E. Lamour Avinelle
ГОЛОС ЕВЫ. Первый грех

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга посвящается всем представительницам прекрасного пола, которым когда-либо приходилось стирать свои границы, молчать вместо того, чтобы кричать, улыбаться тогда, когда сердце просило уйти.

Тем, кого учили быть «удобными», «благодарными», «достойными». Кто слишком долго жил в роли "хорошей девочки" – и однажды начал забывать себя.

Эта история – не инструкция и не исповедь.

Это отражение.

Для тех, кто боится поднять свою правду с глубины, но знает: молчание больше не спасает.

ДИСКЛЕЙМЕР

Книга может содержать сцены курения, насилия, употребления алкоголя и нецензурную лексику. Все персонажи и события вымышлены. Совпадения с реальностью случайны. Рекомендуется к прочтению лицам старше 18 лет.

ВВЕДЕНИЕ

Когда-то, в мифе о начале мира, Ева стала первой, кто ослушался.

Не из злобы. Не из желания разрушать.

А из жажды познания.

Из внутреннего импульса узнать правду, услышать себя, выбрать иначе.

Этот «грех» стал основой легенды.

Но был ли это грех?

Или это было первое пробуждение сознания?

Первое «нет» в ответ на систему, созданную не для неё.

Во все века женщина, осмелившаяся говорить,

– вызывать чувства, ставить под сомнение, выбирать себя —

была грешной.

Не потому что делала зло. А потому что переставала быть удобной.

«Голос Евы» – это метафора пробуждённой личности.

Это не просто история женщины.

Это история каждого, кто когда-то предал себя,

чтобы выжить в системе, где всё регламентировано —

внешность, реакция, мысли, чувства, любовь.

А потом – вспомнил.

Первый грех – не вкушение запретного.

Первый грех – это вопрос:

«кто я – без ярлыков, что налепили с рождения?».

Это момент, когда ты позволяешь себе услышать внутренний голос,

даже если от этого рушится всё привычное.

Эта книга – не о грехе.

А о мужестве жить по правде, даже если за это распинают.

Глава 1

– Симптом стабильности

Я проснулась за миг до сигнала.

Будильник ещё молчал, но я уже лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок. Свет не проникал сквозь плотные шторы. В комнате не было ни звука. Я ощущала странное предчувствие. Безмолвное, напряжённое. Как перед грозой, которую делают вид, что не замечают.

Я повернула голову. Рядом – Ричард. Его плечо едва прикасалось к моему. Он спал на спине, безмятежно, спокойно, будто его не волновала ни одна проблема. Подушка под ним была чуть смята. Он дышал ровно. Веки едва подрагивали во сне. Всё в нём было… превосходно. Как по инструкции. Как всегда.

Тело ощущалось чужим. Я медленно села, чтобы не разбудить его. Никаких криков. Ни слёз. Только внутренняя тяжесть – будто я упала внутри себя и не встала.

Ванная встретила меня холодным светом. Он бил в лицо, выжигал контуры. Я подошла к зеркалу. Мой взгляд встретился с отражением. Чёткие черты, чистая кожа, гладкие волосы. Всё на месте. Всё правильно. Только глаза… будто принадлежали не мне. Я искала в них что-то живое – тепло, сомнение, боль. Хоть какую-то реакцию. Но её не было.

Я умылась. Промокнула кожу одноразовой салфеткой. Потом – крем, кругами, как учил косметолог. На тумбочке – баночка с таблетками. Без этикетки. Психотерапевт говорил, что они помогут «упорядочить внутренний ритм». Сначала я спрашивала. Теперь – просто глотаю. Одна утром. Одна вечером. По графику.

На кухне всё было готово. Кто-то из персонала уже накрыл – вода с лимоном, хлебец с авокадо, ровно три ягоды голубики.

Мой завтрак. Без запаха. Без вкуса. Без лишнего.

Я ела, скользя глазами по ленте новостей, не вчитываясь. Одной рукой прокручивала экран, другой держала «правильный» бутерброд. Всё было автоматично. Идеально. Безошибочно.

Рабочий день начался. Письма. Звонки. Цифры. Слова. Я говорила чётко, уверенно. Мой голос звучал ровно, даже с теплом. Люди слушали. Кивали. Записывали. Это значило, что всё работает. Что я – на месте. Что система не дала сбой.

У меня есть муж. Ричард. Я говорила о нём выше.

Он стабилен. Рационален. Успешен. Он умеет выстраивать траектории. Он говорит, что я – его сила. Он гордится мной, как инвестиционным проектом, который начал приносить прибыль.

