София Фиялова
Село

Много месяцев назад

Было тихо. Настолько, что можно было уловить, как с самой границы села ещё тянулся в воздухе глухой гул замершего колокола – даже не отзвук меди, а отголосок израненной памяти.

Много лет назад он звонил каждый день – ясно и заливисто – приглашая на службу и призывая радоваться, когда приходила пора очередного праздника. Тогда он впускал в людские сердца надежду и солнечный свет. А теперь – почти всегда молчал, и если решался подать голос, то в нём не было ни капли прежней весёлости. Только предупреждение.

Пожилая женщина сидела у окна, низко склонив голову, и подслеповато вглядывалась в густую темноту: фонари не горели, ни одно соседское окно не роняло на землю узкой полоски света. Казалось, кто-то поставил на село перевёрнутый чугунный горшок и придавил его, запечатав внутри ночь, дома и её саму.

Где-то там, за пределами этой скорлупы, сейчас гуляли люди, упрямо тянули вечерние игры дети, смиренно переговаривались телевизоры и радио, мерцали огни городов, посёлков, деревень и других сёл. Свободных. Живых.

А здесь – чёрная пустота, сжатая и плотная, как ткань, которой укрывают покойников. И только иногда за внешней стеной рождался тихий, густой, как мокрый кашель, выдох, а за ним – мягкий, крадущийся шаг, от которого в животе холодком отзывалось понимание: они рядом.

Приношение он в этот день не взял, и теперь в самом тёмном углу дома стояли миска с зачерствевшим хлебом и крынка с молоком, которое наверняка уже начало киснуть. Когда-то она бы сделала из него творог – не потому, что хотела, а потому, что жизнь требовала. Но теперь… Теперь это был знак. Приношение не принято. А значит, ждать больше нечего. Терпеть – тем более.

Она поднялась медленно, будто оживляя в себе весь пройденный путь. Накинула серый, обвисший платок, запахнула вытертую телогрейку, хотя знала – там, куда идёт, не холодно. Она давно уже не чувствовала ни холода, ни тепла, ни радости. Они высосали всё, оставив только самое ценное для них. То, чего у неё уже недоставало сил им предоставлять.

Входная дверь хлопнула – лениво, почти вежливо, – и ночь приняла её в свои пахнущие осенью объятья.

Она слышала их. Они шли за ней, но не рядом: по обочинам, за углами домов, в тенях. Не торопили, не подталкивали. А если бы подошли вплотную – что тогда? Она даже не пыталась додумывать. Что могла – уже давно предположила, проанализировала, отвергла и приняла, а сейчас мысли казались лишними: оставалось только шагать.

Когда она сворачивала из двора направо, краем глаза увидела, как блеснула в мерцании луны гладь пруда – мирная, если не вглядываться. А вглядываться больше не хотелось – зачем? Чего она там за столько лет ещё не разглядела?

Колокол вновь ударил: сначала один раз, а потом ещё и ещё – быстрее, гулче, надрывнее. Так, что казалось – не он это звонит, а сама земля, уставшая видеть то, что творилось на ней все эти долгие годы. Не так он звучал раньше. Даже в минуту скорби.

Она чувствовала, как с возвышающейся на холме за её спиной колокольни на неё уставились два перепуганных до смерти глаза, не понимающих и одновременно прекрасно понимающих, что она собралась сделать. Помимо невидимого в ночи звонаря, в неё наверняка упирались взгляды ещё двоих людей, выглянувших из-за штор, из-за мутных стёкол окон. Но не скрипнула доска, не отворилась дверь, не разрезал полночную тишину голос. Тоже смирились. Ну и пусть. И чёрт с ними.

Дома медленно проплывали мимо тёмными осколками прежней жизни, но рассматривать их у неё не было мочи. Она знала, что увидит, если решит оглядеться или обернуться. Они будут вокруг неё – наблюдать, но не трогать. Им и самим, сволочам, интересно. Так ведь ещё никто не делал. Никогда.

Колокол зашёлся в истерическом вопле, умоляя её вернуться за крепкий засов, где можно было сидеть, уткнувшись в ладони, и делать вид, что за окном – просто ночь. Но пруд давно канул в темноту, улица иссякла, и грунтовка, сжавшись до узкой, утоптанной ленты, начала спускаться к чёрной кромке леса, где земля становилась мягче, а воздух – плотнее и тяжелее.

Деревья, уже почти обнажённые, встретили её мёртвой тишиной, от которой заныло в висках – шаги следовавших за ней затихли на опушке. Колокол, спотыкаясь, глох: лес, вставая непроницаемой стеной между ней и селом, зажимал в своей коре звуки. И в этом безмолвии она впервые за много лет услышала собственное сердце – ровное, стучащее без паники, как у человека, которому больше нечего терять.

Когда сосна с двойным стволом встретилась ей в третий раз, она поняла: началось. Память вспыхнула на короткий миг: лето, она ещё молодая, с детьми… Они собирали грибы и смеялись, шутили, что это дерево похоже на сестёр, обнявшихся от страха. Тогда она не думала, что лес может быть живым. А теперь знала.

Лес стал плотнее, тропа – едва различимой; редкие листья, что ещё цеплялись за ветви, зашумели. Ветви закачались, а от внезапного вихря дышать стало труднее. Какой ветер в таких местах? Тут и кроны густые, и деревья стоят плотно, едва не обнявшись и не пропуская под свои ветви ни воздух, ни слабое подмигивание звёзд. Придумает же.

Где-то справа захохотало – зло, протяжно и так громко, что она едва подавила желание закрыть уши руками, как в те ночи, когда она лежала без сна, слушая, как кто-то тихо шуршит за дверью. Но она только сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она не оглянулась, не сменила направления, не позволила ни телу, ни лицу дрогнуть. Потому что ей было предельно ясно: поворот головы – это признание их власти.

Запах леса тоже изменился: на место свежести хвои пришла прелая вонь – такая, как если бы под ногами лежала не подстилка из листьев, а стянутая со скотины шкура, оставленная гнить в зной.

Потом её толкнуло в правый бок. Через несколько шагов – в левый. Она слышала его, чувствовала, как он обходит её, оглядывает, скрываясь при этом в черноте ночи. Он знал, что она не побежит, а потому смаковал этот момент.

Когда сосна с двойным стволом появилась перед ней в четвёртый раз, она поняла, что круг замкнулся. И правда: ветер стих, лес вновь стал неподвижным свидетелем того, что происходило в его тени. За её спиной раздались шаги – уже не одного-двух преследователей, а множества.

Она знала: это не жертва, не дар и не сделка. Никто не звал её. Она пришла сама – не от безысходности даже, а от тошнотворного пресыщения всем, что здесь происходило. Она устала быть загнанной, вечно дрожащей тенью в чужой охоте. Ей надоело дёргаться от каждого шороха, от каждого взгляда, прятаться, как мелкая лесная тварь, которую гонят по кругу ради забавы.

Единственный соратник, единственный друг, на которого можно было положиться… Тот, с кем она столько лет делила невыносимое бремя знания, ту горькую привилегию видеть больше, чем остальные, и пыталась хоть как-то остановить бесконечную, словно нарочно раскручиваемую череду несправедливых и горьких событий… Оказался не тем, кем она его считала. Всё, что они вместе прожили, всё, что переждали и выстояли плечом к плечу – всё это вдруг обесценилось одним коротким, почти случайным откровением.

Внутри клокотали вопросы, на которые уже не хотелось искать ответов: он предавал всегда или только сейчас? Он был ей другом, потому что хотел помочь, или потому что так было удобнее? И если даже самый близкий из оставшихся оказался чужим – то есть ли вообще на свете кто-то, кому можно верить?

И, может быть… Нет, именно поэтому она и пришла сюда. Когда нет поддержки и веры, всё остальное перестаёт иметь смысл. А значит – это конец.

Сегодня её вела только собственная воля – и последнее право, которое у неё осталось: самой решить, как закончится её путь. Обратной дороги не существовало, и в этом не было ни трагедии, ни жалости. Только ясность.

Она остановилась, медленно развернулась, зная, что этот поворот будет последним её движением. И она вскинула голову, глядя на них не со страхом, а с вызовом.

Деревья склонились к ней.

И тьма сомкнулась.

Глава 1. За границей леса

Ровный асфальт закончился, растворившись в пересохшей насыпной дороге – одной из таких, которыми страна испещрена вдоль и поперёк. Солнце уже почти коснулось горизонта, и его угасающие лучи не столько освещали, сколько лениво скользили по верхушкам деревьев, не решаясь напрямую взглянуть на эту тесную проезжую полосу.

Было странно тихо – даже мотор бормотал приглушённо, как-то нехотя, точно не решаясь нарушить вязкую вечернюю глушь. Навигатор уже давно смолк, устав повторять одно и то же, и Вере не оставалось ничего, кроме как смотреть вперёд – на багажник «Жигулей» Петра, покрытый засохшими разводами.

Пожалуй, именно из-за этого безмолвия в её памяти всплыл голос Димы. Не обрывающий мысль, а мягкий и почти прозрачный – эхо давнего разговора, в котором они ещё говорили о будущем, не боясь спугнуть:

– Однажды перестанем откладывать жизнь и купим маленький дом. Такой, чтоб лес рядом, – сказал Дима, глядя на дорогу перед собой. Пролетающие мимо огни фонарных столбов плясали на его профиле. – Или вода. Главное – чтобы тихо.

– И чтоб не очень далеко от цивилизации, – возразила Вера.

– Необязательно, – засмеялся он. – Ты привыкнешь. Зато тишина будет настоящая, – его пальцы крепче сжали руль.

Вера поморщилась, отгоняя это воспоминание прочь – неловко, с досадой, но не до конца.

Она знала – таких моментов уже не будет: однажды всё изменилось. Они разошлись не со ссорой, не с громкими словами, а так, как разделяются пути на развилке: сначала кажется, что это временно, что скоро тропы снова сойдутся, а потом становится ясно – нет, новая встреча случится нескоро. И всё, что у Веры осталось – редкие, всё более блёклые образы, в которых он всё ещё был рядом с ней.

Из открытого водительского окна Петра вылетела крошечная, дрожащая от встречного ветра искорка непотушенного сигаретного окурка. На мгновение она повисла в воздухе, но тут же потухла и, потеряв жар, упала в бурую пыль.

Вдруг ветки деревьев с обеих сторон всколыхнулись от порыва ветра. Это было не лёгкое дуновение, а резкий, плотный толчок воздуха, как будто кто-то невидимый прошёл по обеим обочинам одновременно. Дорожная пыль рванулась вверх, клубами закрутилась в золотисто-серой дымке и слилась с той, что и без того поднималась из-под колёс двух машин.

Переноска на пассажирском сиденье дёрнулась так резко, что пластиковые стенки издали жалобный скрип. От неожиданности Вера невольно вздрогнула, и еë пальцы сжались на руле чуть сильнее, чем было нужно. Скосив взгляд, она увидела, что Шерлок – её британский кот с тяжёлым взглядом и капризным характером, названный ею когда-то в шутку в честь сэра Артура Конан Дойла и его великого сыщика – уже не спит.

Он поднялся на лапы, напрягся, прижался к решётке переноски и уставился прямо вперёд, в ветровое стекло. Шерсть на его загривке встала дыбом, а из горла вырвалось низкое, сиплое шипение – яростное предупреждение, каким он встречал только тех, кто переступал границу его маленького кошачьего мира.

– Ты чего? – спросила Вера, имевшая стойкую привычку ждать от кота ответа. – Всё же нормально, скоро приедем, – она вновь посмотрела вперёд. – Господи!

Красные габаритные огни впередиидущей машины дёрнулись в сторону и исчезли. Взвизгнули шины, и где-то слева раздался глухой, неприятный хруст. Вера только в последний момент успела выкрутить руль и чудом избежала удара о багажник «Жигулей», что столько часов маячил впереди неё, как тихий, упрямый проводник.

Хлопнула водительская дверь. Тишина вновь окутала дорогу, прерываемая только торопливыми шагами Веры и ровным, чуть натужным гулом двух всё ещё работающих моторов. Если бы не пыль, всё ещё висевшая над дорогой, можно было бы поверить, что никакого внезапного порыва ветра и вовсе не было.

Позади Веры что-то едва слышно зашуршало. Она обернулась мельком, почти автоматически, и увидела только дорогу, уходящую вдаль, пышущие зеленью кроны и пустые кюветы. Может, сорвалась ветка. Может, это была мышь или ёж. А может, и вовсе показалось.

– Всё в порядке? – спросила она, глядя на Петра, уже выставившего ноги на землю и тяжело опирающегося на ручку открытой двери автомобиля. – Что случилось? Ты как?

Он поднял глаза на Веру, и в его взгляде отразилось что-то такое, что не вязалось с его привычной невозмутимостью – скорее растерянность или недоумение, смешанное с едва заметной настороженностью.

