пира. Князь вновь, как и на приёме Володислава, с готовностью поддержал супругу. Сославшись на нездоровье княгини, княжеская чета вместе с мгновенно огорчившейся Ефандрой покинула свадебный пир.

После ухода с застолья на душе у Ольги полегчало, в голове прояснилось. Думы о собственной судьбе сменились мыслями о вещах земных, насущных. Ей вдруг пришло на ум, что стоило бы подробнее выяснить, как произошла встреча князя Володислава с Ласковьей в доме Предславы. Золовка уже объясняла Игорю, что его наложница неоднократно просила княжну принять и выслушать её. Предслава позволила, и Ласковья приехала к ней точно в тот день, что и Володислав. Но эта якобы случайность выглядела странной…

4. Предслава

Киев

Вслед за князем ушла с пира Предслава. Всё любопытное нынче она уже увидела. Наблюдать за поведением родичей и знакомцев сегодня было не менее занимательно, чем развлекаться представлением потешников. И было над чем подумать… Очевидные поводы для возмущения имелись лишь у князя. Но недовольными выглядели и прочие волнующие княжну особы.

Вернувшись в терем, Предслава погрузилась в размышления.

Вот, к примеру, Свенельд. Он получил в жёны знатную наследницу. Князь обещал ему поддержку людьми для войны с уличами. Казалось бы, что ему ещё нужно? Радуйся и благодари богов и повелителя за щедрость. Зачем он завёл речь про дань с уличей? Да ещё сделал это так дерзко – на виду у всех. Предславе было хорошо известно, что Свенельд всегда искал выгоды, однако жадным он не был: меру знал. И уж точно он не был безрассудным и умел уважать власть более сильного. Ныне же он как будто восхотел подразнить князя. Никакими другими разумными причинами она не смогла себе этого объяснить. И, кажется, этого не мог объяснить себе и сам воевода…

Невесела была и Ольга. Предслава поймала её полный смятения взгляд, обращённый к молодым супругам, когда они соединили уста. Уж не ревновала ли она? В который раз Предслава задавала себе вопрос: что произошло между воеводой и княгиней на ведьминой поляне?

Состояние княгини могло быть просто недомоганием вследствие тягости. Но прежде Ольга всегда чувствовала себя хорошо. Исключая тот случай во время приёма Володислава. Предславе, разумеется, о нём донесли. Тогда княгине Киевской стало плохо, и она покинула застолье, едва не упав в обморок на лестнице. Кажется, её невестка была впечатлена неожиданным требованием Володислава и последовавшим затем гневом Игоря. Предслава злорадно рассмеялась. Вот же забавно! И как складно получилось. Ведь это она сама надоумила и даже заставила князя Смоленского потребовать себе Ласковью.

Володислав был знаком с сестрой Игоря ещё с тех времён, когда служил отроком в дружине Вещего Олега. Предслава, ещё совсем молодая в ту пору, уже была замужем за Руалдом. Володислав нередко встречал её на застольях и даже, на правах княжеского наследника, мог разговаривать с ней и какую-то часть своей жизни испытывал к ней некую сердечную слабость. Для Предславы это тайной не было.

В тот вечер, после приезда в Киев, Володислав явился, чтобы узнать подробности произошедшего с Любомирой. Предслава сама его пригласила: князь ведь велел принять смолянина с лаской и почётом, вот она и старалась. Предслава усадила его за богато накрытый стол, за которым прислуживала Ласковья. Присутствие любимой князевой хоти, само собой, не было случайностью. Предслава позвала Ласковью нарочно, дабы привлечь внимание князя Смоленского. И Володислав, оправдывая ожидания Предславы, с трудом отрывал взгляд от пригожей челядинки.

– Как же ты, несостоявшаяся моя сватьюшка, упустила из рук своих и мою дочь, и Олегову внучку? – спросил он, когда Ласковья покинула горницу. – Разве ж Свенельд не твой был человек? Не твоими ли устами рёк в прошлом годе?

– Был да сплыл. Князев он ныне, а вернее, сам по себе, – с сердцем молвила Предслава, потому что каждое упоминание о воеводе кололо её иглой. – С дочкой твоей поженятся – может, и твоим даже сделается. А дочь твою княгиня у меня из рук увела.

– И ты не сумела справиться?

– Не сумела. Приворожила она князя, кукушка ночная. Дитя понесла. Князь долго наследников дожидался. Вот и дождался наконец. Всё, что ни попросит, ей даёт.

– А дитя-то от князя? – деловито осведомился Володислав.

– От него. Не подкопаешься…

– Извести не думала?

– Язык свой прикуси, Володислав. Она носит дитя Игоря. Против своей крови не стану окаянство творить и тебе не позволю! – Памятуя о склянице, хранимой у родичей невестки, Предслава гневно свела брови, изобразив возмущение. О том, что у Ольги есть на неё управа, Володиславу незачем было знать.

В горницу вновь вошла-вплыла Ласковья с кувшином в руках, наполнила кружку, поставила перед смоленским князем и удалилась.

– Да, дела. Новгорода меня лишили, – протянул Володислав сокрушённо и приник к чарке с хмельным.

– Ты на Новгород не больно-то посягай. Новгород тебе не обещал никто, – осадила его Предслава. – Может, оно и лучше, что так сладилось. А то, гляжу, далече твои желанья простираются. И Новгород, и Киев тебе подавай. Внакладе-то равно не останешься, мню…

– Останусь – не останусь, я ведь выкуп отдавал в прошлом годе в расчёте на иной исход. Будто вокруг пальца меня обвели. Когда такое было?

– Хочешь Игорю насолить? Подскажу как.

– Ну, подскажи, – Володислав взглянул на неё с подозрением и любопытством.

– С челядинки моей глаз не сводишь. То зазноба князя бывшая, шибко любимая. Проси её у него.

– Проймёт такое князя? Жёнка какая-то?

– Много ты понимаешь. Жёнка его была, а ты из рук уведёшь. Так он заплатит за свою уступчивость супруге. Глядишь, поймёт наконец, что всему своя цена имеется, – разгорячилась Предслава. – Спасибо скажет княгинюшке своей.

– Хороша, видать, жёнка?

– В наложных утехах умелая. Порадует тебя, князь Володислав.

– А может, приберечь её для Игоря? Раз такая умелая, вдруг князь к ней вернётся в обратную. Позабудет княгиню, наших бед виновницу.

– Нет. Раз не смогла с Ольгой справиться, не видать ей больше Игоря. Для услады князю прочих жёнок воспитаем. Свежих тел, новью манящих. Может, то и малость, но вода камень по капле точит. Ныне одна малость, завтра другая – глядишь, и раскололся прочный камушек семейный.

– Ох, и коварна ты, боярыня. И горяча, – восхищенно молвил Володислав. – Был бы холост, тебя саму замуж бы позвал.

– Ишь ты! Раньше надо было звать, – укорив Володислава, Предслава самодовольно улыбнулась. – Проси девку завтра.

– А осерчает?

– Братец горяч нравом, но не безрассуден. Осерчает, но отказать не сможет. Много у него нынче других дел, чтобы отвлекаться на вражду с тобой. Тем паче он первый уговор нарушил… Имеешь ты право обижаться и, стало быть, князя наказать.

– Как велишь, княжна, так и сделаю. Ссориться с тобой себе дороже. А жёнка и впрямь пригожая.

Накануне свадьбы Предслава приходила к Игорю виниться в том, что рассказала любострастному Володиславу о Ласковье.

– Как она оказалась у тебя? – хмуро спросил у неё Игорь.

– Пришла поплакаться о своей бессчастной доле, о том, что ты позабыл её, не зовёшь, не навещаешь. Ты же помнишь, прежде она была моей челядинкой. А тут, как назло, Володислав пожаловал. Укорял меня в том, что не смогла уследить за его дочерью, не сохранила сговор между нашими наследниками, порушила честное рукобитие. Увидел Ласковью и прямо присох к ней. Просил: продай мне её. Да так настаивал, что мне пришлось сказать ему, что то, мол, князева любимая хоть. Не мне ею распоряжаться. Володислав отстал. Я решила было – угомонился, а оказывается, он вон чего замыслил…

– Вот же змей. И так уж получил свои выгоды. А всё мало ему.

– Может, и не беда, княже? Разве ж ты не охладел к Ласковье?