Иногда я улыбаюсь в ответ. Иногда – нет. Он не замечает.

Вечером – ужин. Скатерть. Вино. Фонограмма джаза. Он говорит. Рассказывает о делах, о планах. Держит мою руку.

Я – улыбаюсь.

Я – соглашаюсь.

Я – здесь.

Но где-то внутри, в глубине, дрогнула мысль: А я вообще здесь?

Ночью снова был кошмар.

Я не помню его содержания – только рваные образы, как вспышки молний в закрытых глазах. Что-то обрушивалось. Кто-то звал. Кто-то тонул. Я – или не я. Но тело проснулось раньше сознания. Грудь сдавило, будто между рёбрами застрял камень. Сердце билось в горле, с такой силой, будто хотело выбраться наружу. Руки дрожали, а пальцы были влажными – как после ледяной воды.

Я лежала на спине, глядя в потолок, и не могла выдохнуть. Такие состояния у меня были почти каждую ночь.

04:13.

Экран телефона засветился тускло, будто с неохотой. Сообщение – «Горжусь тобой. Ты всё правильно делаешь». На секунду я подумала, что это часть сна. Или шутка. Или ошибка. Но имя отправителя – знакомое. Чужое и родное одновременно.

Отец.

Его голос всегда был уверенным, как приказ. Даже в смайликах – будто приказывает радоваться. Он умеет хвалить так, что хочется извиниться. Как будто я нарушила что-то своей усталостью, своими синяками под глазами, своим вопросом «почему я живу не свою жизнь».

Я читала сообщение снова и снова. Каждое слово – как гвоздь в ладонь. Горжусь. – за что? За то, что я не сломалась окончательно?

Ты всё правильно делаешь. – по его правилам.

Я сидела в темноте, сжимая телефон и спрашивала себя – мысленно, глухо, обречённо: Что именно я делаю «правильно»? И перед кем я всё ещё пытаюсь быть такой, как надо?

Иногда я думаю, как выглядит пустота. Не в поэтическом смысле. Не как «вакуум в душе» или «утрата смысла». А буквально. Как форма существования. Как привычка. Как будто живёшь не ты, а кто-то другой – мягкий, удобный, предсказуемый. Кем ты согласилась стать, чтобы больше не кричать. Молчание стало защитой. Оно не требует объяснений. Если молчишь – тебя считают сильной. Если улыбаешься – тебя называют уравновешенной. Если соглашаешься – ты хорошая. Послушная. Такая, как надо.

Днём я была на приёме у психотерапевта.

Его кабинет – спокойное пространство, как хорошо подобранный фон для чужих жизней. На полке – нейтральные книги. На столе – песочные часы, не работающие. Запах – слабый, сдержанный, будто сам терапевт старался исчезнуть. Идеально, чтобы молчать, улыбаться и казаться нормальной.

Психотерапевта выбрал отец. Точнее, «порекомендовал надёжного специалиста». Значит – того, кто будет держать дистанцию, не задавать лишнего и не копать глубже, чем нужно. Того, кто сможет «наладить Еве эмоциональный фон, не влезая в структуру империи».

– Добрый день, – говорит он спокойно, кивая. – Проходите, как вы сегодня?

Я сажусь. Краем бедра, как обычно. Внимательно кладу сумку, чтобы казалось, будто у меня порядок даже в мелочах.

– Всё нормально, – отвечаю. Мягкий голос. Невозмутимое лицо. Тот образ, который был отрепетирован годами.

– Вы в прошлый раз упомянули о ночных пробуждениях. Повторялись?

Я на секунду отвожу взгляд.

Да. Сны. Пот. Холод под кожей. Страх.

Но я не могу этого сказать.

– Один раз. Не страшно. Просто сбой графика.

Он отмечает что-то в блокноте.

– Всё ещё чувствуете напряжение в теле?

Я медленно киваю.

– В груди. Как будто тяжесть. Непостоянно.

– Паника?

– Нет. Скорее… давление. Внутреннее.

Он кивает. Снова делает пометки.

– Признаки генерализованного тревожного расстройства сохраняются, – говорит он. – Но вы держитесь стабильно. Это хорошо.

Я слушаю его, как будто это лекция не про меня. Я даже улыбаюсь. Чуть-чуть, чтобы было понятно – я адекватная, на связи, управляю собой.

– Мы продолжим поддерживающую терапию. Таблетки, дыхательные практики. Возможно, позже добавим когнитивный блок. Как чувствуете себя на препаратах?

