Александр Чернов
Специальный репортаж

ГЛАВА 1

1

Двадцать пятого марта, ближе к вечеру, я лежал на диване, что стоит на лоджии нашей квартиры, и читал «Крестного отца» Марио Пьюзо. Мать в который уже раз крикнула из кухни:

– Дима, если ты сейчас же не пойдешь в магазин – останемся без хлеба!

Я с сожалением отложил увлекательную книгу и выглянул в окно.

Второй год подряд в нашем городе капризный март по нескольку раз в день уступал свое место осени, зиме и лету. Но все эти уступки заканчивались проливным дождем, от нескончаемости которого становилось страшно при мысли, что где-то в горах прорвет плотину и на наш город обрушится водяной вал… Но вот уже второй день как установилась ясная, по-летнему солнечная погода, и народ сновал по улицам разодетый в плащи, куртки, костюмы, самые же нетерпеливые пижонили в свитерах. Я не относился к последней категории молодых людей, поэтому поверх рубашки надел осеннюю куртку, вышел в подъезд и спустился по лестнице.

До магазина – рукой подать, каких-то двести метров, даже сигаретой не успеешь насладиться. Я закурил «Парламент», обошел соседний дом, пересек дорогу и бросил в урну сгоревшую лишь на одну треть сигарету. Хлеб в булочной достался свежей выпечки, хрустящий, обжигающий пальцы.

Возвращаясь той же дорогой, я заметил впереди Казанцеву Лену – свою соседку по подъезду. Она шла под ручку с незнакомой девушкой, затем обе скрылись в нашем подъезде. Я прибавил шагу и нагнал молодых женщин в тот момент, когда они уже миновали площадку второго этажа, где жил я, и поднимались выше.

Обе высокие, почти одного со мной роста. На Лене черный кожаный плащ, который она совсем недавно привезла из поездки за границу, ее попутчица одета в не менее эффектный плащ, но красный.

Лена – женщина гордая, никогда не оглянется, даже если заметит вас, никогда не заговорит первой.

Положив на перила руку, я замедлил движение, будто и не бежал, и запрокинул голову.

– Привет! – улыбнулся я.

Лена, у которой было лицо восточной красавицы, улыбнулась в ответ:

– Здравствуй!

Я перемахнул оставшиеся ступеньки и остановился напротив женщин.

Лена повернулась ко мне, все так же лучезарно улыбаясь:

– Давно тебя не видела, Дима… Как поживаешь?

– Отлично! А ты?

Повернулась и спутница Казанцевой – вот тут-то я и обомлел. Как это ни банально, но это была Она: та единственная и неповторимая, которую я давно мечтал встретить. При тонкой талии – двумя пальцами переломить можно – великолепная грудь, которой, я уверен, не требуются дополнительные приспособления для поддержки; волшебный профиль принцессы из какой-нибудь мультяшки; устрашающе огромный разрез синих глаз, а самое главное – метровой длины пышные волосы цвета восходящего солнца. На фоне девчонки Лена выглядела бледным размытым пятном, хотя кого-кого, а уж Казанцеву крокодилом никак не назовешь. Ноги девушки я толком не рассмотрел, постеснялся взглянуть пристальней вверх, где под распахнутым плащом соблазнительно поблескивали колготки, но, думаю, нижняя половина ее тела должна была соответствовать верхней.

Сердце мячиком запрыгало в груди, норовя вырваться и заскакать вокруг пленившей меня незнакомки. Я молчал. Молчал, как обыкновенный смертный, взгляду которого неожиданно предстало божество. Очевидно, вид у меня был не вполне нормальный: девушка, прекрасно сознающая свою красоту и то впечатление, которое она произвела на меня, снисходительно улыбнулась, а Лена расхохоталась, обнажив словно только что отполированные зубы.

– Как?! – спросила она, склонив голову набок. – Хороша подружка?

Я опустил глаза и постучал носком туфли о ступеньку лестницы.

– Очень…

– Ну что ж, – сказала Казанцева, подумав. – Заходи через полчасика, составишь нам компанию.

Я сказал, что приду непременно.

Девушки упорхнули. Под длинным плащом незнакомки я успел заметить мелькнувшую идеальной формы маленькую стопу, обутую в красную туфельку.

Облачко счастья приподняло меня и внесло в квартиру.

– Маман! – заорал я с порога. – Где мой новый свитер?

Мать начинала гладить белье и от неожиданности чуть не выронила утюг.

– Зачем он тебе? – оборотила она к дверям лицо добропорядочной пенсионерки, первый год состоящей на заслуженном отдыхе.

– В гости иду.

Мать поморщилась:

– Опять к этой фифочке с пятого этажа?

Я давно уже считал себя состоявшейся личностью и потому любое посягательство на свою свободу со стороны родителей воспринимал в штыки.

– А если и к ней, что из этого? – спросил я тоном единственного, да и то неблагополучного ребенка.

Мать вскипела, выпустив из-под утюга облачко пара:

– Совести у тебя нет, встречаешься с женщиной, которая в два раза старше тебя.

В ответ я фыркнул:

– Ну, мать, это уж ты загнула! Всего лишь пять лет разницы. – Я отнес на кухню хлеб и возвратился в комнату, обставленную в соответствии с достатком рядовой семьи. – И чем она тебе не угодила? Лена – заместитель директора научно-исследовательского института… и вообще: умная, интеллигентная и вполне порядочная женщина.

– Стерва она порядочная, – мать на секунду перестала гладить. – Помяни мое слово, эта Цирцея женит тебя на себе.

Я рассмеялся:

– Никогда! Лена – типаж женщины, неспособной размениваться на стирку рубашек, носков, а уж тем более пеленок. У нее цельная натура человека, который стремится к верху благополучия и считает главным в своей жизни прочное место и всеобщее поклонение. – Я притворно вздохнул: – Нет, не быть мне мужем новоявленной Цирцеи. Так где мой новый свитер?

Мать махнула на меня рукой, как на обреченного.

– В твоей комнате в шкафу на антресолях.

Я зашел в ванную, вымылся до блеска, тщательно выбрился, потом в коридоре перед зеркалом стал сушить феном волосы.

Я вообще-то парень ничего себе, не урод. Женщины, правда, на улице не оглядываются. Но при встрече и не отворачиваются. Глаза карие, нос с горбинкой, подбородок твердый, драчливый. Фигура тоже нормальная. Конечно, до Аполлона далековато – но качаюсь помаленьку.

Мать все еще ворчала:

– Подстригся бы. Перед людьми стыдно. Ты же не артист.

– Тем не менее творческая личность, – парировал я. – Художники, писатели, ученые и прочие неординарные члены нашего общества – все носят длинные волосы.

– Ну не все, положим. – Догладив белую сорочку, мать повесила ее на спинку стула. Я тут же подхватил рубашку и надел.

– Маман, не будем мелочиться, – сказал я, продолжая прерванный разговор, и с трудом пропихнул в петлю пуговицу манжета. – Выдающиеся личности всегда отличались эксцентричностью.

– Но ты-то, – зудела мать, – мало чем проявил себя в интеллектуальном плане, однако пользуешься привилегией людей неординарных.

Занятый собой, я вяло отвечал:

– Ничего, я еще молод, успею стать знаменитостью.

«Впрочем, мать права, – подумал я, расчесывая густые черные волосы, кольцами спадавшие на плечи. – Надо подстричься. На службе затюкали – подстригись да постригись, говорят, похож на пуделя с этикетки собачьих консервов. К тому же, начиная с завтрашнего дня, придется поработать на новом месте, с новыми людьми встречаться. Несолидно как-то… Доверия не будет. Да и признаться, надоело мне возиться с прической: когда становится жарко или когда собираюсь принять душ, приходится стягивать сзади волосы резинкой.

– Ладно, – сказал я, заканчивая перепалку с матерью. – Уговорила. Завтра же подстригусь!

Я прошел в свою комнату, извлек из шифоньера целлофановый пакет, вытряхнул мохнатый серый свитер с разноцветными полосками на груди и рукавах и взглянул на часы. Десять минут восьмого. Прошло достаточно времени, чтобы соблюсти приличия: не показаться назойливым. Я надел брюки, влез в свитер, придирчиво оглядел себя в зеркало – и остался доволен комплексной подготовкой к выходу в свет. Прихватив из второго тома Вальтера Скотта – своей заначки – несколько купюр различного достоинства, вышел из дому.

Еще одна пробежка по магазинам – и в руках у меня бутылка сладкого шампанского и коробка конфет.

Душа пела «Сердце красавицы»; я поправил воротничок рубашки, одернул свитер – так сказать, последний штрих – и очень медленно, дабы не предстать перед дамами потным и запыхавшимся, стал подниматься на верхний этаж.

Казанцева Елена Сергеевна, одинокая двадцативосьмилетняя особа, переехала в наш старый дом сравнительно недавно, полтора года тому назад. Познакомился я с ней десять месяцев спустя, совершенно случайно. Лена купила стиральную машину и стояла с ней у подъезда, не зная, что предпринять. Тут подвернулся я, и Лена попросила отнести покупку к ней домой. Взвалив машинку на плечи и не подавая виду, что она сделана словно из свинца, я довольно бодро попер ее на пятый этаж. В уютной квартирке Лены распаковал агрегат и установил его в указанное место, за что меня угостили кофе и приготовленными на скорую руку сандвичами. С тех пор Лена дружбу со мной не теряла, звала, когда требовалось забить гвоздь, починить розетку, утюг, да и мало ли для каких нужд может пригодиться в хозяйстве мужчина. Но однажды, занятый очередной безделицей, я задержался дольше обычного, мы немножко выпили, – и я остался ночевать. Потом я не раз исполнял свое истинно мужское предназначение, чем и вызывал недовольство родителей, которые обо всем догадывались, но пока помалкивали. Лена не принимала меня всерьез, ей нужна была птица более высокого полета. Она говорила, что делит со мной ложе только в силу физиологической необходимости. Конечно, такое потребительское отношение задевало мою мужскую честь, но тешило тщеславие: обладать такой женщиной, как Лена, – мечта любого мужчины.

Двери открыла Казанцева.

Лена – женщина красивая, с изюминкой. Есть в ее облике нечто экзотическое. Овал лица слегка удлиненный, красивые глаза, нос прямой, губы строгие. Все линии лица четкие, будто очерчены остро заточенным карандашом художника. Сама стройная, гибкая, легкая. Сегодня особенно хороша прическа. Шикарные каштановые волосы зачесаны назад и слегка покрыты спереди лаком, отчего кажется, что в лицо ей дует сильный ветер.

Я вошел в коридор, пряча за спину бутылку шампанского и коробку конфет.

– Какой нарядный, – протянула Лена, привлекла к себе и, обдавая дурманящим запахом дорогих духов, прошелестела в ухо: – Маленький негодник! Совсем забыл дорогу ко мне. – Казанцева чмокнула меня в щеку и тут же вытерла следы губной помады.

Необычайно радушный прием озадачил меня, я принужденно улыбнулся:

– Я звонил тебе пару раз, но никто не отвечал.

Лена положила руки мне на плечи. От прикосновения ее тугой груди у меня сбилось дыхание.