– Всё нормально, – Пётр выдохнул и вытер лоб тыльной стороной ладони. – А ты не видела?

Вера обошла машину спереди и облегчённо выдохнула. Автомобиль Петра, хотя и развернулся на дороге и теперь стоял чуть ли не поперёк её, всё же не влетел в дерево, а только упёрся в особенно близкие к проезжей части ветки. Листья их колыхались, чуть задевая металл.

– Что не видела? – переспросила она, возвращаясь к водительской двери.

Пётр оставался в той же позе, уставившись в землю. Когда Вера задала этот вопрос, он поднял голову. Глаза его задержались на ней на секунду дольше обычного, но ответ прозвучал не сразу: точно он перебирал слова, ища те, что не прозвучат слишком нелепо.

– Мужика. Посреди дороги стоял. Нет, не видела? – Пётр вышел из машины и оглянулся, что-то ища в сгущающихся сумерках. – Точно не видела? – зачем-то переспросил он.

Вера растерянно обернулась, с каким-то невольным напряжением провернула корпус. Её взгляд скользил по темнеющему лесу, где кроны уже сливались в сплошную массу; по пыльной обочине, по самой дороге, уже начинавшей терять в полумраке чёткие очертания.

– Да нет тут никого, – наконец сказала она, стараясь, чтобы голос звучал буднично. – Я же прямо за тобой ехала, увидела бы. Показалось, может?

Пётр молчал ещё несколько мгновений, продолжая бесцельно вглядываться в немую пустоту. Вера уже хотела напомнить о себе, но он вдруг чуть повёл плечами, будто отгоняя мысли, и медленно обернулся к ней. Что-то решив для себя, он почти незаметно кивнул – то ли соглашаясь с её словами, то ли просто ставя точку в разговоре, который не хотел продолжать:

– Наверняка показалось. Долго едем. Ладно, – он махнул рукой в сторону машины Веры. – Сдай чуть назад, я выеду. Минут пять ехать осталось.

Пётр не обманул – совсем скоро лес расступился, и зелёный коридор, долго тянувшийся по обе стороны их пути, оборвался. Два автомобиля, один за другим, вынырнули из прохладной тени на пригорок – в тёплое, чуть ослепительное золото уходящего дня. Здесь дорога мягко изгибалась, ленивой линией спускаясь к рядам домов, чьи крыши и стены ловили последние дрожащие отблески заходящего солнца.

Справа на том же холме, с которого они, не останавливаясь, поехали вниз, чернели развалины: перекошенный, обугленный остов какого-то большого строения и – чуть в стороне от него – шпиль, одиноким перстом прорезавший небо. Вера притормозила, невольно засмотревшись на темнеющие очертания обломков, и вдруг поняла, что это церковь. Или, точнее, руины церкви – с колокольней, чудом не пострадавшей.

Что-то в груди странно шевельнулось от этого зрелища. То ли из-за того, что от подобных развалин всегда веет будущим, которому не суждено случиться. То ли из-за того, как резко и почти вызывающе контрастировали два этих строения: разрушенное и совершенно целое. В этом соседстве было что-то неуютное.

– Странно, – подумалось Вере, когда она вновь посмотрела на дорогу и чуть ускорилась, догоняя машину Петра. – В прошлый раз не обратила на это внимание.

Через пару минут Пётр свернул влево, плавно сбросив скорость, и остановился у крепкого, но видавшего виды деревянного забора на кирпичных столбиках. Вера, чуть притормозив, взяла правее, заглушила мотор и тут же подняла взгляд на место, к которому ехала столько часов – к финальной точке маршрута, за которой должно было начаться что-то новое.

Небольшой деревенский дом стоял у границы леса, немного в стороне от главной улицы, отвёрнутый от остального села, как непрошеный родственник на семейном фото. Покосившийся забор, старая калитка с проржавевшим замком, облупившаяся синяя краска, выцветшие резные наличники, которые когда-то, возможно, были гордостью хозяев. Всё – как на фото в объявлении. И всё – как ей запомнилось в тот раз, когда она приехала сюда месяц назад, чтобы «просто посмотреть».

В водительское стекло негромко постучали, и Вера вышла из машины, ощутив, как после долгой дороги ноги нехотя принимают вес тела. Пётр стоял рядом, оперевшись ладонью о капот её машины, и смотрел туда же, куда и она минуту назад – на дом, притаившийся в тени старой, кряжистой яблони.

– Привыкай, – сказал он. – Если что, я – напротив.

Поздние летние сумерки уже окончательно накрыли село, неотвратимо стирая цвета. Всё вокруг уходило вглубь сна: не было слышно ни собачьего лая, ни приглушённых разговоров за заборами, ни даже случайного скрипа калитки или сухого треска старой доски. Воздух держал в себе лишь ровный стрекот кузнечиков и редкие, ленивые карканья ворон где-то на окраине.

– А где все? – спросила Вера, и её голос прозвенел чуть громче, чем хотелось, и расползся по улице. – Слишком тихо. Как будто люди прячутся.

– Не как будто, – ответил Пётр. – Тут всегда так. Ночью – по домам. А если кто и бродит – лучше его не видеть.

Вера взглянула на него с лёгким недоверием – не насмешкой, нет. Скорее с попыткой уловить, шутит ли он. Но лицо Петра оставалось серьёзным – как будто он говорил не о странной прихоти села, а о законе, что действовал здесь испокон веков и не требовал доказательств.

– Когда я был маленький, – продолжил Пётр, глядя куда-то за Верино плечо, – село было другим. Жили, как все. Но всегда была граница. Вот за этот ручей, например, нельзя ходить, – он указал куда-то вправо, и Вера оглянулась. – Потому что «вода чужая». В лес – только днём. А в баню – не позже девяти.

– И ты слушался? – спросила Вера, и прозвучало это именно так, как должно было – это были слова городского человека, впервые услышавшего новое суеверие.

– Конечно, – кивнул Пётр. – А чего ты удивляешься, что никого нет? Поздно уже. Все по домам разошлись. Что им, с фанфарами тебя встречать? – хмыкнул он без веселья. – Хотя и правда странно, обычно хоть кто-то выходит.

Он бросил взгляд на улицу – такой, словно у него всё ещё оставалась призрачная надежда, что где-то в глубине этой неподвижной летней ночи мелькнёт знак чьего-то присутствия: силуэт на крыльце, едва различимая фигура у ограды, тень в окне. Но ни один шорох не выдал живого. Даже редкие фонари стояли безжизненными столбами, так и не решившись зажечься.

– Ты в дом заходи, не шастай тут в темноте одна, – добавил Пётр после паузы. – Серёга говорит, тут волков видели в прошлом месяце. Чего судьбу испытывать?

Позади них хлопнула дверь, и звук заставил обоих обернуться. Дом у пруда, чуть дальше по улице, вспыхнул жёлтым светом в одном из окон, и этот мягкий, но неожиданно тёплый прямоугольник напомнил Вере: это село не мёртвое, в нём всё ещё бьётся чьё-то тихое, укрытое от посторонних глаз существование.

Пётр, оставив собеседницу наедине с её невысказанными вопросами, коротко махнул рукой в знак прощания и зашагал в сторону дома, возле которого припарковал машину. Походка его была ровной и неторопливой, как у человека, который уже много лет проходит одну и ту же дорогу и знает каждую неровность на своём пути.

Петру было лет пятьдесят. Это был высокий, худощавый мужчина с пронзительными серыми глазами, небрежной щетиной и висками, слегка подёрнутыми сединой. В первую встречу он показался Вере молчаливым и нелюдимым, особенно на фоне его сестры – Светы – яркой карьеристки, истинной жительницы большого города.

Когда Пётр вошёл в комнату, Серёга, развалившийся на стуле, медленно повернул голову, мимоходом кивнул ему – больше для подтверждения: «Вижу, пришёл», – и снова уставился в окно. За стеклом ночь вступала в свои права, а за тонкой линией улицы стоял дом у воды – в нём всё ещё горел свет, вспыхнувший всего минуту назад.

– Давно она не появлялась, – заметил Серёга, даже не подумав об обычных словах приветствия. – Тебя, родимого, ждала.

Пётр поморщился, шагнул к столу, тяжело опустился на стул, и, не глядя в сторону собеседника, буркнул с беззлобным раздражением:

– Да иди ты.

Пётр скрестил руки на груди, всем своим видом давая понять: он не собирался втягиваться в старые разговоры, в эти бесконечные круги, по которым они ходили уже не первый год. Мол, всё, что можно было обсудить, обсудили давным-давно – и не раз, и не два, – и всё равно упирались в одну и ту же стену. Новых выводов тут не будет, а значит, нет смысла сотрясать воздух и тратить слова.

– Привёз? – не отставал Серёга.

– Сама приехала, на своей машине.

– И останется?

– А чего ей не остаться?

Серёга фыркнул, и в этом звуке засквозило что-то вроде иронии – то ли над Верой, то ли над Петром, а может, над селом, которое виртуозно умело перемалывать чужие надежды. Его загрубевшие пальцы с тёмными линиями под ногтями скользнули по столешнице, нащупывая рюмки.

Он наполнил обе, криво улыбаясь в сторону Петра, и покачал головой – в такт каким-то мыслям, что звучали у него в голове, но вслух не произносились. Пододвигая рюмку к Петру, он всё же сказал, негромко, но с явным уколом:

– Потому же, почему ты отсюда умотал. И Светка. И мать твоя.

Пётр дёрнулся, но ничего не сказал, только задумался. Он поднял рюмку, выпил молча, не чокаясь, и отломил кусок хлеба, но не стал есть – только медленно перекатывал его в пальцах, разминая рыхлый мякиш, пока тот не стал упругим комком.

– Вот не надо, – сказал наконец он. – Про мать – не надо, – Пётр пристально смотрел в стол. – У тебя хоть свет не мигает. А там… – он кивнул сквозь стену, туда, где в сумерках стоял дом, который Пётр совсем недавно продал. – А там как будто мать до сих пор ходит, – закончил он почти шёпотом.

Вера в те минуты поставила на крыльце сумки и на мгновение застыла, не решаясь зайти внутрь. Среднего роста, с худощавыми плечами и тонкими, чуть нервными руками, которые всегда находили себе занятие – то закрутят прядь волос, то постучат по столу ногтем – это была женщина с регулярно собранными в небрежный пучок тёмно-русыми волосами, узким лицом, чуть выдающимися скулами, прямым носом и внимательным взглядом темно-карих глаз.

Ей этим летом должно было исполниться тридцать лет. Рубеж, про который одни говорят «всё только начинается», а другие – «пора бы уже определиться». Вера и сама, пожалуй, чувствовала на себе его влияние. Может, это был кризис, может, выгорание. Хотя, если быть честной, дело, скорее всего, было в Диме.

Вера старалась о нём не думать. Старалась – и всё равно думала, как бы плотно ни закрывала эту дверцу в памяти. Мысли о нём всплывали сами, без спроса, липли к каждому мгновению тишины, и каждый раз показывали: невозможно вычистить из себя то, что успело стать частью твоей сути.

В какой-то момент их с Димой разговоры оборвались – не было звонков, переписок, привычных шуток на грани. Только этот застывший пробел, который никем другим заполнить не вышло. И где-то глубоко внутри она знала: сколько бы времени ни прошло, он всё равно останется в её душе, но уже не вернётся.

Всё это постепенно, незаметно для неё самой, сложилось в одно простое, но упорное желание: найти дом в глухой деревне, запереть городскую квартиру на ключ и сбежать так далеко, чтобы шум и лица привычной жизни остались в другой, чужой реальности. Уехать туда, где никто не знает её имени, где можно выключить телефон и положить его в ящик, забыв о нём на неделю, где вместо бесконечной жвачки новостей и тревожных мыслей будет покой, способный перекрыть внутренний шум.

Вера уже пару лет работала на фрилансе, а значит, не была привязана к конкретному офису или маршруту между домом и работой. Эта свобода, ещё недавно казавшаяся роскошью, теперь превратилась в инструмент для побега. Поэтому, когда пару месяцев назад на популярном сайте объявлений она наткнулась на скромную, плохо отфотографированную публикацию о продаже небольшого дома по цене, на которую даже не нужно было брать кредит, она задержалась на странице дольше, чем собиралась.

Фотографии были тёмные, снятые на телефон – то под углом, то с полутенью от пальца. Эта небрежность в них зацепила её сильнее, чем идеально вычищенные коттеджи из соседних объявлений. В этих снимках не было ни малейшей попытки понравиться. Казалось, будто тот, кто их выкладывал, и не рассчитывал, что этот дом вообще кому-то нужен. И именно это ощущение ненужности Веру и притянуло.

