Екатерина Исавнина
Живущие в тишине

Глава 1. ВЫБОР

Мария поднялась ровно в 7:00 – не раньше, не позже. Это было уже не столько привычкой, сколько рефлексом. Тяжёлые веки дрогнули, и с тихим, почти болезненным вздохом девушка, не открывая глаз, протянула руку к стулу у кровати. Кончики её пальцев – бледные и тонкие, как у пианистки – нащупали знакомую ткань. На спинке, как всегда, висел её старенький хлопковый халат: выцветший до оттенка слоновой кости, с распущенными нитками по краям рукавов. Всё ещё тёплый, мягкий и пахнущий дешёвым кондиционером с едва уловимыми нотками лаванды.

Накинув его почти наощупь, Мария шаркнула босыми ногами по прохладному полу и побрела в сторону кухни.

На книжной полке её взгляд зацепился за коробку со старыми открытками – привычка, оставшаяся с детства. Мама всегда говорила: «У каждой открытки своя история, Машенька. Люди писали их с трепетом, от всего сердца». Теперь эти чужие истории казались единственным светлым пятном в её собственной жизни.

Комната дышала тишиной, нарушаемой лишь хрустом шагов по скрипучим половицам. В полумраке кухни, где единственным источником света служил мутный апрельский рассвет, просачивающийся сквозь тонкие занавески, девушка на автомате нажала кнопку электрического чайника. Старый прибор ответил тихим загудением и шипением.

За окном маячил угол соседнего дома – такого же облупленного и серого, как и весь квартал. На карнизе, нахохлившись от утренней прохлады, сидела стайка голубей. Птицы выглядели почти каменными, лишь изредка одна встряхивала перьями, сбрасывая в воздух крохотные капли воды.

«Как мамина подопечная, тётя Тамара», – мелькнула мысль. Девушка невольно поёжилась, вспомнив, как в десять лет впервые попала в дом богатой старушки. Мама работала сиделкой, а её брали с собой, когда не с кем было оставить. Тётя Тамара сидела в кресле, окружённая дорогими вещами, и смотрела в окно такими же неподвижными глазами. А мама улыбалась, получая жалкие гроши, и только дома, на кухне, тихо плакала над счетами…

Проведя пальцами по спутанным каштановым волосам и зевнув, Мари направилась в ванную. Узкое помещение с отколотой плиткой и желтоватым налётом на кранах встретило её своим привычным видом. В запотевшем зеркале отразилось бледное лицо с тенью от подушки на щеке и кругами под глазами.

Прошло всего пару минут, прежде чем свист чайника взвыл на полной мощности. Пронзительный звук эхом отразился от стен. Девушка вылетела из ванной с зубной щёткой в уголке рта, пеной на подбородке, и спешно выдернула шнур из розетки, будто спасая чайник от боли. Не теряя ни секунды, поставила гранёный стакан с заваркой под кипяток, одновременно наклоняясь к раковине – прополоскать рот под прохладной струёй.

Это утро явно не задалось.

Взглянув мельком на циферблат старых настенных часов с надписью «Янтарь», доставшихся ей от бабушки, Мари осознала, что времени осталось катастрофически мало.

Сегодня с утра должен был прийти её парень – Алексей. Высокий, светловолосый, вечно взъерошенный, с улыбкой, от которой у него в уголках глаз собирались крошечные морщинки. В последнее время эта улыбка стала какой-то натянутой, а взгляд – тревожным. Она знала, что у него проблемы на работе, что он беспокоится о деньгах, но каждый раз, когда пыталась заговорить об этом, он отмахивался или переводил тему.

И хоть она была бы рада его видеть, и в целом они заранее договаривались об этой встрече, настроение на что-то кроме сна у девушки не было. Да и чёрное, тяжёлое небо за окном, с которого уже начали срываться крупные капли дождя, лишь сгущало краски.

Старый шкаф скрипнул в знак протеста, когда она торопливо извлекла из него тёмно-синие джинсы и простую белую блузку. Переодеваясь, Мари случайно задела чашку с чаем. Напиток пролился, оставив на ткани пятно размером с монету.

– Чёрт, – выругалась она, срывая испорченную блузку и вытаскивая новую – такую же, только с крошечной бисерной вышивкой на кармане. Подарок от мамы на прошлый день рождения.

Накинув старое шерстяное пальто цвета мокрого асфальта, воротник которого был стёрт от времени, она схватила телефон с тумбы и юркнула в приоткрытую дверь. Ржавые петли издали протяжный скрип.

Лестничная клетка встретила её запахом варёной капусты и влажной штукатурки.

На площадке курил Михалыч – сутулый сосед со второго этажа, с красным от спиртного носом и вечной сигаретой в пальцах. Он выпускал сизые кольца дыма в мутное окно. Несмотря на свой вид, глаза у него были внимательные, цепкие.

– Доброе утро, Михалыч, – буркнула Мари, пролетая мимо.

– Куда так спешим, красавица? – прохрипел старик, окинув её оценивающим взглядом. – Жизнь никуда не денется.

Но девушка уже стремительно спускалась по ступенькам, перепрыгивая через две за раз.

Апрельская погода в этих краях никогда не отличалась постоянством. Мари натянула ворот пальто повыше, спасаясь от пронизывающего ветра, и быстрым шагом направилась к месту работы.

Город медленно просыпался. Редкие прохожие, кутаясь в куртки и плащи, спешили по делам. Бродячий пёс с мокрыми ветками в грязной шерсти обнюхивал переполненную урну у автобусной остановки. Маленькая стайка воробьёв суетилась возле хлебных крошек – видно, какая-то сердобольная бабушка подкормила.

Забегаловка «У Семёныча» – одноэтажное здание из красного кирпича с выцветшей вывеской и потрескавшимися оконными рамами – выглядела особенно уныло под хмурым небом. Но внутри всегда было тепло и пахло свежей выпечкой.

Несмотря на настойчивые ухаживания, иногда обидные прозвища и пошловатые шуточки от вахтовиков, Мари не жаловалась – чаевые радовали, как и восхищённые взгляды. Карие глаза, необычайно длинные угольные ресницы и бледная кожа на контрасте – и вот уже кто-то оставляет купюру просто так, за чуть наивную улыбку. Она давно научилась читать людей, понимать, что им нужно – навык, который передала ей мама. Но этот месяц оказался провальным. Размытая дорога у подножия горы отрезала шоссе, и забегаловка опустела.

Колокольчик над дверью мелодично звякнул, когда Мари вбежала внутрь, стряхивая с пальто капли дождя. Пахло кофе и корицей. За стойкой возвышалась грузная фигура Семёна Петровича – лет пятидесяти, с широкой лысиной и усами, как у моржа.

– Мари, 8:01, – буркнул он, постукивая пальцем по часам.

Девушка виновато потупила взгляд и юркнула в комнату персонала. Там было тесно: металлические шкафчики, скрипучие стулья, повсюду развешанная форма.

– Твой хлыщ и то раньше тебя пришёл, – донёсся голос начальника, но в тоне чувствовалась не столько злость, сколько усталость.

– Уже? – выдохнула Мари, торопливо завязывая фартук дрожащими пальцами.

Она выглянула в зал. У окна, за дальним столиком, сидела знакомая мужская фигура. Мужчина листал что-то вроде автомобильного журнала, но руки его дрожали, а страницы шелестели чересчур громко. Луч солнца, пробившись сквозь тучи, подсветил его профиль – светлые волосы будто засияли золотом. На столе перед ним стояла чашка кофе, от которой вился тонкий завиток пара. Рядом лежал маленький букетик тюльпанов – увядающий, дешёвый, но такой трогательный.

Мари подошла и села рядом.