– Нормально, – говорю. – Есть лёгкая заторможенность по утрам, но потом всё выравнивается.

– Это допустимо. Важно, что вы сохраняете структуру. Это ваша опора.

Структура.

Это слово часто звучит от него.

И от отца.

И от мужа.

Будто я – здание, которое нужно подпереть. А не человек, который хочет… просто жить.

– Есть что-то, что вас тревожит больше обычного?

Да.

Отсутствие чувств. Отсутствие желания. Сон, где я задыхаюсь под водой. Голос, зовущий меня по имени, которого никто не знает.

Но я качаю головой.

– Нет. Всё стабильно.

Он улыбается.

– Это уже многое. Стабильность – показатель силы.

Он смотрит на часы.

– Тогда увидимся в следующую среду?

Я киваю. Встаю.

Улыбаюсь.

Беру сумку.

Ухожу – идеально, как нужно.

В лифте я прижимаюсь к холодной стене и только тогда позволяю себе закрыть глаза на пару секунд. Я чувствую, как внутри гремит пустота. Но это – никого не интересует. Главное, чтобы отчётность сходилась. Чтобы таблетка была выпита. Чтобы я приходила вовремя.

Я вышла из здания, не сразу поняв, куда иду. Просто шла, как будто тело само знало маршрут – сдержанный, чёткий, как всегда.

На улице пахло холодом и дорогим кофе, но запахи не касались меня. Будто я стояла под стеклянным колпаком, внутри которого не меняется ни температура, ни воздух.

Я остановилась у витрины, не глядя на отражение. И подумала: Я у психотерапевтов всю свою жизнь. Сколько себя помню – всё время кто-то наблюдал, ставил диагнозы, прописывал «поддержку».

«Психика нестабильна. Повышенная чувствительность. Нервная система не выдерживает нагрузок».

Отец говорил, что так было с самого детства. Что, когда он меня «спас», я была в очень тяжёлом состоянии. Он никогда не вдавался в подробности – только говорил, что мои биологические родители были «проблемными людьми».

Иногда мне казалось, что он сам не знал всей правды. А иногда – что он знал слишком много.

За последние двенадцать лет приступы участились. Они приходили неожиданно – на встрече, в ванной, в машине, даже в момент, когда, казалось бы, я смеялась. Паника. Грудная клетка – как в тисках. Сердце бьётся так, будто хочет вырваться. Руки трясутся, зрение расплывается. Один раз я потеряла сознание прямо в холле офиса.

Мы сделали все возможные обследования. Кардиограммы. Сканирование мозга. Анализы крови. Даже генетический скрининг.

Результаты идеальные.

Тело – здорово.

«Это психогенное», – сказали врачи, – «У вас повышенный уровень внутренней тревоги. Вероятно, неразрешённая травма».

И вот уже годами я сижу в кабинетах.

Глотаю таблетки.

Отвечаю на вопросы.

Веду дневники, которые потом сама же прячу.

И всё возвращается к одной дате.

Двенадцать лет назад.

Что-то случилось. Что-то, чего я не помню. Как будто память об этом вырезали. Или я сама вычеркнула, чтобы выжить. Отец не вдаётся в подробности. Каждый раз отмахивается и говорит, что будет хуже, если я вспомню.

Иногда мне кажется, я стою у стеклянной стены. А по ту сторону – я настоящая. С закрытым ртом, с разорванной душой, с глазами, полными крика. Я чувствую, как она там, совсем рядом. И всё, что её сдерживает – это тонкая плёнка моей жизни «по правилам».

Я провожу пальцами по вискам.

Закрываю глаза.

Сегодня я снова веду совещание. Отец ждёт отчёт. Ричард напишет «успехов, любимая».

Еду в офис.

Машина скользит по проспекту, город – как лента с цифрами, сделками, сделанными ставками.

Я на заднем сидении, с папкой на коленях и чернильной тяжестью за грудиной.

Я – директор в фирме моего отца. Это звучит гордо. Как титул. У него империя: недвижимость, финансы, технологии. Высотки, где стекло отражает небо. Сделки, которые меняют стоимость земли. Контракты, подписанные за ночь и стоящие больше, чем вся моя жизнь. Он построил это с нуля. Выбился сам. Без имени, без покровителей. И теперь – его имя открывает любые двери.

Он гордится мной.

Говорит, что я – его лучший проект. Его «наследие в юбке», как он однажды выразился в интервью. В его глазах я – результат. Выдержанная формула. Отточенный механизм. Никакой случайности. Никаких эмоций. Только точность и результат. Но панические атаки портят всю картину… Но и это отец пытается привести в норму.