– Так или иначе, сделанного не исправишь, – тяжко вздохнул Игорь…

Князь был расстроен, но не настолько сильно, как рассчитывала Предслава. Его разлад с Ольгой произошёл бы вернее, если сама княгиня была бы замешана в порочном влечении. Пусть и без телесной измены. Даже мысленное стремление к другому, но замеченное многими вокруг, низвергнет невестку с высот, на которые вознесена она в сердце Игоря. Пока Ольга в тягости, это, конечно, малоосуществимо, но всему своё время.

Предслава кликнула челядь и распорядилась найти и привести к ней Граничара. Её безоговорочно преданный тиун явился к ней незамедлительно.

– Поедешь в Новгород, – велела она. – Надо проведать сына. Брат Ольги, этот её тайный советник, тоже отправился туда. Уж не замышляют ли они чего против моего Игоря? Я дам тебе свою печать и перстень, чтобы сын не сомневался, что ты действуешь от моего имени. Не позволь ему сотворить глупостей. А ещё выяснишь о прошлом нашей княгинюшки. О том, как она жила перед свадьбой в Новгороде и Плескове, с кем встречалась, зналась. Неужто у такой пригожей и шустрой девицы не имелось ни одного воздыхателя, сердечного друга? Вот прямо так: встретила она моего немолодого братца – и полюбила всей душой? Не верится. Помнится, в первые месяцы замужества невестушка не особо дарила державного супруга расположением. Может, был кто на сердце. Если сыщешь такого молодца и привезёшь его в Киев – награжу. Так, как попросишь. Понял меня?

– Я понял тебя, моя госпожа. Исполню всё, что велишь. – Граничар опустился перед княжной на одно колено, Предслава протянула ему руку, и он припал к тыльной стороне её ладони долгим, жадным поцелуем.

Несколько дней спустя Предслава ожидала в гости княжича Олега. В последнее время она редко встречалась с племянниками: княжеский терем Предслава после отъезда не посещала. Не оттого, что не могла себе позволить, – просто не хотела. Видеть невестку, день ото дня укреплявшую свою власть и вполне освоившуюся в ипостаси полноправной хозяйки, было выше её сил. Княжне претило лицезреть чужое победное торжество. А в том, что Ольга торжествовала, Предслава не сомневалась. Будь она сама на месте княгини, непременно выказала бы сопернице своё превосходство. Оказаться униженной, хотя бы и намёком, – подобного по отношению к себе Предслава позволить не могла. К тому же ей было на руку нынешнее положение вещей: пусть Ольга окончательно уверится, что она, Предслава, смирилась со своей долей и не притязает на власть. Пусть уж княгиня пребывает в безмятежии и благости, считая, что, как она сказала во время их раздорной беседы, князь любит её. Наступит пора неудач – вот тогда и станет ясно, кто кого любит и в чьих руках настоящая власть…

Вошедшая челядинка сообщила, что приехал княжич. Предслава поднялась с кресла, расправила плечи, напустила на лицо выражение искреннего радушия и поспешила встречать дорогого гостя.

– Будь здрава, тётушка, – приветствовал Предславу Олег, переступив порог горницы.

– Мой родной! Наконец-то пожаловал, порадовал тётку. Дай же обнять тебя, чадушко! – Княжна расплылась в улыбке и заключила племянника в объятия. Изображать умиление было нетрудно: Предслава и вправду радовалась приезду племянника. Только это была радость ловца, к которому зверь сам бежит. – Склонись ко мне, поцелую. Такой рослый стал, тётке-то не дотянуться. И когда только успел так вымахать? – пошутила Предслава. – Ну, пойдём к столу. Откушаешь да расскажешь, как живёте-можете с молодой супружницей.

Предслава усадила племянника за накрытый стол и сделала знак Белёне. Челядинка тотчас подошла и до краёв наполнила высокий серебряный кубок перед гостем. Дождавшись, когда Олег выпьет и закусит, Предслава приступила к расспросам:

– Ну как ты, родной? Как хозяюшка твоя? Радует?

– Радует, тётушка, – улыбнулся княжич.

– Прибавления-то в семействе нам ждать уже или пока нет?

– Ждать-ждать, – весело ответил Олег. – После Ярилы должно свершиться. Но то уж как боги дадут…

– Вот же радость! – Предслава всплеснула руками. – Непременно возблагодарю за то Макошь и Ладу и стану молить богинь об успешном продлении Рюрикова рода. Давай-ка ещё по чарке! За такое дело я сама с тобой выпью. Белёна! Подлей нам!

– Ох и вкусен у тебя медок, тётушка. И крепок… – похвалил Олег, осушив кубок. Предслава же едва пригубила.

– Ты ешь-ешь, родной. Закусывай. Славно, что Амине пора разрешиться от бремени придёт до похода, – заметила она как бы невзначай.

– Да, славно… – согласился Олег, вмиг помрачнев.

– Надеюсь, брань не затянется надолго, и будущей осенью ты вернёшься к супруге и чаду, – вздохнула Предслава.

– Не уверен в том, тётушка. Гумзаг сказывал, что стены Тмутаракани высоки и крепки. Войти в сей град будет непросто, – хмуро сказал Олег.

– После о том… – Предслава умиротворяюще дотронулась до руки Олега. – Поешь спокойно.

Пока княжич с охотой вкушал и прикладывался к медовой чаре, Предслава погрузилась в размышления.

Иегуда уверял, что хазарский каган Иосиф не станет устраивать в Тмутаракани бойню, подобную итильской, а значит, жизни и здравию её племянника в грядущем походе ничего не угрожает. В ином случае Игорь слишком скоро поймёт, что кагана предупредили, и тогда киевские хазары пострадают от руки князя, как оповестители Иосифа. А каган заботится о соплеменниках и единоверцах и не допустит их казни.

«Тебе сложно уразуметь сплочённость сынов Израилевых, живущих за тысячи вёрст друг от друга. Твой воинственный и отважный народ подобен пылкому нравом отроку, мой же – мудр и осторожен, словно убелённый сединами старец. Мир, спокойствие, крепость родственных связей. Вот что ценно прожившему долгую жизнь, – уверял её сладкоречивый жидин. – А ещё мудрые старцы терпимы. И таков мой народ. Потому мы не обижены на князя Игоря. Мстить не станем. Ни твой брат, ни твой братанич[40] не пострадают. С хазарами у Киева всё будет по-прежнему. Мы лишь поможем сделать князю Киевскому иной выбор. Верный».

Так говорил Иегуда, убеждая Предславу и дальше помогать ему. Между тем она не нуждалась в убеждении. Предслава безо всяких сомнений всегда делала то, что было выгодно ей. А ей нужен был мир с жидами. Ведь она наживалась от отданного им в рост серебра больше, нежели от торговли с Царьградом. Тот прибыток был едино её, в нём она не зависела от могущественного брата.

За княжича Олега Предслава не тревожилась. Если даже он и погибнет, наследником рода Рюрика останется её сын. Плесковская девка, конечно, в тягости, как и касожка. Но ведь нужно доносить, родить, да непременно мальчиков. А затем ещё и вырастить их.

Предслава окинула племянника внимательным взором, размышляя, пришла ли пора приступить к тому самому разговору, ради которого она затеяла их нынешнюю встречу. Она дождалась, когда Олег пригубил ещё мёда, и промолвила заботливо-приторным голосом:

– Я вижу, родной, ты не шибко рад грядущей брани. Тревожишься?

Ласковая насмешка почудилась княжичу в том вопросе, и он, будучи уже слегка захмелевшим, возмущённо воскликнул:

– Я не трушу, тётушка!

– Да что ты, сынок. Я о таком и не мыслила, – успокоила Предслава, улыбнувшись как будто слегка снисходительно, и Олегу тотчас показалось, что тётка разговаривает с ним как с малым дитём. Он нахмурился и решил веским речением доказать княжне, что он не дитя, а державный муж.

– Порой мне кажется, что отец поступает верно, ища дружбы греков. Но иногда меня злит, что мы, русь, стали цепными псами василевса. Делаем что нам прикажут. В дружине шепчутся, что отец трусит выступить на греков. – Олег вгляделся тётке в глаза, ища одобрения. – То обидно…

– Твои сомнения разумны, сынок… – Предслава озабочено искривила губы и согласно покачала головой. – Мы развяжем войну с хазарами – жиды закроют переволоку у Саркела. Как бы мы не потеряли в угоду лукавцам из Царьграда всё, что имеем. Кто-кто, а я так точно кое-чего лишусь… – добавила она глухим голосом и вдруг запнулась, словно осознав, что сказала нечто не подлежащее огласке. Одновременно она метнула на племянника взгляд – испуганный и достаточно долгий для того, чтобы он заметил неладное. И Олег вновь оправдал ожидания.