– Привет. Ты пришёл раньше, чем мы договаривались.

Алексей поднял взгляд с журнала, и она увидела, насколько у мужчины красноватые глаза. Но он попытался улыбнуться – широко, как раньше:

– Мне просто не терпелось тебя увидеть. – Он протянул ей цветы. – Извини, что такие… денег хватило только на эти.

– Они красивые. Спасибо, Лёша. – мягко сказала Мари, принимая букет.

– Не возражаешь, если подожду, пока закончишь смену?

– Конечно, нет, – растерянно ответила она, заметив, как нервно парень комкает салфетку.

День тянулся мучительно долго. Посетители лениво потягивали кофе, кто-то листал газету, кто-то уткнулся в телефон. Девушка украдкой поглядывала на Алексея – тот всё так же сидел у окна, но с каждым часом становился всё беспокойнее. К трём часам солнце наконец пробилось сквозь облака, осветив пыльную барную стойку.

Семён Петрович ушёл в свой кабинет. Алексей пересел за бар, чем удивил молодого бармена. Мари сразу заметила его раскрасневшиеся щёки и блестящие глаза.

– Ты пьёшь? – спросила она тихо, наклоняясь к нему.

– Ага. Скука смертная, – он достал фляжку из внутреннего кармана пиджака. – Составишь компанию?

– Лёша, что происходит? – Мари почувствовала, как начинает наматывать прядь волос на палец – старая привычка, выдающая её волнение. – У тебя же проблемы с этим…

– Да какие проблемы! – слишком громко воскликнул он. – Всё нормально! Вот только… – Он сделал большой глоток и зажмурился. – Вот только со вчерашнего дня я безработный.

Мари покачала головой, тревожно глянув на дверь кабинета.

– Лёша, не надо. Если Петрович увидит…

– Да пошёл он! – гаркнул Алексей.

За угловым столиком трое дальнобойщиков обернулись.

– Лёша, тише, – умоляюще прошептала Мари.

Молодой человек сделал ещё глоток, прищурился и посмотрел на Мари. В его глазах мелькнуло что-то отчаянное.

– А помнишь, как мы с тобой в прошлые выходные…

Мари с ужасом поняла, куда он клонит.

– Лёша, замолчи, – прошипела она, ощущая, как кровь приливает к щекам.

Но было уже поздно. Мужчина продолжил, словно пытаясь самоутвердиться за счёт их близости:

– Малышка такая горячая в постели – вам и не снилось! – подмигнул дальнобойщикам, которые уже открыто ржали.

– Лёша! – Мари схватила его за рукав.

– А как стонет! Прям кошечка! – не унимался он, и в голосе слышалась почти истерика.

Девушка отпрянула. Всё лицо пылало. Алексей неожиданно встал и преградил ей путь.

– Куда это ты?

– Отойди, Лёша, – твёрдо сказала она.

– А ну иди сюда! – он обхватил её за талию и потянул к себе.

– Пусти меня! – Мари попыталась вырваться, но мужчина только крепче прижал её к себе.

– Да ладно тебе, – он потянулся за поцелуем. – Прости… я просто…мне сейчас плохо, понимаешь?

Мария отстранилась, упираясь руками Алексею в грудь, но пьяный кавалер не отступал. Его дыхание было горячим и сладковатым от алкоголя.

– Лёша, хватит, мне нужно работать! – взмолилась она, наконец вырвавшись из его объятий.

Кафе замерло. Кто-то наблюдал с неловкостью, кто-то с интересом. Мари, поправляя фартук, попыталась обойти Алексея, чтобы отнести грязные тарелки на кухню. Но когда она проходила мимо, он вдруг смачно шлёпнул её по ягодицам:

– Вот это попка! Правда, мужики?

Шлепок прозвучал, как выстрел. Мгновение тишины – и хохот, свист.

Мари замерла. Слёзы подступили к глазам.

Дверь кабинета распахнулась.

Семён Петрович вышел, его маленькие глаза холодно скользнули по залу. Он подошёл, посмотрел на Мари, потом на Алексея, лениво облокотившегося о стойку. На лице начальника выступило разочарование.

– Что это за цирк в моём заведении? – тихо спросил он, и от этого тона девушке стало ещё страшнее.

– Семён Петрович, я… – начала было она, но начальник резко поднял руку, останавливая её.

Он помолчал, явно борясь с собой.

– Я всё видел, – сказал он сухо. – Выходил покурить. Через окно смотрел.

Мужчина пристально взглянул на Мари. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовался гнев:

– Терпел твоего дружка из уважения. Но бордель из моего кафе делать не позволю!

Мари похолодела.

– Ты уволена, – произнёс он после паузы.

Было видно, что слова даются ему тяжело.

– И убери его отсюда.

Она остолбенела.

– Семён Петрович, прошу вас…

– Через пять минут – чтобы духу твоего тут не было! Расчёт в конце недели. – Последние слова прозвучали почти мягко, словно он давал ей время найти выход из положения. – И не забудь забрать ряженого!

В зале стало так тихо, что был слышен капающий кран на кухне.

Девушка развязала фартук и молча положила его на стойку.

Алексей приблизился к ней, протягивая руку. В его глазах теперь читался испуг – он понимал, что натворил:

– Не переживай, детка. Найдёшь другую работу. Зато теперь мы можем поехать ко мне… Я всё исправлю, честное слово!

Она обернулась. Его глупая, растерянная улыбка была последней каплей.

– Из-за тебя я потеряла работу, – прошептала она. – Ты опозорил меня.

– Да брось, я же просто пошу…

Мари не дала ему закончить. Её рука взметнулась вверх и со звонким хлопком опустилась на его щёку. Звук пощёчины эхом разнёсся по залу.

– Между нами всё кончено, – произнесла девушка. – Не звони. Не приходи. Забудь, что я существую.

Алексей стоял, держась за щёку, на которой уже проступал красный след от ладони. В глазах читалось не злость, а боль и удивление.

Девушка быстро собрала свои вещи из шкафчика в комнате персонала, накинула пальто и вышла через заднюю дверь, не желая снова проходить через зал.

Улица встретила Мари прохладным воздухом. Дождь наконец прекратился, но небо всё ещё оставалось затянутым тяжёлыми свинцовыми тучами. Она глубоко вдохнула, надеясь успокоиться, но внутри всё дрожало – от унижения, злости и горечи.

Девушка шла по тротуару, не замечая ни прохожих, ни машин, ни мокрых луж. Мысли шумели в голове подобно радио, которое невозможно выключить.

– Опять, – прошептала она. – Опять придётся врать – в академическом отпуске числюсь по болезни, а на деле просто денег нет на учёбу. Теперь и работы нет. Что я скажу в деканате? И как всё объяснить маме?

Дома она сбросила пальто прямо на кресло и, не раздеваясь, рухнула на кровать. Квартира встретила её холодом и тишиной. Желтоватое пятно от протечки большой бесформенной кляксой красовалось на потолке. С каждым мгновением внутри у девушки что-то туго скручивалось в клубок боли.

Наконец, не глядя, девушка нащупала телефон и набрала номер.

– Привет, Ань… – с усталостью произнесла она, когда на другом конце ответил мелодичный женский голос.. – Всё рухнуло. Меня уволили. И… мы с Лёшей расстались.

Она замолчала, слушая сочувственные восклицания подруги.

– Может, зайдёшь? – Мари привычно наматывала на палец прядь волос. – Выпьем по бокалу. Мне нужно просто… поговорить. С кем-то, кто не станет осуждать.

В окно пробивался тусклый свет уходящего дня. Аня, щебеча как весенняя птичка, пообещала быть через полчаса и упомянула бутылку мартини, подаренную «новым папиком».