Совещания проходят гладко. Я уверена в себе, как в таблицах и графиках. Умею говорить правильно. Спокойно. Жёстко – если нужно. Слушаю. Отсекаю лишнее. Решаю.

Коллеги кивают, внимают, отводят глаза. Уважают. Боятся. Именно так меня учили. Быть сильной – значит быть неприступной.

Но внутри – пустота.

Я двигаюсь, говорю, реагирую, но всё это – на автопилоте. Будто у меня есть кнопка «режим директора», и она включается каждое утро без моего участия.

После офиса – кофе.

Бариста внизу узнаёт меня.

Молодой. С веснушками. Наверное, учится где-то рядом.

– Как обычно? – спрашивает он с лёгкой улыбкой.

Я киваю.

Не потому что хочу именно это, а потому что… так надо. Как обычно. Молоко без лактозы. Двойной эспрессо. Без сахара.

Потому что я не люблю сладкое.

Потому что отец говорил: сладкое – это слабость. А слабость – это то, что тебя может уничтожить.

Я сажусь у окна. Сквозь стекло вижу улицу – прохожих, зонты, силуэты спешащих. Мир движется, как сцена в кино.

И там же – моё отражение. Оно вмонтировано в стекло, как случайная ошибка кадра.

Я в пальто. Волосы собраны. Лицо – гладкое, почти идеальное.

Губы ровные. Взгляд прямой.

Но что-то не так.

Я снова не узнаю себя.

Это лицо будто не моё. Будто его собрали по инструкции, как аватар, как обложку для роли. И я уже не помню, как выглядела… настоящая я. Если она вообще была.

Флешбэк вспыхивает неожиданно. И я – не здесь.

Мне десять.

Отец держит меня за руку, ведёт сквозь мраморное лобби нового здания.

Я помню тот холодный блеск плитки, запах пыли после ремонта, эхо шагов. Помню, как его пальцы сжимали мою ладонь – крепко, почти властно. Он говорил по телефону, отдавал указания, даже не глядя на меня. Но когда мы вышли на смотровую площадку – он замолчал. Повернулся. Посмотрел мне в глаза.

– Видишь это? – Он обвёл рукой город. Высотки, башенные краны, огни, – Это всё – моё. И однажды станет твоим.

Я помню, как кивнула.

Без эмоций. Без восторга.

Словно знала это всегда.

– Но запомни, Ева. Наследовать – значит быть сильнее. Без слабостей. Без ошибок. Без права на слёзы. Ты должна быть железной. Понимаешь?

Я тогда молчала. Но внутри что-то щёлкнуло. Как будто что-то важное… замерло. И так и не пошло дальше.

Он положил руку мне на плечо. Улыбнулся. Строго. Одобрительно.

– Ты справишься. У тебя мой характер.

Он всегда так считал, не смотря на то, что я ему не родная дочь.

И в тот момент я поняла: назад дороги нет.

Я – часть этой конструкции. Не человек. Механизм, собранный им.

…Я моргнула.

Город снова за стеклом. Люди, спешащие по делам. Светофоры. Автобусы.

Бариста зовёт по имени.

– Ева? Ваш заказ.

Я обернулась, будто проснулась. Забрала свой кофе. Он горячий, но я не чувствую тепла. Сажусь обратно за столик у окна. Пытаюсь дышать. Ровно. Не показывать тревогу.

На улице – люди. Смеются. А я будто вся – внутри того дня, когда отец впервые сказал: «Ты должна быть железной».

Я прикасаюсь к виску – там опять ноет. Может от напряжения. Может – от воспоминаний, которым никто не дал выхода. Голос отца всё ещё звучит в голове. Чёткий. Без права на сомнение.

Я делаю глоток. Горечь кофе возвращает меня окончательно.

Смотрю на своё отражение в витрине.

Женщина в зеркале улыбается.

Чуть-чуть. Аккуратно.

Как учили.

Я допила кофе, оставив на крышке след помады, и поехала домой.

Вечер наступил, как всегда, незаметно. Пробки. Лифт. Шорох одежды. Сменить каблуки на мягкие тапочки. Снять с себя всё, что весит – кроме пустоты. На ужин – салат и тишина.

Ричард пришёл поздно, пахнущий ветром улиц и офисной суетой. Целовал меня, говорил, что соскучился, делился новостями: кто кого подвёл, какие сделки в процессе, на кого теперь можно опереться.

Я смотрела ему в лицо. И думала о том, как ловко научилась изображать интерес. Как иногда поддакиваю в нужных местах, чтобы он чувствовал себя нужным.