Света, сестра Петра – именно она и разместила объявление, – расписывала село и дом в лучших красках. Свет есть, интернет и сотовая связь работают, раз в неделю приезжает автолавка с продуктами. До ближайшего крупного населённого пункта – пятнадцать километров, так что в селе не было ни гула города, ни бурчания машин – ничего.

Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой – настолько, что внутри Веры сразу зашевелилось то самое осторожное недоверие, которое всегда возникает, когда предложение кажется чересчур заманчивым. Вера в своё время насмотрелась достаточно фильмов ужасов, чтобы автоматически задать вопрос, который в подобных сюжетах задаёт единственный адекватный герой: а почему так дёшево?

На другом конце провода тогда повисла короткая, но ощутимая пауза – как будто Света не просто подбирала слова, а решала, стоит ли вообще отвечать. Но нехотя она сказала: в доме жила их с Петром мать, но она умерла год назад, и с тех пор дом пустовал.

– Я там жить не собираюсь, – объясняла Света. – Не срослось у нас с тем домом. Дом-то хороший, но стоит чёрт знает где. Жалко, если сгниёт. А так, может, кому-то пригодится.

Через неделю после того разговора Вера приехала в село в первый раз – просто посмотреть дом, убедиться, что фотографии не врут, и что всё это не окажется очередной интернет-сказкой.

Света, сославшись на какие-то неотложные дела, ехать с ней отказалась, но вместо неё вызвался Пётр – коротко, без особого энтузиазма, но так, будто счёл это своей обязанностью. Когда они подъехали, он отдал ей массивный ключ от входной двери, но сам внутрь не вошёл:

– Я тут подожду, – сказал он тогда и остался у калитки.

Теперь Вера, загнав машину во двор и с усилием притворив за собой перекошенные ворота, снова стояла у того же порога, перебирая в пальцах знакомый ключ – тяжёлый, как сама мысль зайти в дом одной. Глупо. Конечно, глупо. Дом – это просто дом. Стены, крыша, чужие старые вещи. Пустота, в которую теперь была вписана Вера – новая строчка в чужой, давно начатой истории.

Она толкнула дверь. Петли скрипнули – протяжно, пробуждаясь от долгого сна и, казалось, прислушиваясь к новой хозяйке.

Внутри пахло древесной пылью и чем-то ещё – сухим, сладковатым, как старые травы. Меркнущий свет из окон ложился на пол ломкими полосами. Он выхватывал из сумрака силуэты мебели, укрытой простынями, похожими на призрачные паруса, застывшие в безветрии.

Когда подписывали бумаги, Пётр, как бы между делом, предложил: поедем вместе, когда соберёшься переезжать. Мол, крыша кое-где течёт, забор держится на честном слове, да и вообще – первые дни всегда самые хлопотные, лучше, если рядом будет кто-то, кто сможет помочь. Тем более, у него тоже в селе нашлись дела. Вера тогда легко согласилась: помощь бы ей не помешала.

Теперь Пётр был в доме друга детства в двадцати шагах от неё, а она – тут. В его отчем доме, ставшем теперь её.

Вера не была ни сильно верующей, ни слишком мнительной. Скорее, она относилась к тем, кто иронично улыбается, услышав о сглазе или домовых, но всё равно машинально трижды стучит по дереву, чтобы не случилось чего-то плохого. Мама в детстве читала ей народные сказки, где добро и зло были разделены, как берега реки, а бабушка по вечерам рассказывала былички – странные, с провалами в логике, но липкие и неизменно возвращавшиеся в памяти в те моменты, когда тьма в комнате казалась слишком густой.

Наверное, именно эта ностальгия по беззаботным временам детства и заставила её с первого взгляда почувствовать к этому селу странную привязанность. Оно выглядело так, будто сошло со страниц давно забытого предания, застывшего среди бесконечного, неподвижного леса. Здесь всё дышало чем-то старым, не тронутым – будто время обошло это место стороной, а вместе с ним и те перемены, что стирают лица у легенд.

Кое-что из бабушкиных слов жило в Вере – глубже, чем она была готова признать. Ещё не переступая порога, она потянулась к замку переноски и открыла её. Кот пулей выскочил из своего временного убежища и тут же скрылся где-то в полумраке.

Вера на ощупь нашла на стене выключатель, зажгла свет и вошла в дом, закрыв за собой дверь и опустив засов. Разуваясь, она оперлась ладонью о косяк и тут же почувствовала, как палец что-то укололо. Вера отдёрнула руку и, склонившись к двери, присмотрелась: в щель косяка была воткнута тонкая игла – старая и потемневшая.

На секунду Вера замерла, нахмурившись, но потом аккуратно – почти с почтением – вытянула иглу. Металл неохотно поддался, оставив на подушечке пальца еле заметную полоску. Мелочь, конечно, но зачем оставлять? Ещё кто-нибудь уколется случайно. Хотя некому, конечно, кроме самой Веры. Но всё равно стоит убрать.

Поколебавшись, Вера завернула находку в старый чек, оставшийся в кармане кофты, и сунула еë в сумку. Выбросит потом, когда всё разберёт. Когда вещи займут свои места, и в доме появится её порядок.

Всего лишь иголка. Кто-то когда-то воткнул её – мало ли зачем. Может, верил в народное поверье о том, что такая иголка не пропускает в дом дурных людей и сглаз. Как Вера верила в то, что кота стоит впустить в новое жилище первым – для удачи. Суеверие? Возможно. Но такие штуки делают не потому, что уверены, а потому что так спокойнее.

В том, что в двадцать первом веке кто-то всё ещё верил в такие вещи, была даже своя очаровательная неловкость.

– Завтра вещи разберу. Да и тут тоже надо разгрести всё, – сказала Вера то ли себе, то ли Шерлоку. – Сейчас перекусим с тобой, постелю и спать ляжем.

Она оглянулась в поисках Шерлока и сразу заметила его – кот стоял на подоконнике, вытянувшись, как струна. Он не шипел, не жался к стеклу, не шевелился – просто пристально смотрел в окно. Вера подошла ближе, ступая мягко, чтобы не спугнуть этот странный момент, и тоже остановилась, глядя сквозь стекло.

За границей участка – там, где начинался лес, промелькнул какой-то силуэт. Настолько быстро, что глаза не успели уловить очертания, а мозг ещё мгновение пытался понять – человек это, животное или просто игра света. Слишком тихо для шагов, слишком плавно для звериного бега. Может, и правда волки?

Тень – и сразу после неё тишина: затягивающая, в которой даже собственное дыхание показалось Вере чужим. Звуки не исчезли – они затаились, спрятались, забились в трещины и углы, выжидая чего-то.

В доме треснула доска. Или снаружи? Да, точно снаружи. Просто обшивка поддалась под порывом ветра. Дерево стонет – бывает. Вера глубоко вздохнула, словно прогоняя наваждение, но мысль уже поднялась со дна сознания – такая цепкая, что отмахнуться не вышло.

Здесь, в этой глуши, любой звук цеплялся за нервы. В грохоте городов всё это утонуло бы в шуме моторов и голосов, растворилось бы в повседневной глухоте. А здесь – каждый шорох выделялся, давил, заставлял насторожиться. Даже тривиальные вещи – случайный скрип, движение за окном, обычная иголка – казались тут частью чего-то большего. Что же, такова природа подобных мест.

– Всё в порядке, – заключила Вера, отворачиваясь от окна. – Просто ветер.

Но ветер не умеет заглядывать в окна.

А кто-то заглянул.

Глава 2. Соседки

В ту ночь Вере снился Дима. Не фантом, не тусклая тень памяти – просто он. Во сне Дима вышел из кухни их квартиры с полотенцем на плече, растрёпанный, в своей любимой серой рубашке с чуть растянутыми локтями, и улыбнулся ей знакомой улыбкой:

– Ты где ходишь, Вер? – спросил он негромко, как в те утренние минуты, когда ещё не успели проснуться заботы. – Я уж думал, не приедешь.

Вера стояла в дверях, чувствуя, как холодная вода стекает по рукавам, собирается в манжетах и тяжёлыми каплями падает на порог. Мокрая ткань липла к телу, обвивала его, будто напоминая: она всё ещё здесь. В этом ощущении была странная, гнетущая чуждость – как если бы она вернулась не домой.

– Я… Не знаю, – выдохнула она, но Дима уже целовал её в висок, бегло, почти рассеянно, по-хозяйски, как делают те, кто давно живёт вместе и не нуждается в громких словах и широких жестах.

Из кухни тянуло теплом – тем, что сразу пробирается под кожу и снимает с плеч хотя бы часть накопившейся за день тяжести. В нём смешивались запах хлеба, только что вынутого из формы, и молока, которое ещё чуть-чуть – и убежит через край кастрюли. Этот запах был домашним, надёжным, как будто обещал: за этой дверью ничего плохого не случится.

У порога, будто сторож на своём посту, сидел Шерлок – статный, собранный, с хвостом, аккуратно обёрнутым вокруг лап. Он не мурлыкал, не тёрся о ноги, не тянулся носом к ладони – лишь смотрел. Но не на Веру – его чуть настороженный взгляд был устремлён в глубину коридора, туда, где темнота казалась плотнее, чем должна быть.

Дима прошёл в комнату, сел на край дивана и взял пульт с подлокотника. Пластик тихо щёлкнул в его пальцах, экран вспыхнул белым, на секунду ослепив полумрак и выхватив из него беспорядок на столике, смятую подушку, отражение в чёрном стекле шкафа. Дима откинулся назад, не меняя выражения лица, и переключил канал:

– Ты ведь дома теперь, – сказал Дима почти шёпотом. – Тут всё будет по-другому.

Она не спрашивала, как он. Он не спрашивал, что с ней. Никаких объяснений, слов, упрёков – как будто так и надо. Они просто были вместе – без прошлого, без тягостных воспоминаний – только с ощущением невыразимой правды, в которой хотелось остаться навсегда. Всё было правильно.

Свет пробился сквозь сон, вспоров тонкую ткань забытья. Когда Вера открыла глаза, ей показалось, что где-то за стеной щёлкнул пульт. Что воздух всё ещё хранит в себе запах хлебной корки. Что он, Дима, и впрямь где-то рядом – просто за углом, в другой комнате. Что всё это было наяву.

Но мгновение – и всё это рассыпалось. Осталась только чужая комната, занавески, впитавшие в себя сырость и пыль, и тусклый свет, в котором пока не было домашнего тепла. Ни телевизора, ни пульта, ни хлебопечки. Только простыни, наспех наброшенные чьими-то руками на мебель, чужие вещи в шкафах, её неразобранные сумки у дверей и настойчивое ощущение пустоты.

Вера хотела подумать о Диме, но не смогла. Мысли, уже готовые подняться, натолкнулись на невидимую преграду и осели обратно, тяжёлыми комьями уходя в глубину, туда, откуда их невозможно было достать без боли. Точно кто-то внутри тихо, но твёрдо сказал ей: не время, не место, не сейчас.

Она медленно села и опустила босые ноги на пол. Его доски сразу откликнулись протяжным скрипом. Шерлок, до этого неподвижно следивший за её движением с подоконника, бесшумно спрыгнул на пол и лениво потянулся, выгнув спину, вытягивая передние лапы так далеко, будто хотел дотянуться до чего-то в дальнем углу комнаты.

– Сегодня пятница, – подумалось Вере. – Вещий сон, значит.

Село уже просыпалось. Где-то совсем рядом мычала корова, недалеко залаяла собака. Раздавались голоса – тихие, размеренные. Слов было не разобрать, да и трудно было представить, о чём говорят в такой ранний час.

Вере вдруг захотелось сделать что-то руками. У неё давно не было этого чувства – тянуться, двигаться, быть полезной самой себе. Прилив сил пришёл неожиданно, как будто был прислан кем-то извне. Она принялась разбирать вещи: свои тут же достала и разложила на кухонном столе, потом – принялась за хозяйские.

Дом внутри был простым, но не без уюта. Сразу за крыльцом начиналось общее пространство: прихожей как таковой не было – дверь открывалась прямо в большую комнату, совмещавшую в себе и кухню, и гостиную, и столовую.

В глубине помещения стояла печь – настоящая, деревенская, рабочая: с топкой и небольшим порталом для готовки. Прямо напротив, вдоль стены, тянулся узкий кухонный гарнитур: старенький холодильник, шкафчики, эмалированная раковина, двухконфорочная плитка. В углу рядом с печкой была деревянная лестница, уходившая вверх, к чердачному лазу. Ближе ко входу, у окна, выходившего во двор, стоял обеденный стол с четырьмя разномастными стульями.

В левой части комнаты располагался старый диван с вытертыми подлокотниками. Рядом – платяной шкаф с открытыми и закрытыми полками, уставленными посудой, книгами и разной мелочью. Среди прочего Вера нашла там большую тетрадь с потрёпанными краями, да пачку писем в желтоватых конвертах – открывать это всё она, конечно, не стала: чужое ведь, личное. Решила отдать Петру, когда увидит его.