Минуты тянулись медленно. Мари лежала, глядя в потолок, уже сорок минут, мысленно пытаясь не пережёвывать сегодняшний день. Очередь коротких, настойчивых сигналов вывели её из прострации. Она узнала их сразу: настойчивая вакханалия, присущая дикому нраву её подруги.

– Давай быстрее, я уже пальцев не чувствую! – раздался из-за двери весёлый голос.

Мария щёлкнула замком и едва успела отступить, как в квартиру ворвалась Аня, с объёмным бумажным пакетом, зажав подмышкой бутылку. Волосы, собранные в небрежный пучок, растрепались от спешки. Даже в такой ситуации она выглядела безупречно – тушь не размазалась, матовая красная помада лежала ровно. Только внимательный взгляд мог заметить лёгкое напряжение в уголках накрашенных глаз. Во второй руке у подруги были газета с броским заголовком «Пенсионерочка» и конверт с золотыми краями.

– Принесла всё для экстренной терапии разбитого сердца! – торжественно объявила она. – Мороженое в трёх вкусах: шоколад, фисташка и клубника. Я не уверена, какой именно лечит душевные травмы, так что – на выбор!

Мари слабо улыбнулась, глядя на энергичные движения подруги.

– А это что? – спросила она, указывая на газету и конверт.

– А, это… – Аня сняла куртку и кинула её на спинку стула, но в движении была какая-то нервозность. – Встретила почтальона на лестнице. Он никак не мог достучаться до твоей сумасбродной соседки. Я сказала, что передам. А газету всучил в придачу – видимо, решил, что мне уже пора задуматься о пенсии.

Мари вздохнула, достала из шкафа гранёные стаканы и налила мартини.

– Она иногда по неделе дверь не открывает. Потом выясняется, что просто забыла, как пользоваться замком…

– И никто за ней не следит? – Аня с отвращением отпила, поморщившись.

Они устроились на диване. Мари, поджав ноги, принялась за шоколадное мороженое.

– Кажется, у неё есть племянник, но он не появлялся уже пару лет.

Аня кивнула и решительно сменила тему:

– Ладно, рассказывай про этого козла. И подробно.

Мари не без облегчения вылила на подругу все накопившееся негодование. Она рассказала, как Алексей комкал салфетки ещё до первого глотка, как пытался улыбаться ей, принеся дешёвые цветы из киоска. Но потом алкоголь снёс все барьеры, превратив попытки казаться «настоящим мужиком» в пошлый спектакль.

– Знаешь, что самое страшное? – Мари допила стакан, чувствуя, как мартини растекается по телу приятным теплом. – Когда я дала ему пощёчину, он не разозлился. Он просто… растерялся. Как будто сам не понимал, что творил.

– Мужики, – фыркнула Аня, но в её голосе слышалась не презрение, а усталость. – Все они дети. Большие, пьяные дети.

– А с учёбой как дела? – спросила она, явно намереваясь сменить тему.

Мари поморщилась. Воспоминания об университете до сих пор жгли – не только долги, но и тот проклятый преподаватель, который при всей группе заявил, что «людям её происхождения» не место в высшем образовании. Тогда она просто ушла, не найдя сил бороться.

– Паршиво. Долги. Академ. Надеялась накопить и вернуться…

– А аренда?

– Через неделю. Хватит на месяц. Дальше – не знаю… Я не могу поверить, что он оказался таким… таким…

– Мудаком? – услужливо подсказала Аня, подливая ей ещё мартини.

– Да, – с обидой в голосе подтвердила Мари

Аня молча кивнула. За окном сгущались сумерки, и только лампа с поцарапанным абажуром отбрасывала тёплый свет на лица девушек.

– Мне так жалко бабушку, – вдруг сказала Мария, наматывая прядь на палец. – Она как будто живёт в другом времени. То мужа ищет, то меня Ниной зовёт…

В её голосе прозвучала знакомая нотка – та же, что звучала в голосе матери, когда она рассказывала о своих подопечных. Жалость, смешанная с пониманием старческих причуд.

– Деменция? – тихо спросила Аня.

– Похоже. Я пыталась помочь, но она словно не слышит…

Девушка покрутила в руках пустой стакан, взгляд упал на конверт.

– Интересно, что в этом письме? – вдруг резко оживилась подруга, – Оно же ей, да? Смотри, какое красивое!

– Положи. Это не наше, – механически отозвалась Мари, но голос звучал неуверенно.

Но Аня уже схватила конверт, в её движениях появилась лихорадочная поспешность:

– Да ну тебя! Может, это что-то важное. Счета там или угроза выселения! – она говорила слишком быстро, убеждая не только подругу, но и саму себя. – Мы просто глянем, и если нужно – передашь ей. Спасём бабулю от беды!

Мари колебалась. В памяти всплыло лицо матери – как та тайком читала письма своих подопечных, оправдывая это заботой о них. «Иногда приходится нарушать правила ради добра, Машенька,» – говорила она. Тогда Мари осуждала мать. А теперь…

– Только… только глянем, – прошептала она. – Чтобы убедиться, что это не что-то срочное.

В конверте было письмо, аккуратно сложенное пополам. Бумага – дорогая, чуть желтоватая, с едва заметным тиснением по краям. Такую обычно выбирают люди старой закалки, привыкшие к церемониальности во всём, даже в мелочах. Мария расправила сгиб трясущимися пальцами, зацепившись взглядом за витиеватый почерк, которым было выведено имя её соседки. Чернила казались свежими, но при этом буквы были написаны так, словно человек учился писать ещё в те времена, когда каллиграфия считалась обязательным искусством.

– Ну, что там? – Аня подалась вперёд, в полумраке её накрашенное лицо казалось восковой маской.

Мария откашлялась и начала читать:

«Дорогая Екатерина Сергеевна,

Пишет Вам Александра Николаевна Варницкая. Надеюсь, Вы ещё помните обо мне, несмотря на то, что прошло столько лет с нашей последней встречи. Жизнь разбросала нас по разным концам, но кровные узы остаются навсегда, пусть даже настолько дальние.

Обращаюсь к Вам с просьбой, которую, знаю, непросто принять в нашем возрасте. Мой пансионат «Серебряный туман» нуждается в добрых руках и тёплом сердце. С каждым годом мне всё труднее справляться одной с заботами о моих постояльцах. Хоть возраст и даёт мудрость, но отнимает силы.

Вы – единственная оставшаяся родственница, к которой я могу обратиться. После моего ухода весь пансионат со всем имуществом перейдёт к Вам как к наследнице. А пока я жива, обещаю достойную ежемесячную оплату за Вашу помощь.

С надеждой и любовью,

Александра Варницкая».

Мария подняла глаза от письма. Лицо Ани застыло в выражении хищного изумления.

– Ты понимаешь, что это значит? – прошептала Аня, в голосе звучал знакомый азарт – тот самый, что звучал когда она рассказывала о своих «папиках». – Эта Варницкая совсем не в курсе, что её «родственница» – полубезумная старушка!

Мария задумчиво намотала прядь на палец. В её памяти всплыли детские воспоминания – как мать водила её по чужим домам, как они обе притворялись довольными крохами, которые им перепадали.

– У бабки был племянник, – медленно сказала Мари. – Но мне домоуправительница обмолвилась, что он вроде как за границу уехал много лет назад…

За окном молния разрезала небо, на мгновение озарив комнату призрачным светом. Капли стучали по карнизу монотонной барабанной дробью. Старая черёмуха во дворе раскачивалась под порывами ветра, царапая ветками стекло.

Вдруг из коридора донёсся шум. Громкие голоса, топот ног и звуки, похожие на работу какого-то инструмента.

– Что это? – Аня вздрогнула, едва не расплескав мартини на светло-бежевый ковёр.