Это держит стабильность.

Он вдруг задержал на мне взгляд. Улыбнулся:

– Ты была сегодня особенно… собранной. Мне это нравится.

Я улыбнулась в ответ. Не слишком широко. Ровно настолько, чтобы стало «правильно».

– Я рада, – сказала я.

Он пошёл в душ. А я осталась сидеть на краю кровати.

Вокруг – тишина.

Из коридора пробивался мягкий, жёлтый свет, вырезая на стенах аккуратные тени. Комната выглядела красивой: приглушённые цвета, ровные линии, гладкая поверхность журнального стола. Словно мы жили в витрине. В идеальной декорации.

Я сидела, не двигаясь. Прислушивалась к себе. К тому, что под кожей. Где-то внутри – неуловимое напряжение, похожее на высокочастотный писк.

Оно не кричит. Оно просто есть. Как сигнал, который никто, кроме меня, не слышит.

Я закрыла глаза.

И подумала: а если я исчезну – кто первым это заметит?

Ночью я снова не спала. Слушала, как течёт время. Как в груди зреет что-то… непонятное. Неприветливое. Дикое. И оно не собирается исчезать.

Я лежала на спине, уставившись в потолок, будто надеясь найти там ответы.

Мысли снова вернулись к отцу.

Он всегда был человеком структуры. Даже дыхание у него – отмерено, сдержано. Всё по графику: еда, сон, встречи, анализы, спорт, поездки. Он считал, что хаос – враг прогресса. А чувства? Он называл их «помехами эффективности».

Моё детство – расплывчатое. Как старый видеоролик, смазанный временем. Помню только отдельные образы: чьи-то руки, холодная плитка, грязное окно. А потом – его голос. Он забрал меня, когда мне было четыре. Сказал, что спас меня. Что у меня будет новая жизнь.

Он часто повторял: «Ты теперь моя дочь. Я сделаю из тебя нечто великое».

Я старалась соответствовать. Быть умной, послушной, сильной. Иногда мне хочется верить, что он действительно любит меня. По-своему. Строго. Без тёплых слов, но с огромным контролем.

Я помню день, когда он впервые привёл меня в дом Ричарда.

Мне было десять. Тогда я ещё не знала, что он станет моим мужем. Тогда я носила светлое платье с длинными рукавами и радовалась новым куклам.

Ричард был на год старше. Он был спокоен, даже тогда – как будто знал, кто он и зачем здесь. Мы вместе рисовали мелом на камне, лепили из глины фигурки, строили секретные убежища под деревьями.

А взрослые уже подписывали бумаги.

Если вы думаете, что браки ради слияния империй остались в XIX веке – вы ошибаетесь. Это происходит и в современном мире. Только вместо королевств теперь холдинги, а вместо замков – офисные башни из стекла.

Ричард стал мне близким. Он никогда не причинял боли, не навязывался. Он был, как добрый сон, который не хочется терять. И всё же…

Люблю ли я его?

Наверное. По-своему. Я привыкла к нему. Мы вместе – больше половины моей жизни. Он хороший человек. Надёжный. Заботливый. Я знаю его запах, его дыхание, его молчание.

Но…

Я не знаю, что такое любовь. У меня никогда не было выбора, чтобы понять. Я просто шла по пути, вымощенному чужими ожиданиями.

***

Отец пригласил нас в дом.

Особняк на холме – символ всего, чего он добился.

Просторная гостиная в светлых тонах, запах дерева, смешанный с еле уловимыми нотами антикварного лака и сигарного табака.

На массивном столе – вино в декантере, тарелки с десертом, белоснежные салфетки, сложенные в треугольники. Ни одного лишнего предмета. Ни одного случайного цвета. Всё выверено до сантиметра, до оттенка, до намёка.

Отец сидел в кожаном кресле, спина прямая, руки сцеплены. Он не был жестоким – но был абсолютным. Его точность пугала. Его похвала – обжигала.

– Завтра встреча с инвесторами, – начал он, не глядя на меня. Голос был твёрдым, почти тёплым. – Ева, ты выступишь. Кратко, уверенно. Как умеешь.

Я кивнула. Привычное движение – как подпись, как пароль.

– Ты снова не в ресурсе? – спросил он после паузы.

Почти ласково. Но в этом «почти» была обида, как будто я предала его ожидания.

– Что ж, ты справишься, – сказал он и сделал глоток вина, будто ставил точку.