– Вполне возможно, – проворковала она. – Ты же знаешь, как сильно я устаю от работы, и часто вечерами отключаю телефон, чтобы знакомые не донимали звонками. Однако для тебя дверь всегда открыта. Но гадкому мальчишке лень подняться, ведь живет далеко, аж через три этажа… Чего это там у тебя? – Лена нащупала в моих руках гостинцы и заглянула через плечо. – Ого! Как раз то, чего нам не хватает. – Казанцева не без грации отчалила от меня. – Отнеси пока все это в комнату, познакомься с девушкой и развлеки ее. Только не очень увлекайся, – добавила она, посмеиваясь. – А я тем временем звякну приятелю.

Лена подхватила с полочки мобильный телефон и, шурша красным платьем, точно дорогой новогодний подарок, запакованный в хрустящую обертку, удалилась на кухню.

Я посмотрел в зеркало, тщательно стер остатки поцелуя и вошел в комнату, служившую Казанцевой одновременно кабинетом, спальней и гостиной.

Девушка сидела в углу дивана, заложив ногу на ногу, и смотрела по телевидению кинокомедию. Я не ошибся: ноги у нее действительно оказались потрясающими – длинные, ровные, с округлыми коленками.

В шестнадцать лет я подцепил странную болезнь. При виде пары женских ног совершенной формы, да еще в мини-платье, да еще волнующе обтянутых колготками, у меня от груди до колен прокатывает горячий вал и сладострастно замирает где-то ниже пояса. Причем с каждым годом болезнь прогрессирует все больше и больше, и мое здоровье начинает вызывать у меня опасение.

…На девушке было черное вечернее платье с красочно вышитыми цветами, которые шли через грудь, от бедра к плечу. Водопад волос струился по правой руке и падал на диван… При разглядывании фотографий полуголых девиц – грешен, случается и такое – всегда какая-нибудь деталь одежды вызывает эротическое чувство. Кажется, называется это «секс эпил» – умение раздеть женщину. У девушки передо мной такой деталью являлся ремешок, туго охватывающий хрупкую шею. Вроде бы мелочь, но как будит воображение!

Девчонка оторвала от телевизора рассеянный взгляд и, сделав вид, будто только что заметила мое присутствие в комнате, одернула слишком короткое платье, но в жесте было больше желания привлечь внимание к ногам, нежели спрятать их.

Я сразу решил заменить пустое «вы» сердечным «ты»…

– Ты кто? – спросил я, ставя поднадоевшие мне бутылку шампанского и коробку конфет на письменный стол.

Девчонку мой вопрос шокировал.

– Приятная манера общения, – сказала она с легкой иронией. – А ты чей звереныш будешь?

«Бог ты мой!» – я был неприятно поражен. Голос у нее оказался неожиданно низким. Просто не верилось в то, что такие грубые звуки могло исторгнуть столь милое и обаятельное существо.

– Сын здешних господ Евдокимовых, сударыня, – прижал я подбородок к груди. – Действительный статс-журналист местной газеты-с – Евдокимов Дмитрий Александрович.

По лицу девчонки промелькнула улыбка. Подражая мне, она манерно сказала:

– Татьяна Николаева, мой господин, – первая студентка института иностранных языков.

– Никогда бы не поверил… – я откинул фалды несуществующего фрака и присел рядом с ней, тотчас погружаясь в сложный запах косметики, духов и чего-то еще, свойственного только молодым свежим женщинам.

– Во что бы не поверил? – выгнула она безукоризненно ухоженные брови.

– В то, что ты Татьяна.

– Почему же?

Я уж не стал щеголять именем Татьяны Лариной, которую всегда считал темно-русой, но тем не менее напыщенно ответил:

– Большинство моих знакомых Тань – смуглые шатенки, но отныне буду считать, что называться именем Татьяна – прерогатива девушек исключительно светло-золотистых.

Она приоткрыла в улыбке алый рот и посмотрела загадочно – я понял, что могу рассчитывать на некоторый успех.

– На каком курсе учишься? – сделал я скользящее движение на диване в сторону девушки.

Она не отодвинулась.

– На третьем.

Лет двадцать, прикинул я. Моложе Лены на восемь лет.

– И кем же ты будешь работать после окончания института?

– О-о!.. Люди со знанием английского языка везде нужны, – красивыми пальчиками Таня поправила тугой ремешок на шее. – Но меня обещают взять в «Интурист» гидом.

Мне тоже захотелось потрогать ее ошейник.

– Замечательная профессия.

– Твоя ничем не хуже, – Таня кокетливо склонила голову набок, и мне, как верному псу, захотелось лизнуть ей руку.

– Согласен, – кивнул я. – Мне нравится. Правда, работаю я в редакции первый год, но уже успел полюбить профессию журналиста. – Я улыбнулся, и если бы у меня был хвост, то я бы непременно им завилял.

– А платят много? – на сей раз Таня спросила серьезно.

«Замуж, что ли, за меня собралась?» – подивился я про себя и ответил уклончиво:

– На жизнь хватает. – Низменная тема меня совсем не вдохновляла. Я завел разговор о другом: – Лена никогда не говорила, что у нее такая обворожительная подруга.

Таня покрутила головой.

– А мы и не подруги вовсе, просто знакомые. Последний раз я видела Лену года два назад, а сегодня случайно встретились, и она затащила меня к себе, поболтать. Если честно, – Таня наморщила хорошенький носик, ее необычный голос зазвучал тише, – она мне не нравится. Терпеть не могу женщин, которые считают, будто все им должны. Лена красива, я не спорю, но пусть мужчины перед ней заискивают, я-то при чем…

Таня не договорила. В комнату, покачивая бедрами, вплыла сияющая Лена. В руках – поднос, уставленный тарелками.

– Ну-ка, Димочка, оторвись на секунду от прекрасной амазонки и поработай на пользу общества, – сказала она весело.

Повинуясь взгляду Лены, я вскочил. Из дальнего угла комнаты перенес к дивану журнальный столик, оттуда же перетащил кресло.

– Фужеры, чашки и блюдца – в серванте, – Лена поставила на столик тарелки со сладостями. – Командуй, а я чай заварю.

Пока я на правах старого знакомого носился с фужерами, чашками, блюдцами и все бросал на Таню исподтишка восхищенные взгляды, Лена принесла торт «Луна» собственного производства и большой пузатый чайник. Я сел на облюбованное уже мной место рядышком с Таней, Казанцева – напротив, в кресле.

– Торт должен быть вкусным, – сказала Лена, разрезая свое изделие. – Сегодня все утро пекла. Ешьте, ребятки. – Казанцева проворно положила в две пустые тарелки по куску торта и подала нам с Таней. – При нынешних ценах скоро и этот десерт станет для нас недоступным лакомством.

– Не прибедняйся. – Я взял из хрустальной вазочки печенье и надкусил. – Голодать ни ты, ни Таня не будете. С вашей внешностью всегда можно заработать деньги.

Нож у Лены в руках застрял в торте.

– Так! – сказала она с преувеличенным удивлением и подняла голову. – Это что же, ты советуешь нам с Таней идти на панель?

Я поперхнулся крошкой печенья и стушевался.

– Я вовсе не это имел в виду. Есть много других способов делать деньги на внешней привлекательности. Например, стать фотомоделью…

– А-а! – Лена сделала вид, будто догадалась о чем-то, и посмотрела на Таню. – Поняла!.. Это он в такой форме пытается сделать нам комплимент… Нет, Дима. – Казанцева снова взялась за торт. – Для меня эти понятия однозначны – торговля своим телом. Это не для меня. Но и существование от получки до получки – тоже удел людей непрактичных. Я мечтаю урвать от жизни сразу большой куш. Открывай-ка шампанское.

Злясь на Лену за то, что она выставила меня полным дураком перед незнакомой девушкой и вообще была сейчас здесь лишней, я взял бутылку и начал вертеть на пробке проволоку. Она никак не отворачивалась.

– Ну и вышла бы замуж за миллионера, – сказал я, скрывая раздражение. – Вон их нынче сколько развелось.

– И это не мое, – Лена закончила раскладывать торт и один за другим посмотрела на свет фужеры. Все они были чистые. – Я привыкла ни от кого не зависеть, всего в жизни добиваюсь сама. К тому же потеря свободы для меня равносильна потере девственности, и в том и в другом случае утрачиваешь ореол неприступности и уважение сильной половины человечества. – Казанцева широко улыбнулась мне. – Любимый мужчина начинает просто попирать тебя… Вы уже познакомились? – спросила она девушку, которая, закинув ногу на ногу, с вежливым вниманием слушала наш диалог.

Накручивая на палец локон, Таня с улыбкой ответила:

– Познакомились. Дима успел экстравагантно представиться.

– Ну, и как он тебе? – в голосе Казанцевой появилась некоторая фамильярность, она говорила так, будто меня не было в комнате.

– Произвел впечатление, – в тон ей ответила Таня.

– Я тоже от него без ума, – продолжала подтрунивать Казанцева. – Классный мальчик. И журналист талантливый, а какие статьи пишет – закачаешься. Правда, из его опусов еще ничего не напечатали.

Мне было обидно, что Лена пригласила меня в качестве объекта для насмешек, на языке вертелась колкая реплика, но бедро Тани приятно согревало мое бедро, и я мстительно молчал. Наконец я «взорвал» бутылку шампанского и стал разливать «кипящий» напиток в фужеры.

– Напрасно смеешься, – сказал я с наигранной веселостью. – Между прочим, завтра у меня первое самостоятельное задание редакции.

– Да ну! – озорно повела своими диковинными глазами Лена. – И какое, если не секрет?

С тайной гордостью я заявил:

– Буду писать очерк о работе городского Управления внутренних дел.

– Ого! Вот это уже серьезно. – Лена все еще говорила так, будто я полный идиот. Казанцева подняла фужер с шампанским: – Предлагаю выпить за начало блестящей карьеры!

Раздался звон фужеров, мы выпили. На этом дифирамбы в мою честь иссякли, и женщины заговорили на волнующие только их темы:

– Ах, какое у тебя платье!

– А ты знаешь сколько стоит?!

– Что ты?!

– Это еще что! Я недавно такие трусики отхватила. В институте все подруги ахнут!

И дальше в том же духе. Казалось, Таня не обращает на меня никакого внимания, но когда она перекидывала водопад волос со спины на грудь и я случайно поймал ее шальной взгляд, мне стало ясно: все ее движения, жесты, мимика, особые нотки в голосе – все, что она делала, это для меня. Я задохнулся – никогда и никого раньше я так не обожал.

Открыто Лена не подавала виду, что мы близки, и мне это было не нужно, однако я часто ловил на себе ее интригующие взгляды, в которых иногда проскальзывало недовольство, но не придавал этому значения, ибо, как мне казалось, был в центре внимания, а если выражаться куртуазно, то в благоухающем обществе двух прекрасных дам, блаженствовал, как султан в гареме. Я откинулся на спинку дивана – и ахнул… Сзади на Тане платья не было… Огромный вырез открывал спину и заканчивался ниже талии. Оттуда выглядывал краешек трусиков. Спина матово отсвечивала и, словно новый саквояж из дорогой кожи, манила провести по ней рукой, испытать на прочность. Соблазн оказался велик. Сохраняя серьезную мину, я медленно провел пальцем по выступающим бугоркам позвоночника – от черного ошейника и до самого низу. Качество кожи я нашел отменным и, зажав руки между коленями, приготовился ждать результата опыта. Тело Тани напряглось. «Врежет или нет?» – подумал я. Произошло неожиданное. Таня словно невзначай повернула голову и посмотрела на меня пристальным взглядом. Глаза пьяные и грешные-грешные. В них я прочел то, что отвечало моим желаниям и льстило мне как мужчине. Казанцева не заметила молчаливого единения душ, она говорила:

– …обожаю праздники, застолья и шумные компании. – Лена вонзила зубы в кусок торта. – Сегодня друзья обрекли меня на одиночество – так уж случилось, но я очень рада, что встретила вас и затащила к себе. – Казанцева облизала большой и указательный пальцы, перепачканные кремом, и с аппетитом причмокнула: – Вы замечательные ребятки!