Напротив дивана примостился низкий комод, на нём – старый пузатый телевизор с салфеткой сверху, рядом – радиоприёмник, такой, какие обычно хранят «на всякий случай». Из окна у дивана открывался вид на соседний дом – именно туда вчера вечером пошёл Пётр, к своему другу Серёге.

Слева от печки находилась дверь – она вела в крошечную спальню. Комната была настолько маленькой, что кровать занимала почти всё пространство, оставляя лишь проход до шкафа в углу и до окна, выходящего на ту же сторону, что и в общей комнате.

Прямо у входа в дом стоял ещё один небольшой комодик с тяжёлым трёхстворчатым зеркалом наверху. Когда Вера разбирала в ящиках, её взгляд зацепился за странную тень на косяке входной двери. Сначала ей показалось – просто пятно или грязь, но, приглядевшись, Вера поняла: дерево было чуть темнее в одном месте. Сбоку торчал маленький ржавый гвоздь. Второй был выдернут – осталась только дырка.

Наверное, висел мешочек или оберег. Или просто старая вешалка. Вера уже хотела отмахнуться, но почему-то не смогла. У неё возникло непонятное чувство – не тревоги, не страха, а скорее, настойчивого внимания. Почему только один гвоздь остался? Почему рядом – след, как от чего-то обожжённого или закопчённого? Мало было иголки, воткнутой в косяк?

– Не надо себе придумывать, – успокоила себя вслух Вера. – Просто старая дырка в косяке.

Из всех хозяйских вещей Вера оставила пару скатертей и полотенец, столовую утварь, несколько глиняных крынок – уж больно симпатичными они ей показались; да коробку с нитками и иголками – решила, что пригодится. Ну, и книги, конечно – их рука не поднялась выбросить.

На всё ушло не больше пары часов. Когда свои вещи были разложены, покрывала сдёрнуты, чужие письма вложены в найденную тетрадь и оставлены на столе, а свои бумаги убраны на полку рядом с несколькими оставшимися хозяйскими книгами, Вера всухомятку – воды в доме не было – наскоро перекусила привезёнными с собой бутербродами. Дом стал выглядеть жилым. Оставалось только протереть пыль и вымыть полы и окна, но для этого нужна была вода.

Когда Вера вышла на крыльцо, день только начинался, но солнце уже щекотало ресницы, и воздух был тягучим. Она опустилась на порог и привычным движением достала пачку сигарет. Над землёй висело лёгкое марево, чуть подрагивающее над дорогой. Из травы доносился негромкий треск – не сверчки, но что-то похожее, едва слышное.

Вера села на нижнюю ступеньку, щёлкнула зажигалкой – огонёк дрогнул, через мгновение – затрепетал, впиваясь в сигарету. Первый вдох был терпким, почти злым, но через мгновение привычно разлил по груди тепло. Когда едкий дым проник в лёгкие, задышалось легче. Было что-то привычное в этом пагубном, но ежедневном ритуале, который не нарушил даже переезд, странные тени и таинственные иголки в дверных косяках. Может, и правда, от себя не убежишь?

Вера медленно выдохнула, глядя перед собой. Сельская улица вытягивалась в обе стороны – длинная, подобная нитке, на которую нанизали десятки домов. Некоторые из них были ухоженными, с побелёнными рамами, заштопанными заборами и высаженными цветами. Но другие, коих было куда больше – с растрескавшимися стенами и покосившимися крышами, – слепо глядели на Веру разбитыми оконными стёклами.

Чуть дальше, слева, блестел пруд – гладь его лениво переливалась в утреннем свете, качая отражение ясного неба. За домами начинались деревья – ещё не густой лес, но уже и не посадки. И над всем этим был холм. Он возвышался за селом, будто чужой, но укоренившийся символ. На его вершине торчала колокольня – явно старинная, но всё ещё уверенно державшаяся. Солнечные лучи цеплялись за неё, пробегали по камню, скользили по остову – и исчезали.

Вера провела взглядом по домам, по холму, по воде – и вдруг почувствовала, что ей беспокойно, что всё это как-то неприветливо. Хотя нет – пожалуй, просто смотрит на неё с равнодушным терпением, как на временного посетителя, не вписавшегося в давным-давно установленный тут порядок вещей.

За спиной Веры что-то зашуршало, и она оглянулась. Шерлок сидел возле порога и смотрел не на хозяйку, а за её плечо – на соседний участок. Глаза у кота были прищурены, а шерсть – чуть приподнята на загривке.

– Здрасьте, – раздалось из-за ограды.

Вера обернулась. Девушка – на вид чуть младше Веры, стройная, с распущенными волосами и чуть влажной футболкой, прилипавшей к ключицам – стояла метрах в десяти, за забором. На ней были джинсы с низкой посадкой, в которых, казалось, совсем неудобно было бы двигаться по здешним тропам, но она стояла уверенно. Незнакомка приветливо помахала рукой и улыбнулась.

– Доброе утро, – кивнула Вера, поднялась на ноги и двинулась в сторону гостьи.

– Вы, верно, Вера? – скороговоркой выпалила та, почти ласково, подходя ближе к ограде. – А я Марина. По соседству тут живу с отцом, – она махнула рукой в сторону дома у пруда, как раз того, где вчера загорелся свет, когда Вера приехала. – Мы с Пелагеей знакомы были.

– Очень приятно, – откликнулась Вера, а потом нахмурилась. – С Пелагеей?

– Ну, с Петькиной матерью, – пояснила Марина, не прекращая улыбаться.

Вера присмотрелась – улыбка у Марины была не натянутая, не дежурная – настоящая. Может, слишком уж широкая в контексте их знакомства, но вовсе не враждебная. Просто… Какая-то небрежная, как у людей, которые говорят с лёгкостью и слушают через раз.

С такого расстояния Вера увидела, что волосы у Марины мокрые. Видимо, её взгляд от собеседницы не укрылся, и соседка пояснила, рассмеявшись:

– Плаваю я по утрам. Жара такая стоит, что вода утром – парное молоко. Захотите – тоже приходите. А можно, кстати, на «ты»? Мы тут так привыкли, по-свойски. Только к старикам на «вы».

Проговорила она это быстро, одним дыханием, будто боялась, что её перебьют. Складывалось впечатление, что всё это она повторяла уже сотню раз, и даже не помнила, где заканчивалась привычка, а где начиналась искренность.

– Можно, конечно, – Вера улыбнулась в ответ.

– Класс! Если чего надо, спрашивай. Село у нас… Самобытное, как нынче говорят. Свои порядки.

– Спасибо. А вода?..

– Колодец вон – за следующим домом. Только не в полдень, ладно? У нас так принято, – Марина выжидающе посмотрела на Веру.

Глаза у неё были странного цвета – то ли серые, то ли болотные, с мутноватым переливом, в котором пряталось что-то, не раскрытое до конца. И взгляд у Марины был долгий, цепкий, в нём не было явного вызова, но и тепла – тоже.

– А что случается в полдень? – машинально уточнила Вера.

– Ничего. Просто не принято, – ответила Марина, и тут же, словно для отвода глаз, хихикнула. – Если приснился кто – не рассказывай. А то не сбудется ещё.

Спустя ещё минуту ни к чему не обязывающего разговора Марина повернулась и пошла прочь. Шла она ровно, без лишних движений, без спешки, без оглядки, словно всё, что оставалось позади, потеряло к ней всякое отношение. Вера проводила её взглядом, невольно отмечая, что в этих шагах есть странная лёгкость – казалось, ступни Марины едва касаются земли.

Вера вернулась к своему крыльцу. Шерлок, провожая Марину взглядом, зарычал – тихо, почти на выдохе. Потом коротко фыркнул, с раздражением дёрнул хвостом и, оттолкнувшись задними лапами, побежал в дом. Ничего, впрочем, удивительного в этом не было – он вообще людей не любил. Почти всех. Были редкие исключения, но их он выбирал сам – и, как правило, сразу и навсегда.

Когда Дима первый раз пришёл к ней домой, Вера принялась объяснять, мол, кот нелюдимый, не обижайся, что гладить не разрешит. Он сейчас вообще под диван залезет и не выйдет, пока ты тут. А когда она вернулась из кухни с чашками – Шерлок уже сидел у Димы на коленях и мурлыкал, жмурясь от удовольствия.

– Сам пришёл, прикинь? – довольно улыбался Дима, почёсывая кота за ухом.

– Предатель, – с трудом сдерживая удивление, отозвалась тогда Вера.

Вот и было у Шерлока всего два важных человека – она и Дима. Две тихих, непререкаемых любви. А остальные – так, пришельцы незваные.

Колодец оказался не сразу за следующим домом, как говорила Марина, а чуть в стороне, за заросшей тропинкой. Возле него стояло ведро: проржавевшее, с облупившейся ручкой, но целое.

Вера взялась за цепь. Руки обожгло – металл был холодный и чуть липкий. Когда-то в детстве она видела, как набирают воду из колодца настоящие деревенские жители. Они не спускают ведро медленно, крутя лебёдку, а поворачивают рычаг ровно один раз, чтобы ведро полетело вниз под тяжестью собственного веса, и одной рукой придерживают перекладину, с которой, с громыханием разматываясь, слетает цепь, давая ведру добраться до глади воды.

Так она и сделала. Получилось, конечно, паршиво – ладонь неприятно натёрло поверхностью крутящейся деревяшки, да и с первого раза отправить ведро в свободный полёт не вышло. Впрочем, ожидаемо. Вера всегда была белоручкой – бабушка так говорила, да и сама Вера в этом нисколько не сомневалась. Она была из тех, что скорее закажет уборку и готовую еду, чем будет заниматься домашними делами сама. А в деревне вообще никогда не жила – кроме времён глубокого детства, когда список требований к тебе совсем не длинный: вкусно есть, валяться в тени вишни с книжкой, да и иногда дёргать сорняки на бабушкиных грядках, приподнятых над тропинками, как маленькие гробики.

Но с горем пополам ведро, наполненное ледяной водой, всё же показалось из колодца.

– Доброе утро, – вдруг раздалось за спиной.

Вера от неожиданности вздрогнула – ведро едва не выскользнуло из рук. Метрах в трёх от неё стояла женщина лет пятидесяти, может, чуть старше – с упрямо сжатыми губами. Сгорбленность её спины выдавала не просто годы, проведённые ею в полях, а целую жизнь, выстроенную вокруг тяжёлой работы.

– Доброе, – выдохнула Вера. – Я тут воду…

– Ага, вижу, – отозвалась женщина и, подойдя к стоящей у колодца скамейке, опустилась на неё. – Ты, стало быть, новенькая?

Говорила она неохотно, словно каждое слово ей давалось с особым усилием, да и весь этот разговор – скорее необходимость, чем её искреннее желание пообщаться. У Веры по привычке поднялась было в груди волна неприязни: очень уж ей резало слух, когда незнакомец без лишних вопросов принимался ей «тыкать». Но она тут же отбросила эту мысль – женщина ей в матери годилась. Да и в первую очередь, конечно, вспомнились Вере слова Марины о том, что здесь все со всеми «по-свойски».

Однако себя она не пересилила и, закончив переливать воду из колодезного ведра в своё, продолжила говорить с женщиной предельно вежливо:

– Да, вчера поздно вечером приехала, – ответила Вера. – Я…

– В Пелагеином доме, ага, – перебила её незнакомка. – Я соседка твоя.

– Вы с Мариной живёте? – логично предположила Вера.

Лицо женщины дрогнуло, и по нему пробежала какая-то рябь, исказившая его черты, не лишённые своеобразной, непритязательной, но бывшей в нём когда-то красоты, что с возрастом сжалась, заветрилась, но всё ещё проглядывалась: в изгибе скул, в плавном очертании губ, в упрямой линии подбородка.

– Ты «выкать» бросай, – отрезала она. – Нет, не с Мариной. С другой стороны. Меня Мартой звать. Тебя?

– Вера, – она почувствовала себя ученицей перед доской, не выучившей урок, уж очень веяло от Марты то ли учительским, то ли командирским духом. – Очень приятно.

– Приятно, – повторила Марта. – Надолго к нам?

– На лето, – откликнулась Вера. – А там – кто знает?

– А работать как же?

– Пока – в отпуске. А потом… Ну, мне для работы не нужно в офис ходить.

Марта покачала головой:

– Модно это нынче. Ладно. Помощь нужна какая?

– Да вроде нет. Вот, колодец только искала, но Марина рассказала, где найти.

– Болтать-то она горазда, – поморщилась Марта.

Соседские склоки – вещь настолько понятная, что никого не удивляет. Разумеется, когда каждый божий день на протяжении многих лет видишь человека, который тебе, строго говоря, совершенно никто, спрос с него выше. Потому что списать его огрехи – существующие и придуманные нами – почти не на что. Неродной он, не свой. А чужое – оно уже само по себе плохое.