Молчание повисло в воздухе. Из соседней комнаты доносилась музыка – спокойный джаз, очень фоново, как всегда. Ничего не должно было отвлекать от главного – от демонстрации стабильности.

Ричард сидел рядом, уткнувшись в экран телефона. Он что-то просматривал, ставил лайки, отвечал на сообщения. Он не любил бывать здесь, но играл свою роль. Как и я.

Он положил руку на мою. Осторожно, точно по сценарию, как будто это был не жест, а пункт из семейного устава.

– Всё нормально. Ева справится, – произнёс он, наконец, всё так же, не отрывая взгляда от экрана.

Я не знала, кому он это говорил – отцу или себе. Или всем нам.

А потом – как всегда – пришла тишина.

Отец отошёл к бару. Наполнил бокал. Ричард принялся рассматривать старинную гравюру на стене – ту самую, что висела здесь с моего детства.

Мужчины разговаривали, обсуждали курс, партнёрские условия, налоговые льготы.

Я не слушала. Я слышала только тиканье старинных часов, стоящих в углу. Время шло. Всё было правильно.

И всё же внутри – как будто что-то тронулось.

Я вспомнила, как в детстве сидела на этом же диване, в этом же доме.

Как слушала, как отец говорил: «Если хочешь, чтобы тебя уважали – забудь, что ты женщина. Будь выше этого.»

Я пыталась быть выше. Я построила карьеру, стала его гордостью. Я не плакала. Я не спорила. Я была той, кем он хотел меня видеть. И вдруг… мне стало всё равно. Я поняла, что справлюсь с тем, что ждет от меня отец. Не потому что должна. А потому что у меня нет другого выхода.

Когда мы вернулись домой, в квартире было слишком тихо.

Обычно в это время играло радио, фоново – джаз или электропоп. Но сейчас – только лёгкое гудение холодильника и звук ключей, брошенных на консоль у входа.

Я сняла пальто, прошла вглубь, не включая свет.

Полумрак как будто защищал от чужих взглядов, даже если здесь не было никого, кроме нас.

Ричард прошёл на кухню, налил себе воды. Я слышала, как стекло коснулось гранита, как глоток заставил его тихо вздохнуть.

Он смотрел в окно – город был тусклым, размытым, далёким.

– У меня встреча, – сказал он, не оборачиваясь.

– Сейчас? – я спросила автоматически.

– Да. Надо кое-что обсудить с адвокатом. По проекту.

– А, понятно.

Он повернулся. Глаза – спокойные, усталые. Чуть напряжённая челюсть, легкий запах одеколона и вина. Он подошёл, поцеловал меня в висок. Быстро. Как что-то формальное.

– Не жди. Вернусь поздно.

Я кивнула. Даже не спросила, с кем встреча.

Он ушёл.

Щелчок замка.

Потом – тишина.

Я осталась одна.

Стояла посреди гостиной. Свет из окна бросал блики на пол.

На журнальном столике – книга, которую я давно не открывала. Под ней – старая открытка. Мы когда-то дарили друг другу такие в дни рождения. На ней был рисунок двух лис – одна спит, другая охраняет. Внизу он когда-то написал: «Ты – моя защита, даже если сама не знаешь об этом».

Сейчас мне было… никак. Я не чувствовала ни ревности, ни боли.

Да, я подумала, что у него, возможно, кто-то есть. Это было бы логично – в его жизни всё рационально. Даже измена должна быть с умным лицом, без драмы.

Я представила, как он целует кого-то ещё. И внутри – безразличие. Не потому, что я выше этого. А потому что я сама уже давно ушла. Просто тело осталось.

Я села на диван, сняла туфли.

Потом пошла в ванную, раздеваясь медленно, будто сбрасывая не одежду, а маску.

Свет здесь был яркий, отражался от плитки, от стеклянной двери душевой, от дорогой керамической ванны. Всё – красиво. Как всегда.

Я повернула кран в душевой, не раздеваясь сразу – просто смотрела, как по стенке стекал поток воды. Пар начал окутывать пространство, и казалось, будто время замирает. Я тянула момент. Возможно, надеялась, что тело само скажет: хватит. Остановись.

Одежда мягко соскользнула на пол, и я шагнула под струи. Вода обняла меня, горячая, терпеливая. Она всегда знала, как заставить замолчать.

Я оперлась лбом о холодную плитку. Тело дрожало – не от холода, от внутреннего грохота, который я носила в себе уже слишком долго.

И вдруг – вспышка.