– Лишишься? – переспросил княжич, непонимающе вскинув бровь. – Чего же, тётушка?

– А, пустое… – Предслава невесело улыбнулась и махнула рукой. – Не хочу тревожить тебя своими заботами, родной… Выбрось из головы.

– Ты уже тревожишь, тётушка. Расскажи до конца.

Предслава поглядела на племянника задумчиво-сомневающимся взором, закусила белыми зубами нижнюю губу, помялась. Затем отвела глаза в сторону, вздохнула и приступила к повествованию:

– Жиды задолжали мне… Год назад я взяла серебряных гривен из скотницы[41] и отдала их в рост купцу из Козар. На него, к несчастью, напали лиходеи, убили, серебро отняли.

– У тебя нет долговой грамоты? – удивился Олег.

– Разумеется, есть. И поручитель имеется, – вновь вздохнула Предслава. – Брат заёмщика. Иаков его кличут. Беда в том, что и он разорён… Он заточён у меня в порубе, и от него нет никакого толка. Авраам и Иегуда по доброй воле возместили мне урон на полтора пуда серебра. Но то не всё. Мне до́лжно вернуть в скотницу ещё пуд… Мы рассоримся с хазарами – и лишимся добрых отношений с жидами. Авраам с Иегудой более ничего не возместят мне. В грамоте, увы, нет их имён, лишь имя бесполезного брата заёмщика…

– В том, что серебро утрачено, нет твоей вины, тётушка. Жиды – заёмщики, с них и спрос. Расскажи о том отцу.

– Тут такое дело… – Предслава потупила взор, изображая смущение. – Долговая грамота была писана на имя Граничара. По ней выходит, что гривен я ссудила ему… А он – уже перессудил жидам…

– На Граничара? Но почему?! – изумлённо воскликнул княжич.

– Я опасалась, что Изборе донесут о моих делах с жидами. Ты же помнишь, как он был непримирим к этому народу. Я страшилась, что он проклянёт меня… И теперь получается, будто я выдала серебра из скотницы своему же тиуну и не вернула.

– Да, одно к одному, – нахмурился княжич. – Но ведь Граничар подтвердит твои слова…

– Граничара нет в Киеве. Я отправила его проведать твоего брата в Новгород. Но коли бы даже он и был здесь – равно спрос с меня… Все расходные грамоты держат в руках люди княгини. Не сомневаюсь, что плесковская девка поспешит попрекнуть меня, обвинить в растрате. Она же ненавидит меня. А твой отец весь ум растерял с молодой женой. Слушает её как заворожённый, – сказала Предслава с досадой, и на сей раз это чувство было вполне искренним. – Мне несдобровать, если дело дойдёт до него.

– У меня нет пуда серебра, но кое-что накоплено… Я бы мог помочь…

– Нет, нет, что ты, мой родной! Перун с тобой! – Предслава торопливо замахала руками. – Спасибо, чадушко. Я не прошу у тебя серебра. У меня есть собственное имение. И я, разумеется, возмещу убыль в скотнице. – Она замолчала, будто задумалась. – Но кто возместит ущерб мне? Авраам просит освободить поручителя Иакова из неволи. Он хочет отправить его в Тмутаракань и Саркел… Челом бить в общинах тамошних жидов. Просить заём, дабы вернуть мне. Но князь велел не отпускать жидов из Киева… Увы, затея неисполнима…

– Если я захвачу Тмутаракань следующим летом и возьму богатую добычу, я возмещу тебе тот пуд серебра.

– Нет, чадушко. Так не пойдёт. Мне нет места в той доле, которую до́лжно разделить с дружиной… – твёрдо сказала Предслава и вновь замерла, погрузившись в печальные думы. – Хотя помочь ты всё-таки можешь…

– Как? Только скажи…

В горнице воцарилась напряжённая тишина. Предслава молчала, всячески изображая лицом и взглядом, какие лютые сомнения одолевают её в сей миг. И вновь она почти не лукавила. Княжна готовилась произнести самые главные слова в нынешнем разговоре. Слова, которые не просто испытают на крепость успех всего задуманного предприятия, а поставят на кон саму судьбу: и её собственную, и Киевской державы. Огласить их было совсем не просто. Предслава напрягла волю, глубоко вздохнула и, пристально глядя на Олега, сказала:

– Отправь жидовского должника с людьми Гумзага в Тмутаракань. Касог же на днях отбывает туда, верно?

Глаза племянника расширились: то ли от изумления, то ли от страха.

– Верно… Но ведь то – измена… – растерянно пробормотал Олег.

– Ну, уж это ты нагнетаешь, родной, – поморщилась Предслава. – Я, разумеется, понимаю, чего ты опасаешься. Ты беспокоишься о том, что наши киевские жиды предупредят тмутараканских сородичей о грядущем походе. Но ведь наши жиды не знают о замыслах князя… А если бы они даже и подозревали о подобном, зачем им предавать князя Киевского? Ведь здесь в Киеве их семьи, их жёны и дети. Они дорожат жизнями ближников.

– Да, это так. Ты права…

– Беда в ином. В том, что пока не столь очевидно. Жиды не знают о запрете покидать Киев. Они снарядят человека за серебром в Тмутаракань. Не Иакова, что у меня в порубе, так другого гонца. И вот когда его задержат люди князя, у Авраама возникнет вопрос: отчего им воспрещено ехать туда, куда следующей весной отправишься ты? Понимаешь, что будет? Вот где измена… А всему виной – я… – Предслава скорбно изломила брови…

– У касогов есть человек, знающий молвь жидов и умеющий читать их письмена… – задумчиво промолвил Олег. – Он мог бы прочесть грамоту и прочие харатьи и убедиться, что в них нет крамолы. И он мог бы надзирать за жидовским поручителем, чтобы тот не сболтнул лишнего. Только вместе с Гумзагом в Тмутаракань отправятся и люди из дружины отца. Вдруг кто-то из них признает жида…

– Твой дядька, Турдв, по требованию князя пригнал северских смердов для переселения на Сурож. Я предупрежу Авраама, чтобы Иаков затесался меж них… – подсказала Предслава. – Сошлюсь на то, что так надобно для моих собственных выгод.

– Что ж, тётушка. Выходит, всё не так и страшно, – неуверенно улыбнулся Олег.

– Ты спасёшь меня от позора, мой родной! – с чувством прошептала Предслава, глядя на Олега глазами, безо всякого принуждения налившимися слезой.

Жидин Иаков послушно постриг волосы и бороду по славянскому обычаю, надел вышитую рубаху, назвался Яковом и, собрав нехитрый скарб, присоединился к северским переселенцам. То, что он был черняв, никого не удивило. Среди северы, жившей на границе со степями и, значит, соседствующей и роднящейся с народами неславянской крови, имелись люди самой разной наружности.

В день отъезда касожский толмач проверил письмо, написанное киевской иудейской общиной своим единоверцам из Тмутаракани, и пересказал его княжичу Олегу.

В начале грамоты было начертано пятистишие, содержание которого княжичу показалось бессмысленным, но толмач уверил, что подобное вступление в грамотах у хазарских жидов в обычае. После него в грамоте было изложено следующее:

«Святым общинам, разбросанным по всем уголкам света: да будет воля Владыки Мира дать вам возможность жить как избранным! Наши князья и господа, мы община Киева сообщаем вам о трудном деле Иакова. Ханукки, сын добрых людей, был тем, кто дает, а не тем, кто берет, до того времени, пока ему не была предрешена жестокая судьба. Он пошел и взял заём у иноверцев: Иаков стал поручителем. Заёмщик шел по дороге, и тут пришли разбойники, которые убили его и взяли его серебро. Тогда пришли заимодавцы и взяли Иакова, они наложили железные цепи на его шею и кандалы на его ноги. Он находился в таком положении целый год, и после этого мы поручились за него. Мы заплатили 60 закук[42], и теперь еще осталось 40 закук; поэтому мы послали его по святым общинам, чтобы они могли оказать милость ему. И теперь, наши господа, поднимите свои глаза к небесам и поступите в соответствии с вашим добрым обычаем. Вы, кто знает, как велика добродетель милостыни, как милосердие избавляет людей от смерти. Но мы не те, кто предостерегает, а те, кто напоминает, и будет дарована вам милость от Господа.