– Не знаю. Пойдём глянем.

Они оставили недопитые стаканы и поспешили к двери. На лестничной площадке толпились соседи. Михалыч стоял в стороне, тихо покачивая головой – в его глазах читалась печаль, словно он предвидел эту трагедию.

– Что случилось? – спросила Мария.

– У нас потоп! – ответил грузный мужчина с первого этажа. – Вода сверху льётся, прямо с потолка хлещет! Я уже всю мебель тряпками обложил, но это как мёртвому припарки!

Из-за спин соседей показался мужчина в форме МЧС.

– Вызов поступил двадцать минут назад, – сообщил он, поднимаясь по лестнице. – Будем вскрывать квартиру. Есть информация о хозяйке? Телефон, родственники?

– Это Екатерина Сергеевна, – обратилась Мария к спасателю. – Пожилая женщина, живёт одна. У неё… проблемы с памятью.

– Деменция у неё, – бесцеремонно вставила женщина в бигуди. – Совсем с катушек съехала. То по ночам воет, то с телевизором разговаривает. Я соцработнику сколько раз говорила, что её в специальное место надо, а не одну держать!

Спасатели уже возились с дверью соседки. Стальная дверь сопротивлялась недолго – через несколько минут раздался щелчок замка.

– Екатерина Сергеевна! – громко позвал спасатель, входя в квартиру. – Есть кто дома?

Запах старости смешался с сыростью. В полумраке виднелась мебель, накрытая вышитыми салфетками, стены увешаны фотографиями. На комоде стоял чёрно-белый телевизор, по-прежнему работающий на полную громкость.

Бойкая ведущая что-то рассказывала о погоде на завтра, её бодрый голос странно диссонировал с гнетущей атмосферой.

Спасатель двинулся в сторону кухни, откуда доносился звук льющейся воды. Девушки как заворожённые последовали за мужчиной.

Екатерину Сергеевну нашли на кухне, возле переполненной раковины. Она лежала так мирно, словно просто решила прилечь отдохнуть. Седые волосы были аккуратно уложены, на лице – выражение умиротворения.

– Вызывайте полицию и скорую, – тихо сказал спасатель.

Время замедлилось. Мария наблюдала, как участковый – седой мужчина с усталым лицом – записывал показания соседей. Врач констатировал естественную смерть.

– У неё есть родственники? – спросила Мари.

Участковый тяжело посмотрел на неё:

– Нет, насколько нам известно. Одинокая была женщина.

– А… племянник? – неуверенно спросила она, вспоминая строки из письма.

– Был племянник, – участковый вздохнул, закрывая блокнот. – И дочь у неё была. Только они вместе попали в автокатастрофу пять лет назад. Никто не выжил.

Эти слова, произнесённые будничным тоном, эхом отдались в голове Марии. Она оглянулась на Аню, которая стояла, прислонившись к стене, бледная как полотно.

– Но как же… – начала было девушка, но осеклась.

– Что-то не так? – участковый внимательно посмотрел на неё.

– Нет, ничего, – Мария покачала головой. – Просто… жаль старушку.

Когда все наконец разошлись, а тело увезли, девушки молча вернулись в квартиру Мари. Оставленное на столе письмо казалось теперь чем-то неуместным.

Несколько минут они молчали. Только часы на стене отсчитывали секунды, а за окном усиливался дождь.

Аня резко поднялась с дивана. В её движениях появилась нервная решительность – та самая, что появлялась у неё перед каждой авантюрой.

– Мари, а что если это судьба? – в её глазах загорелся знакомый блеск.

Мария подняла на неё усталый взгляд:

– О чём ты?

Подруга схватила письмо, помахала им:

– Об этом! Представь: есть место, где тебе будут хорошо платить, где тебя ждёт наследство!

– Ты это серьёзно? – девушка покачала головой. – Притвориться родственницей старушки? Это… мошенничество.

– А что лучше? – голос Ани зазвенел от напряжения. – Ходить голой и босой или ухватиться за такую возможность?

Она наклонилась ближе, понизив голос:

– Подумай сама – ты без работы, без денег, аренда на носу… А тут – и кров, и работа, и деньги!

Мария отвернулась, глядя на фотографию себя с дипломом колледжа. Тогда всё казалось простым и достижимым.

– А если Варницкая начнёт расспрашивать о семье?

– Придумаешь что-нибудь! – Аня говорила лихорадочно, будто убеждая саму себя. – Скажешь, что была маленькой, когда родители разошлись…

Подруга ободряюще сжала плечо Марии:

– Если что-то выяснится – оправдаешься. Скажешь, что хотела помочь старушке, которая нуждалась в поддержке.

Мари задумчиво покусывала губу. В памяти всплыли воспоминания – как мать учила её «читать» стариков, понимать их потребности и страхи. Эти навыки могли пригодиться.

– А что если она не такая добрая?

– Посмотри на почерк! – Аня снова взяла письмо. – Такой аккуратный, каллиграфический! Так пишут только воспитанные люди.

Мария потянулась к стакану, залпом допила мартини. Алкоголь притупил тревогу.

– Даже если соглашусь… как объяснить, почему приехала я, а не сама Екатерина Сергеевна?

– Скажешь правду! – Аня хлопнула в ладоши, но на её лице мелькнула тревога. – Что бабушка умерла, а ты, её внучатая племянница, нашла письмо и решила выполнить её волю!

Аня вскочила, энергично жестикулируя:

– Представь: старый особняк за городом… Свежий воздух, покой. Милые старушки за чашкой чая. Это же как отпуск с доплатой!

Мари невольно улыбнулась. В голове пронеслись образы из детства – уютные комнаты, где мать ухаживала за своими подопечными в их лучшие дни, когда те были благодарны и добры.

– Что меня здесь держит? – прошептала она сама себе. – С парнем разошлась, с работы уволили…

– Вот именно! – Аня плюхнулась рядом, схватила её за руки. – Может, это и есть твой шанс начать заново?

Мария осторожно высвободила руки, снова наматывая прядь на палец:

– А если не справлюсь?

– Помогать старикам? – Аня пренебрежительно отмахнулась, но в её голосе прозвучала фальшивая нота. – Что тебе милые пенсионеры? К тому же, если там плохо – всегда можешь вернуться.

Мария снова взглянула на фотографию, потом на письмо. Её лицо в тусклом свете выглядело измождённым.

– Хорошо, – наконец произнесла она так тихо, что Аня едва расслышала. – Я подумаю.

– Отлично! – Аня на секунду просеяла, но тут же поморщилась и небрежно поставила стакан на столик – А теперь доставай клубничное мороженое. Нам нужно заесть эту гадость.

Глава 2. УЖИН

Серое небо апреля нависало над трассой тяжёлым свинцовым покрывалом. Маленький красный «Фольксваген» Ани – единственное яркое пятно на унылом пейзаже – храбро преодолевал километр за километром, удаляясь от городской черты. Салон автомобиля был заполнен гулом радио, перемешавшимся с треском помех при потере сигнала, и ароматом дешёвого кофе, чуть закрывающего дно термоса, терпкого и чуть горьковатого, как сама эта поездка.

Мария, устроившись на пассажирском сиденье, молча смотрела в окно. Мимо проплывали редкие деревья с едва набухшими почками, брошенные поля с прошлогодней, потемневшей от времени травой, и одинокие деревенские домики, будто вросшие в землю от старости. Её небольшой чемодан и рюкзак с самыми необходимыми вещами занимали добрую половину заднего сиденья – всё, что она решила взять с собой в новую жизнь. Несколько дней, прошедшие с момента прочтения письма, пролетели как в тумане: звонок по указанному в письме номеру, короткий разговор с сухим женским голосом, сборы, прощание с квартирой.