После славословия в адрес гостей последовала гостеприимная хозяйская улыбка, на которую Таня ответила взаимной и призналась:

– Я тоже не выношу одиночества. На днях моя мама уехала отдыхать в санаторий, и сейчас я просто вынуждена жить одна, так я себе места не нахожу от скуки и внутренней неустроенности.

– А я никогда не ладила со своими родителями, – чуть печально призналась Лена. – Они живут в провинции и с детства хотели воспитать меня сельской клушкой. Я сбежала от них сразу после окончания восьмого класса, поступила в техникум, потом в институт. Всю жизнь мыкалась по общагам… – Лена не договорила, передумала. – Да, трудное было время.

«Вечер недоговоренных откровений!» Из всего разговора я твердо усвоил, что Таня живет сейчас одна, она тоскует, и мечтал, мечтал только о том, как бы поскорее отделаться от Лены и остаться с девушкой наедине.

– Может, покурим? – предложила Лена. – После шампанского страсть как хочется.

Моя соседка по дивану рассмеялась каким-то электронным смехом:

– С удовольствием! Сама хочу курить до умопомрачения – жду, когда кто-нибудь предложит.

– Дима! Давай сигареты, – приказала Лена и встала. – Я пепельницу принесу.

Я достал свой «Парламент», Таня покосилась на мои руки и громко сказала маячившей в коридоре спине Казанцевой:

– Там у меня в сумочке пачка «Мальборо», прихвати, пожалуйста!

Небольшая черная сумочка болталась на вешалке. Лена замешкалась, доставая сигареты, а я быстро схватил Танину ладонь и сжал в руках. Ладошка оказалась мягкой и нежной. Неожиданно Лена повернулась. От ее внимания не укрылось, как Таня высвободила ладонь и положила руку на спинку дивана. Какое-то мгновение вид у Казанцевой был такой, словно она увидела не невинное пожатие рук, а застукала нас, по крайней мере, в одной из поз «Кама сутры». Однако секунду спустя лицо Лены приобрело обычное выражение. Зажав сигареты в одной руке, а пепельницу в другой, она походкой королевы подошла к нам и поставила курительные принадлежности на столик.

– Ужасная погода… на сердце давит, – пожаловалась Казанцева и направилась к двери на балкончик. – Я открою, с вашего позволения. – Щелкнул шпингалет, ветер всколыхнул занавеску. Лена прикрыла дверь и, чтобы та не распахивалась, придвинула стул, оставив для доступа воздуха щелку. В комнате сразу посвежело. – Вот теперь можно покурить. – Казанцева снова села в кресло. – Поухаживай-ка, Дима, за дамами, – сказала она с неестественным оживлением и подала мне пачку «Мальборо». – И налей шампанского!

Я выбил две сигареты, предложил женщинам, сам взял в угол рта «Парламент», потом достал зажигалку и крутанул колесико.

Я не люблю женщин, которые курят, и с неодобрением отношусь к Лене, когда в ее руках сигарета. Но как курила Таня, мне нравилось. Это было целое представление, точнее, как бы презентация новой марки фирменных сигарет. Потрясающее зрелище.

По телику начался фильм-триллер о семействе каннибалов, живущих в пустыне. С бокалом шампанского Лена поудобнее устроилась в кресле.

– Я большая поклонница триллеров и фильмов ужасов, – сказала она, уставившись в телевизор. – Я слышала, будто триллеры помогают избавиться от стрессов. Когда сопереживаешь тем мерзостям, что творятся на экране, происходит разрядка собственных страхов, которые накапливаются у человека в течение дня.

Таня, развлекая себя, погружала язычок в фужер с шампанским и, когда пузырьки газа начинали щипать кончик языка, быстро выдергивала его из фужера. Глядя на нее, я сказал:

– Сомневаюсь, чтобы от кошмаров реальной жизни могли избавить фильмы ужасов.

Лена резко повернулась ко мне и довольно грубо ответила:

– Я имею в виду мелкие бытовые или производственные душевные травмы. А по части кошмаров – просьба обращаться к психиатру!

С натянутыми лицами мы с Таней переглянулись. Я посмотрел на Лену – злая!

«Да она же меня просто ревнует! – разгадал я секрет ее поведения. – Но не хочет это открыто показывать и потому на мне же весь вечер срывает досаду. Ну, Ленка! Ты же сама проговорилась как-то, что я для тебя значу не более, чем обертка от гигиенического пакета. Или я ошибся?!»

Лена вновь вперила взгляд в телевизор. После столь неожиданной вспышки гнева со стороны Казанцевой в комнате повисла удручающая тишина, иногда с телеэкрана нарушаемая леденящими душу криками очередной жертвы каннибалов. Вдруг к ним присоединился собственный вопль Лены. Она побледнела, обмякла и судорожно схватилась рукой за левую грудь впечатляющих размеров.

– О-ой! – с гримасой человека, павшего от руки каннибала, тяжело выдохнула Лена. – Дима! – Это была предсмертная мольба. – Там… в ящике… таблетки… быстрее!

Я все понял и вскочил как ужаленный.

– Сердце?! – бросил я на ходу, кидаясь к серванту.

Лена едва заметно кивнула.

– Ну что ты копаешься? – нетерпеливо затрясла Казанцева рукой, будто сунула пальцы в кипящую воду. – Таблетки на самом верху.

Я выхватил упаковку и метнулся к Лене, которая безобразно раскинула ноги и, вывалив язык, почти сползла с кресла. Маленькая таблетка нитроглицерина оказала поразительное воздействие. Через минуту на лице Лены появилось блаженное выражение, и она с моей помощью уже могла принять более целомудренную позу.

Таня, с интересом следившая за происходящей сценой, заметила:

– Снятие стресса у тебя происходит слишком бурно.

Казанцева оценила юмор, попыталась улыбнуться.

– Дурацкие приступы стенокардии измучили меня вконец. Боюсь, когда-нибудь сердце не выдержит, и я протяну ноги.

– Может, «Скорую» вызвать? – проявил я участие.

Лена провела рукой по груди и признательно сказала:

– Спасибо, мне уже лучше.

Я все еще стоял над Казанцевой в положении реаниматора и продолжал настаивать:

– Нитроглицерин оказывает непродолжительное действие, всего пятнадцать-двадцать минут, потом состояние может ухудшиться. Давай все же вызовем машину «Скорой помощи».

– Ну что ты, дружок, – в голосе Казанцевой появился оттенок сердечности. – Я чувствую себя прекрасно. Только зря пила шампанское. Голова болит ужасно. – Откинув голову назад, Лена потрясла своими прекрасными волосами.

Моя соседка по дивану встала и сделала замысловатое движение с платьем, от чего у меня захватило дух.

– Время позднее, – сказала Таня. – Спасибо за компанию. Мне пора идти. Думаю, заботливый журналист проводит до такси одинокую женщину?

Таня прошла в коридор к вешалке, сняла плащ и застыла с ним, ожидая помощи. Диван просто выкинул меня из своих недр. Лена никого не удерживала. Она тоже встала, выгнула спину и не хуже девицы из стриптиз-шоу повращала бедрами, разминая затекшие члены. Получилось у нее весьма двусмысленно. В животе у меня что-то заурчало – похоже, сегодня на меня был спрос. «Провожу Таню, а если с ней ничего не выйдет, вернусь к Лене, она будет ждать. Но как бы там ни было, спать в эту ночь в своей постели не придется». Я двинулся в коридор и принялся помогать Тане надевать плащ. Девушка оказалась сантиметра на три ниже меня, как раз под пару. Казанцева неслышно подошла сзади, ущипнула меня ниже спины и, незаметно указав на Таню, которая у зеркала приводила в порядок прическу, шутливо пригрозила кулаком, что означало: «Смотри у меня, не вздумай волочиться за девчонкой». Так же жестами я ответил: мол, как можно? Ты с ума сошла! Мы попрощались и вышли из квартиры.

2

На улице погода изменилась. На небе ни звездочки, кроме Полярной звезды, над которой колыбелью раскачивался туманный месяц. С гор наползала драконовая туча. Холодно ужасно, в пору бы зайти домой за курткой, но на Тане было легкое платье и плащ, и мне пришлось разыгрывать роль северянина, для которого местный климат в марте – сезон для купания.

Мы поднялись на горку к перекрестку, где редкие фонари скупо освещали черную дорогу. Сзади приближалось такси. Я поднял руку.

– Пройдем пешком, – предложила Таня. – Здесь недалеко, минут двадцать ходьбы.

Я показал жестом шоферу, что пошутил, и, когда машина отъехала прочь, сказал Тане:

– Так мы рядом живем.

– Почти соседи, – Таня взяла меня под руку и повела по пустынной дороге к мерцавшей вдали центральной части города.

Шагая, словно по Эдему, я поддерживал руку Тани так, будто вел ее к алтарю.

– Я живу в Академгородке.

– Что ты?! – удивился я сильнее, чем это требовалось бы. – У меня там уйма знакомых, я у них часто бываю, и просто удивительно, как это мы до сих пор не повстречались.

Лукаво Таня ответила:

– Как видишь, все же встретились.

Взамен мне очень хотелось сказать ей что-нибудь приятное.

– Странный у тебя голос какой-то, – наконец откопал я подходящую лесть и плотнее прижал руку девушки к груди.

Таня покосилась на меня огромным глазом, в уголке которого притаилась насмешка.

– Низкий, да? Как у мальчика в пору полового созревания. Звучит, наверно, вульгарно?

– Да нет, просто немного диссонирует с оболочкой, но мне такие голоса нравятся, словно исполняют старинный ресторанный шлягер.

Кажется, угодил – Таня спрятала улыбку.

Изредка обгоняемые машинами, мы прошли остановки три, и Таня остановилась на развилке дорог.

– Ты спишь с Леной? – вдруг спросила она без всякого перехода.

Я глупо хихикнул:

– Я?!

– Ну не я же!

– Понятно… С чего ты взяла?

– Так… женское чутье.

– Считай, что сегодня ты его потеряла.

Таня высвободила руку.

– Так да или нет?

Я стал надвигаться на девушку, она – отступать.

– Это так важно?…

– Да.

– Тогда нет, – голос у меня становился похотливым. – Глупость какая. Лена вдвое меня старше…

Все так же отступая, Таня улыбнулась:

– В сексе ровесники не требуются.

– Лена – холодная женщина, – привел я новый аргумент.

– Кто?!

– Ну не я же.

Девушка рассмеялась:

– Я это заметила. А насчет Лены ты ошибаешься: она с виду Снежная королева, а в сущности, обыкновенная шлюха.

Ее слова покоробили меня.

