Лёля Крымова
Психея

Ледяная Королева

В туалете кровь капала на мраморный пол. Изольда стояла взаперти, прислонясь к стене, ладонь впивалась в низ живота, словно пыталась удержать невозможное.

– Изольда? Иза! – донеслось из-за двери. Голос Тани, её подруги, единственной, кто знал про беременность. Голос – сдавленный, но резкий от тревоги.

В унитазе плавал алый сгусток – что-то маленькое, бесформенное, напоминающее раздавленную вишню – то, что минуту назад ещё было частью её, а теперь стало просто биологическим материалом, отходами, чем-то, что нужно смыть. Изольда нажала на слив. Вода унесла всё мгновенно – будто и не было.

– Всё в порядке, я… – сказала Изольда, но голос дрогнул, треснул, надломился, подвёл её. Проклятый голос.

– Открой! Сейчас же! – Таня рванула ручку запертой двери. – Иза, что там?! Открой!

Изольда нехотя подчинилась приказному тону. Хотя почему нехотя? Где-то глубоко в душе внутренний ребёнок – тощая конопатая девчонка, – так хотела, чтобы её пожалели, прижали к груди. Таня распахнула дверь. Увидела. Замерла на мгновение, будто её ударили.

– Ох, ё-моё, – выдохнула подруга, рука сама потянулась к Изольде, но остановилась в воздухе, не решаясь прикоснуться. – Твою ж мать… Всё будет хорошо! Слышишь?

Таня побледнела так, что веснушки на носу выступили тёмными точками. Глаза – огромные, испуганные – скользнули вниз: к алой луже между ног, поднялись к бледным, почти сизым пальцам, вцепившимся в ободок унитаза.

– Вызываю скорую!

Таня лихорадочно скипнула экран смартфона, пальцы дрожали, тыкая в иконки.

– Не надо, – прошептала Изольда, глядя куда-то вбок. – Такси…

– Такси? Серьёзно?! – Таня взглянула на неё с ужасом. – В больницу! Срочно!

– Такси… – повторила Изольда, и в этом слове была такая ледяная решимость, что Таня сдалась, и её пальцы снова забегали по экрану.

– Ладно… Ладно, такси! Сейчас! – Голос её срывался, она пыталась взять себя в руки. – Подожди здесь. Сиди. Не шевелись, слышишь? Машина будет… – Она посмотрела на экран. – Через семь минут. Держись, моя девочка! Держись! Я сейчас…

– Можешь не спешить…

Изольда усмехнулась то ли своей неудачной шутке, то ли, чтобы показать Тане, что она, Изольда Викторовна Ивинская, в полном порядке. Но Таня ушла, и бравировать в пустоте туалетной кабинке не имело никакого смысла. И Изольда ещё раз нажала на слив и… заплакала. Замерла, глядя сквозь мутную пелену, как розовая вода кружится в унитазе. Внезапно Изольлу вырвало – кисло-горькой желчью. Она умылась из-под крана. Вода, пахнущая хлоркой и обидой, намочила лицо, но не могла смыть одного – ощущения, что мир вдруг стал плоским, как страница из дешёвого романа, а Изольда – всего лишь опечатка в чьём-то бездарном тексте.

Она сидела, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на алую каплю, медленно сползающую по кафелю, оставляя липкий след, будто улитка, потерявшая раковину. А в груди – звенела пустота: будто кто-то выскоблил её изнутри тупым ножом, оставив только тонкую оболочку, которая вот-вот треснет. Лицо Изольды, обычно подвижное, с природным румянцем на скулах, теперь казалось вырезанным из слоновой кости – благородной бледности. Губы слегка потрескались. Механическое движение языка, смочившего их, выдавало не столько физический дискомфорт, сколько упрямое нежелание поддаваться слабости. Подбородок с характерной ямочкой кричал о несгибаемости, которая всегда отличала Ивинскую.

Таня вернулась минут через пять с цветастым пакетом. Выкладывала содержимое деловито и чётко, как кладовщик:

– Так… Прокладки, новые колготки. И… – она протянула маленькую бутылочку, – водка. Для дезинфекции.

***

Полчаса назад Изольда Ивинская ощутила тяжесть внизу живота – не боль ещё, но её предчувствие, как тихий стук в дверь за мгновение до того, как она распахнётся.

Зал провинциального ДК вонял нафталиновой тоской и угнетал смесью парфюма и буфета. Бархатные кресла, некогда бордовые, как партийные знамена, выцвели до грязно-розового, а на подлокотниках – протёртые до блеска пятна от миллиона касаний. На стенах – портреты местных знаменитостей: дирижёр, давно забывший ноты, оперная дива, сбежавшая в Москву, и мэр, чей вклад в культуру исчерпывался подкрашенными перед очередными выборами фасадами. Вылинявший баннер над сценой провис, как гамак: «VII-я Ежегодная премия «Логос»».

Тошнота накатывала волнами. Изольда невольно прислушалась к себе: что-то важное и невосполнимое медленно утекает, как песок сквозь пальцы, как невыплаканные слёзы. Рядом с ней сидел тот, кто знал её тело не хуже собственного. Однако сейчас, когда она вдруг замерла, ссутулившись, его пальцы мягко похлопывали по колену, отбивая какой-то внутренний, слышный лишь ему одному ритм. В такт этому движению его каблук бесшумно притаптывал рассохшийся паркет. Он – её зам и её любовник. Артём Громов – сидел, откинувшись на спинку кресла, в идеально сшитом костюме цвета ночного неба – шерсть с лёгким шёлковым блеском. Галстук, узкий и строгий, напоминал серую полосу дождя на стекле. Волосы, тёмные с проседью, уложены с нарочитой небрежностью – будто Артём только что выскользнул из рук лондонского барбера. Одна прядь, правда, выбивалась, падая на высокий лоб – он машинально отбрасывал её назад. В уголке рта – привычная усмешка для посторонних и едва заметный порез от бритвы.