В зеркале заднего вида отражалось её бледное лицо с тёмными кругами под глазами – след бессонных ночей и мучительных сомнений. Мария машинально сжала челюсти, почувствовав знакомое напряжение в скулах. Мать всегда говорила: «Изучай людей, доченька, читай их глаза, руки, голоса. Богатые старики – они как открытые книги, только нужно знать, на какой странице искать правду». Сейчас эти слова всплывали в памяти особенно ярко.

– Малыш, ну что ты как моя бабушка после "Дома-2", – раздался голос Ани, легкомысленно звонкий, но с едва уловимыми нотками напряжения. – Лицо кислое, как будто мы едем в налоговую, а не в новую лучшую жизнь. Улыбнись! Хочешь, губки уточкой сделай – вот так! – она изогнулась, показав, как именно.

Мария хмыкнула, опуская глаза. Её пальцы машинально потянулись к кошельку в сумочке – привычка считать деньги в стрессовых ситуациях.

– Просто не могу отделаться от ощущения, что это всё… неправильно. Я еду занять место умершей женщины, выдавая себя за её родственницу. Это же… это же мошенничество. Что, если полиция…

– Господи, Мари! Да если бы я получала по рублю за каждую ложь, сказанную из лучших побуждений… я бы сейчас каталась не на «жучке», а на «Тесле»! – Аня театрально закатила глаза, её пухлые губы сложились в забавную гримасу.

Говорила она быстрее обычного – Мария это заметила.

– Ты как будто банк грабить собралась! – подруга хихикнула, подмигнув проезжающему мимо дальнобойщику. – Ты едешь помогать одинокой старушке с её пансионатом, только и всего. И да, ты не родственница Екатерины Сергеевны, но ты искренне хочешь помочь. В чём преступление?

Мария нервно теребила рукав свитера, обнажая худое запястье с выступающими венами. Что-то в поведении Ани настораживало. Подруга была слишком оживлённой, слишком старательно веселой.

– Ань, а ты зачем поехала со мной? – спросила она внезапно. – Правда, зачем?

Аня на мгновение замешкалась, её улыбка дрогнула.

– А что такого? Лучшая подруга, поддержка… – она отвела взгляд. – Да и в городе сейчас… скучно. Надоело всё.

Мария уловила фальшь в голосе. Подруга что-то скрывала. Бежала от чего-то.

– Ну не знаю… Может, я просто накручиваю себя, – пробормотала Мария, решив пока не настаивать.

– Вот именно! – Аня решительно кивнула, выкручивая руль на повороте. Её пальцы с ярко-розовым маникюром крепко сжимали изрядно потёртую кожу руля. – Ты сейчас придумываешь проблемы на пустом месте. Всё будет отлично, вот увидишь!

Навигатор на телефоне Ани мигнул, оповещая о необходимости свернуть на узкую второстепенную дорогу. Асфальт здесь постепенно сменился грунтовкой, машину начало слегка потряхивать на ухабах. По обеим сторонам дороги тянулись унылые черные поля, кое-где прорезанные сиротливыми берёзовыми колками. Вдалеке, на горизонте, темнела полоса густого леса, словно щетина на небритом лице земли.

– Вот черт, – Аня прикусила нижнюю губу, глянув на бензин. – Нам срочно нужно влить ласточке немного жизненной силы. Там впереди вроде бы должна быть заправка, я видела указатель…

Вскоре вдали показались очертания небольшой заправочной станции, выглядевшей так, словно она застряла во временах позднего СССР. Облупившаяся краска цвета выгоревшей охры, проржавевшие старые колонки, маленький магазинчик с мутными окнами, затянутыми пыльной плёнкой. Над крышей одиноко скрипел на ветру покосившийся флюгер в форме петуха.

– Мда, не «Роснефть», конечно, – хмыкнула Аня, сбавляя скорость. Её носик забавно сморщился. – Но выбирать не приходится.

Она подъехала к колонке, заглушила мотор и потянулась за кошельком, попутно проверяя своё отражение в зеркале заднего вида и поправляя выбившуюся прядь.

– Заполни бак, а я пойду в туалет, – Мария выбралась из машины, поёживаясь от прохладного ветра, который пробирался под тонкую куртку, заставляя дрожать. – И может, куплю что-нибудь перекусить.

Внутри магазинчика пахло пылью, крепким кофе и чем-то неуловимо тоскливым – то ли застарелым табачным дымом, то ли мокрой древесиной. Потолок был низким, с потемневшими от времени балками, между которыми застыли паутины. Тусклый свет единственной лампы с усилием пробивался сквозь слой пыли на плафоне, отбрасывая на стены причудливые тени.

За прилавком сидела женщина неопределённого возраста в потёртой вязаной кофте болотного цвета. Её жёсткие, давно не крашенные волосы были стянуты в тугой пучок, обнажая высокий лоб с глубокими морщинами. На шее, едва заметный под высоким воротником кофты, проглядывал тонкий золотой крестик. Руки с набухшими венами и потрескавшейся кожей дрожали, когда она листала что-то под прилавком.

Не отрываясь от телефона, продавщица бросила равнодушный взгляд блёклых глаз на вошедшую Марию, но девушка заметила, как женщина быстро что-то сунула под прилавок – ещё один журнал, потрёпанный, с закладками.

Мария направилась к холодильнику с напитками, но её взгляд зацепился за стойку с книгами. Среди современных глянцевых изданий с кричащими заголовками и яркими обложками выделялся старый экземпляр с крупной надписью «Мистика Тихих мест» и изображением зловещего особняка на обложке. Здание, запечатлённое на фотографии, казалось вырванным из викторианской эпохи: мрачное, с высокими окнами и угловой башенкой, увенчанной флюгером в виде фигурки ворона.

«Такие журналы читала соседка Екатерина Сергеевна», – мелькнула мысль. Что-то в нём притягивало взгляд Марии. Она машинально взяла его в руки и перелистнула несколько слегка пожелтевших страниц.

На обороте красовалась фотография старинного особняка, окружённого высокими деревьями с искривлёнными стволами. Свинцовое небо над домом, казалось, было тем же самым, что нависало сейчас над дорогой. Подпись гласила: «Старинная усадьба – место, где время течёт иначе». Ниже мелкими буквами было напечатано: «Согласно местным легендам, бывшая хозяйка старой усадьбы заключила сделку с дьяволом, чтобы продлить свою жизнь. С тех пор никто не видел её покидающей пределы дома, а те, кто отваживался зайти к ней, говорили о странных вещах, происходящих внутри…»

Мария почувствовала, как холодок пробежал по спине. Мать когда-то говорила о «тёмных домах» – местах, где скапливается что-то нехорошее. Она поспешно захлопнула журнал и поставила его обратно на полку. «Просто совпадение», – подумала девушка, пытаясь унять дрожь в пальцах.

– Два эспрессо, пожалуйста, – обратилась Мари к продавщице, решив, что немного кофе не помешает прояснить мысли.

Женщина оторвалась от телефона и молча кивнула. Её руки дрожали ещё сильнее, когда она включала допотопную кофемашину.

– Первый раз в здешних местах? – неожиданно спросила продавщица, не поднимая глаз от чашек.

Её голос звучал настороженно.

– Да, – ответила Мария. – Мы проездом. Направляемся в пансионат недалеко отсюда.

Женщина застыла на мгновение, затем медленно подняла взгляд на девушку. Крестик на её шее слегка поблёскивал в тусклом свете.

– В пансионат? – в голосе послышалось что-то похожее на тревогу. – Не в «Серебряный туман» случайно?

Мария кивнула, удивлённая осведомлённостью женщины.