– Одна приехала? – продолжила свой опрос Марта.

– Ну, как одна – с котом, – ответила Вера, улыбнувшись.

– Это дело хорошее. И что не одна, и что именно кот. Он к тебе никого не пустит, – она произнесла это так, как будто Вера с собой не пушистое облачко в пять килограммов привезла, а по меньшей мере немецкую овчарку. – Здесь одному – не то пальто. Я потому скотину и держу. И сын со мной.

– Здорово, – Вера наконец решилась присесть рядом с Мартой. – А Вы… Ты тут давно живёшь? Можно пару вопросов про село задать?

Марта подобрала полы юбки, освобождая собеседнице место. Пахло от неё какими-то травами, затхлостью и парным молоком. Всё это смешивалось в странный, тягучий аромат, от которого у Веры в памяти всплыли какие-то смутные, детские картины: бабушкин чулан, сено под крышей сарая, пар молочной кухни.

Марта нахмурилась, но кивнула:

– Задавай.

Вопросы были простые. Сколько в селе людей живёт, есть ли ещё дачники – кроме самой Веры, разумеется, – что вокруг есть интересного. В общем, всё такое, что интересует вновь прибывшего и желающего получить информацию не от хозяев, старающихся продать дом, а от местных, которым ты, собственно, как шёл, так и ехал.

Пока Марта рассказывала, она оживилась и говорила уже не протяжно и лениво, а вполне охотно. Лицо её перестало напоминать неподвижную ледяную маску – в нём появилось тепло, живость, какая-то внутренняя подвижность, будто его черты оттаяли под светом собственных воспоминаний. Слова лились из неё свободно – как сказка, как местная легенда.

Село стояло тут так давно, что и не помнил никто, когда оно появилось. Про это, как Марта сказала, можно было в сельсовете узнать – там архив, – да, может, что в епархиальных бумагах сохранилось. Немногочисленные старики помнили, как родители рассказывали, что в здешних местах было поместье. Не какое-то роскошное – обычное, коих по империи было раскинуто бесчисленное множество.

Но барин здесь, говорят, был добрый. Последний барин. Бывшие до него слились все в какой-то единый ком бессвязной жестокости и издевательства сначала над крепостными, а потом и над свободными крестьянами. Но последний – хороший был. Ему поместье досталось за какие-то там заслуги, когда у предыдущих владельцев за какие-то там грехи отобрали. За что, почему, когда – не у кого уже было спросить.

Хорошо жилось при барине. Только не барин он был – паном его называли. Приехал откуда-то издалека и осел. Жил одиноко, пока не женился. Церковь, что теперь в руинах на холме стояла, он и построил для своей молодой жены, на самом высоком месте в селе – до этого, говорили, аж в двадцати верстах ближайшая была.

Только недолго музыка играла – болела много барыня, и года не прошло – умерла. Похоронил её барин у той же церкви, до сих пор её склеп там один-единственный и стоял, прямо у остова здания, а вокруг расползлись, размножились за прошедший век покосившиеся, а кое-где и исчезнувшие под неумолимым ветром и дождём кресты крестьян.

Барин недолго горевал – смилостивилась над ним судьба, и барыня его с собой на тот свет забрала. Барский дом остался стоять, так как наследников не нашлось, а потом и не до него стало – вскоре грянула революция, война, затем другая, и так и сгнила усадьба на другом конце села, где теперь колыхались ветви подступившего за это время леса.

– Что-то там даже искали при Советах, – заметила Марта. – Копали и под домом, и на холме зачем-то, да ещё в паре мест по селу – так, по мелочи. Только не нашли ничего. И немудрено – столько лет прошло. Уже всё, что могли утащить – утащили.

– А с церковью что случилось? – спросила Вера, глядя на возвышающуюся на холме колокольню.

– Молния шарахнула лет тридцать назад, – быстро откликнулась Марта.

– А что же не восстановили?

– Кто? – Марта рассмеялась, но лучше б этого не делала. Смех у неё был каркающий и надрывистый. – Тогда знаешь, что творилось? Да откуда тебе знать, маленькая ещё была небось. Сгорела – и сгорела. Батюшка наш остался, Николай – и на том спасибо. Вон, видишь, – она указала в сторону холма, – пристроечка у колокольни. Там он и живёт.

– А я думала, в селе обязательно церковь должна быть, – сказала Вера. – Читала где-то, что село от деревни этим и отличается.

– Да отобрали бы давно сие гордое звание, да начхать всем, – буркнула Марта. – Да и нам плевать. Как были селом, так и остались. Не в церкви дело.

До развала Союза в селе были обитаемы домов двести. Сколько народу было – не сосчитать, но много – и дети рождались, и в школу в соседнее село ходили. Но потом – хрясь – и кончилось всё. Кто продал, кто бросил, кто умер. Всё потихоньку в упадок пришло. В какой-то момент вообще пожар был – в десятом году, когда торфяники горели. Перекинулось на какой-то заброшенный дом, потом по сухостою на второй, третий…

– Страху мы тогда натерпелись, конечно, – Марта развела руками. – Но никто, слава Богу, не сгорел. Домов только поубавилось. Мужики потом расчищали завалы, да только не приехал никто из старых владельцев. Чай, до сих пор не знают, что погорельцами стали.

А теперь в селе человек пятьдесят-шестьдесят максимум бывало, а обычно – и тридцати не набиралось. Появлялись иногда дачники, но эти так – приехали, шашлыки пожарили и уехали, даже на ночь не оставались. Да и ночевать негде было – дома столько лет нетопленными стояли, что отсырели и обветшали. Какие-то рушились. Тогда хозяев пытались вызвонить, чтобы приехали и разобрали, а когда не могли – сами разбирали. Пожар научил поменьше огнеопасных материалов близко к телу держать.

– Но всё равно, с каждым годом народу всё меньше и меньше, – заключила Марта. – Никто не рождается, только мрут. Вон, как Пелагея, Царствие ей Небесное. Мы с ней дружили, – Марта мелко перекрестилась, глядя вдаль – на церковь. – Два года уж прошло, а я всё никак не привыкну. Как вчера…

– Два? – неожиданно для самой себя спросила Вера. – Мне сказали, что год.

– Год, как похоронили её, – откликнулась Марта, не глядя на Веру. – А два года назад ушла.

Видимо, Верино молчание затянулось, а потому Марта посмотрела на неё. Её лицо изменилось почти мгновенно – взгляд стал настороженным, губы вновь поджались, и по коже пробежала тень того самого хмурого отчуждения, что было в начале их разговора. Она поняла, что сказала что-то лишнее, не предназначенное для чужих ушей:

– Тебе не сказали, что ли? Вот я… Прости, Вера, ой… Ну, пугать не хотели, понять можно, всякое же бывает…

Веру обдало холодом – тем, что поднимается изнутри, из какой-то глубокой, тёмной жилы, проходящей через всё тело. Это ощущение напомнило ей моменты, когда в детстве она понимала, что взрослые знают что-то страшное, чего ей не скажут.

– Господи, только не говорите… – выдохнула Вера. – Не говори, что она год в доме пролежала, пока её не нашли.

Мысли завертелись, закрутились. Вот почему Пётр тогда даже на порог не ступил – стоял снаружи, будто опасался коснуться хоть чего-то внутри. Вот почему Света с таким старанием расхваливала дом, выискивая всё, что могло бы затмить главное. Вот почему цена показалась почти смешной, слишком заманчивой. И вот оно – самое мерзкое, самое гулкое открытие: они продали ей деревянный дом, в котором год пролежал покойник!

– Господь с тобой, – Марта снова перекрестилась. – Не в доме она была. Ушла.

– Да я поняла, что ушла, но тело-то…

Грубо получилось, неправильно. Словно бестактно наступила на чужую боль – ведь речь шла не о каком-то далёком, безымянном человеке, а о подруге этой женщины, которая уже успела вызвать у Веры лёгкую симпатию. Но та грубости то ли не заметила, то ли не захотела замечать, сгладив угол молчанием, – или, может, ей всё ещё было неловко за свою прежнюю проговорку:

– Да не в доме, не в доме, – замахала руками Марта. – В лес она ушла. Через год нашли.

Веру замутило – не от жары и не от духоты, а от самой мысли. Ещё прелестнее, значит, в этих лесах и сгинуть можно, став частью местных страшилок. «Грибы и ягоды каждый год вёдрами собирают, чем Вам не фитнес», – так ты говорила, Света? Легко ещё так, шутливо, будто рассказала не про место, где шаг в сторону может превратиться в дорогу в один конец.

– Да ты прости только, Бога ради, – запричитала Марта.

Вера поднялась на ноги, и её тело отозвалось тяжестью, но она не обратила внимания, почувствовав, что сидеть дольше нельзя:

– Ты ни при чём, не извиняйся. Просто это многое объясняет, – отозвалась она. – Я пойду. Воду отнести надо. Спасибо.

– Если что-то ещё захочешь узнать – заходи, – проговорила в ответ Марта. – И, забыла сказать, – Вера обернулась к ней. – Тут волков в прошлом месяце видели. Если ночью услышишь колокол – из дома не выходи. А если на улице – в дом забегай. Это батюшка наш, Николай. Старый уже, спит по ночам плохо. Ему оттуда с холма далеко видно – если что заметит, сразу в колокол звонит. Поняла?

– Поняла, – просто ответила Вера, но про себя чертыхнулась.

Волки, бабки в лесу пропадают. Воду в полдень не бери. Что там ещё Пётр говорил? За речку нельзя и в лес? И с баней ещё там что-то. А дальше что? Бандиты по ночам дома вскрывают? Или тут ещё какая-нибудь колдунья местная есть, и ребятишки исчезают каждое полнолуние?

А, может, Марта просто выдумывает? Или не всё знает – может же быть такое? Слухи ведь тут наверняка множатся быстрее, чем грибы после дождя. Кто-то сказал, кто-то додумал, кто-то перепутал. Да и память у людей – вещь коварная. Особенно в таких местах, где годы идут медленно, но странности случаются часто. Со временем всё перемешивается: рассказы, страхи, личные догадки.

И всё же в голосе Марты не было ни спеси, ни желания напугать. Вера пыталась зацепиться за разумное объяснение, но всё было слишком туманным, будто мир вокруг складывался из полуправды и обмолвок, из взглядов, отведённых чуть в сторону, и пауз, затянутых на полуслове. И всё равно – поверить Марте было легче, чем не поверить.

– Надо будет сходить к этому Николаю, – мелькнуло у Веры в голове. – Пусть расскажет, что тут за правила такие странные. И у Петра нужно спросить, почему они с сестрой не стали ей рассказывать про обстоятельства ухода своей матери.

Знала бы – ружьё купила.

И пуль: обычных и серебряных.

Глава 3. Крыша

Когда Вера подходила к дому, глядя себе под ноги, чтобы ненароком не наступить в какую-нибудь выбоину на дороге и не расплескать воду из ведра, было около полудня. Только заприметив знакомый забор, она, погружённая в свои неспокойные мысли, подняла глаза и почувствовала, как сердце ухает в пятки. На крыше, скрываясь за раскидистыми ветвями растущей у дома яблони, мелькнуло что-то.

Но испуг тут же рассеялся – с крыши донёсся стук, и Вера вспомнила, что Пётр собирался чинить крышу в её доме – такой был уговор. Она толкнула калитку, поставила ведро у крыльца и только собралась подняться по ступенькам, как услышала за спиной шорох.

– Не пугайся, – сказал Пётр. Он опирался о забор, курил и щурился, глядя против света. – Я думал, ты в доме.

У его ног стоял чемоданчик, вид у которого был такой, будто он уже не первый год сопровождал Петра в поездках и пережил и дожди, и пыльные дороги. Сам Пётр был одет в то, что называется «не жалко» – стандартный костюм любого деревенского обывателя, готовящегося заниматься работой, сопряжённой с риском испачкаться.

Вера указала на крышу:

– А я думала, ты там. Стук был.

Пётр медленно перевёл взгляд к ветвям яблони и несколько секунд молчал, но потом, словно решив не придавать этому значения, пожал плечами и отвёл глаза:

– Может, ветер. Или птица какая. Но сейчас полезу, вон инструменты. Крышу ж обещал залатать.

Вера шагнула внутрь дома, стараясь показать, что ничего странного не замечает, и не было сейчас этого неожиданно закончившегося разговора с Мартой. Шерлок сидел у входа в спальню с выпученными глазами, устремлёнными в потолок, и даже не шелохнулся, когда хозяйка вошла в комнату.

– Ты чего? – спросила Вера.