Лицо. Мужчина. Но я его не знаю. Чёрные ресницы, родинка у скулы, и взгляд, от которого внутри всё замерло. Он ничего не говорил. Но я чувствовала это по-настоящему. Чувство, тёплое, как лето в разгаре – любовь. Момент, в котором нет ни прошлого, ни будущего. Только он.

И тут же – боль. В висках застучало. Дыхание сбилось, как будто меня толкнули в грудь изнутри. Пальцы онемели. Сердце начало биться в бешеном ритме – так сильно, что казалось, оно сейчас прорвёт рёбра. В глазах – тьма, как занавес после финального акта.

Я потеряла равновесие. Скользнула по мокрой плитке. Всё исчезло. Всё оборвалось.

Я очнулась в тишине. Тело лежало на холодном кафеле, вода всё ещё текла. Сквозь запотевшую стеклянную дверь я видела, как капли медленно, почти грациозно, стекали вниз. Они были прекрасны – идеально прозрачные, как слёзы, не знающие причины.

Пальцы шевельнулись. Ладони дрожали. Я не сразу поняла, где нахожусь. Мир казался расплывчатым. Вкус металла во рту. И странное чувство – нет страха, нет – стыда. Как будто я позволила себе слабость, за которую нет прощения.

Первая мысль: «Проверь лицо».

Я с трудом приподнялась, нащупала край раковины, подползла. Встала на колени, вытирая запотевшее зеркало дрожащей рукой.

Смотрела на отражение.

Никаких шрамов. Никаких ран. Только легкое покраснение на щеке и глаза – слишком блестящие, как будто внутри них горит что-то, что вот-вот вырвется наружу.

«Мне нельзя быть не идеальной», – шептала я, будто молитву.

Эта мысль всплыла сама.

Автоматическая, чужая.

Как приказ, прошитый под кожей.

И в тот момент я поняла,

что даже бессознательная часть меня

боится быть разоблачённой.

Но лицо мужчины не исчезало. Оно пульсировало внутри, как память, к которой я не давала доступа. И это чувство… Оно было сильнее всех моих лекарств.

Я села на край ванны, всё ещё чувствуя, как сердце будто отбивает тревожный сигнал в груди. Вода в душе уже не лилась, но звук её падения всё ещё звенел в голове.

Я потянулась к полотенцу – медленно, по инерции. Движения казались чужими, будто управляла не я, а кто-то изнутри. Завернулась, встала и пошла в спальню.

Комната встретила меня полумраком.

Я включила ночник. Тёплый свет разлился по углам. Привычный порядок – всё стояло на местах: кресло, книги, флакон духов. Всё идеально, как и должно быть.

Кроме меня.

Я села перед зеркалом.

Руки дрожали, но я знала, что должна проверить. Кожа, волосы, глаза – всё должно быть в норме. Мне нельзя быть растрёпанной. Нельзя быть слабой. Я аккуратно расчёсывала волосы, придавая себе форму. Как будто этим я могла удержать контроль.

И вдруг – снова оно.

Ощущение. Как на секунду сердце замерло…

Тень его улыбки. Ресницы. Его дыхание.

И – тепло.

Не от горячей воды.

Не от лампы.

А изнутри. Как будто кто-то обнял меня – и я почувствовала себя настоящей.

Я замерла, держа расчёску в руке.

Это был не страх.

Это была тоска. Глубокая, безымянная. Не по кому-то конкретному, а по себе. Той, которая помнила. Которая знала, что значит любить. Не «всё правильно», не «по графику». А до дрожи. До бессилия.

Я встала и пошла к шкафу. Слишком быстро, будто это было не решением, а импульсом. Открыла нижнюю полку. Потом ещё одну. Проверила за ящиком. Ничего.

Я не знала, чего именно ищу.

Но тело будто знало.

На секунду я присела, закрыв глаза. Пальцы упёрлись в ковёр. И вдруг – снова: картинка. Его рука в моей. Он что-то говорит мне – я не слышу, но чувствую, что это важно.

Я резко открыла глаза. Слезы подступили к горлу, но я проглотила их.

– Хватит, – прошептала. – Хватит об этом думать. Это бред.

***

Утром я проснулась от тишины. Холодной. Протяжной. Такой, в которой нет даже звука дыхания другого человека.

Ричарда не было.

Пустая подушка рядом хранила только слабый вчерашний отпечаток – как будто он и не лежал здесь вовсе.

Экран телефона загорелся от лёгкого касания.

«Прости. Пришлось остаться в офисе. Завал.»

Я посмотрела на это сообщение, как на белую стену.

Ни раздражения, ни тревоги. Только мысль – отстранённая, как чужая:

Пусть бы у него кто-то был.