– Именно туда. Вы знаете это место?

Продавщица промолчала несколько секунд, словно взвешивая слова. Шрам на её руке – старый, от ожога – побледнел, когда она сжала пальцы.

– Все здесь знают эту усадьбу, – наконец произнесла она, ставя перед Марией два картонных стаканчика с кофе. – Красивое место. Очень тихое. – Она помедлила, потом быстро добавила шёпотом: – Работала там когда-то. До…

Дверь магазина с грохотом распахнулась, впуская порыв холодного ветра и Аню.

– Мари, ты что тут застряла? – Аня влетела внутрь, принеся с собой запах бензина и свежести. Её щёки раскраснелись от ветра, а волосы растрепались ещё сильнее. – Ой, кофе! Умничка!

Она подмигнула продавщице и, взяв свой стаканчик, сделала маленький глоток.

– Ммм, вкусно! – восторженно прощебетала она, хотя кофе был, на взгляд Марии, откровенно паршивым.

Подруга сунула в руку Марии пару тысяч и выскочила на улицу, забрав стаканчик кофе с собой, словно спешила куда-то.

Девушка, подумав с секунду, отдала одну купюру женщине, та, отсчитывая сдачу, вдруг сунула Марии в руку не только деньги, но и маленькую записку. На ней рваными буквами было написано: «Не оставайтесь в нём после полуночи».

Девушка инстинктивно спрятала записку в карман, ощущая, как быстрее забилось сердце.

Расплатившись за кофе и бензин, Мария вышла к машине и застала подругу в пылком споре с мужчиной в замасленном комбинезоне. Из-под капота ласточки торчали мужские ботинки.

– У нас тут мини-драма! – театрально приложила ладонь ко лбу Аня. – Моя красавица умерла. Но я постаралась не расплакаться, чтобы не смазать тушь. Видишь, как я держусь?

– Помпа, – хмуро пояснил круглолицый механик. – Минимум три часа. Или до утра.

Из-под машины выбрался второй мужчина – высокий, худощавый, с серыми глазами и преждевременной сединой в тёмных волосах. В отличие от своего напарника, он был одет в чистую рубашку и джинсы. Ногти у него были слишком чистыми для человека, работающего на заправке.

– Я Глеб, – представился он, с интересом оглядывая девушек. – Мы с Матвеем тут смотрители. Вам сегодня сильно не повезло – помпа действительно накрылась.

Мария внимательно изучила его лицо. Что-то в его взгляде говорило о том, что он о чем-то умалчивает.

– Помпа? До утра?! – Аня захлопала глазами, как в романтической комедии. – А как же мы? Мы такие беззащитные, нежные, в этой глуши… И что теперь делать? Мы должны до вечера добраться до места.

Глаза Ани наполнились слезами, что было совсем на неё не похоже. Мария знала этот приём – её подруга мастерски умела вызывать у мужчин желание спасти и защитить. Но сейчас этот флирт казался скорее защитной реакцией, чем игрой.

– А куда вы направляетесь, если не секрет? – поинтересовался Глеб, явно тронутый видом расстроенной девушки.

– В пансионат «Серебряный туман», – ответила Мария, наблюдая за реакцией. – Это где-то в закрытом поселке, недалеко отсюда.

Глеб вскинул брови, на его лице отразилось удивление. Матвей, стоявший рядом, быстро отвёл взгляд и принялся усиленно вытирать руки о тряпку.

– В «Серебряный туман»? Это же усадьба Варницких! – он присвистнул. – Вы туда… по работе?

– Да, – кивнула Мария, чувствуя необъяснимое напряжение. – А вы знаете это место?

Глеб и Матвей обменялись быстрыми взглядами. В глазах механика мелькнул страх.

– Конечно знаем, – Глеб улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. – Это в двадцати километрах отсюда, за лесом. Я… работал там когда-то.

– И что же нам теперь делать? – Аня взмахнула руками, умудрившись изобразить одновременно отчаяние и кокетство. – Не пешком же туда идти!

Глеб задумчиво потёр подбородок, затем решительно кивнул:

– Знаете что? Я могу вас подбросить. Моя смена только что закончилась, а я всё равно еду в ту сторону.

Выражение лица Ани мгновенно изменилось, она просияла как начищенный самовар.

– Правда? Вы наш спаситель! – девушка вскочила, едва не расплескав остатки кофе. – Матвей, вы же проследите за нашей машиной?

Тот неопределённо хмыкнул, но под обаятельным взглядом Ани смягчился:

– Куда ж она денется. Сделаем, как только запчасти привезут.

Аня ослепительно улыбнулась, и даже Матвей, казалось, приосанился под её взглядом.

– Тогда решено! – Глеб хлопнул в ладоши. – Только давайте поторопимся, скоро стемнеет, а дорога там не самая лучшая.

Когда они перегружали вещи в потрёпанный, но чистый пикап Глеба, Мария не могла отделаться от мысли о странном журнале, записке продавщицы и реакции механиков на название пансионата. Бумажка в кармане казалась горячей.

«Просто совпадение», – повторила она про себя, забираясь на переднее сиденье рядом с Глебом, в то время как Аня устроилась сзади.

Пикап тронулся с места, увозя их всё дальше от города и всё ближе к загадочному пансионату «Серебряный туман». Мария бросила последний взгляд на заправку, где на стенде всё ещё виднелся журнал с мистическими историями.

Глеб включил радио, и салон наполнился треском помех. Он попытался поймать станцию, но безуспешно – только отрывки мелодий и голосов пробивались сквозь статический шум.

– Здесь всегда так, – пояснил он, вглядываясь в дорогу. – Сигнал не ловит.

Мария подметила насколько мужчина уверенно ведёт машину, не глядя на указатели. Дорогу знал наизусть.

Они свернули на узкую полосу, уходящую прямо в лес. Кроны деревьев сомкнулись над ними, словно своды, и тени заплясали по лобовому стеклу.

– А почему эта дорога такая заброшенная? – поинтересовалась Аня, подавшись вперёд и оперевшись локтями о спинки передних сидений. Её длинные ресницы затрепетали, когда она заглянула в лицо Глебу. – И как вообще получилось, что посреди леса стоит усадьба?

Глеб несколько раз бросил взгляд в зеркало заднего вида, словно проверяя, не следует ли за ними кто-то.

– Эта усадьба очень старая, построена ещё в конце XIX века, – начал он неторопливо. – Когда-то здесь был целый посёлок, но со временем люди разъехались. А место и правда удивительное… будто существует по своим собственным законам.

– В каком смысле?

– Трудно объяснить, – Глеб задумчиво постучал пальцами по рулю. – Просто время там течёт иначе. И люди… меняются.

Мария заметила, как он сжал руль сильнее при этих словах.

– Ох, звучит загадочно и романтично! – Аня захлопала в ладоши. – Прямо как в книжках! А вам-то как тут, в этих чащобах? – мурлыкала она. – Я бы с ума сошла без кофеен и вай-фая…

Она говорила с Глебом – то громко, то шепотом, – и каждый её жест был будто тщательно отрепетирован. Мария видела в зеркале: губки бантиком, хлопает ресницами, локон уложен как случайно. Настоящая актриса. Но сейчас Мария понимала – подруга флиртует не от легкомыслия, а от страха. Это была её защитная реакция.

Глеб усмехнулся, не отводя взгляда от дороги.

– Привыкаешь. Как уже говорил, здесь время идёт иначе. Иногда я думаю, что оно вообще тут стоит на месте.

– Ой, не пугайте, – Аня засмеялась, но Мария уловила в её смехе нотку опасения.

За окном мелькали силуэты: одинокая корова в поле, стая ворон, старик на обочине с пустым ведром. Всё как будто подёрнуто лёгкой дымкой, как во сне.