Громов взял Изольду за руку. «Она так прекрасна», – думал он, заметив, что свет люстры падающий на лицо Ивинской, делает его почти прозрачным. Взгляд, скользнув по её побледневшему виску, не задержался, уплыл в зал. Громов рассматривал узор потрескавшейся лепнины на потолке, считал дымчатые стекла люстр, следил, как луч от проектора ползёт по бархату портьеры.

Изольда убрала руку. Пальцы Громова, оставшись в воздухе, на мгновение сомкнулись, будто ловя такт музыки, а затем так же легко опустились на колено. Он не повернул головы, лишь губы его сложились в лёгкую, одобрительную улыбку – вероятно, от удачно сыгранного оркестром пассажа. Он снова начал мягко похлопывать ладонью в такт, весь уйдя в этот ритм, в блеск своих запонок, в глубокое, самодовольное спокойствие, сквозь которое не проникал ни один её вздох.

Когда на сцене объявили: «Номинация! Психолог! Года!», имя Изольды Ивинской прозвучало первым. Зал аплодировал стоя. Таня Крутилина заметила, поморщившись от яркого света, как дрожит колено Изольды под серым шёлком. Приняла это за волнение перед вручением премии.

Боль ударила внезапно – не спазмом, а чем-то острым и влажным, будто разорвали кулёк с водой. Ивинская вцепилась в подлокотники, почувствовав, как по внутренней стороне бедра стекает что-то тёплое. Не кровь ещё – просто жидкость, липкая, как сироп. Когда ведущий закончил перечислять регалии Изольды, аплодисменты рассыпались щебенем, скатывающимся по склону перед оползнем.

Хрустальные люстры, советское наследие, напичканные диодами – светили безжалостно, как в операционной. Первый ряд плыл перед глазами, превращаясь в мутное пятно. Качнулся потолок. Баннер над сценой («VII-я премия «Логос») колыхался, как парус в шторм. Где-то вдали ещё раз объявили её имя, но звук шёл искаженным, глухим, как будто убрали высокие частоты .

– Изольда Викторовна! Будьте бобры на сцену! – ляпнул ведущий, считая примитивные каламбуры своим фирменным знаком. – Обещаю, мы вас не обидим. Ведущий ждал привычного хихиканья из первых рядов, но в этот раз зал молчал, заворожённый бледностью Изольды. Она сделала шаг – и тут хлынуло по-настоящему. Густо, обильно, с противным давлением, будто из неё вытаскивали мокрую тряпку. Кровь пропитала бельё, растеклась по чулку – тёмно-алая полоса под серым шёлком.

«Иза… Ты…Что с тобой?» – начала Таня, но слова застряли в горле, когда она заметила, что зрачки Изольды расширились, как чернильное пятно на промокашке. В зале за спиной кто-то кашлянул, и этот звук прозвучал неожиданно громко, как выстрел в пустом тире.

«Забавно. – в голове Изольды мелькнула мысль, – И это именно сейчас. Именно здесь.»

Её губы скривились в странной полуулыбке, когда она повернулась к Громову. Он смотрел на неё вопросительно, но Изольда лишь резко мотнула головой в сторону сцены, где ведущий, этот вечный клоун в костюме с блёстками, в третий раз выкрикивал её имя. Имя Изольды Ивинской, руководителя центра психологической помощи «Психея». Выкрикивал с той натужной весёлостью, которая бывает у людей, давно потерявших веру в слова. Изольда кивнула и направилась в противоположную от сцены сторону. Для большинства собравшихся это был жест неуважения и гордыни.

Громов пошёл было за ней, но Изольда остановила его, просто повернувшись и посмотрев в глаза. Громов улыбнулся, ожидая распоряжений. «Иди. Забери наш дурацкий трофей,» – приказала Изольда ровным, бесцветным голосом, каким хирурги в зеленых халатах, сняв перчатки, фиксируют «время смерти» – без колебаний, без дрожи, с профессиональной усталостью. Танины пальцы стиснули локоть подруги – слишком сильно, почти болезненно. Но Изольда отцепилась, направившись к выходу той особой походкой, какой ходят женщины, старающиеся не расплескать боль. В её ушах стоял шум – тот самый, что бывает, когда слишком долго смотришь в зеркало и вдруг понимаешь, что отражение живёт своей жизнью. Внутри поднималась ярость, глухая и бессмысленная, как гул подземного толчка. Изольда злилась не на Громова, не на ведущего, не на зал и даже не на себя. Она злилась на того невидимого кукловода, который написал для неё этот нелепый сценарий, сделав героиней дешёвого романа, где всё – поза, жест, даже эта дурацкая пауза перед выходом – было прописано по канонам мелодрамы. Кто-то решил, что её жизнь – всего лишь черновик, который можно править копеечной ручкой, вычёркивая целые абзацы, вписывая новые повороты, как будто она – безвольная кукла, а не живой человек…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.