Вы будете вкушать ее в этом мире, и ее присутствие останется для мира грядущего. Только будьте сильными и обладайте мужеством добра и не бросайте слова наши себе за спину; и пусть Всесущий благословит вас, и восстановит Иерусалим в ваши дни, и спасет вас и также нас с вами. Аминь»[43].

Подписана была грамота старейшиной киевской общины Авраамом и ещё несколькими нарочитыми людьми из Козар.

Вместе с грамотой Иаков намеревался отвезти в Тмутаракань книгу песен некого Елеазара Калира, сочинителя, проживавшего в Греческом царстве в былые времена. Книга предназначалась в дар старейшине иудейской общины Тмутаракани и именовалась «Ключ к грядущему». Название несколько смутило княжича Олега, однако, по словам касожского толмача, ничего даже отдалённо напоминающего сведения о замыслах Киевской державы в отношении сурожских хазар в книге не было…

В подтверждение того, что харатьи не содержали каких-либо незаконных сведений, касожский знаток хазарского письма подписался рунами алан-асов, народа, из которого происходил сам, постановление: «Я прочитал».

В тот же день касоги отправились в путь. У Витичева они перебрались на левый берег Днепра и пошли вниз по течению, до порогов, от которых начинались пути, ведущие через степь на восток, в Тмутаракань.

Ещё несколько дней спустя, под самый вечер, когда Предслава уже собиралась почивать, к ней явился Милонег.

– Будь здрава, госпожа! – Начальник стражи княжеского терема переступил порог её опочивальни и поклонился.

Предслава, с непокрытыми волосами, в шёлковой сорочице, поверх которой был накинут платок, сидела на краю разобранного ложа. Милонег хотел опуститься на колено, припасть губами к её руке, но холодный, недовольный взгляд госпожи пригвоздил его к месту. Княжна не желала видеть Милонега, и он не упреждал о своём появлении. Потому Предслава была раздражена и взволнованна.

– Зачем ты пришёл? – недовольно спросила она.

– Прости, княжна. Ты слишком долго не звала. Мне не по себе. Вдруг я чем-то прогневил тебя… – нерешительно начал Милонег, но Предслава нетерпеливо дёрнула плечом, и он поспешно добавил: – Я принёс важные сведения.

– Молви!

– Княгиня хочет изгнать меня из терема.

– То мне известно, – вздохнула Предслава, не скрывая раздражения.

– Она нашептала князю обо мне дурного, и он разгневался…

– Вот как? В чём же дурном Ольга тебя обвинила?

– В том, что я человека за Ласковьей послал, когда она умоляла тебя принять её.

Предслава хмыкнула и удивлённо скривила рот:

– Какую же такую крамолу углядели в том княгиня и князь?

– Моё самоуправство. Я исполнил просьбу князевой наложной хоти, не доложив о том князю. То была бы мелочь, коли бы в исходе сего дела сама знаешь чего не случилось. Встречи со Смоленским князем и прочего…

– Откуда Ольга узнала, что человек, ездивший за Ласковьей, был послан тобой?

– Гридень успел разболтать о том кое-кому в дружине, прежде чем я услал его на Стугну, – опустив глаза, признался Милонег.

– Твоя оплошность, – обронила Предслава холодно.

– Моя. Но княгиня не случайно о ней узнала. Она своего тиуна нарочно подослала гридней расспросить. Будто ведала, где искать и что… Догадалась как-то…

– Ольга хитра. Давно пора понять, – глухо промолвила княжна.

– Выходит, встреча Ласковьи со Смоленским князем не была нечаянной? Ты сговорилась с ним? – Милонег вскинул глаза и вперил взор в Предславу.

– Не болтай глупостей. – Княжна поёжилась и плотнее запахнула платок. – Затребовать себе Ласковью я Володислава не заставила бы, коли б он не захотел… И звать её к себе – не звала. Ласковья сама о том челом била не раз. И князю, и мне. Пожалела я её. Так совпало… С приездом Володислава… А тебе надо было всех гридней прочь отсылать, когда с Ласковьей незадача случилась.

– Да откуда ж я мог знать, кому гонец успел разболтать про Ласковью? И что княгиня станет в том разбираться?

– Должен был знать! Да теперь уж чего. Не исправить. Впредь будь с Ольгой почтителен и вежественен, но настороже держись. Следи за каждым своим шагом. Ко мне пока не ходи…

– И сейчас уйти? – хриплым от волнения голосом спросил главный страж.

– Сейчас… – Предслава многозначительно помолчала. – Останься…

– Предслава… – выдохнул Милонег, шагнул навстречу княжне, упал перед ней на колени, осторожно коснулся её ног, огладил бёдра. – Я ведь страшусь того, что прочь погонит не князь, а ты… Нет без тебя жизни…

Княжна милостиво улыбнулась и запустила пальцы в густые волосы Милонега. Почувствовав, что Предслава больше не злится, он крепко сжал её бедра ладонями, склонил лицо к коленям княжны и покрыл их поцелуями.

– Не робей! – прошептала Предслава. – Непоправимого не случилось! Никто тебя не изгнал. А князь погневался да забыл… Он и меня за Ласковью не корил. Была б она ему дорога – не отдал бы.

Перебирая кудри полюбовника, княжна раздумывала о том, не перевесила ли опасность, которую представлял чересчур осведомлённый о её делах Милонег, пользу, которую он приносил ей?

На память Предславе пришёл недавний разговор с Иегудой.

Лихоимец обмолвился, что весной он уедет прочь из Киева. Хотя о гонце, отправленном в Тмутаракань, знали лишь они с Авраамом, Иегуда всё же опасался, что заговор будет раскрыт, и князь Киевский сравняет Козары с землёй.

– Мы, иудеи, привыкли, что нас назначают виновниками всех бед и безо всяких доказательств, – мрачно усмехнулся Иегуда. – Мы виновны уж тем, что существуем.

– Кто ещё знает хоть что-то о нашем союзе? – с тревогой спросила Предслава. Она внезапно осознала всю глубину возможных последствий содеянного ей и испугалась.

– О твоей помощи, княжна, как и о гонце, посланном в Тмутаракань, знаем лишь я и Авраам. Манару, Гостяте и Синаю ведомо только то, что нам стало известно о замыслах князя Киевского. Но ведь о них мог проболтаться кто угодно. К тому же Манар тоже уедет весной в Северское княжество и, вероятно, останется там. А Гостята и Синай уедут со мной на запад. Правда, вот они желают вернуться в Киев следующей осенью.

– А Авраам? Он покинет Киев?

– Нет. Но Авраам скорее лишит себя жизни, чем выдаст тебя, княжна. И он тяжко болен. Ему недолго осталось.

Все жидовские послухи заговора скоро исчезнут из Киева. Это было благом для Предславы. Но об Иегуде она сожалела. Лихоимец из Козар понимал её с полуслова и был надёжным союзником. И хотя действовал он исходя из собственной выгоды, но на него можно было положиться. Теперь все её трудности будут лишь её личным делом. А Предслава никогда не пачкала рук в крови сама. Ранее рядом с ней всегда имелся мужчина, обладавший силой и возможностями для подобного. Милонег не был таким. Он клялся в любви и исполнял что велено, но без неё он был никем. Случись беда, он не спасёт её, скорее, навредит ещё больше.

Другие её помощники в том неприглядном деле, по разумению Предславы, были ей мало опасны. Племянник Олег будет помалкивать. Ведь он сопричастник. Касоги вряд ли станут размышлять об истинном назначении должника, которого они отвезли в Тмутаракань. Да и вряд ли они приедут в Киев. Но Милонег? Вдруг он о чём-то догадается?

А преданного Граничара, который не раздумывая избавил бы её от Милонега и прочих негожих нелюбов, будь на то её воля, Предслава отослала прочь из Киева.