– Ты-то откуда знаешь? – не смог я сдержать нотки неприязни.

– Знаю, – ответила Таня, и я поверил – в жизни Лены было много мужчин, есть они у нее и сейчас. Между прочим, свою карьеру Казанцева тоже строила не без помощи своих пленительных форм. Таня кинула на меня быстрый взгляд, оценивая то впечатление, какое производят ее слова, и осталась довольна. – Впрочем, мне-то что? Спи с ней, если нравится.

Мимо проехала машина и, ослепив нас фарами, ехидно посигналила. Таня схватила меня за руку, потащила вправо от дороги.

– Пошли быстрее, дождь начинается.

Развенчанная добропорядочность Лены неожиданно пробудила во мне ответную ревность, однако девушка рядом со мной, из которой я сегодня намеревался исторгнуть крик любви, просто сводила с ума. «Никогда бы не подумал, что я такой любвеобильный!» – подумал я и почти вприпрыжку побежал за ней.

Танин дом замыкал собой квартал, за ним раскинулся отведенный под новостройку большой пустырь. Девушка остановилась у третьего подъезда, все четыре этажа которого были ярко освещены. Волосы Тани развевал ветер. Она с трудом удерживала полы плаща. Накрапывали первые капли.

– Все. Я пришла!

Увы! По ее категоричному тону я заключил: приглашения на вечернюю чашку кофе не последует. А жаль! Я устал изображать белого медведя, попавшего в пустыню Сахару: нижняя губа тряслась, как плохо застывший холодец, – хотелось в тепло, но пришлось прощаться как джентльмену.

– Мы завтра увидимся? – спросил я, целуя руку Тани.

– Зачем нам встречаться завтра, если мы можем не расставаться сегодня?

Губа застыла.

– Ты серьезно? – не поверил ей я.

В глазах Тани плясали озорные искорки.

– Вполне. Сегодня Ленке я тебя не отдам. Пусть позлится. Ты покури пока. Я поднимусь первой, потом ты.

К чему такая конспирация?

– Если соседи увидят, как я вхожу с тобой в квартиру, подумают, что я привела на ночь мужчину. А если увидят, что ты пришел позже, решат, что это сантехник.

Я подхватил:

– А если увидят, что кто-то лезет в окно, подумают, что прибыл пожарный или кот Васька прогуливается по подоконнику? Логике ваших соседей мог бы позавидовать сам Аристотель.

Таня негромко рассмеялась:

– Я пошла. – И исчезла в подъезде.

– Квартира какая? – вдруг вспомнил я.

Сверху раздался шепот:

– Второй этаж, дверь слева.

На прыгающих ногах я честно в течение десяти минут отстоял вахту и, замирая от восторга, поскакал по ступенькам. Как и обещала Таня, дверь в квартиру оказалась приоткрытой. Я ступил в прихожую с тремя дверями: налево – в гостиную, направо – в спальню, прямо – в длинный коридор. Бра тускло освещало трюмо с безделушками. Попал, кажется, туда: на вешалке висел плащ Тани. Я захлопнул дверь, на два оборота повернул ключ, предусмотрительно вставленный хозяйкой в замочную скважину, и заглянул в спальню – кровати заправлены и никого нет. Косой прямоугольник света, падающего из прихожей, высвечивал в гостиной часть ковра и ножку стола. Я направился туда, за что-то зацепился, на что-то налетел и чертыхнулся.

– Тише ты, медведь! – раздался за спиной сухой смешок. – Сюда иди.

Я оглянулся: в углу сквозь плотную ткань портьеры светился еще один дверной проем. Отдернув занавеску, вошел. Я постеснялся достать мобильник, а снимок вышел бы отличный. Таня сидела в большом кресле, поджав ноги, и с деланым вниманием изучала журнал. Десять минут не прошли даром для внешности очаровательной принцессы. Не знаю, что именно она сделала со своим лицом, но оно стало еще обворожительнее. Волосы, которыми вдоволь натешился ветер, Таня снова привела в порядок и успела сменить черное платье на короткий халатик.

Я против любви по заказу, предпочитаю спонтанные действия, поэтому сейчас, при свете люстры, когда обнажились мои истинные намерения и стало ясно, для чего пришел, я почувствовал себя неуютно.

Таня оторвала от журнала наивные глаза:

– В Багдаде все спокойно?

Я плюхнулся в соседнее кресло и пошутил:

– Если не считать настройщика роялей, который спускался с третьего этажа, в подъезде ни души.

– Я рада, что могу не бояться за свое реноме. Есть хочешь?

– Нет.

– А выпить?

– Не откажусь.

– Я сейчас.

Таня вышла, а я окинул взглядом комнату. Уютно. Стены оклеены обоями мягко-зеленого цвета. У окна, изголовьем к нему, двуспальная кровать. Напротив меня – трюмо, уставленное косметикой: баночками, пузырьками, всевозможными дезодорантами и прочими образцами парфюмерии. У стены два платяных шкафа. Несколько книжных полок.

Хозяйка вкатила столик на колесиках. Принесла коньяк, рюмки, нарезанный лимон, несколько ломтиков хлеба и ветчину.

– Мне только капельку, – сказала она, глядя, как я щедрой рукой разливаю в рюмки коньяк, и шмыгнула носом. – Ужасно замерзла. А ты можешь снять свитер: у нас еще не отключили отопление.

Я последовал совету Тани, скинул свитер и бросил его на кровать, застеленную коричневым пледом с желтыми тиграми.

– Замечательный вечер, – сказал я, проглатывая первую рюмку.

Таня наконец собралась с духом, состроила гримасу и сделала глоток из рюмки.

– Фу, какая гадость. Так чем же примечателен вечер?

– Тем, что встретил тебя.

Таня не удержалась от смеха:

– Так я и подумала. Сейчас начнет подъезжать с пошлыми комплиментами.

Подумала она правильно. Я покраснел. Мне не очень нравится, когда меня дразнит девушка, да еще таким ужасным глухим голосом мальчика в период ломки голоса.

– Если ты не перестанешь прикалывать меня и дальше, – сказал я мягко, но в то же время так, чтобы она поняла, что задела меня за живое, – то я не смогу сказать больше не только комплимента, но и вообще хоть что-то.

– Не сердись. Я больше не буду. Мне очень не хочется оставаться в этот о-со-бен-ный вечер без единого комплимента.

Таня была слегка пьяна и, как мне показалось, вполне созрела для любви. Я выпил вторую рюмку. Вытер губы и полез целоваться. Но, к моему огорчению, девушка не бросилась ко мне на шею, даже не пошевелилась.

– Любишь закусывать сладким? – губы ее были как две ледышки.

Я выдавил улыбку соблазнителя и стон:

– Да!

Неожиданно громко в прихожей зазвонил мобильник.

– Извини! – Таня выскочила из моих объятий и, словно бесплотный дух, растворилась в темноте гостиной. Сквозь неплотно прикрытые двери в прихожую до меня стали доноситься обрывки фраз различной окраски и тональности.

Вначале Таня удивилась: «Привет!..» После паузы пробормотала: «Ничего не случилось…» Ее странный голос вдруг протрещал, как сухая ветка дерева: «Мне жаль, что так вышло, но я тебе ничего не обещала». Хмуро девушка проговорила: «Снова выпил?… Ну вот, значит, вечер у тебя не прошел впустую», но тут же ужаснулась: «Прийти ко мне сейчас?! Ты рехнулся! Я не хочу тебя видеть!» После очередной паузы Таня решительно изрекла: «Нет-нет, не заявляйся! Время позднее, и я ложусь спать». Но на том конце беспроводной линии не отставали, и Таня рассердилась: «Дома ты меня не застанешь. Я ухожу к подруге!» В конце концов она проревела: «Да одна я, одна! Но устала и спать хочу! Все, до свидания!»

По односторонней части беседы я сделал вывод, что разговор у Тани происходил отнюдь не с родственником. Конечно, глупо предполагать, будто Таня до двадцати лет дала обед девственности и в сегодняшнюю ночь должна получить меня в качестве подарка, но все равно – враз улетучилось очарование сегодняшнего вечера, и мне страшно захотелось домой. Я влил в себя очередную дозу спиртного и стал жевать дольку лимона, чей кислый сок вполне соответствовал моему настроению и выражению лица.

Таня сразу заметила перемену в расположении духа гостя и с порога шутливо продекламировала:

– Гирей сидел, потупя взор.

Девушка присела передо мной на корточки, положила руки на колени и заглянула мне в глаза.

– Все слышал, да?

– Конечно. Не глухой.

– Зато глупый. До сегодняшнего вечера мы не подозревали о существовании друг друга. У каждого из нас была своя жизнь. Разве тебе мало, что я привела тебя в свой дом? – Таня капризно надула губки. – Между прочим, тебя ждет сюрприз.

Я почувствовал признательность к Тане, восприняв ее слова как сигнал к переходу на постельный режим, взял девушку за плечи и притянул к себе. Она смутилась и увернулась от поцелуя.

– Ты неправильно меня понял, – пророкотала она, чуть отодвигаясь. – Сюрприз другого рода. Ты хотел бы прогреметь как журналист?

– Не понял… – Мои мысли были сосредоточены на другом объекте: в большом вырезе халата я разглядывал великолепную грудь девушки.

– Ну, я имею в виду – стать известным журналистом.

Тут до меня дошел смысл сказанного, я тут же потерял к разговору интерес и убрал руки с Таниных плеч.

– Каким образом?

Глаза у нее загорелись:

– Что, если я подброшу тебе сенсацию, а ты напишешь статью?

«Шла бы ты со своими сенсациями!» – психанул я в душе, однако выпятил нижнюю губу, якобы подумал и сделал вид, будто заинтересовался.

– Ну?

Слегка возбужденная, Таня встала с коленей и сказала голосом старой интриганки:

– Идем со мной!

Я уныло взглянул на часы: время позднее, а на моем счету еще ни одного поцелуя, – и без особой охоты поплелся за девушкой в прихожую. Мы прошли мимо спальни в коридор, и Таня толкнула дверь с наклеенным изображением чернильного прибора и пера на стекле. Вспыхнул свет – мы очутились в кабинете с затхлым воздухом и старомодной мебелью. Сразу у стены стоял кожаный диван с откидными валиками, у окна стоял массивный письменный стол со столешницей, обитой кожей, возле него – два кожаных кресла с никелированными ножками и подлокотниками – все доисторическая рухлядь. Современными выглядели книжные стеллажи, которыми сверху донизу были заняты две противоположных стены. На них теснились книги, большинство опять-таки в кожаных переплетах. Кожаная комната какая-то.

– Кабинет моего отца, – сказала Таня, когда я огляделся.

– Кстати, где он? Ты еще ничего не говорила о своем родителе.

На лицо Тани наплыла тень.

– Не так давно папа умер, – ответила она грустно.

– Прости за бестактность, но я не знал.

Девушка промолвила, глядя на большую фотографию, что стояла на столе:

– Слева – мой папа, справа – его близкий друг.

Танин отец, седовласый мужчина лет шестидесяти, показался мне человеком гордым, умным, значительным. Его товарищ, судя по всему, ровесник, с аккуратной бородкой под Николая II, так же производил впечатление незаурядной личности. «Старая гвардия», – окрестил я их, но в хорошем смысле слова.