Кот отступил, почти прижимаясь к полу. Его уши легли назад, и из горла вырвалось низкое, сердитое шипение, в котором слышалось не столько предупреждение, сколько откровенное неприятие. Вера на миг застыла, всматриваясь туда же, куда был направлен взгляд Шерлока, а потом фыркнула – скорее для себя, чем для него, отгоняя лишние мысли:

– Мыши? Только этого не хватало.

Вера взяла со стола тетрадь, приготовленную для Петра, и вернулась к входу в дом – неторопливо, почти машинально, но с тем внутренним напряжением, которое мешало просто промолчать. В пальцах тетрадь казалась шероховатой и чуть тёплой, как будто успела вобрать в себя утреннее тепло кухни.

– Ты чего не заходишь? – спросила она, останавливаясь на верхней ступеньке крыльца.

Пётр выдохнул дым – медленно, с задержкой, выпуская из себя не только табачный чад, но и что-то, застрявшее глубоко внутри, – и негромко сказал, не глядя на Веру, а обращаясь куда-то в сторону:

– Я туда больше не вхожу.

Надо было, пожалуй, промолчать, сглотнуть реплику и позволить ей утонуть где-то в глубине, не поднимая волн. Но слова уже теснились на языке, а вместе с ними – недовольство, поднимающееся клубами из недр души. Оно распирало изнутри, искало выход, не позволяя ни выдохнуть спокойно, ни остаться в стороне, пока Пётр между делом перечёркивал правду молчанием.

– Из-за неё? – спросила Вера холодно.

– Из-за кого? – Пётр глянул на неё резко.

– Из-за Пелагеи, – возникла напряжённая пауза. – Ты же знал, что она не просто умерла, – продолжила Вера, подходя ближе. – Знал, что ушла в лес. Почему вы со Светланой мне не сказали?

Пётр сжал сигарету в пальцах так, что у него побелели костяшки. Лицо его потемнело, стало жёстким, неподвижным, и в этом выражении читалось не столько раздражение, сколько усилие – не сказать лишнего:

– Света сказала, не надо. Дом нормальный, мол. Живой.

– Живой? – переспросила Вера.

– В смысле – не гнилой. Крепкий, – Пётр стряхнул пепел с сигареты. – А тебе и так тяжело было. Мы подумали – ну, зачем?

Слово «тяжело» резануло слух. С чего бы это ей было тяжело? Откуда он это взял? Вера хотела было спросить, но были темы поважнее, и, если выбирать, лучше уж было держаться за них, пока разговор не ускользнул в сторону:

– Значит, это всё, что вы решили мне не рассказывать? Что она ушла? – Вера прищурилась. – И что её потом нашли?

Пётр медлил. Он чуть переместил вес с ноги на ногу, затянулся, выпустил дым в сторону, словно надеялся, что вместе с ним улетучится и необходимость говорить:

– Нашли, – всё же подтвердил он с тихим выдохом. – Уже весной. В лесу, на опушке. Просто лежала, – он поднял глаза. – Не хотели мы тебя пугать. Ты не местная, городская. А тут… Ну, тут свои порядки.

– Какие?

Пётр пожал плечами. В нём не было ни равнодушия, ни легкомыслия – скорее утомлённое, почти обречённое признание, что он расскажет, но объяснять не станет:

– Не брать воду из колодца в полдень. Не оставлять хлеб открытым. Когда колокол звонит – не выходить на улицу…

Пётр ещё что-то говорил, но Вера смотрела на него, уже не слушая, а ища в его лице… Бог весть, что: страх, безумие, иронию? Создавалось впечатление, что все, кто встретился ей в этом селе за утро, говорили с ней на каком-то своём языке, заранее сговорившись разыграть новенькую, проверяя, как долго она продержится, прежде чем поддастся общей странности.

Кто в здравом уме поверит, что есть какие-то определённые часы, когда можно набирать воду, например? Хлеб открытым – да и вообще любую еду – оставлять летом в деревенском доме – дурацкая затея, если не хочешь, чтобы в блюдо заползло что-нибудь членистоногое.

– Ты всё это всерьёз? – перебила собеседника Вера.

– Я здесь много лет прожил, следуя этим правилам, – ответил Пётр, бросая бычок на землю и прижимая его ботинком. – А ты – смотри сама.

Он повернулся, закрывая спиной разговор, поднял чемоданчик с инструментами – тот глухо звякнул внутри, отозвавшись железом, – и зашагал в сторону заднего двора. Вера смотрела ему вслед, чувствуя, что от неё уходит не человек, а возможность хоть что-то сейчас прояснить.

– Постой! – окликнула его Вера, двинувшись за ним вслед. – Я кое-что в доме нашла. Кажется, это твоей мамы. Забери.

Пётр уже почти скрылся за углом дома, но всё же замедлил шаг. Когда расстояние между ними сократилось, Вера протянула ему тетрадь, зажатую обеими руками – вещь, которую стоило вернуть во что бы то ни стало. Пётр остановился, но не обернулся:

– Нет. Оставь у себя.

– Это ведь её почерк, её письма… – начала было объяснять Вера.

– Я сказал: не надо, – бросил Пётр глухо.

– Но почему? – не удержалась она.

Пётр повернул голову, посмотрел на Веру через плечо. Его глаза – тусклые, провалившиеся в тени надбровных дуг, – показались в этот миг старше его самого:

– Потому что они – не мои, – выговорил он, делая паузы между словами. – Мать искала правду, а мне она не нужна.

Пётр пошёл дальше – шаг за шагом, с усилием. Вера недолго смотрела ему в спину, силясь понять, что происходило у него в голове. Ладно – не сказали о том, что мать потерялась в лесу. Допустим, можно понять. Хуже было бы, если бы не упомянули, что она долго пролежала в доме. Но письма-то чем провинились? Это же память, в конце концов. И о какой правде речь?

Погружённая в свои мысли, Вера опустила взгляд и бездумно открыла тетрадь. Хотела было себя одёрнуть, но тут же поняла, что нет смысла – все страницы в линейку были пусты. Вера нахмурилась – странно, она была уверена, что убрала в тетрадь письма, что нашла в доме, но теперь их не было.

– Выронила, наверное, – подумала Вера, обшаривая глазами землю вокруг себя и дорожку, ведущую к дому. – Может, внутри?

Но и в доме их не оказалось. Вера решила, что убрала их к своим документам, когда разбирала вещи, но пока отбросила поиски – оставалось ещё много дел.

Пётр провозился на крыше почти до заката. Вера, занятая делами по дому, забыла и про него, и про все странности, что смутили её за этот день в селе. Она вымыла всё, не оставив без внимания ни одной вещи. За печкой она обнаружила ещё один горшок с зелёными разводами внутри и миску с высохшим куском хлеба. Вера вспомнила поверье про угощение для хозяина дома – домового, и не без иронии усмехнулась этой находке: такой простой, но сделанной, очевидно, с нежностью и верой в правильность совершаемого ритуала. Что же, крынка и тарелка с подношением – логичное дополнение к иголке в косяке.

Правда, Вера, конечно, не оставила на месте эту утварь: отмыть посуду от плесени, расползшейся по поверхности апокалиптическими узорами, не представлялось возможным, а потому новая хозяйка, не задумываясь, выбросила всё это в мусорное ведро. А потом в него же отправила и чек с иголкой, вынутой вчера вечером из входной двери.

День уже понемногу приближался к вечеру, когда Вера, закончив с делами по дому и приготовлением нехитрого обеда из немногочисленных привезённых с собой продуктов, улеглась на кровати у окна с книгой, найденной на полках среди хозяйских вещей. События дня, сплетаясь друг с другом в вереницу уже не таких неприятных маркеров, отодвинулись куда-то на околицу сознания, когда свежим потоком хлынули в мысли Веры новые, совершенно точно выдуманные истории.

Это была старая, выцветшая от времени книга в пожелтевшей обложке, на которой полустёртыми буквами значилось название: «Народные поверья». Вера листала её, иногда посмеиваясь, уж больно неожиданны были некоторые заметки вроде «рецептов от бородавок» и «примет дождя».

Может, именно из-за этой книги Пелагея воткнула в косяк иголку, а за печку поставила «подарок» для домового? Вера перевернула страницу, и смех её стих, когда глаза скользнули по названию следующей статьи – «Дома и церкви».

«Угощение домовому оставляют в самом тёмном месте дома. Чаще всего – это молоко и хлеб. Непринятое угощение считается дурным знаком, так как это означает, что домовой за что-то злится на хозяина».

Надо же, какое совпадение – только-только видела такое же подношение в доме. Прямо мистика, не иначе – хоть, правда, к священнику Николаю иди. Вера вновь тихонько рассмеялась.

Да нет, конечно, обычное совпадение. Мало ли, во что люди верят? Что, теперь все обычаи, про которые ей рассказали, соблюдать? Ерунда. Максимум – не выходить, если колокол зазвонит. Вдруг и правда волки? Она пролистала ещё несколько страниц и замерла, вчитываясь.

«Ночной колокольный звон – дурной знак. За исключением очевидных причин: предупреждение о бедствии, пожаре, наводнении или землетрясении (в зависимости от региона) – колокольный звон может означать внезапную смерть в населённом пункте. Но, возвращаясь к основной тематике нашей книги, не можем не упомянуть, что в различных регионах бытуют версии о том, что колокольный звон ночью необходим в первую очередь для изгнания нечистой силы. По другим сообщениям – колокольный звон в ночи (особенно в заброшенных церквях) может раздаваться исключительно усилиями нечистой силы».

Вера резко закрыла книгу и несколько секунд лежала, прижимая её к груди, словно страницы могли ещё что-то сказать. Потом она выдохнула, покачала головой, даже поморщилась – как от дурной шутки, и снова открыла «Народные поверья».

Вера пролистала книгу обратно и снова нашла середину. Глаза быстро скользнули по строкам – рецепты от бородавок, что давать младенцу, чтобы не плакал в дороге, как предсказать дождь по ветру и по дыму из трубы…

Но ни про домового, ни про колокол не было ни слова.

– Сон, – решила Вера, садясь. – Наверное, задремала и приснилось то, о чём сегодня думала.

Иголка и гвозди в дверном косяке, крынка и миска с подношением домовому за печкой, поверья и запреты, что лились из местных, как истина, а не застарелый миф – всё это казалось нереалистичным, почти сказочным. Вера потянулась, скидывая с себя оцепенение, и громко сказала самой себе:

– Не бывает ничего такого, – её голос срезал тишину. – Какие-то местные правила, может, для чего-то и нужны, но точно не для защиты от нечисти. Не бывает ни домовых, ни чертей, ни ведьм. Не верю!

Она только успела подняться на ноги и выйти из комнаты и… Началось.

Шерлок, лежавший у входа в спальню, вдруг вскочил, выгнул спину и дико зашипел, глядя вверх. Вера перевела на него взгляд и увидела, что кот смотрит на потолок у печки. Она всплеснула руками:

– Ты ещё чего начинаешь? Нет там…

Сверху раздался громкий хлопок. Не скрип досок, не мышиная возня – удар – тяжёлый, мясной, как если бы кто-то неловко спрыгнул на деревянный пол, не рассчитав силы. Шерлок взвыл – пронзительно, дико, по-человечески.

Следом – второй удар. Теперь ближе. С потолка осыпалась древесная пыль.

Вера отшатнулась, уставившись в потолок. На секунду стало так тихо, что она услышала, как часы на кухне тикают, и как её собственное сердце грохочет в груди.

– Пётр! – в ужасе воскликнула она, бросившись к выходу.

Шерлок – тот самый кот, которого никогда не интересовали ни открытые окна, ни распахнутые двери, потому что он до одури боялся находиться на улице, уже бежал впереди неё. Вера бы подумала о том, как странно то, что он выскочил на крыльцо и, развернувшись, зашипел в полумрак дверного проёма, если бы не побежала дальше, огибая дом, с ужасом представляя, как Пётр упал, ударился и бьётся теперь, пытаясь зацепиться за не такой уж и крепкий край крыши.

– Пётр! – только успела позвать она и хотела крикнуть что-то ещё, но, задрав голову и щурясь в лучах солнца, отражающихся от крыши, осеклась.

Пётр сидел на крыше и курил, глядя на неё.

– Ты чего? – спросил он.

– Это не ты? – только и смогла произнести Вера.

– Не я, – покачал головой Пётр.

Какое-то мгновение они просто смотрели друг на друга. Сначала Вера хотела ещё что-то сказать, может, даже пошутить – мол, как так-то, ты ж на крыше, и шум с крыши, откуда ему ещё взяться, как не от тебя? Но, прежде чем Вера успела открыть рот, она вспомнила, куда смотрел кот перед началом шума, и о том, что между потолком дома и крышей есть целое помещение – чердак.

Вера почувствовала, как её лицо вспыхнуло. Не могло всё быть так, не могло!