5. Битва за Пересечен

Пересечен

Свенельд наблюдал за ходом сражения из захваченного посада. Гридни, прикрываясь щитами сверху и толкая вперёд пленников, преодолели только что засыпанный ров и подступили к стенам. Стрелы полетели в защитников не только издалека, но одновременно и из-под осадных щитов. Шёл дождь. Однако непогода, затрудняя обзор лучникам, стрелявшим из бойниц в заборолах[44], помогала нападавшим. Несколько особо рьяных пересеченских стрелков, осмелившихся слишком сильно высунуться из бойниц, были удачно сражены меткими выстрелами. Их безжизненные тела перевешивались через борта, кропя городни кровью. Оборонцы стен, разъярясь от гибели товарищей, принялись стрелять, не щадя полонян. Свенельд увидел, что и кое-кто из его ратников пал. Пленники из живого щита норовили бежать – всё равно быть убитым не в спину, так в грудь – стрелами со стен. Ещё немного и, пожалуй, надо будет дать людям передышку. Время для самого решительного боя ещё не пришло.

Войско Свенельда второй день подряд изматывало оборонявших стены пересеченцев неуёмным наступом. Он начался после того, как Свенельдова дружина, длительно державшая Пересечен в осаждении, сумела-таки захватить городской посад.

Пересечен раскинулся на нескольких плоских площадках выступающего мысами берега Днепра – такого же, как тот, на котором располагался Родень. На самой удалённой от реки площадке лежал посад-предградье, обнесённый собственным валом и частоколом. С главной частью города посад соединялся узким перешейком.

Очень долго нынешней осенью стояла сухая и тёплая погода. Она позволила Свенельду провести тщательную подготовку к наступлению. Для взора непосвящённого всё происходящее в первые дни осады напоминало не бранную схватку двух противных войск, а значительное по размаху строительство. Будто не воины расположились у подножья Пересеченского холма, а древодели, плотники и землекопы. Гридни сколачивали лестницы и осадные щиты, обносили подножье Пересеченского холма частоколом, связывали охапки прутьев, чтобы, когда придёт время, забросать ими рвы.

Кипучая дневная деятельность сменялась другой, не менее важной, работой, начинавшейся под покровом темноты. В сумерках самые ловкие гридни взбирались на склоны и посылали в крыши над заборолами горящие стрелы. Работали по трое. Один гридень прикрывал щитом, второй поджигал стрелу, обмотанную пропитанной горючей смесью из смолы и пороха-жупела[45] ветошью, третий стрелял. Жупел воеводе привёз от греков его собственный купец, с позволения князя Киевского отправленный весной в Царьград для сбыта излишков Свенельдовой доли имения, собранного в полюдье. Пока жители и дружина Пересечена отвлекались на тушение огня, со стороны реки, где песчаный берег густо зарос кустами, отряд под руководством Рябого рыл подкоп под вал.

Свенельд имел опыт захвата крепостей. Воюя у греков под рукой именитых полководцев, братьев Куркуасов[46], он участвовал в осадах и штурмах укреплённых городов в восточных пределах империи, находившихся во власти сарацин. Воевода действовал по правилам освоенной когда-то осадной науки, сберегая своё войско от стремительного прямого наступа. Но когда ветер сменил направление и набрал силу, Свенельд быстро привёл бранные замыслы в лад с настроем небесных властителей. А иначе сказать, изменил тактику – так греки называли искусство ведения войны.

Воевода велел устроить под стенами посада с подветренной стороны бревенчатые укладки и поджечь их. Непросто было взгромоздить тяжёлые брёвна на гору, а затем уложить и связать их, рискуя быть ошпаренными лившимся со стен кипятком или оказаться зашибленными летящими оттуда же камнями и прочими тяжестями. Немалый урон понесло в ту ночь войско Свенельда. Брёвна рассыпались, катились под откос и давили людей. Но Сварожич поддержал киевского воеводу в его внезапном ночном наступе. Одна из укладок хорошо занялась. Огонь перекинулся на стену, и пламя мгновенно раздулось сильным порывом ветра. Стрибог[47] тоже был в тот раз заодно со Свенельдом. Боги, как всегда, благоволили тому, кто умел обращать обстоятельства себе на пользу. Сильной дружины в посаде не имелось: несколько сторожевых отрядов да ополчение. Гридни же князя Вестислава не решались оставить главную крепость.

Под утро пошёл дождь – пожар быстро прекратился. Часть жителей посада скрылась в непострадавшей главной крепости. Кто-то выбрался за стены, но уйти не смог: частокол воспрепятствовал, и гридни задержали беглецов.

Когда жар от огня спал, люди воеводы приставили лестницы и перебрались через вал. Сопротивления посад не оказал: Вестислав так и не решился направить туда дружину. Гридни Свенельда пленили всех, кто не успел или не захотел убежать, и завладели площадкой, лежащей почти вровень с главной крепостью. Вслед за своими людьми наведался в посад и Свенельд: въехал во внешние ворота на коне и внимательно огляделся. Вот отсюда уже было удобно наступать на ворота, устроенные за узким перешейком, соединявшим главную крепость с посадом. Полоняне были отправлены на засыпку рвов. Пересеченцы тогда ещё не решались стрелять по своим одногородцам, дело спорилось, и скоро со рвом было покончено. Наступление пошло живее…

К Свенельду подбежал вестник от Асвера, следившего за боем у главных ворот Пересечена.

– Воевода, там сам князь Вестислав в надвратной веже. Белым стягом машет. С тобой говорить желает. Изволишь?

– Изволю. Чего ж нет? Коня мне приведите!

Боевой рог протрубил прекратить наступление. Ратники Свенельда отошли от стен. В сопровождении касогов Свенельд направился к главным воротам Пересечена. Когда отряд воеводы добрался до вежи и остановился напротив ворот, касоги, умелые верхоконные лучники, вскинули луки и натянули тетивы, подготовясь оборонить Свенельда в случае надобности. В надвратном боевом ходу тоже выстроились гридни с луками в руках с направленными на противников стрелами. За их спинами просматривался алеющий дорогим плащом князь Пересечена и всех уличей, Вестислав. Гридни расступились, но на обзор вышел не князь, а иной нарочитый муж, воевода дружины Вестислава, Ирогост. Он махнул рукой, и пересеченцы опустили луки. Касоги же не шевельнулись.

– Вели своим людям склонить луки, Свенельд! – крикнул воевода Ирогост.

– Луки, говоришь? А что насчёт отравленных ножей? – насмешливо отозвался Свенельд.

– О чём речь? – Ирогост изобразил удивление. – Мы хотим говорить о мире!

– Ясное дело! Иного вам не остаётся!

– Я сдам тебе город и заплачу откуп, – отстранив воинов, Вестислав решительно шагнул к борту площадки под прицелы касожских луков. – Пообещай не убивать жителей… и отпустить мою семью. Хочешь, возьми себе в жёны мою дочь. Так ты по правде сядешь на княжий стол. – Князь развернулся и из-за спин охраны вытащил за руку испуганную миловидную деву, кутающуюся в плащ. Свенельд узнал княжну: в его последний приезд за данями она подносила ему приветственную чару с мёдом.

– Дочь твоя – краса-девица, Вестислав. Но тем не откупишься! Долгие сборы на торг подороже тебе выйдут.

– Так и тебе, Свенельд, долгая осада недёшево обойдётся. Подумай хорошенько. Немало ещё твоих людей поляжет прежде, чем падёт Пересечен. Пожалей своих гридней, воевода!

– Какой заботливый князь! И о своих, и о моих печёшься!

– Сколько ты хочешь? Назови цену.

– Подумаю. Завтра отвечу. Утро вечера мудреней. – Свенельд развернул коня и покинул место переговоров.

Свенельд поманил к себе своего оружника.

– Фрол, найди Асвера. Приведи сюда, – велел воевода. – Пусть подменит меня. Я отдыхать…

Фролаф с подозрением всмотрелся в своего господина. Свенельд выглядел усталым: лицо осунулось, белки глаз покраснели, в подглазьях залегли тени. И неудивительно. Три прошедших дня и ночи воевода почти не спал. Однако в сей миг Фролаф узрел во взгляде Свенельда знакомое шальное веселье.

– Никак, ты, ярл, в пекло затеял лезть нынче ночью? – осведомился Фролаф ровным голосом, заранее зная ответ.

За более чем дюжину лет, проведённых рядом с воеводой, Фролаф успел понять, что если и имелось нечто, почитаемое его господином в брани больше рукопашной схватки, то это было самоличное участие в тайных вылазках и внезапных нападениях на врага. Свенельд сверкнул широкой, довольной улыбкой.

– Иных-то удальцов не имеется, знамо… – только и оставалось, что проворчать Фролафу.