– Поздний ребенок? – Я сел на диван – пружины хрястнули и больно впились в тело.

– Для папы – может быть. Я родилась, когда ему было сорок лет, маме в то время исполнилось только двадцать.

– Я тоже не из ранних. Мои родители произвели меня на свет, когда им стукнуло по тридцать три. Впрочем, не покажусь оригинальным, если скажу, что для мужчины и пятьдесят еще не возраст.

– А между мной и мамой, мамой и папой разница в годах ровно в два десятка.

– Магическое число, коль получилась такая прелестная девочка.

Таня обольстительно улыбнулась. У некоторых женщин кокетство бывает тяжеловесным и зачастую переходит в жеманство. У Тани же все движения тела, лица – и, хотелось бы думать, души – были просты и естественны, как у непорочного ребенка. Я млел, когда мягкий локон челки падал ей на ресницы и Таня по привычке смаргивала его. Подмигивание получалось умилительным.

Девушка подошла к стеллажам по правую сторону кабинета и, встав на мысочки, потянулась к одной из книжных полок. Короткий халатик задрался на немыслимую высоту, оголив два полумесяца сводящих с ума ягодиц и узкую, в один сантиметр, полоску бикини между ними. Глаза у меня стали в два раза больше обычного. Застарелая болезнь опять дала о себе знать, горячим потоком затопила пространство от живота и ниже. Я крепче сжал сладко нывшие бедра и, как неисправный пылесос, стал с шумом втягивать воздух.

– Проклятый тайник, никак не выдвигается! – Таня неистово дергала облицовочную планку книжной полки.

Намертво примагниченный взгляд не отрывался от двух полушарий ее попки.

– А?

– Тайник, говорю, не выдвигается. – Таня повернулась ко мне. – Помоги! – Когти дивана нехотя отпустили мои истерзанные бедра, я подковылял. – Возьмись за эту дощечку и потяни на себя, – сказала девушка. – Она должна выезжать.

– Со словом «тайник» у меня ассоциируется нечто такое, – я вырубил в воздухе квадрат, – ковер или картина, за ней массивная дверца. А ты так высокопарно: «тайник» – о ящике без ручек.

– Твой тайник хорош для замка, дворца или на худой конец виллы, где стены толщиной не менее полуметра. В современных панельных домах с десятисантиметровыми стенами можно устроить только дверцу от сейфа.

Таня нашарила что-то в ящике и извлекла папку-скоросшиватель синего цвета. В ней была аккуратно подшита толстая кипа бумаг.

– Это и есть твоя сенсация? – заигрывая, я попытался отнять папку. Мы вновь затеяли бой, в котором одна сторона была атакующая, другая – обороняющаяся. – Покажи.

– Не-а… – Достигнув стола, девушка присела на столешницу, болтая ногой. – Между прочим, эта папка дорого стоит. Ты один не разберешься в этих бумагах. Необходимо предисловие.

– Я понимаю. – Обхватив руками хрупкий стан, я крепко прижал Таню к себе, приблизил к ней лицо и застонал от наслаждения.

– Не поймешь, – сказала девушка, слабея, но в эту минуту на столе заверещал городской телефон. Таня вздрогнула и не очень учтиво сорвала с базы телефонную трубку.

– Алло? Кто это? – Я расцепил руки с намерением тактично убраться из кабинета, но Таня удержала меня, положив ладонь на плечо.

– Какой Семен Анатольевич? Ах, Семен Анатольевич!

Радостный возглас Тани не совпадал с выражением ее лица.

– Теперь ясно. Я вас слушаю. – Девушка помолчала, потом ответила: – Почему никому не говорить? Как раз это я сейчас и собираюсь сделать, – бросила она многозначительный взгляд в мою сторону.

– И много заплатите? Ого! Так щедро?! – в ее голосе звучала ирония. – Я не нуждаюсь в деньгах. – Таня секунду раздумывала, потом согласилась: – Ну, хорошо, я подожду день-другой. Мы можем встретиться завтра. Где, когда? Да, устроит. Я постараюсь освободиться к этому часу. Давайте я на всякий случай запишу номер вашего телефона.

Прислушиваясь к шуму дождя, яростно хлеставшего за окном, я, скучая, покосился на перекидной календарь, где на открытой странице Таня небрежно записала красным фломастером цифры 69-96-69. «Номер-перевертыш», – машинально отметил я.

Девушка бросила на стол трубку. Я с улыбкой уязвил:

– Очевидно, сенсация откладывается? Нашелся покупатель на ценный товар?

– Очевидно, – отозвалась Таня и встрепенулась. – Временно откладывается. Ты оказался прав, – сказала она невесело. – Деньги легко можно заработать, но только не благодаря моей внешности. Пойдем покурим. – Девушка соскользнула со стола, подошла к стеллажам, и я вновь удостоился лицезреть вышеупомянутые ягодицы, пока она укладывала на место папку и задвигала тайник.

Через коридор, где было три двери, и кухню мы вышли на просторную лоджию, застекленную двойными рамами. Свет не включали, достаточно было освещения из коридора. За окном во дворе ветер раскачивались верхушки деревьев и бросал в стекла пригоршни дождя.

Огонек зажигалки на краткий миг выхватил из полумрака задумчивое девичье лицо.

– Ты бы хотел завтра со мной встретиться?

Я очень удивился:

– А что, разве я уже ухожу домой?

– Пока нет, – описав дугу, красная точка опустилась в пепельницу. – Тем не менее расстаться придется: тебе утром на работу, надо быть в форме.

Ну что ж, галантный мужчина должен оставаться галантным до конца. Я показал, как это делается.

– С вами, моя богиня, я готов видеться на любых приемлемых для вас условиях.

Любезность не осталась незамеченной. Таня усмехнулась:

– В таком случае увидимся завтра в шесть часов у входа в Центральный парк культуры и отдыха.

– Там будет и Семен Анатольевич?

– Да.

– Он молодой?

– А ты ревнуешь?

В окно ветер кинул новую порцию дождя. Я положил в пепельницу сигарету, притиснул Таню к стене и, отыскав в локоне мочку уха, пожевал ее губами.

– Я ужасно ревнивый.

Таня отвернула головку.

– Не щекоти.

Я прикоснулся губами к ее приоткрытому рту, который бог создал специально для моего поцелуя. Таня чувственно прильнула ко мне. Вдруг порыв ветра с грохотом распахнул окно, и на лоджию ворвалась буря, обдавая нас брызгами и ледяным дыханием. Девушка отпрянула, несильно ударилась головой о стену и, прыснув со смеху, бросилась закрывать створки. Для верности она прошла вдоль лоджии и подергала за ручки остальные окна, проверяя их прочность. Все они оказались надежно закрытыми. Я поежился, сочувствуя припозднившимся путникам, и отряхнул с волос тяжелые капли дождя.

Таня обвила руками мою шею, прошептала в ухо:

– Ты все еще меня хочешь?

От робкого объятия, знойного шепота, душистого запаха волос во мне промчался ураган чувств, схожий с бурей за окном.

Хочу ли я ее? Да она ненормальная! Я хотел ее так, как не хотел ни одну женщину на свете! Вместо ответа я впился поцелуем в ее теперь уже жаркий рот. Встреча двух языков была подобна электрошоку. Я беспорядочно задвигал руками по ее упругой спине. Раздался звонок, на сей раз в дверь.

Я отлепил губы:

– У тебя что сегодня, приемный день?

Таня виновато ответила:

– По всей видимости. – И неуверенно добавила: – Может, соседка пришла?

– Может быть, – сказал я сквозь зубы, прекрасно понимая, что заявился все же Танин друг.

– Кто бы там ни был, двери открывать не будем, но все равно пойдем глянем, кто пришел.

Мы погасили сигареты. Таня схватила меня за руку и потащила в прихожую. Настойчиво трезвонил звонок, дергалась ручка двери. Таня взглянула в дверной глазок и, скорчив отвратительную рожицу, прижала палец к губам. Вид у нее был до того испуганный, что я сам порядком струхнул. Я даже голову втянул в плечи и присел, словно увидел, как мне на голову падает с крыши кирпич.

– Таня, открой! Я знаю, ты дома! В кабинете свет горит, – промычал за дверью нетрезвый голос, и ручка задвигалась быстрее. Девушка прокралась в кабинет, повернула выключатель, но за дверью все так же продолжали нагло мычать: – Открой, поговорить надо!

Знаками приказывая молчать, Таня увлекла меня в свою комнату. Неожиданно во мне проснулся волчий аппетит. Я осушил рюмку, положил на хлеб ломтик ветчины и, качнувшись с пяток на носок, принялся есть бутерброд.

– Из невольно подслушанного разговора с твоим другом – прости, не знаю, как по имени, – мне показалось, будто он не должен пожаловать сегодня к нам в гости, – сказал я с набитым ртом.

– А это и не друг, – промолвила Татьяна.

– Тогда кто ломится в наши двери? Дух святой?

– Нет, мой муж, – эдак простенько, но с коварной ухмылочкой сказала Танечка. – Как ты себя чувствуешь? Убила?

У меня подкосились ноги и пропало желание есть.

– Да нет, – застрявший бутерброд наконец оказался в желудке. – Но если ты думаешь, будто я сейчас выпрыгну в окно, то ты ошибаешься.

– Прыгать не придется, – на нее было противно смотреть. – Муж – бывший.

– Ну ты, мать, даешь! – я схватил большой ломоть хлеба и подцепил на вилку огромный кусок ветчины. – Когда успела?

– Иди ты к черту!

Многострадальная дверь начала сотрясаться под мощными ударами ноги. Таня вышла в прихожую. Я – как хвостик – за ней.

– Открой, стерва. Убью! – Дверь уже лаяла.

В меня вселился дух Ричарда Львиное Сердце.

– Может быть, откроем?

– Ни в коем случае, – боднула головой Таня.

На лестнице к пьяным выкрикам примешался старческий женский голос:

– Борька! С ума сошел! Посмотри, который час! Люди спать ложатся.

– Пошла на хрен, лярва старая! – раздался рык дикого зверя.

– Мерзавец! – взвизгнула старуха. – Сейчас полицию позову.

– Зови хоть папу римского. Танька, открой! – Дверь вновь содрогнулась от удара.

Все тот же сердитый голос урезонивал:

– Нет ее дома.

– Вот я сейчас сломаю дверь и посмотрю, дома она или нет, – пробормотал Танин благоверный.

– Да что же это делается-то, а? Люди добрые? – взвыла старуха.

– Это соседка напротив, бабулька, – пояснила Таня. Дух Ричарда во мне не угасал. Она схватила мои крепко сжатые кулаки, сказала, успокаивая: – Ну что ты, дурачок! Тебе нужны пьяные разборки, да? Пусть поупражняется. Дверь железная, не вышибешь.

Где-то наверху хлопнула дверь, по лестнице простучали каблуки. Густой бас потребовал:

– Уймись, Боря.

Таня продолжала знакомить меня с соседями:

– Максим, с четвертого этажа. Он его уведет. Пойдем в комнату.

Удары стихли, за дверью забубнили мужские голоса, а мы вернулись обратно. Хотя окна комнаты выходили на пустырь, а пьяный Борис, выйдя из подъезда, не мог их видеть, Таня погасила свет, задернула шторы и включила ночник.

– Налей мне рюмку, – попросила она, присаживаясь на кровать.