– Вы давно знаете усадьбу Варницких? – спросила Мария.

Она старалась говорить ровно, но голос всё же дрогнул.

Глеб кивнул.

– Она здесь как памятник. Местные сторонились её ещё до того, как там устроили пансионат. Мол, плохая земля, пропитана чем-то не тем.

Слова «плохая земля» эхом отозвались в памяти Марии. Мать говорила что-то похожее о некоторых домах в их районе.

– А сами лично были внутри? – не удержалась Аня.

– Был. Несколько раз. По делам. – Глеб снова сжал руль. – Туда редко кто наведывается, если честно. Даже соцработники стараются посещать усадьбу только днём. Говорят, техника там барахлит. Электричество замыкает, будто дом сам решает, когда ему нужно освещение.

Потом Глеб продолжил, почти шёпотом:

– Я вам так скажу. Там красиво. Но красота бывает разная. Иногда она как болото – завораживает, а потом – хоп, и ты уже по шею.

Аня нервно рассмеялась.

– Ой, перестаньте! Вы будто фильмов ужасов пересмотрели.

Мария вздрогнула. Не от слов – от интонации. Мужчина не шутил.

В машине на мгновение воцарилась тишина. Аня наклонилась к подруге и прошептала:

– Мар, а может, правда не стоило ехать? Я имею в виду… – она замолчала, кусая губу. – В городе сейчас так… неспокойно. У меня проблемы с одним… знакомым. Думала, здесь можно будет переждать.

Значит, Мария была права. Аня тоже бежала от чего-то.

– Мы почти приехали, – сказал Глеб. – Сейчас будет поворот. После него – прямая до ворот.

Мария почувствовала, как сердце забилось чаще. Где-то вдали, сквозь стволы деревьев, виднелись очертания особняка. Высокие окна, крыша с башенками, балкон с ажурной оградой.

– Добро пожаловать в «Серебряный туман», – сказал Глеб. – Вы уже почти.. дома.

Мария сглотнула и посмотрела на подругу.

Та подмигнула и шепнула, изящно поправляя волосы:

– Главное – не показывать, что боишься.

Спустя несколько минут деревья расступились, открывая взору высокие, кованые ворота, чёрные, как копоть, с винтажными завитками. За ними начиналась аллея, усыпанная цветущей Вишней.

Старый пикап, кряхтя и подрагивая на выбоинах, преодолел последнее довольно внушительной длины расстояние, и перед пассажирами предстала усадьба Варницких.

Мария невольно подалась вперед на сиденье, ее сердце забилось чаще. Особняк стоял на пологом холме, окруженный парком. Викторианское здание возвышалось над садом двумя этажами. Эркеры и выступы создавали причудливую игру теней на фасаде здания. Некогда белый камень стен потемнел от времени и влаги, приобретя оттенок старой слоновой кости с черными пятнами грибка. Левое крыло усадьбы венчала изящная башенка с позеленевшим от времени медным флюгером в виде взлетающей птицы. Окна первого этажа были высокими, готическими, с витражами, которые сейчас, в полумраке, казались слепыми глазами давно забытого прошлого.

В одном из окон второго этажа мелькнула тень – быстро, словно кто-то отошёл от стекла.

– Боже мой, – выдохнула Мария, не отрывая взгляда от здания. – Это… впечатляет.

Ее чувства были смешанными. Красота архитектуры завораживала, но было в ней что-то тревожное. Казалось, дом наблюдает за приближающимся автомобилем, оценивает новоприбывших, решает их судьбу.

– Прямо декорация для готического хоррора! – восторженно воскликнула Аня, доставая телефон. – Невероятно атмосферно!

Ее кудри подпрыгивали в такт движениям, а глаза светились от возбуждения. Девушка выскочила из пикапа, не дожидаясь полной остановки, и закружилась на гравийной площадке, запрокинув голову к небу.

– Только представь, сколько историй хранят эти стены! – она начала делать селфи на фоне особняка, меняя позы и выражения лица. – Это будет бомба в моем инстаграме!

Глеб заглушил двигатель и некоторое время сидел молча, вглядываясь в фасад здания. Его лицо с резкими чертами, обычно выражавшее спокойную уверенность, сейчас выглядело напряженным. Он медленно снял солнцезащитные очки, хотя солнца не было видно уже несколько часов, и повернулся к Марии.

– Уверены, что хотите остаться? – его голос звучал ниже обычного. – Место, конечно, колоритное, но какое-то… недоброе.

Мария пожала плечами, пытаясь казаться более беззаботной, чем чувствовала себя на самом деле.

– Это всего лишь старый дом, Глеб, – она улыбнулась, но улыбка вышла несколько натянутой.

Мужчина кивнул и вышел из машины. В сгущающихся сумерках его высокая фигура с широкими плечами отбрасывала длинную тень на гравий. Он открыл багажник и начал доставать чемоданы.

– Ну, это ваше решение, – сказал он, поднимая самый тяжелый чемодан без видимых усилий. – Но если что – звоните.

Мария благодарно кивнула и помогла ему с более легкими сумками. Пока они выгружали багаж, она не могла отделаться от ощущения, что за ними кто-то наблюдает из темных окон верхнего этажа.

Сад вокруг особняка был похож на заброшенное царство природы, где человеческая рука давно уступила первенство дикому росту. Живая изгородь превратилась в стену переплетенных ветвей, а то, что когда-то было ухоженными клумбами, теперь представляло собой островки высокой травы с вкраплениями одичавших роз. По вымощенной камнем дорожке, ведущей к парадному входу, змеилась тонкая полоска мха, а в трещинах между плитами пробивались упрямые ростки каких-то сорняков.

– Похоже, здесь давно никто не занимался садом, – заметила Мария, осторожно ступая по скользким от вечерней росы камням.

– Зато аутентично! – Аня сделала еще один снимок, теперь уже слегка потрескавшейся садовой скульптуры, изображавшей то ли греческую богиню, то ли римскую императрицу. – Вот это я понимаю – настоящий старый английский сад!

Глеб хмыкнул, неся сразу три сумки.

– Англия вообще-то очень далеко отсюда, – пробормотал он, оглядываясь по сторонам.

Его настороженность передалась и Марии, заставляя ее внимательнее всматриваться в тени под деревьями.

Когда они поднялись по выщербленным ступеням к тяжелой дубовой двери с бронзовым молотком в виде лисий головы, та неожиданно открылась, словно их уже ждали.

На пороге стояла высокая худощавая женщина лет шестидесяти пяти, с идеально прямой спиной и собранными в тугой пучок седыми волосами. Ее лицо напоминало гравюру: глубокие морщины на лбу и возле рта, тонкие сжатые губы, острый подбородок. Глаза – светло-серые, почти прозрачные – смотрели холодно и оценивающе. Одета она была в строгое темно-синее платье старомодного покроя, с высоким воротником и длинными рукавами, несмотря на теплый вечер.

– Мария? – спросила женщина голосом, который звучал больше строго, чем приветливо. – Я Вера Николаевна, экономка. Вас ожидают.

Ее взгляд скользнул по Ане и Глебу с плохо скрываемым неодобрением.

– А это…?

– Мои друзья, – быстро ответила Мария. – Анна и Глеб. Они помогли мне добраться.

– Понятно, – Вера Николаевна поджала губы еще сильнее. – Александра Николаевна предупреждала только о вас. Но что ж… Входите. Я покажу вам комнаты.

Она отступила в сторону, позволяя им войти в просторный холл. Внутри усадьба выглядела так, будто время здесь остановилось в начале прошлого века: тяжелая деревянная мебель, потертые ковры, бронзовые канделябры и пожелтевшие от времени фотографии в массивных рамах.