– Будешь нудеть – тебя не возьму! – прозвучал задиристый ответ.

– Ну, отосплюсь, коль так… – невозмутимо хмыкнул Фролаф и отправился исполнять приказ, ни мига не сомневаясь в том, что ярл шутит, и, пускаясь в очередную опасную затею, он, конечно же, не обойдётся без него.

По возвращении в стан воевода, не сказав никому ни слова, удалился в свой шатёр.

Ожидая решения военачальника, сотники и их подручные гридни взбудораженно обсуждали переговоры.

– Нешто уступим? – сокрушался Волынец.

– Уж обороли без мала, чтоб замиряться… – недовольно проворчал немолодой оружник Асвера.

– А ты, гляжу, вперёд воеводы знаешь, как надобно? – одёрнул его начальник.

– Фрол, ты хоть намекни… – проныл Кудряш.

– Как воевода велит, так и сделаем… – невозмутимо сказал Фролаф.

Постепенно гридни угомонились, занялись привычными делами. Но расходиться не спешили, ждали воеводу: понимали, что ныне в их брани настал перелом.

Наконец полог откинулся, и Свенельд вышел из шатра. Подсел к костру, потёр руками лицо, разгоняя остатки короткого дремотного забытья. Выглядел он слегка помятым, не отдохнувшим, но вместе с тем и каким-то воодушевлённым. Без лишних предисловий и упоминаний произошедшего у надвратной вежи Свенельд начал раздавать приказы:

– Парни, утром наступаем. Кари, твоё дело – главные ворота. Волынец, Кудряш – распределяете своих вокруг стен. Асвер, за тобой посад. Стеноломом будем бить посадские ворота – они слабей и подступ к ним ровней. А ты, Истр, со своими вершниками[48] встанешь вслед за пешцами Асвера. Изгоном войдёте, как падут ворота.

– А падут… ворота? – раздался неуверенный голос одного из оружников.

– Куды ж они денутся, ро́дные, – хмыкнул Асвер.

– Ты, Асвер, ночью за старшего остаёшься. Когда захват начинать – я о том к тебе Рябого пришлю с вестью.

– Асвер стать старшим… А ты, ярл? – осведомился Кари.

– А я по гостям… – ухмыльнулся Свенельд. – Кто-то же должен встретить вас хлебом-солью по ту сторону ворот. А теперь всем шустро снедать и отдыхать. Впереди трудная ночь и жаркое утро.

Сотники молчали, покидать свои места и не мыслили: обдумывали слова военачальника.

– Воевода, ты того… через подкоп, что ль, затеял? – предположил Асвер и ошеломлённо посмотрел сначала на Свенельда, а затем на Фролафа. Ни тот, ни другой не ответили. – Сам?

– А и правда. Рябой утром сказывал, мол, дорыли почти ход.

– Ярл, возьми с собой, – взмолился Сибьёрн.

Сотники переглянулись. Удивлённым ладожанин не выглядел: вероятно, уже успел проведать о намерениях Свенельда. И не диво: молодой свей ходил за воеводой хвостиком и вполне мог знать больше других.

– Всё б тебе развлечений себе на зад сыскать, – беззлобно пожурил Свенельд.

– А я как ты, ярл! – расплылся Сибьёрн в довольной улыбке.

– И впрямь через подкоп по гостям собрался, – задумчиво сказал Кудряш.

– Братцы, чего насупились! Не устоять Пересечену, коли воевода сам за стены проникнет! – воскликнул Волынец.

– Чего ж тады воевода баил – подумает, мол, о замирении? – пробурчал тот самый оружник в летах, который поначалу беспокоился, что Свенельд согласится на мир.

– А чтоб сил скопить, покуда думает. Так-ить, воевода? – спросил Кудряш, и глаза его весело заблестели: видно, тоже уверовал в близкую победу.

– Так. Откуп-то мы и сами горазды взять, какой пожелаем… Отдохнуть треба перед наступом. А то имение нести мо́чи не будет, – пошутил Свенельд.

– И баб поять, – осклабился Волынец.

– И баб, – подтвердил Свенельд.

– Жёнку и дочку князеву дозволяешь принудить? Или себе желаешь? – деловито уточнил Кудряш, знавший, что воевода не одобряет насилие над знатными жёнами и может сурово покарать за подобный поступок. Была у Свенельда такая особенность, удивлявшая дружину, но не подлежащая обсуждению.

– Никак глаз положил на одну из них? – усмехнулся воевода. – Или на обеих сразу? Коли доберёшься до князевых баб, позволяю тебе, Кудряш, поять и жёнку, и дочку по-всякому, как только выдумки хватит и удали молодецкой…

Гридни вокруг довольно загоготали, принялись увлечённо обсуждать и даже изображать в непристойных движениях всевозможные способы телесного обладания и княжескими ближницами, и прочими будущими полонянками из Пересечена.

– Княжна – моя, все слыхали? – задиристо постановил Кудряш. – Загодя упреждаю, парни. Чтоб опосля без обид…

Лихорадочное возбуждение охватило старших гридней в преддверии грядущей горячей битвы. Один лишь воевода не разделил всеобщего веселья: его лицо посерьёзнело, непроницаемый взор устремился в дали, недоступные для простых воинов.

– Велю вам, парни, всё ценное из Пересечена забрать. Всех жён и девок полонить. Умельцев ремесленных казнить воспрещаю. Их свести ко мне. Остальных на ваше усмотрение. Чем больше полоните, тем больше выгоды стяжаете. То вы и сами, без меня знаете. Свезти полонян до холодов на торжище в Херсонес или Сугдею успеем. И главное, чтоб никаких стен от сего града не осталось. Лишь тлен и пепелище… – холодным жёстким голосом приговорил Свенельд: прощать покушение на свою жизнь он был не намерен. – Всё ясно?

– Так точно, воевода… – вразнобой, но воодушевлённо ответили гридни. Никто из них более и не сомневался, что завтра Пересечен падёт к их ногам. Раз воевода сказал – знать, так тому и быть…

Когда стемнело, в воинском стане началась бурная деятельность. Из рощи притащили таран, уложили его на дороге, ведущей из посада к воротам крепости. Сотня Асвера разместилась там же, в посаде; ночевали под открытым небом, некоторые гридни заранее вздели брони и вложили в руки оружие, чтобы пойти в наступ тотчас, как будет приказ. Подготовку к брани вели молча, старались и передвигаться как можно бесшумнее. Однако воинам Свенельда не удалось сдержать возгласов изумления, когда вдруг над Пересеченом взметнулось пламя. Горело на башне, расположенной в середине города, где находился вечевой колокол. А теперь, судя по пламени, колокол был снят, а навес над башней разобран, и огонь полыхал во всю мощь.

– Что за невидаль?

– Ворожат, что ли?.. И пожара не боятся…

– Асвер, у дозорных на стенах спросили? – обратился Свенельд к подошедшему сотнику.

– Да, воевода… Говорят, требы кладут богам. Просят, чтобы вразумили тебя замириться…

– Замириться… – задумчиво повторил Свенельд.

– Думаешь, подмогу призывают? – тревожно переспросил Асвер. – Соглядатаи наши не видали никого…

– Коли не видали – не значит, что подмоги нет. Наши соглядатаи уезжают на четверть сотни вёрст в разные стороны. Можно ли узреть пламя на большей удалённости?

– Сомнительно… Хотя с такой-то высоты…

– Вспомни маяк на входе в Боспорский пролив. Ночью он виден дальше, чем днём. А у вражин тоже имеются соглядатаи…

– Ежели лазутчики даже к нам и подобрались и узрели огонь, им ведь ещё вернуться надобно к своим, силы спешно поднять и одолеть неблизкий путь. Ночь на дворе. Стало быть, к следующему вечеру только и подоспеют.

– Подмога к следующему вечеру – тоже неплохо иной раз. Но я бы не был столь уверен насчёт вечера… Твой расчёт прав для таких конников, как мы. Но ведь есть умельцы познатней. Позови-ка мне Истра.

Когда предводитель касогов явился к воеводе вместе с толмачом, Свенельд спросил у него:

– Истр, друже, а сколько надо твоему конному войску, чтоб одолеть знакомые места ночью, если ты, скажем, замыслил набег на врага?