Я исполнил желание мадам, подал рюмку, до краев наполненную коньяком, и занял позицию в проходе между кроватью и стеной.

– Богатая у тебя биография, – сказал я, взял у Тани пустую рюмку и поставил на стоявшую на полу аудиосистему «Sony».

– Ты насчет мужа? – Таня пососала дольку лимона.

– Да.

– Ошибка молодости. Прожили мы с ним всего несколько месяцев, потом развелись. Полагала – принц, оказался нищий. Ты не думай, я говорю это не из меркантильных побуждений, а в духовном плане. – Голос Тани дрогнул. Упреждая мой новый вопрос, она вздохнула: – Давай больше не будем говорить о нем. Вечер и так уже испорчен.

Я посмотрел на Таню: струящееся золото волос, томный взгляд… Для классического интима не хватало музыки. Я нажал кнопку аудиосистемы с трчащей сверху нее флешкой. Голос с отличной дикцией пропел: «Спасибо, жизнь, за праздник твой».

Еще раз окинул взглядом фигурку Тани от изящной лодыжки до волшебного профиля принцессы из мультяшки. «Пусть хоть десяток бывших мужей ломится сейчас в двери, сотня любовников лезет в окна и целая армия Семенов Анатольевичей звонит по телефону – мне плевать!» Я не мог более сдерживаться, опрокинул Таню и придавил к кровати.

3

Таня безмятежно спала на моем плече. Разомлевшая, она только что уснула. Я освободил руку от спутанных волос, нашарил в темноте брюки и вытащил зажигалку. Крутанул колесико – часы показывали двадцать пять минут третьего. Пора бежать домой. Я встал, быстро оделся. Обнаженное тело Тани, в обрамлении янтаря длинных волос, призывно белело в темноте. Во мне вновь разгорелся огонь желания. Но я подавил страсть и, застегнув брюки, вышел в прихожую. Повернул в замке ключ, ступил на залитую неоновым светом лестничную площадку. Чтобы не поднимать лишнего шума, я попытался осторожно прикрыть дверь, но язычок замка щелкнул со звуком выстрелившего пистолета, отозвавшись в подъезде эхом. Я спешно ретировался вниз.

На дворе царствовала новая фаворитка – зима. Снег сантиметровым слоем покрывал землю и все падал, падал, падал. Я наполнил легкие морозным воздухом, оглянулся и не мог поверить подвалившему счастью в образе такси, которое, высвечивая фарами снежинки, медленно приближалось слева. Наверное, Робинзон Крузо меньше обрадовался бы появившемуся на горизонте кораблю, чем я этой машине с горевшими наверху шашечками. Выскочив на проезжую часть, я замахал руками. Туземный танец заставил такси «проскользить» с полметра. Встав боком, оно замерло в отдалении. Из окошечка появилась голова в кепке с огромным солнцезащитным козырьком.

– Эй, ты чего там?

– Подбрось до перекрестка!

Голова с козырьком покрутилась по сторонам, осматриваясь.

– Ты один?

– Да.

– Ладно, садись!

Я влез в машину, поудобнее устроился на продавленном сиденье.

– Но! – сказал веселый таксист и прицокнул языком. – Пошла, родимая! – Он включил тумблер – «дворники» стали слизывать со стекол налипший снег. – Чего в свитере-то? Холодно!

– Сам знаешь, какая нынче погода. Каждый час меняется. Пришел – было тепло, ушел – холодно.

Таксист заложил крутой вираж и выехал на магистраль.

– У девки задержался? – из-под козырька блеснули хитрющие глаза.

Я до хруста потянулся и зевнул:

– Было дело.

– То-то я гляжу, зима на улице, а он в свитере, – отозвался словоохотливый водитель.

Я осмотрел его тонкий свитерок и позу человека, сидящего в холодильнике.

– Ты тоже не в шубе. Очевидно, кепка с отоплением, греет, аж пар идет.

– Скажешь тоже. – Таксист замолк, но через пару секунд снова открыл рот: – Между прочим, у меня есть правило. По ночам работать только по заказу и пассажиров с дороги не брать. Всякое бывает.

– Ясно.

– Это правило номер один. Номер два: ночью не подъезжать близко к подъездам.

– Я чту кодекс таксистов, поэтому сбрось меня где-нибудь здесь, и мы расстанемся добрыми друзьями.

Водитель высадил меня на родном перекрестке, развернул машину и умчался в обратном направлении.

Снег усилился и пошел сплошной стеной, заметая все. «Весенний кошмар! Не шлепнуться бы в грязь!» Я запрыгал через лужи к дому, который гордым кораблем плыл в белой круговерти.

У нашего подъезда стояла машина «Скорой помощи». В теплой кабине дремал водитель.

«Очевидно, Лене совсем худо, надо бы проведать, но, если поднимусь к Казанцевой, она поймет, что я вернулся от Тани и отнюдь не чинил там электроприборы. Зачем дразнить гусей?» Остановился у двери своей квартиры и похлопал по карманам. Ключей от дома и почтового ящика не было. «Видимо, обронил у Тани. А может, у Лены? – хмель еще не совсем выветрился из головы, я хотел спать и соображал туго. – Ладно, завтра отыщутся». Я приложил палец к кнопке звонка, но не нажал. Будить отца – это значит нарываться на неприятности. Надо было до утра остаться у Тани. Или все же подняться к Лене переночевать? Черт возьми, совсем запутался с этими бабами. С желанием разбудить только мать я стал скрестись в дверь.

К большой радости, отозвалась именно она.

– Кто там?

– Привет с поцелуем или поцелуй с приветом. Называй как хочешь, но только открывай быстрее, я в туалет хочу!

Мать впустила меня в квартиру.

– А где же твои ключи?

– Дома забыл.

– Ни днем, ни ночью от тебя покоя нет, – проворчала мать. – Да ты, я вижу, пьян!

– Только глоток шампанского.

– А разит, как от литра самогона.

– Да пусти же! – Я рванул в уборную.

Когда вышел, в моем кармане зазвонил телефон. Я выскочил на лоджию. Звонила Лена. Голос больной, потусторонний, как из гробницы фараона.

– Привет. Разбудила?

– Да, – сказал я, как человек, который только что проснулся.

– Таню проводил?

– Проводил, – ответил я равнодушно. – Все нормально.

Лена помолчала.

– Я ждала тебя. Думала, вернешься… – В ее словах звучала неприкрытая обида.

– Извини, но я думал, что ты болеешь и хочешь побыть одна.

– Мне действительно плохо. Идиотский приступ.

– Совсем плохо? Может, подняться? – я готов был на жертву.

– Не надо, уже поздно…

Я включил торшер и взглянул на циферблат.

– Да, без пятнадцати три. Час поздний. – Для иллюстрации я пару раз зевнул, потом посмотрел в окно на дорогу, где контуры «Скорой помощи» едва различались в стремительно падавшем снеге. – У подъезда «Скорая» торчит. Ты все же вызвала?

У мобильника появилась одышка, затем Лена сказала кому-то в комнате:

– Я готова. Сейчас едем. – И, уже торопясь, мне: – Я сглупила, не послушалась тебя и сразу не вызвала «Скорую». Приступ оказался серьезный. Врач говорит, нужно госпитализировать. Димчик, у меня к тебе просьба: мобильник у меня в больнице наверняка отберут, поэтому позвони завтра ко мне на работу и объясни, что к чему. В воскресенье в институте обязательно кто-нибудь будет. Пусть не теряют меня.

– Не волнуйся, позвоню. Давай номер. – Лена продиктовала цифры, я записал их в блокнот.

– В больницу приходи. Не забывай. Ну все, целую, пока! – В трубке раздались короткие гудки.

Из спальни родителей доносилось сонное сопение. В свою комнату я не пошел, выключил торшер, разделся и лег спать тут же, на диванчике. Минут десять в голове вертелись приятные воспоминания сегодняшнего вечера. Уже засыпая, я услышал, как на улице хлопнула дверца, заработал мотор и машина «Скорой» укатила.

ГЛАВА 2

1

Такого мне видеть еще не доводилось… Я стою на горе, внизу раскинулась панорама города. Но до чего странная картина: на правой стороне небосклона ярко горит солнце, а на левой бродят черные тучи. Город разделен на четыре равных части, в каждой из которых свое время года. В одной знойное пыльное лето, в другой – весна пышным цветом распустилась на деревьях, третью занес снег, четвертую размывает дождь. Коллаж, догадываюсь я, фантазия художника. Но нет, картина живая: вдали синее море, по линии горизонта движется большой пароход с огромной трубой. Вдруг пароход начинает тоненько свистеть и превращается в паровоз. Свист становится нестерпимым, и я открываю глаза. Чайник на плите злобно зашипел, свисток не выдержал давления пара и, взвизгнув, со стуком упал на пол. Мать запоздало пробежала в кухню, загремела посудой.

Я повернул голову: на улице третья картинка из моего сна – заснеженная.

Уже довольно светло. Наступило воскресное утро. Для кого-то выходной, а для меня рабочий день. Что поделаешь – задание редакции. Интересно, справлюсь ли я с ним? Я потянулся к столу, взял часы. Увы, они стояли. Вчера для меня и Тани время перестало существовать, и я забыл их завести. Я приподнялся с дивана, заглянул через открытое окно в комнату. Большие настенные часы показывали 8.10 – можно еще поваляться. Я завел часы, подогнал стрелки и, заложив руки за голову, снова откинулся на подушку.

«Ах, Таня, Таня! Милая девочка с волосами цвета осенних листьев. Кажется, я влюбился в тебя до сумасшествия. Я все еще пахну тобой, и этот запах вызывает во мне истому и нежность. Я отчетливо помню каждую черточку твоего лица, каждый изгиб твоего тела, ты и прошедшая ночь останетесь в моей памяти как самое чистое и светлое воспоминание».

За спиной у меня словно выросли крылья. Я откинул одеяло и вспорхнул с дивана. Но крылья пришлось сложить: на лоджию вошел отец. Он с презрением потянул воздух.

Хотя и больно признаваться, но отец у меня личность скучная. Он сухопарый, долговязый, работает учителем. По характеру псих и буян. Со мной поступает до обидного примитивно: ругает, если нужно отругать, хвалит, если нужно похвалить, – и всегда этот менторский тон. Он никогда не промолчит там, где молчание было бы красноречивее любых слов, никогда не поступит непредсказуемо. Как вышедшая из обращения заезженная магнитофонная запись с раз и навсегда записанным текстом. Поэтому я заранее знаю все, что он скажет, и могу до конца продолжить любую начатую им фразу. Отец всю жизнь пытается надеть на меня узду, но это ему не удается. Сейчас он стоял передо мной в боевой стойке, макал в чашку со сметаной вчетверо сложенный блин, откусывал его вставной челюстью и, пожевывая, глядел на меня.

Я поднес к глазам руку и дольше, чем следовало бы, задержал взгляд на часах.

– Ого! Опаздываю на работу.

Я нырнул под руку отца, прошмыгнул в ванную и плотно закрылся. Я долго брился, чистил зубы, потом под душем вымывал остатки разгульной ночи. Когда вышел, отца дома не было. Время поджимало. В трусах и майке я заскочил в задымленную кухню, схватил блин, макнул в варенье и отправил в рот. Мать возилась у плиты, громыхая сковородкой.