– Что значит – не ты? – она шагнула ближе. – А кто тогда? Ты хочешь сказать, что кто-то… Был там? Пока я…

– Вера, – начал Пётр мягко, – слушай, давай ты…

– Это ты, да? – воскликнула Вера неожиданно даже для себя. – Сначала эти ваши байки, потом книга, потом… – она осеклась и отвернулась, сжав губы. – Извини, – Вера зашагала по двору, силясь успокоить дрожь во всём теле. – В доме кто-то есть. Я слышала.

– Эй, эй, тихо, – Пётр уже был рядом. Он спрыгнул с крыши быстро и легко. – Всё нормально. Давай, пойдём в дом. Посидишь, воды выпьешь…

– Нет! – Вера отшатнулась от него. – Я туда не пойду! Там кто-то есть!

– Хорошо. Хорошо. Тогда пойдём к Серёге – попросим инструмент, посмотрим, что там у тебя на чердаке.

Вера заколебалась, но потом кивнула – резко. Она решила, что остаться было бы хуже, чем согласиться. Проходя мимо крыльца, она увидела, что Шерлок лёг на нижней ступеньке: спуститься на землю ему храбрости (или, наоборот – испуга) не хватило, но и в дом он пока не собирался возвращаться.

Сарай Серёги был весь в ржавчине, тряпках и железе – словно хозяин двора пытался построить машину времени из всего, что смог найти в селе. Сам Серёга – полноватый, коренастый мужчина с круглым небритым лицом – стоял, склонившись над каким-то движком, и лаялся вполголоса на то, что никак не хотело откручиваться.

– Серёга, – позвал друга Пётр. – Нужна твоя помощь.

– Помощь? – не оборачиваясь, откликнулся тот. – Гвозди разучился забивать, городской?

– Не в крыше дело.

Серёга медленно повернулся, увидел Веру и усмехнулся:

– Ну, здрасьте. Вера, да? Сергей, но лучше просто «Серёга». Чего ж ты такая белая? – он посмеялся, протягивая ей испачканную в масле руку. – Не пугайся – я не привидение. Хотя, говорят, в селе у нас всякое бывает, – подмигнул он.

Вера пожала его ладонь и почувствовала, что немного успокаивается. Было что-то такое в этом Серёге, что не находилось ни в Петре, ни в Марте, ни в Марине – непосредственность, наверное. Одной его фразы хватило, чтобы понять, что он так же, как и она, крайне скептически относится к здешним байкам. По крайней мере, так Вере тогда показалось.

– Что там у вас? – спросил Серёга уже серьёзнее, вытирая руки о тряпку.

– Чердак, – коротко откликнулся Пётр. – Кто-то был.

– Ага, – протянул Серёга со смешком. – А голосов не слышали? Песен, может?

– Никаких песен, – произнесла Вера вполголоса. – Просто упало что-то, дважды. Кот перепугался. Я думала, Пётр с крыши упал…

Серёга засмеялся – громко, просто и открыто:

– Петро могёт, – закивал он, отбрасывая тряпку, и посмотрел на Петра. – Ну?

– Была возня. Что-то большое, – подтвердил тот. – Я тоже слышал.

Серёга на секунду замолчал. Потом выдохнул и хлопнул себя по бедру:

– Ну, давайте-ка я туда залезу. Может, сорока залетела. Или домовёнок решил зубы почесать об стропила.

Он взял фонарь и лом, и уже через пять минут скрипел по чердачной лестнице. Вера стояла внизу, у печки, сжав кулаки. На чердак она заглянула только один раз – когда приезжала в село впервые, ещё до покупки дома. Смотреть там было не на что – какая-то полусломанная мебель, коробки да вентиляционное окно у самого конька крыши.

– Пусто! – заключил Серёга с чердака. – Только пыль да рухлядь какая-то. Без обид, Петро.

– Я слышала шум! – сказала Вера громко – так, чтобы Серёга её услышал. – Не почудилось же мне?

– Всяко бывает, – откликнулся Серёга, уже спускаясь обратно в комнату. – Ничего, хозяйка.

– Серёг, – позвал стоявший на крыльце Пётр ещё до того, как Вера успела придумать ответ. – У тебя твой агрегат на лису есть ещё?

Сергей поднял брови, выходя из дома – поближе к другу:

– Ну, есть, но… Ты чего это удумал?

– Чтоб Вере спокойнее было.

– Да как же…

Вера не понимала, о чём они говорили, только переводила взгляд с одного на другого мужчину, пока они вели эту словесную перепалку.

– Вере тут ночевать надо, – Пётр развёл руками. – Давай поставим. Чего теряем? Поддержишь?

Серёга помолчал, окинул взглядом всю комнату, задержавшись на Вере, а потом нехотя согласился:

– Не одобряю, но поддержу. До утра хотя бы.

Капкан Серёга принёс минут через двадцать: обёрнутый в тряпку, тот выглядел как железная челюсть, давно проглотившая ржавчину и терпение. Металлический скрип, щелчок – и всё. Когда Серёга спустился с чердака, руки у него были в пыли, а на лбу выступила испарина.

– Готово, – коротко сказал он и посмотрел на Веру как-то слишком пристально, словно хотел убедиться, что она всё ещё в своём уме.

Серёга ушёл первым, не прощаясь. Пётр задержался на крыльце:

– Слушай, – сказал он Вере приглушённо. – Может, не стоит тебе сегодня тут ночевать? Пойдём к нам, Серёга не будет против. А утром вместе посмотрим, что с капканом за ночь станется.

– Нет, – сухо ответила Вера, не задумываясь. – Я никуда не пойду. Это мой дом.

Слово «мой» она даже выделила. Пётр замялся, но всё-таки кивнул:

– Тогда хотя бы не выходи. Что бы ни случилось. Ни шагу. Поняла?

– Поняла, – устало прикрыла глаза Вера.

– Я приду утром, – сказал Пётр перед уходом.

Когда его шаги на улице стихли, Вера постояла, прислушиваясь. Капкан – это хорошо? Или ужасно? Она не знала. Это всё равно что поставить мышеловку в комнате, где ты одна, и надеяться, что мышь – не ты.

Она прошлась по дому, как в бреду. Бездумно переложила вещи в шкафу, пересчитала посуду, несколько раз проверила окна. Потом всё же полезла на полку за своими документами – на всякий случай: поискать письма Пелагеи, как думала раньше. Ничего не нашла. Тетрадь по-прежнему лежала на столе: пустая, открытая на первой странице.

Из головы всё не шла Пелагея – женщина, ушедшая в лес и не вернувшаяся оттуда. И глаза Петра, когда Вера об этом упомянула. Что за истории помнили эти стены, окружающие теперь Веру? Что бы они могли рассказать, если бы могли говорить?

Было так тихо, что хотелось закричать, запеть, засвистеть – лишь бы разрезать этот непроницаемый купол, опускающийся на село вместе с вечером. Была бы она не одна… Был бы тут Дима. Она хотела что-то вспомнить о нём, но воспоминания снова юркнули куда-то поглубже, не дав на себе сфокусироваться.

Ближе к ночи она попыталась включить радио – в ответ был только шелест. Интернет не ловил. Мобильная сеть мигала, будто перебирала варианты, где она и с кем. Странно, Света ведь так нахваливала здешнюю связь. И тут слукавила, получается.

Не в силах сидеть без дела, Вера выглянула в окно, выходящее во двор. На улице всё было без изменений – за исключением появившейся чужой кошки, сидящей под яблоней на перевёрнутом ведре. Чёрная, она ярко выделялась на окружающем фоне. Сидела неподвижно, обвив себя хвостом, и смотрела, не отрываясь, на дом.

– Привет, – пробормотала Вера. – Надеюсь, ты не местная примета.

Кошка подрагивала ушами, прислушивалась к чему-то, что таилось в разливающейся по селу тишине. Вера посмотрела на неё ещё немного, а потом опустила занавеску. Несколько мгновений она стояла в раздумьях, а потом, собрав в кулак всю свою решимость, медленно подошла к лестнице, ведущей на чердак. Ещё пара секунд – и она уже шагала по шатким ступенькам и поднимала крышку люка.

Всё на чердаке терялось в тенях. Какие-то стулья, веники, побитая посуда, словом – вещи, которые были отправлены под крышу дожидаться момента, когда кто-нибудь всё же сжалится и выкинет их. Всё было мирно, и ничего не указывало на звуки, что напугали Веру ещё час назад. Только раскрытый капкан под чердачным окном поблёскивал металлом в последних лучах солнца, подтверждая, что всё это было на самом деле.

Вера, сама удивившись невесть откуда возникшей смелости, поднялась на чердак и с опаской приблизилась к капкану. Ловушка – она и есть ловушка. Стоит прямо под окном: если кто-то решит через него залезть на чердак, угодит прямо в цепкие зубы капкана.

Вера даже не знала, зачем поднялась. Успокоиться? Посмотреть на капкан и удостовериться в том, что он сработает? А откуда ей знать? Она не охотник, не лесник.

Обернувшись вокруг своей оси, Вера скользнула взглядом по окружающим её вещам. Ничего необычного. Обычный старый чердак, никаких следов пребывания здесь кого-то чужого. Только…

От окна по полу стелилась тонкая линия света с улицы, освещая пол, и на этом крошечном островке ясной видимости лежало что-то – маленькое, незаметное, если не приглядываться. Вера приблизилась и склонилась над находкой.

Это был листок бумаги в клетку, сложенный вдвое. Обычная бумажка – ничего примечательного. Только вот она явно выделялась на фоне покрытого мелким сором пола, ведь была чистой, без пыли. Вера, поймав себя на мысли, что листок кажется знакомым, протянула руку, подняла его и, распрямившись, развернула, аккуратно подставляя под свет из окна.

«Дима, я тебя отпускаю. Прости, что так долго держала».

Ей показалось, что всё вокруг на мгновение застыло, что не осталось ни звуков, ни запахов, ни лёгкого сквозняка из окна. Вера прекрасно знала почерк, которым это было написано. Свой почерк трудно не узнать.

Это была крошечная записка, написанная на вырванном из тетради листе. Не из той тетради, что была внизу – нет, какой-то другой. Записка, написанная Верой, адресованная к Диме. К её Диме.

Но Вера не помнила эту записку. То мимолётное ощущение, что она её видела, таяло вместе с лучами закатного солнца. Что значит «отпускаю»? Почему она это написала? И главное – когда?

Вера нахмурилась, напрягая память, но та не слушалась, извивалась, не давая зафиксировать картинку воспоминания. Как такое может быть? Как можно забыть, когда и зачем ты что-то написал? Это ведь не номер телефона, записанный на бегу, не список дел или перечень покупок. Это что-то личное. Как это можно забыть?

И почему каждый раз, когда она пытается вспомнить Диму, ей будто бы что-то мешает? Да, она помнит его мягкую улыбку, серую рубашку, чуть ироничную интонацию, но это всё: нет никаких конкретных сцен, фраз, событий. Только та картинка, вспомнившаяся ей утром – как он держал на руках Шерлока. Это усталость? Или она заставила себя что-то забыть?

Вера сложила записку в четыре раза, убрала в задний карман штанов и спустилась с чердака, плотно закрыв за собой крышку люка. В этом дне было много странностей. Пожалуй, слишком много. Разговоры с Мариной и Мартой, легенды о поместье пана, куча запретов, шум на чердаке и…

Вера включила настольную лампу и села на диван с книгой на коленях. Той самой – про поверья. Просто чтобы проверить.

Главы были на месте. Рецепты от бородавок, прикормки для рыбы, сглаз с детей – но ни строки про домового, про колокол, про хлеб. Те страницы исчезли. Хотя нет – их никогда не было. Это ведь больше похоже на правду?

Снаружи начало темнеть. Шерлок ушёл в спальню и залез на кровать. Вера слышала, как он перебирает выпущенными когтями по пледу, укладываясь.

Когда тишина накрыла комнату, Вера ещё какое-то время смотрела на стену напротив себя и думала. Ну, в запретах и байках, иголке и гвоздях в косяке нет ничего странного – местный фольклор, не более. Её записка – ну, когда-то зачем-то написала, сунула к каким-то бумагам, привезла сюда вместе с ними, а когда разбирала вещи – убрала куда-то. Наверное.

Но почему эта записка лежала на чердаке? Вера ведь туда не поднималась.

Сон пришёл неслышно, без предупреждения. Вере снилась её городская квартира: свет лампы под потолком, шорох бумаги, знакомые запахи.

Во сне на столе перед ней лежал тетрадный лист в клетку. Он намокал – не от воды, а от слёз, что отчего-то катились по щекам. Её рука осторожно выписывала буквы, одну за одной: знакомый изгиб «Д», разогнанные «Т», последняя точка чуть смазана:

«Дима, я тебя отпускаю. Прости, что так долго держала».