Касог подумал, порассуждал сам с собой, считая что-то на пальцах, и ответил, а толмач перевёл:

– Вождь сказал, что как-то раз, едва стемнело, он с двумя десятками людей переправился через Куфис, добрался до места в шестидесяти вёрстах, напал на табуны врага, увёл коней, а после пустился в обратный путь. Двигался отряд в темноте, а по дороге ему встречались речки. К рассвету отряд с добычей вернулся к исходному месту.

– В какое время года это случилось?

– В середине осени. Как и теперь.

Свенельд подсчитал быстроту передвижения касогов и присвистнул от удивления:

– За полсуток не меньше ста двадцати вёрст одолели вместе с реками. А ты, Асвер, говоришь – к следующему вечеру. Если та подмога так скора, как касоги, то к утру здесь будет. Кто же у нас такой быстрый? Печенегов, похоже, ждём, други.

– Печенегов?

– А почему нет? Уличи ведь нанимали печенегов против Ивора два года назад. Истр, не к воротам встанешь, а отправишься на берег Днепра. Туда, где вражинам проще подняться. Сам места определишь, берег знаком тебе. А ты, Асвер, отправь людей на ту сторону переправы дозоры укрепить. Пусть обстреляют вражью подмогу и тотчас отступят. С конными конные должны биться.

– Думаешь, из-за Днепра придут, воевода?

– Оттуда, с равнины, костёр лучше видно. Да и дозоры наши по землям уличей стоят. Донесли бы, коли войско на западе собиралось. А за Днепром чужая земля… Некому донести…

6. Захват

Пересечен

Отдав распоряжения, Свенельд, как и намеревался, отправился к месту подкопа. По расчётам до пересечения вала оставалась около трёх саженей.

Пока одни гридни трудились, другие – те, кто позже пойдут по подземному ходу, чтобы проникнуть в город и напасть на врага, – отдыхали, берегли силы. Свенельд сидел на уступе высокого берега и смотрел вниз на реку. Пламенники горели только внутри самого подкопа, но Свенельд неплохо видел в темноте. Датская вёльва, взявшая его в ученики, верила: эта его способность – один из признаков ведовской силы. «Тебе до́лжно развивать и использовать то, чем одарили тебя боги», – говорила она и заставляла его, тогдашнего отрока, покидать вечером дом и блуждать под покровом ночи, приучая глаза к темноте. Немало ночей в ту пору провёл он под открытым небом, исполняя разные поручения наставницы. Свенельд не стал сейдманом[49], как мечтала вёльва, но ночное зрение после тех уроков и правда обострилось, что весьма пригодилось ему впоследствии.

А ещё вёльва пыталась научить его смотреть глазами птицы и зверя. Свенельд про себя усмехнулся. Не помешало бы ныне овладеть разумом какой-нибудь землеройки, чтобы незаметным лазом продолжить их подкоп и отыскать в Пересечене безопасное место для выхода на поверхность.

Воевода расслабился, попытался охватить взором пространство вокруг себя, раздвинув пределы, видимые глазом: представил, будто бы он смотрит на окрестности с высоты. Вот гора, у которой он сидит: крутой склон уходит вниз, у подножья – река, на вершине – вал и стены, а за стенами – город. Свенельд вспомнил, где стояли в Пересечене детинец, княжеский терем, гридница, торжище, от которого, упираясь в концы города, лучами расходились улочки. Что за конец там, куда они докопают? По их прикидкам должны были быть дворы небогатых горожан. На какой-то миг Свенельд будто выпал из яви, хотя глаз не смыкал. И вдруг ему помстилось, что с той, другой стороны крепостного вала тоже кипит работа. Защитники Пересечена сумели обнаружить их подкоп и роют встречный лаз, чтобы не дать им тайно проникнуть в город. «Не вздумай недооценивать своих врагов. Не считай их глупее себя», – пришли Свенельду на ум слова, то ли когда-то где-то услышанные и теперь подсказанные памятью, то ли вложенные мыслью в голову самим Перуном. Пересеченцы не поверили в то, что он раздумывает о замирении с ними. Они верно оценили его. И потому призывали подмогу и искали подкоп.

Свенельд резко вынырнул из небытия и почувствовал страх того, что он, задремав, пропустил нечто важное и опасное. Сердце его колотилось, он оглянулся: рядом сидели Фролаф и Сибьёрн, да и остальные парни были на своих местах. Слава богам, что никто из них не видел в темноте настолько хорошо, чтобы разглядеть мимолётный испуг воеводы: вождь перед боем должен быть спокойным и собранным.

Из подкопа выбрался гридень с тележкой, полной земли. Оставил её у входа – другие бойцы вытряхнут землю в обрыв, взял стоявшую там же пустую и направился обратно. Свенельд поднялся и пошёл за ним. Гридень насторожено глянул через плечо.

– Я это, – тихо сказал воевода.

По узкому, извилистому, едва освещённому ходу – лучины были кое-где воткнуты в стены – Свенельд следовал за своим воином. Воевода шёл, согнувшись едва ли не на треть своего роста, задевая плечами и цепляясь мечом за стены и стараясь не отставать от провожатого. Парень двигался легко и проворно: на вывоз земли из хода были отобраны самые мелкие и худые ратники дружины. Копали же наиболее выносливые и жилистые. Они стояли в очереди друг за другом: заглавные с яростным остервенением вгрызались заступами и мотыгами в землю, средние нагружали тележку, следующие за ними сколачивали меж собой доски, укрепляя стены; те, кто был позади, сидели и отдыхали. Выходить наружу было некогда: уже скоро придёт их черёд копать. С начала осады попеременно работали несколько ватаг, в том числе и из полонян: ныне трудилась самая сильная и надёжная – составленная только из гридней дружины.

– Рябой, слышишь меня? – окликнул Свенельд, когда они приблизились к землекопам.

– Слышу, воевода, – гулко прозвучал голос гридня.

– Надобно отклониться вправо. Повернёшь, но не резко, как на перекрёстке, а чуть наискось.

Рябой помолчал, осмысляя сказанное:

– Лишнее время, воевода. Много времени. Не управимся к утру…

– Копайте в полвысоты.

– Не сильно поможет… И неудобно будет.

– Как знаешь. Но отклониться надобно. Таков мой приказ.

– Понял… Парни, поворачиваем направо и копаем, как велел воевода, – сказал Рябой в спину Свенельда, который, не желая мешать слаженной работе, спешно пошёл прочь.

Дело продвигалось медленно. Хотя, скорее всего, им просто так казалось. Сидя на берегу, гридни всё ждали и ждали, изнывая от нетерпения, а конца работе не предвиделось. А ведь к завершению подкопа был приурочен захват Пересечена. Сохраняя внешнюю невозмутимость, Свенельд не прекращал раздумывать над тем, правильно ли он делает? Не перестраховывается ли, удлиняя путь? Всё бы ничего, можно было бы отложить наступление, если бы точно знать, что утром к противнику не подойдёт подкрепление. «Не вздумай недооценивать своих врагов. Не считай их глупее себя», – отвечал он сам себе на свои же сомнения.

Точно с криками первых петухов на противоположном берегу вспыхнули костры. Дозоры оповестили о приближении врага. Гул с той стороны реки нарастал: сначала послышался топот нескольких десятков коней, затем стали различимы людские голоса, крики. Замелькали всполохи горящих стрел.

Парни сидели с каменными лицами, но нет-нет да посматривали на воеводу.

И тут из подземного хода насквозь мокрый от пота, невообразимо грязный и крайне измученный, вышел Рябой. На чёрном лице выделялись лишь белки его глаз. Следом за своим начальником из хода появились ещё несколько землекопов. Ноги не держали их – в утомлении они валились на землю.

– Лестницы надобно нести. Мы рядом, воевода… – хрипло сказал Рябой и с жадностью припал к горлышку поданной ему Фролафом баклаги с водой.

Свенельд махнул рукой гридням боевого отряда. Повеселевшие парни лихо подхватили лестницы и вошли в подкоп.

– Слышно что-нибудь, что там наверху? – спросил Свенельд.

Рябой оторвался от баклаги и помотал головой:

– Тишина, воевода.

– До Асвера сил хватит дойти?

– Хватит…

– Ступай, скажи, что велю начинать, и людей пусть ещё отправит к лазу. Коли там наверху всё будет ладно, я пришлю вестника. Сам в бой не суйся! Отдыхайте с парнями… За мной! – отдал воевода приказ своему боевому отряду и, пригнувшись, шагнул в подкоп.