Я наскоро позавтракал и кинулся в свою комнату.

– Костюм надень! – крикнула мать вдогонку.

Ох уж мне эти костюмы! Терпеть не могу этот дурацкий чемодан с рукавами. Чувствую себя в нем как черепаха в панцире, никакой свободы движений – канитель одна. Я больше люблю спортивный стиль: кроссовки, джинсы, футболки, свитера – словом, все то, в чем можно порхать бабочкой, не опасаясь причинить себе и одежде ни малейшего ущерба. Но костюм я все же надел – совсем новый, темного цвета, в полосочку. К нему у меня специальная белая рубашка из хорошего материала, весьма нежного на ощупь. Я нацепил франтоватый галстук, глянул в зеркало, причесался. Жених, да и только. Передвигаясь, будто оживший манекен, я влез в куртку и выкарабкался на улицу.

Снегопад был уже на исходе. Отдельные снежинки лениво вальсировали в чистом воздухе. Кругом белым-бело, но это ненадолго, в атмосфере тепло и влажно. Снежный покров обманчив – под ним прогретая за несколько солнечных дней земля, она печкой растапливает белое одеяло изнутри, и подошвы ботинок, приминая его слой, оставляют на асфальте талый коричневый след. Уже звенит капель, трещат деревья, стряхивая с себя тяжелую белую шубу, и тянут ветви к небу. К вечеру снег обязательно растает.

Я дошлепал до остановки, прыгнул в отъезжавший трамвай. Все пассажиры одеты по-зимнему, толстые и мягкие, сосредоточенно глядят на дорогу и трясут щеками в такт колебаниям вагона. Смешно!

Не доезжая одну остановку до ГУВД, я сошел.

Не люблю воскресный город. В этот день днем его улицы и площади заполнены людскими массами, которые втягиваются в магазины: частные, фирменные; в кафе, забегаловки, павильоны; и все снуют, чего-то ищут, спрашивают, вынюхивают; и все, рюкзаки, рюкзачки, сумки, барсетки, портфели.

Хорошо, что сейчас утро и на улицах не так много людей.

В мужском салоне парикмахерской я сел в свободное кресло. Смазливая брюнетка в соседнем кресле стригла подростка.

– Лев Абрамыч! – крикнула она, не отвлекаясь от работы. – К вам клиент.

Из подсобки вышел невысокий полный мужчина средних лет с крупным носом и лысиной на манер декольте. Лысина блестела, словно хорошо начищенный носок ботинка. Мужчина что-то проглотил и вытер руки о белый замызганный халат.

– Вижу, лапушка, вижу, – сказал парикмахер тем елейным голосом, которым старые волокиты говорят с молоденькими женщинами. Он подошел ко мне, взвесил на ладони мои волосы и, театрально отведя руку в сторону, то ли предложил, то ли спросил: – Наголо?

– Зачем наголо? – обиделся я. – Я, правда, иду сейчас в полицию, но не на пятнадцать суток.

Парикмахер наклонился ко мне и, подрагивая головой, несколько игриво спросил:

– Не уговорить?

«Псих какой-то!» – я начал подниматься.

– Я попозже зайду.

Меня властно придавили к креслу.

– Сидите, – кротким голосом сказал парикмахер, повязал вокруг моей шеи пеньюар и сунул голову в раковину под зеркалом. На макушку полилась горячая вода, затем холодный шампунь. В волосы заползли толстые парикмахерские пальцы. Когда процедура мытья была окончена, Лев Абрамыч бросил мне на голову полотенце. Плотоядная улыбка и хищное пощелкивание ножницами привели меня в трепет.

– Вы хоть стричь-то умеете? – вытирая голову, не без опаски спросил я.

– А как же?! – удивился мужчина в зеркало. – Не волнуйтесь, все будет в ажуре.

– Абажур только из меня не сделайте. С бахромой, – проворчал я и с тоской посмотрел на подростка, который тихо хихикал в своем кресле.

Защелкали ножницы, и через двадцать минут я стал похож на мальчика из тех, что танцуют и скачут, сопровождая пение звезд эстрады. Я только и мог сказать «О-о!», когда мастер поднес кусок зеркала к моему затылку, чтобы продемонстрировать прическу сзади.

Оставшуюся часть пути до ГУВД я проделал пешком и все косил глаза на свое отражение в витринах магазинов. За одной из них я заметил говорившую по телефону девушку и вспомнил о том, что обещал Лене позвонить к ней на работу. Я достал мобильник, набрал номер и сообщил женщине, взявшей на том конце беспроводной цепочки трубку, о болезни Елены Сергеевны. Там разохались, разахались, начались расспросы. Я поспешил остановить поток фраз коротким объяснением: «Все нормально, Казанцева жить будет!» – и нажал на кнопку отбоя. В магазине купил пачку «Парламента» и отправился дальше.

Около десяти я был на месте.

Здания полиции и военкомата – современные, трехэтажные, отделанные мраморной крошкой – стоят рядышком и составляют архитектурный ансамбль. Между ними – один на братство полиции и военных двухсотметровый подземный тир. Перед каждым зданием – площадки, выложенные бетонными квадратиками, и фонтанчики, ныне не действующие. Но замысел архитектора о единстве комплекса нарушен из-за тяги полицейских к решеткам. Свою фасадную часть они обнесли оградой из толстых прутьев, поверху которых высились пики в форме трезубцев Нептуна. Территория военных была открыта, и это импонировало больше.

Цепочка грязных следов протянулась за мной по девственно-чистому снегу – я ввалился в ГУВД. О моей командировке была договоренность, но меня здесь не ждали. В светлом мраморном вестибюле, довольно холодном, было пустынно и гулко, как ночью в подземном переходе. Полицейский за перегородкой из стекла долго выслушивал мои сбивчивые объяснения, но все же навел по служебному телефону справки и выяснил, что мне нужно подняться на второй этаж, в комнату 22, к майору Хвостову. Сегодня у него было дежурство.

На втором этаже, в коридоре с ковровой дорожкой на паркетном полу и пластиковыми стенами, я отыскал дверь с табличкой «Хвостов Б. Е.» и постучал.

– Войдите! – последовало приглашение из-за рифленой двери.

Конечно, я не ожидал увидеть супергероя из американского детективного романа, с волевым лицом и накачанными бицепсами, – но уж, извините, и не такого субъекта! В насквозь прокуренной комнате за обшарпанным письменным столом сидел тщедушный человек лет сорока в форме майора полиции. На голове ежик волос, лицо птичье, очки. Они, правда, зеленого цвета, но прекрасно видно, что они оптические. Очевидно, за бутылочными стеклами майор пытался скрыть дефект зрения, но и дураку ясно, что без них он ни черта не видит. Да и не будет нормальный человек ходить в ненастную погоду в солнцезащитных очках.

Майор изучил мое удостоверение и вернул его вместе с рукопожатием, которое, на удивление, оказалось крепким.

– Хвостов Борис Егорович, – сказал майор. Букву «р» он выговаривал с хрустом, будто разгрызал сухарик, а судьба, точно в насмешку, подарила ему в имени и отчестве по букве «р». – Чем могу быть полезен?

Я вежливо представился и сказал:

– Я бы хотел понаблюдать за вашей работой, а потом на основе своих впечатлений написать небольшой очерк.

Майор осклабился, показав желтые зубы:

– Ну а тайная мечта, наверное, самому поучаствовать в каком-нибудь сложном, запутанном деле?

Я улыбнулся:

– Желательно.

Майор еще шире растянул в улыбке тонкие губы:

– В эдаком вестерне, со стрельбой из-под брюха лошади, убийствами, погонями. Я вас правильно понял?

Рот у меня шире не растягивался, и я удовольствовался тем выражением радости, которое уже застыло на моем лице.

– Конечно. Было бы просто замечательно.

Под окном раздался продолжительный гудок машины. Майор встал из-за стола и подошел к окну. Он оказался невысоким и до того тощим, что, казалось, при движении кости гремят друг о дружку. Махнув рукой, майор сказал: «Сейчас иду!» – будто его там услышали. Когда Хвостов повернулся, улыбка с его лица исчезла.

– Значит, хочешь посмотреть на преступление? – сказал он, перейдя на «ты» и без тени насмешки.

Меня охватило волнение от предчувствия, что сейчас я прикоснусь к чему-то необычному, таинственному, из ряда вон выходящему.

– Да, – признался я, силясь сохранить спокойный вид.

– Тогда пошли!

Майор подхватил портфель с кодовым замком, снял с вешалки плащ, надел его и, сунув под мышку фуражку, бодро вышел из кабинета.

Когда Хвостов закрывал двери, к нам подошел молоденький лейтенант с умными глазами на румяном округлом лице. Новенькая форма щеголевато сидела на нем, подчеркивая неплохо сложенную фигуру.

– Здравия желаю, товарищ майор! – приветствовал он Хвостова.

– Здравствуй, Женя, – ответил тот мимоходом, вертя в замочной скважине ключ. – Ты готов?

Лейтенант приподнятым тоном ответствовал:

– Так точно! – И окинул меня изучающим взглядом.

Хвостов наконец справился с капризным замком и представил нас друг другу. Пожимая руку помощнику Хвостова, я пожалел, что главным здесь является не этот симпатичный парень, с которым мне было бы проще иметь дело, а желчный доходяга майор, совсем не располагавший к откровенности. Хвостов нахлобучил по самые уши фуражку и, ссутулясь, зашагал по коридору. Втроем мы спустились во внутренний двор ГУВД. Ослепительное сияние разлилось в небе. Становилось душно. Снежное месиво растеклось по двору и, казалось, перемешалось с асфальтом. Обойдя грязные лужи, мы приблизились к желтому микроавтобусу, возле которого стояла смуглая женщина лет за тридцать в накинутом на плечи пальто и прохаживался сугубо штатский старик в мятом костюме. Старик был обрюзглый, с мясистым пористым лицом цвета недозрелого помидора и больными слезящимися глазами. Женщину можно было бы назвать миловидной, если бы ее не портила короткая верхняя губа и два крупных передних зуба.

Хвостов с ходу нас представил:

– Журналист, Евдокимов Дима, поедет с нами. Это Краснова Светлана…

– Можно просто Светлана, без отчества, – перебила женщина, и на ее лице с первыми признаками увядания кожи возникла доброжелательная улыбка.

– Светлана – врач-патологоанатом, – пояснил Хвостов. – А это наш эксперт Смыслов Владислав Николаевич. – Из-под мохнатых бровей старика блеснули неприветливые глаза. – Ну а в машине шофер Алик. – Курчавый водитель нагнулся, чтобы получше меня разглядеть, и кивнул. – Вот и вся наша группа. Все в сборе, можно ехать.

Хвостов развалился на сиденье рядом с водителем, словно в шезлонге. В салон микроавтобуса первым, кряхтя и отдуваясь, влез Смыслов. Светлана, ойкнув, чуть не упала в лужу, поскользнувшись в сапогах на шпильке, но Женя вовремя подхватил ее и помог подняться в машину. Потом он пропустил меня и влез сам.

Очевидно, микроавтобус использовали для различных целей, в том числе и для перевозки преступников на небольшие расстояния, поэтому полукруглые окна, которые шли по верху машины, были наглухо заварены листовым железом. От кабины нас отделяла железная стенка с зарешеченным окошком. Там торчали головы Хвостова и Алика.