Я бы даже почувствовала облегчение.

Пусть бы он влюбился. Потерял голову. Сбежал в ночь. Лишь бы мне не приходилось быть для него тем, чем я больше быть не могу – удобной, красивой, правильной.

Я встала. Пошла на кухню, чтобы взять стакан воды с лимоном. Дальше прошла в ванную. Свет включился с лёгким щелчком. Зеркало отразило лицо.

Я замерла.

На скуле – тень. Маленький синяк, неяркий, но заметный.

Форма почти круглая.

Смутное напоминание о падении в душе.

Я прикоснулась к нему – кожа отозвалась глухой болью.

– Прекрасно, – выдохнула я. – Просто идеально.

Я открыла ящик, достала тональный крем.

Движения были точными, почти профессиональными.

Пальцы скользили по коже, выравнивая цвет. Линия за линией, как будто я рисовала новую версию себя.

Но пятно не уходило. Оно будто дышало под слоем маскировки.

Как внутренняя ошибка, ставшая видимой.

– Блять… – прошептала я сквозь зубы, и голос дрогнул.

Внутри всё взбухло, как от жара.

Гнев, стыд, беспомощность – перемешались.

Это был не просто синяк. Это было доказательство. Того, что я – не безупречна. Что контроль дал сбой. Что внутри всё давно треснуло.

– Сука… – сказала громче. Не кому-то. Пространству. Себе.

Руки дрожали. Я снова провела кистью по коже, сжимая челюсть.

– Исчезни. Исчезни же, чёрт тебя побери.

Пятно будто насмехалось.

И я не выдержала.

Резко повернулась, схватила стакан с водой и лимоном.

И – с резким выдохом – со всей силы швырнула в стену.

Стекло взорвалось в звонком, хрустальном крике.

Осколки осыпались, вода растеклась.

Жёлтая долька лимона отпрыгнула и остановилась у плинтуса – как нелепое, невинное напоминание о бытовом утре.

Я стояла, застыв, с колотящимся сердцем.

В горле стоял ком. Грудь поднималась рывками.

И вдруг – укол стыда.

Я выругалась. Грубо. Громко.

Я, воспитанная, всегда идеальная – сорвалась. Хотя никто не слышал… это почему-то делало только хуже.

Я опустила глаза, словно кто-то наблюдал.

Как будто зеркало тоже это увидело. И осудило.

Сделала глубокий вдох. Затем ещё один.

Когда дыхание стало ровнее, я пошла за тряпкой. Убирать следы.

Как всегда.

Наклонилась, убрала воду, собрала осколки.

Каждое движение – как извинение перед пространством. Перед собой. Но внутри, под маской, под кремом, под всем этим утренним театром – я больше не была прежней.

И в этом была странная сила.

Я вернулась в спальню.

Полумрак. Занавеси чуть дрожали от кондиционера.

Внутри всё снова притихло – как будто вспышки и не было.

На вешалке висели платья – ровно три.

Я всегда оставляю только те, которые не заставят сомневаться.

Сегодня – встреча с инвесторами. Это значит: безупречность. Уверенность. Чёткие линии.

Я выбрала чёрное, с прямыми плечами и узкой талией. В нём я выглядела старше. Жёстче. В нём легче молчать, когда задают вопросы, которых не хочется слышать.

Под платьем – телесное бельё, почти невидимое.

На запястье – тонкие часы, без цифр.

Укладка – гладкие волны, как у актрис 50-х.

Каждый локон – под контролем, как и всё остальное.

Я села к зеркалу.

Провела кистью по скулам – скульптурирующий контур, чтобы стереть отечность. Консилер на синяк. Вроде помогает.

Чуть позже – губы. Красные. Глубокий бархат – цвет уверенности, которую мне нужно было сыграть.

Когда лицо было готово, я посмотрела на себя. Не слишком долго – чтобы не начать задавать вопросов.

Взгляд – прямой. Спина – ровная.

«Ты можешь».

«Ты должна».

Я включила диктофон. Мой голос заполнил комнату:

– Доброе утро. Благодарю за встречу. Сегодня я представляю краткий отчёт по основным показателям нашего проекта…

Чётко. Уверенно. Сильнее, чем чувствую.

Я повторила текст трижды. От начала и до конца.

Где поставить акцент. Где – паузу. Где позволить себе лёгкую улыбку.

Последний взгляд в зеркало.

Тон поправлен. Синяк – почти исчез.

И даже если бы остался – никто бы не посмел его заметить.

Потому что я – Винтерс.

И у Винтерс всё под контролем.