На сей раз Свенельд стремительно прошёл по подземелью. Копатели, последние в очереди на работу, с двух лестниц долбили мотыгами потолок. Сверху уже свисали корни растений – поверхность была близко. Гридни расчищали площадку внизу. На это ушло ещё некоторое время, но в пылу работы никто более его не считал. Наконец показался просвет. Один из землекопов осторожно на какой-то миг приблизил лицо к дыре, прислушался.

– Вроде тихо, – сообщил он и принялся расширять отверстие. Вместе с землёй в лаз полетела трава и – неожиданно – разрубленные кочаны капусты.

– Видать, там огород наверху… – предположил кто-то из бойцов.

– Слезай! Я сам пойду! – нетерпеливо велел воевода, когда дыра стала выглядеть достаточной для того, чтобы через неё можно было пролезть.

Свенельд поднялся по лестнице, подтянулся и, узрев, что обороняться не от кого, сразу же лёг на землю, чтобы не привлекать внимание воинов в боевых ходах на стене. Взошедшее солнце по-осеннему ласково освещало лепившуюся прямо к валу избу-полуземлянку с небольшим огородом вокруг, птичником и колодами ульев. И если бы не крики, долетавшие с заборола и с реки и напоминавшие о том, что идёт сражение, окружающий вид был бы очень умиротворяющим. На удачу Свенельда, лаз вывел на поверхность земли под кустом, собаки во дворе не имелось. Потому стража не увидела и не услышала их, хотя не очень-то она и смотрела: наступление было в разгаре.

– Поднимайтесь, – тихо сказал Свенельд в лаз. – Выберетесь – и сразу назад, в сторону вала, и направо в дом. – Воевода привстал и сам метнулся к избе. Его внимательный взор уже углядел, что дверь была заперта. Но какие замки остановят могучего воина, вооружённого топором? Вслед за ним в избе укрылись Фролаф, Сибьёрн и прочие гридни. Троим из них Свенельд приказал остаться на месте: охранять подземный ход, ждать подмогу с той стороны и вестей из грядущей вылазки в город. Остальным было велено покидать дом и двор по двое.

Когда первые бойцы – один из них Фролаф – подошли к тыну, со стороны улицы послышались шаги. Распахнулась калитка, и во двор, бормоча что-то себе под нос, вошла пожилая женщина. Фролаф тенью скользнул ей за спину. Старушка и вскрикнуть не успела, как оружник воеводы зажал ей ладонью рот, и она обмякла в его руках.

– Не убивай, – предупредил вышедший на порог избы Свенельд. – Бабкин огород нам удачу принёс. В погреб её снесите и закройте, – распорядился он, оглянувшись через плечо на тех, кто находился в избе.

Фролаф кивнул, уложил лишившуюся чувств бабку на землю и покинул приютивший их двор. Свенельд и Сибьёрн, которому воевода велел не отходить от себя ни на шаг, пошли следом.

Перебежками от тына к тыну по узким улочкам жилого конца бойцы направились в сторону крепостных ворот. В городе царила суматоха. Люди спешили к стенам, тащили камни и кипяток. На их небольшой отряд никто не обратил внимания: воинственные мужи в кольчугах, шлемах и с оружием ныне были не в диковинку. Одного из гридней отправили к воротам. Вернувшись, обратно к отряду, хоронившемуся в переулках между избами, он доложил обстановку. Таран бил по посадским воротам. Но это и так уже было понятно: звук ударов долетал до того конца, где прятался отряд Свенельда, а земля тряслась под ногами. К посадскими воротами стекались основные силы пересеченцев. У подножья главных же ворот число гридней было невелико. Большинство воинов в том месте находились в боевом ходу.

– Возвращайся к лазу и веди сюда наших, – велел воевода.

Они дождались подкрепления и направились к главным воротам. Вооружив одну руку щитами, а другую – ножами, бойцы во главе со Свенельдом налетели на врагов ястребами. Ударили свирепо и молча. Крайним перерезали горла. Тех, кто обернулся на крики и хрипы умиравших товарищей, закололи ножами, зарубили топорами. Защитники ворот попадали, не успев отразить удары, не поняв даже, что надо обороняться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Древнерусское название адыгов.

Вернуться

2

Сын князя Игоря от его первой жены, княжны из Дунайской Болгарии. Она умерла несколько лет назад. Об истории первой женитьбы Игоря рассказывается в предыдущей книге «Ольга. Уроки престольного перволетья».

Вернуться

3

Район в Киеве, где жили хазары. Здесь и далее прим. автора.

Вернуться

4

Ростовщик.

Вернуться

5

Шапсуги – название одного из адыгейских (касожских) племён.

Вернуться

6

Договор.

Вернуться

7

Вещий Олег.

Вернуться

8

Северяне – восточнославянское племя.

Вернуться

9

Племянница, дочь брата.

Вернуться

10

Так я назвала город на месте городища VIII–X веков в Львовской области Украины. Сейчас городище известно под названием Стольское.

Вернуться

11

Константинополь.

Вернуться

12

Каган, правивший в Хазарском каганате в 930-е – 960-е гг.

Вернуться

13

Старейшина иудейской общины.

Вернуться

14

Каспийское море.

Вернуться

15

Версия.

Вернуться

16

Сын сестры.

Вернуться

17

Княжна Ефандра. Дочь Игоря от его первой жены, княжны из Дунайской Болгарии.

Вернуться

18

Тряпичная кукла.

Вернуться

19

Наложница (от слова «хотеть»). Хазарская хоть – т. е. Ласковья, хазаринка.

Вернуться

20

Первый человек, кто во время бегства евреев из Египта вошёл в воды Красного моря, ещё не расступившегося перед народом Моисея.

Вернуться

21

Поэтический отрывок из так называемого Киевского письма – исторического документа, вышедшего с территории Киевской Руси. Датируется X веком. Некоторые исследователи видят в нём приём акростиха.

Вернуться

22

Елеазар Калир – поэт еврейского происхождения, предположительно живший в VII веке в Византии.

Вернуться

23

От слова тать – разбойник. Место находится в районе современного г. Черкассы.

Вернуться

24

Олег Моровлянин, сын Олега Вещего.

Вернуться

25

Здесь: кровный враг.

Вернуться

26

По мнению скандинавов того времени, месть не должна была свершаться по горячим следам, ее следовало как следует выносить.

Вернуться

27

Современная Винница.

Вернуться

28

Помост.

Вернуться

29

Свод законов в раннефеодальных государствах.

Вернуться

30

Полное имя Русы – Русудан. Она происходила из картвелов, т. е. народа-предка современных грузин. О её судьбе рассказывается в предыдущей книге «Ольга. Уроки престольного перволетья».

Вернуться

31

Публичное место собраний.

Вернуться

32

Творения Святаго отца нашего Иоанна Златоуста, архиепископа Константинопольскаго, в русском переводе. Санкт-Петербург: Санкт-Петербургская духовная акад., 1897.

Вернуться

33

Именитый, знатный.

Вернуться

34

Мальчишник.

Вернуться

35

Скандинавская лира.

Вернуться

36

Струнный музыкальный инструмент.

Вернуться

37

Смычок.

Вернуться

38

Необделанные шкуры.

Вернуться

39

Синоним знатности у адыгов.

Вернуться

40

Сын брата.

Вернуться

41

Кладовая для ценностей, сокровищница.

Вернуться

42

Единица измерения веса, размер которой применительно к X веку историками точно не установлен. По одной их гипотез, в Киевском письме он равен весовой единице франков – каролингскому фунту, содержание серебра в котором составляло 408–409 г. Русский пуд равен 40 фунтам.

Вернуться

43

Действительный текст Киевского письма, перевод с иврита.

Вернуться

44

Боевые галереи на крепостных стенах.

Вернуться

45

Сера.

Вернуться

46

Иоанн и Феофил Куркуасы – греческие полководцы армянского происхождения. Иоанн Куркуас – один из величайших византийских военачальников, изменивший баланс сил в арабо-византийских войнах на севере Ближнего Востока; восстановил границы Византии до р. Евфрат. С 927 г. по начало 932 г. беспрерывно воевал в восточных провинциях Византии.

Вернуться

47

Бог ветра.

Вернуться

48

Всадники.

Вернуться

49

Мужчины, практиковавшие известную по скандинавским сагам магию сейда.

Вернуться