Женя захлопнул дверцу – в салоне стало темно, как в контейнере. Машина мягко выехала со двора. Я ни черта не видел и не имел ни малейшего представления, куда мы едем. Смыслов сидел и тупо смотрел себе под ноги. Светлана вполголоса говорила что-то Жене, он учтиво кивал ей. Никому до меня не было ни малейшего дела. Я тоже замкнулся в себе и принялся мысленно прикидывать начало очерка. Получалось неплохо, но несколько витиевато.

Машина долго кружила по городу. Наконец движение замедлилось, и Хвостов с Аликом стали внимательно вглядываться в номера домов.

– Кажется, прибыли! – донесся голос Хвостова. – Вон люди стоят. И как только узнают обо всем?

Машина замерла. В обратном порядке мы сошли на дорогу. Я обогнул микроавтобус – и остолбенел… Наша машина стояла напротив подъезда Тани. Огляделся – да это же тот дом и подъезд, которые я покинул несколько часов назад. Мышцы внизу живота неприятно напряглись. На негнущихся ногах я последовал за опергруппой.

«Поднимемся выше!» – успокаивал я себя. Но нет, на втором этаже, у приоткрытой двери Таниной квартиры, стоял крепыш полицейский с плоским скуластым лицом.

– Участковый инспектор старший лейтенант Адаев, – приложил он руку к козырьку фуражки.

Пожимая протянутую ладонь, Хвостов коротко спросил:

– Ничего не трогали?

– Нет, конечно. Как только я узнал о случившемся, сразу вызвал вас и остался у квартиры. Внутрь никого не впускал.

– Все правильно, – одобрил майор и, распахивая дверь, скомандовал: – Двоих понятых за мной!

«Может быть, обокрали?» – цеплялся я за соломинку.

В квартире стоял тяжелый тошнотворный запах. Вместе с понятыми, невесть откуда взявшимися мужчиной и женщиной, мы вошли в комнату Тани. Все здесь оставалось на своих местах: недопитая бутылка коньяку, несколько подвядших долек лимона и ветчины, рюмки. Скомканный халатик все так же свисает с аудиосистемы. Таня лежала в кровати, обрамленная золотом волос. Так могла лежать только мертвая. Голова неестественно запрокинута назад, на тонкой шее зияла глубокая поперечная рана. Только сейчас до меня дошло, что тот запах, который наполнял квартиру, был запахом смерти. Боже мой, я никогда не видел столько крови! Она насквозь пропитала матрас, расползлась по полу черной густой лужей. В ней валялись мои ключи.

– Закройте ее чем-нибудь, – голос Хвостова прозвучал в тишине голосом ворона.

Я почувствовал, что теряю опору под ногами. Стены, спины качнулись, поплыли перед глазами, и я рухнул на пол.

Как сквозь вату до моего сознания доходил крикливый голос Красновой:

– Борис, ты с ума сошел! Неужели ты не предупредил, что здесь труп?

– Извини, Света, забыл, – оправдывался Хвостов, очевидно, чем-то занятый. – На мне столько дел висит, замотался. Признаться, парень показался мне крепким. Думал, журналисты – народ ко всему привычный, хотел, чтобы выезд на место преступления оказался для него неожиданностью.

– Так оно и случилось.

– Откуда ж я знал, что он окажется слабаком?

– При чем тут «слабак»? – удивилась Светлана. – Это для нас привычная работа, а для постороннего человека все здесь кажется диким.

– Зачем ты его сюда вообще притащил? – вклинился в разговор скрипучий голос. До этого я не слышал голоса Смыслова, но догадался, что это был он. – Без журналистов работы хватает. Возись теперь с ним! – брюзжал эксперт.

Тяжелые веки никак не хотели подниматься. В голове грохотал молот, но голоса слышались все отчетливее. Ко мне кто-то приблизился. Резкий запах нашатырного спирта отбросил мою голову назад, из ушей словно выскочила вата, я разлепил глаза.

Лежал я на диване в гостиной. Узел галстука распущен, воротник рубашки расстегнут. Краснова склонилась надо мной, в ее руке была ватка, она сочувственно смотрела на меня.

– Ну как, тебе лучше? – спросила Светлана и еще раз провела ваткой под моим носом.

Слова застряли в горле, я мог лишь кивнуть.

Хвостов доставал из портфеля бумаги, раскладывал их на длинном полированном столе.

– Оклемался? – направил он на меня зеленые очки.

Я кивнул.

– Перепугал ты нас, брат! – прохрустел Хвостов, снова углубляясь в портфель.

Я сел на диване, из груди вырывались хрипы. Щелкнул фотоаппарат – комнату осветила вспышка. Ослепленный ее светом, широко раскрытыми глазами я посмотрел на Смыслова. Тот, с фотоаппаратом на шее, подошел к ручке двери и кисточкой стал наносить на нее порошок.

– И здесь те же пальчики, – констатировал эксперт.

«А ведь отпечатки – моих пальцев…» – подумал я, инстинктивно сжимая руки.

Хвостов по-хозяйски распорядился:

– Света, оставь журналиста в покое, он уже в форме, и займись делом.

Краснова подмигнула мне и скрылась в комнате Тани.

Вошел участковый.

– Вызывали?

– Кто обнаружил труп? – Хвостов отложил портфель и сел за стол.

– Соседка напротив.

– Тащи ее сюда.

Участковый инспектор повернулся на кривых ногах и молча удалился. Слово «труп» больно ударило по ушам. Я осознал, что Таня, которую я несколько часов назад сжимал в своих объятиях, – это уже не Таня, а то, что называют безобразным словом «труп». Я вскочил, скинул куртку.

– Где здесь туалет?!

Смыслов все понял.

– Там, – сказал он с неприязнью, указывая в коридор. – Только ничего не лапай. Наследишь.

Я ринулся мимо понятых, которые чинно сидели на стульях у стены, пробежал прихожую, коридор, влетел в туалет. Противная дрожь трясла все тело, было муторно… Меня долго выворачивало вчерашними макаронами. Чувствуя себя как пропущенный через мясорубку, я оторвался от унитаза, нажал на рычаг сливного бачка. Зашел в ванную комнату и умылся. Потом посидел на краешке ванны. Мысли тяжелые, ворочаются, словно камни. Как сомнамбула, я встал, прошел на лоджию. Осторожно, ребром ладони, приподнял шпингалет, раскрыл окно. Спасительная сигарета никак не хотела вылезать из пачки. Я надорвал пачку, вытащил сигарету зубами и закурил, вдыхая вместе с табачным дымом свежий воздух улицы.

В гостиной Хвостов уже вел допрос соседки, Карповой. Через дверь лоджии я видел ее широкую спину в черном платье, черный платок и распластанный на стуле обширный зад. «Уже в трауре», – почему-то со злостью отметил я.

Хвостов сидел ко мне лицом.

– Евгения Захаровна, расскажите, когда и как вы обнаружили тело Николаевой Татьяны Петровны?

Очевидно, старуха с утра уже успела всем, и не раз, поведать историю убийства, поэтому шпарила как по нотам:

– Утром, часов в восемь, я пошла выбросить мусор и увидала, что дверь в квартиру соседей приоткрыта. Вот… Когда выбросила мусор и возвратилась, дверь была по-прежнему открыта. Я удивилась. Обычно соседи дверь всегда запирают. Позвонила, но в квартире тихо. Вошла. Кричу: Таня, Таня! Никто не отвечает. Я подумала, девчонка ушла и забыла закрыть хату, прошла по всем комнатам и там… там я увидела ее… – Старуха заплакала. Булькнула вода в графине, стукнули о стекло зубы. – Спасибо, – сказала Карпова, поставив стакан на стол.

– Евгения Захаровна, – смягчая тон, проговорил Хвостов. – Что было потом?

Карпова всхлипнула. Когда она заговорила, голос ее дребезжал:

– Потом я позвонила участковому, он приехал сюда, посмотрел здесь все и вызвал вас.

– Ясно. Давно вы знаете Николаеву?

– С тех пор, как она переехала в наш дом. Лет десять.

– Где работала Таня?

– Она училась в институте иностранных языков на третьем курсе.

– Вы часто бывали у них?

– Не часто, но иногда заходила по-соседски.

– Когда вы утром вошли, не показалось, что в квартире чего-то не хватает?

– Вы думаете, их обокрали?

– Возможно.

– Крупные вещи все вроде на месте – озираясь, медленно проговорила бабка, – а по мелочам я не знаю.

Хвостов записал ответ и постучал по столу ручкой.

– Кто еще проживает в квартире, кроме Николаевой Татьяны?

– Ее мама, Чернышева Марина Павловна. – Старуха уже оправилась. Ответы вновь отскакивали от нее как резиновые мячики.

– Где она сейчас?

– Уехала в санаторий, дня четыре назад.

– Адрес санатория, вы, конечно, не знаете?

– Не знаю.

– Где работает Чернышева?

– Она завотделением в онкологической клинике.

– Таня и ее мама живут вдвоем?

– Да. Отец Тани, Чернышев Петр Алексеевич, умер год назад.

– Он был ей отчим?

Карпова удивилась:

– Почему? Родной отец.

– Но у нее другая фамилия…

– Ах! Так то фамилия ее бывшего мужа – Николаева Бориса.

– Вот как? – майор оживился. – Она была замужем?

– Да. Но не долго, всего несколько месяцев. Борис, Танин муж, стал частенько выпивать. Семейная жизнь у них не получилась, а вскоре, после смерти Петра Алексеевича, они и вовсе развелись. Вот только Таня сменить фамилию на девичью не успела. Так и осталась Николаева.

– Где живет Борис?

Плечи Карповой сжались:

– Не знаю точно, но мама Тани вроде говорила, что где-то на окраине города, в девятиэтажке. Он к родителям вернулся.

– Когда вы последний раз видели Николаеву?

– Вчера. Часов в пять. Она была разодетая. По-моему, направлялась к кому-то в гости.

– А вечером она вернулась одна?

– Не знаю. Не видела.

– Может, к ней кто-нибудь приходил?

Карпова глубоко вздохнула:

– Борис как раз и приходил.

Монотонный голос Хвостова хрюкнул:

– Когда это было? В котором часу?

– В половине двенадцатого. Как раз по телевидению начался концерт. Борис пришел пьяный-пьяный, хотел, чтобы Таня ему открыла.

– Ему открыли?

– Нет.

– Но Таня была дома?

Подумав, Карпова ответила:

– Наверное, была. Борис кричал, что с улицы видел в ее окне свет.

– Чего хотел Николаев?

– Кто же его знает? Пьяный ведь. Но, как я поняла, он пришел выяснить отношения.

Хвостов пристал:

– Николаев часто приходил сюда?

– Видела я Бориса несколько раз. Любил он Таню очень, знал, лучше девушки ему не найти. Ее, можно сказать, он преследовал. Она никогда не выходила к Борису, а Марина Павловна говорила, что дочери нет дома. Борис иногда буянил, когда сильно был пьян, но после того, как Марина вызывала полицию, утихомиривался. А вчера снова – как с цепи сорвался. Таким я Бориса еще никогда не видела. Он стучал ногами в дверь, требовал, чтобы ему открыли. Мне надоел шум, я вышла на лестницу поругать Бориса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.