И всё. Больше ничего. Ни звуков, ни лиц, ни событий. Только ночь, квартира и записка, которую Вера много позже найдёт на чердаке своего нового дома. Сон был странным, но не казался сном. Больше – воспоминанием, которое кто-то нарочно спрятал поглубже в сознание.

Вера проснулась резко, но сначала не поняла, что её разбудило. Она задремала, сидя на диване – мягкий свет торшера разбавлял уже густую темноту ночи оттенками жёлтого. Прежде чем она успела понять, что произошло, она почувствовала, как что-то коснулось её ноги. Не пробудившись ещё до конца, она посмотрела вниз и увидела Шерлока, стоящего перед ней с вновь выгнутой спиной. Когда он зашипел, Вера всё поняла.

До её ушей донёсся громкий металлический щелчок. Мгновение – сотую долю секунды ничего не происходило, но Вера успела почувствовать, как сжалось всё её тело.

Тишину рассёк вопль. Нет, воплем это нельзя было назвать – это был пронзительный, леденящий душу вой. Он не был похож ни на крик человека, ни на животное: сперва слишком низкий, а в конце – слишком высокий, словно две сущности вопили из одного рта.

Что-то отчётливо забилось на чердаке. Тяжело, яростно зашаркало, забарахталось – кто-то попал в ловушку, но ещё боролся, царапал, рвался на волю.

Вера вскочила, отпрянула, наткнулась на что-то, с грохотом уронив. Она закрыла уши руками и зажмурилась:

– Что это? Что это, чёрт побери?!

И тогда раздался удар в колокол.

Один. Второй. Третий.

Медленно, тяжело разливались эти звуки – заунывные, предупреждающие, соединяясь с криками то ли боли, то ли бессильной злобы, рвущихся с чердака.

Вера схватила Шерлока на руки. Тот забился, оцарапал ей руки, но она этого даже не заметила. Вера бросилась к двери, спотыкаясь, прижимая кота к груди, чувствуя, что колокольный звон звучит прямо у неё в голове.

Мыслей не осталось. Она отбросила засов, выскочила на улицу босиком и ринулась чёрт знает куда – главное, прочь, прочь от этого дома. Ночь была безлунная, и тьма тут же поглотила Веру, выскочившую из освещённой комнаты во двор.

– Дура! – разрезал человеческий крик монотонный звон колокола. – В дом зайди, дура! В дом, быстро!

Вера обернулась на звук, и в следующий миг увидела Петра. Он нёсся к ней со стороны дороги.

– Что ты творишь?! – Пётр подскочил, схватил её за плечи. – Кто тебя звал? Ты слышала, чтобы я тебя звал?!

– Я… Я не знаю… Капкан… Что-то… Кто-то… – она дрожала, как выброшенная на берег рыба.

– Тсс! – прошипел Пётр. – Слышишь?

И тогда Вера услышала. Из темноты их кто-то звал.

– Петь, чего ты там? Вера, что у тебя случилось?

– Твою мать, – пробормотал Пётр. – Не сейчас.

– Это Марина? – прошептала Вера.

Пётр схватил её за руку – резко, но без злобы:

– К Серёге! – Вера замялась, и Пётр, крепко сжав её плечо, поволок Веру сам.

– Опять уходишь, Петя? – засмеялась Марина за их спинами. – Постойте. Постойте!

Смех её не был весёлым. Он был пустым – как звон в колоколе, как ветер в трубе. Так, наверное, могла бы смеяться вода в колодце, если бы ей дали голос.

Пётр рванул дверь Серёгиного дома, закинул Веру внутрь – и следом влетел сам. В последний миг он оглянулся – и громко, зло, отчаянно выругался в ночь. Вера опёрлась о стену, с трудом выпрямилась и выпустила из рук кота.

Всё это случилось так быстро, что они с Петром ещё полминуты просто стояли, не говоря ни слова. А когда почти одновременно очнулись от наваждения, переглянулись. Колокол смолк. С улицы не доносилось ни звука: ни голоса Марины, ни истошных криков с чердака. Шерлок, мирно сидя у ножки обеденного стола, вылизывал лапу.

– Почему мы убежали? – спросила Вера, пристально глядя на Петра. – Она ведь просто звала…

Из комнаты вышел Серёга, и Пётр коротко рассказал ему о том, что произошло на улице. Они усадили Веру за стол, налили ей чаю, а потом заверили, что завтра посмотрят, что там такое попалось в капкан. Мол, зверь может так вопить, как Вера слышала. А колокол звонит, когда в селе волки – потому и убежали от Марины, она, небось, их с крыльца окликнула, успела вернуться. А вышла, наверное, потому, что, как и Пётр, услышала вопли с чердака. Да вообще все услышали в селе. Но это зверь. Да, точно зверь.

И всё у них так ладно и гладко складывалось, что Вера успокоилась и решила, что она и вправду просто городская дура.

Вера не помнила, как уснула.

И не слышала, как мужчины ещё долго о чём-то говорили на кухне.

Глава 4. По-людски

В то утро Пётр проснулся от автомобильного гудка, и на несколько секунд до того, как он открыл глаза, у него создалось мимолётное впечатление, что он вновь оказался в беззаботном детстве, когда этот гудок был большим событием в маленьком мирке села.

Но он открыл глаза, и всё рассыпалось. На соседней кровати, потягиваясь, сидел Серёга, а не Светка. С кухни не раздавалось громыхание сковородок и тарелок, поднятых матерью в безбожно ранний час. Да и дом был другой, хотя и был совсем-совсем близко к тому, что привиделся ему в этот короткий, но тёплый миг ностальгии.

Гудела автолавка: она проехала из начала в конец села и вернулась, остановившись у склона холма. С Серёгой собирались молча – и так было понятно, что надо идти. Если не пойти, потом обязательно что-то не вовремя закончится – надо будет в город ехать. Серёга не любил выезжать, да и квасил каждый день – куда ему за руль? А Пётр понимал: если уедет, уже не вернётся.

Они вместе сходили в Верин дом. Внутри было тихо: заглянули на чердак – капкан был пуст. Решили зайти позже с фонарём и рассмотреть всё получше, а пока прикрыли входную дверь.

У забора своего дома стояла Марина. Серёга бросил ей что-то будничное, словно она была самой обычной соседкой – что-то там про «шепчущую» погоду и «время затариться». Пётр к ним не пошёл, а вернулся в дом к Серёге – постучал в комнату, где спала Вера.

Она вышла заспанной, но уже не такой перепуганной, как ночью. Не сразу поняла, что он ей сказал, а как поняла и услышала, что капкан оказался пустым – засобиралась и попросила зайти вместе к ней в дом, чтобы отнести туда кота и забрать кошелёк.

Вера Петру нравилась. Светке было всё равно, кому продавать дом – лишь бы с рук сбыть, – а Пётр понимал, что абы кого в село пустить нельзя. Не примет, оттолкнёт, перемелет.

Есть расхожее убеждение, что покорить можно только большие города: многие – да и Пётр в своё время – едут туда, где шумят автобусы, поезда и трамваи, гудят машины и в неиссякаемом потоке спешат по своим делам бизнесмены, представители творческой интеллигенции и обычные работяги. Думают, только в больших городах – жизнь и борьба. Ошибаются.

Такие тихие, богом и чёртом забытые места, как село – ничуть не лучше и не хуже. Да, здесь не бурлит та жизнь, что ждёт за панелями многоэтажных домов и исторических зданий – но здесь есть свои правила, которые понять дано не каждому.

Вера – невысокая, тоненькая, с пронзительными глазами, сразу показалась Петру хорошим кандидатом. Возможно, потому, что у неё внутри всё болело не меньше, чем у него. Рыбак рыбака видит издалека, знаете ли.

Когда они с Верой поравнялись с Серёгой и Мариной, Пётр невольно отошёл от Марины подальше – кажется, Вера это заметила: она нахмурилась, но ничего не сказала – только начала разговор ни о чём с Серёгой. Они пошли вперёд, и Марина вновь оказалась рядом с Петром.

– Ишь ты, хозяйка новая, – протянула Марина, глядя на Веру. – Сама по себе, без рода-племени. Интересная.

– Не всем нужен род, – ответил Пётр, не глядя.

Он знал Марину много лет – так много, что было уже и не сосчитать, и она совершенно не менялась. Светка хорохорилась, молодилась, скрывала, что уже несколько лет подкрашивает седину, вечно на каких-то диетах сидела, спортом пыталась заниматься, гардероб меняла, но всё равно – медленно и верно старела. А Марина была такой же, как и много лет назад, когда Пётр был ещё юношей и только собирался в армию. И болотные её глаза, и бледная кожа, и мокрые, блестящие в лучах солнца волосы – всё в ней было, как тогда.

Марина посмотрела на него сбоку, склонив голову:

– А ты? Ты зачем здесь?

– К матери на могилу вчера ходил, – откликнулся Пётр. – Нехорошо, что редко к ней ездим. И, вон, – он кивнул вперёд, указав лбом на спину Веры. – Присмотреть пару дней. Ничего не боится.

– И правильно, – сказала Марина. И добавила, уже как бы в сторону: – Бояться надо не нас.

Пётр промолчал. Марина всегда умела вытянуть из него ответ на вопрос, который он предпочёл бы проигнорировать – с годами она этого навыка не растеряла.

– Ты всё ещё сердишься? – спросила она.

– А ты всё ещё тут, – сухо проговорил Пётр.

– Я же обещала, что дождусь, – она улыбнулась этой своей неизменной и не стёртой годами улыбкой.

– Вот и жди, – сказал он и ускорил шаг.

На подходе к автолавке их догнал Степан Григорьевич:

– Доню, чего же не позвала? – окликнул он Марину.

Григорьевич был неплохим мужиком, точнее – совершенно обычным. В селе он постоянно не жил, но каждый год в середине апреля вновь появлялся в доме у пруда. Это происходило уже много лет, и всем казалось, что он был здесь всегда.

Это был широкий в плечах, плешеватый и невысокий старик с одутловатым, поминутно бледным лицом. Вне зависимости от погоды он ходил в рыбацких сапогах, маскировочных штанах, древнем сером свитере и в соломенной шляпе. Никого никогда не трогал, ловил себе рыбу в своём пруду или подолгу сидел на камне у берега и расчёсывал длинную седую бороду. Мирный мужик. Если не знать всего.

В середине июня к нему всегда – ровно на неделю – приезжала Марина. Ну, местные говорили, что «приезжала», хотя никто никогда не видел, как они с Григорьевичем появляются в доме. Просто однажды выходишь – и вот они. Она во дворе что-то делает, он с удочкой на берегу сидит. Что Марина родилась и выросла в селе, Пётр знал прекрасно, а вот в какой момент и откуда объявился Григорьевич, который уверенно называл Марину дочкой, вспоминать Петру не хотелось.

Вера заулыбалась Григорьевичу – тот протянул ей свою огромную ладонь, и по дрогнувшему лицу женщины Пётр понял: почувствовала. Что у Григорьевича, что у Марины были вечно влажные и холодные руки.

У палатки уже собрались первые покупатели. Пётр, окинув их взглядом, поморщился, отошёл в сторону и, выудив из кармана пачку сигарет, с облегчением закурил. Поганая, конечно, была привычка, но глядя на собравшихся, прямо тянуло закурить. Тем более, заприметив одиноко стоящего у дороги мужика, водитель автолавки, скучающий без дела, пока его напарница-продавщица готовилась к открытию, подошёл к Петру и встал рядом, тоже закурив.

Это такой универсальный способ общения у незнакомых мужиков – подойти, встать рядом и молча вместе смотреть на что-то, на что они вынуждены за неимением лучшей альтернативы.

Вера стояла рядом с Григорьевичем, Мариной и Серёгой и болтала о чём-то. Пётр не прислушивался – решил, что раз там Серёга, всё будет нормально. Продавщицу Галю, шумную женщину средних лет с пронзительным голосом, и молчаливого водителя Александра Пётр не знал. Когда он ещё жил в селе, сюда приезжали совсем другие люди. А вот покупателей он узнавал.

Первой в очереди стояла Соломонида – крикливая и вечно всем недовольная, но красивая, дородная баба. Она жила на другом конце села со вторым мужем и нажитыми с ним тремя детьми. Как звали её супруга, Пётр, как ни силился, вспомнить так и не мог. Это был улыбчивый мужик неопределённого возраста, с чересчур правильным лицом и походкой. Всё у Соломониды было ладно. Да не всегда.

Она приехала в село, когда Пётр уже давно в нём не жил: то ли в наследство получила дом, то ли за больным родственником приехала ухаживать и осталась – уже и не вспомнить. Приехала она с первым мужем, но тот исчез так быстро и бесследно, что сельские слухи даже не сохранили его имени, да и Пётр никогда его не видел. Соломонида же вскоре обзавелась новым и толковым мужем: они перестроили дом, народили детей, завели коз, кур и даже двух коров, что по нынешним временам считалось редкостью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.