Аня издала восторженный вздох.

– Это потрясающе! Как музей!

Вера Николаевна бросила на нее взгляд, в котором промелькнуло что-то похожее на презрение и жалость.

– Это дом, а не музей, – сказала она тише, чем хотела. – И здесь есть определенные… традиции. Александра Николаевна ценит покой и порядок.

Глеб опустил чемоданы на пол и огляделся. Его лёгкой настороженности и след простыл. Но он держался рядом с девушками, словно готовый в любой момент закрыть их собой от опасности.

– Когда мы сможем увидеть хозяйку дома? – спросила Мария, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

– Александра Николаевна ждет вас в библиотеке, – ответила экономка, машинально поправляя что-то под воротником блузки. – Но сначала, возможно, вы захотите освежиться с дороги?

Не дожидаясь ответа, она повела их вверх. Широкие деревянные балясины лестницы были покрыты резьбой – цветочные мотивы, перемежающиеся с птицами и странными, почти человеческими лицами.

– В «Серебряном тумане» есть определённые правила, – произнесла экономка, не оборачиваясь. – Завтрак подаётся с восьми до девяти, обед в час дня, ужин в шесть вечера. После десяти вечера в доме должна соблюдаться тишина – Александра Николаевна очень… чувствительна к нарушению покоя.

Они достигли площадки второго этажа. Здесь коридор расходился в две стороны – длинный, с тёмными панелями из дуба и рядом закрытых дверей.

– Ваша комната, Мария, – Вера Николаевна указала на дверь в конце правого коридора, и её рука едва заметно дрогнула. – Александра Николаевна специально выбрала её для вас. Это бывшая детская, с видом на сад.

Экономка окинула Аню взглядом, в котором читалось сожаление.

– Для вашей… подруги мы можем подготовить гостевую комнату рядом. А вот для мужчины… – она поджала губы, глядя на Глеба. – Мужчинам не разрешается оставаться на ночь в главном здании. Таковы… семейные традиции.

– Я не собираюсь оставаться, – спокойно ответил Глеб. – Просто хотел убедиться, что девушки благополучно устроились.

Он достал из кармана небольшой металлический предмет – старый армейский жетон на цепочке – и незаметно сунул его Марии.

– На всякий случай, – пробормотал он тихо.

– Да и я ненадолго, – быстро вставила Аня, явно разочарованная тем, что не сможет провести больше времени в таком колоритном месте. – Уеду, как только Глеб починит мою машину.

Оставив слова Анны без внимания, Вера Николаевна повернулась к Марии. Что-то в её лице на мгновение смягчилось.

– Александра Николаевна с нетерпением ждёт встречи с… – она запнулась, подбирая слова, – с новым членом семьи. Она очень обрадовалась, когда узнала о вашем существовании, Мария. Сказала, что в вашем лице видит… возможность.

В последнем слове звучало что-то такое, что заставило девушку сжать в руке жетон Глеба.

Экономка потянула за шнурок старинного звонка, и где-то в глубине дома раздался мелодичный звон.

– Агафья приготовит ваши комнаты, – пояснила она. – А пока вы можете оставить вещи здесь и пройти в библиотеку. Александра Николаевна… не любит ждать.

Пока они спускались обратно по лестнице, Мария заметила, как сгустились сумерки за высокими окнами. Сад погрузился в сизую мглу, и только силуэты деревьев чернели на фоне темнеющего неба. В доме зажглись лампы – не электрические, а настоящие масляные светильники с мягким, чуть колеблющимся пламенем.

– У вас проблемы с электричеством? – поинтересовалась Аня, но её обычная бойкость куда-то делась.

– Александра Николаевна предпочитает традиционное освещение, – ответила экономка, и в её голосе прозвучала едва уловимая дрожь. – Говорит, что электрический свет… нарушает особую атмосферу дома.

Они прошли через холл в другое крыло дома. Здесь потолки были ещё выше, а стены покрыты дубовыми панелями тёмного цвета, на которых висели старинные портреты. Мария невольно замедлила шаг, вглядываясь в лица изображённых на них людей – мужчин с суровыми глазами и тонкими губами, женщин с высокими причёсками и жемчужными ожерельями. Одна из картин особенно привлекла её внимание – женщина в тёмно-синем платье с поразительно голубыми глазами.

– Кто это? – спросила Мария, останавливаясь.

Вера Николаевна бросила быстрый взгляд на портрет, и что-то в её лице дрогнуло.

– Екатерина Варницкая, бабушка Александры Николаевны. Портрет написан в 1885 году. Говорят, она была… особенной женщиной.

Они подошли к высоким двустворчатым дверям из тёмного дерева с бронзовыми ручками. Экономка постучала и, не дожидаясь ответа, открыла двери.

– Александра Николаевна, к вам пришли, – произнесла она с почтительным наклоном головы.

Библиотека оказалась просторной комнатой с высокими окнами, выходящими на заднюю часть сада. Стены от пола до потолка занимали книжные шкафы, заполненные старинными фолиантами в кожаных переплётах. Камин из серого мрамора занимал центральное место у одной из стен; над ним висел ещё один портрет – на этот раз женщины средних лет, с тем же пронзительным взглядом голубых глаз, что и на портрете в коридоре. Пол был покрыт персидским ковром глубокого винного цвета с замысловатым узором, а в центре комнаты стоял массивный стол красного дерева, заваленный книгами, бумагами и какими-то старинными инструментами, напоминающими астролябии и компасы.

Тяжёлые бархатные шторы цвета спелой сливы были наполовину задёрнуты, оставляя узкую полосу вечернего света. В углу комнаты горел торшер с абажуром из цветного стекла, отбрасывая причудливые тени на книжные корешки.

У окна, в инвалидном кресле, сидела хрупкая фигура. Когда гости вошли, кресло медленно повернулось, и Мария впервые увидела Александру Николаевну Варницкую.

Ей было, должно быть, около девяноста пяти лет, но возраст, казалось, коснулся её лишь частично. Морщинистое лицо сохранило благородные черты – высокий лоб, тонкий нос с лёгкой горбинкой, изящно очерченные губы. Седые волосы были уложены в сложную причёску и закреплены серебряными шпильками. Но главное – глаза. Ярко-голубые, они светились таким живым блеском, что казались принадлежащими молодой женщине, случайно заточённой в старческое тело.

Хозяйка дома была одета в тёмно-бордовое платье старомодного покроя, с высоким кружевным воротником и длинными рукавами. На шее поблёскивало жемчужное ожерелье, а на груди – серебряная брошь необычной формы, напоминающая переплетённые ветви с ягодами.

Её руки лежали на подлокотниках кресла – удивительно ухоженные для такого возраста, с длинными пальцами, увенчанными несколькими старинными кольцами с драгоценными камнями.

– Мария! – голос старой женщины звучал неожиданно мелодично, с лёгким дрожанием, которое скорее добавляло ему очарования, чем выдавало немощь. – Дитя моё! Наконец-то ты приехала ко мне!

Она протянула руку с такой естественной грацией, что Мария, словно загипнотизированная, подошла ближе. Пальцы старой женщины оказались удивительно тёплыми.

– Здравствуйте, Александра Николаевна, – произнесла Мария, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Спасибо, что пригласили меня.

Старуха не отпускала её руку, внимательно изучая лицо девушки.. Неожиданно она подняла свободную руку и почти невесомо коснулась собственной щеки, словно сравнивая.

– Да, да… есть что-то общее в чертах лица… Хотя глаза… – она слегка нахмурилась, но тут же улыбнулась. – В кого у тебя такие тёмные глаза, дорогая? В нашей семье они всегда были светлые.

Мария почувствовала лёгкий холодок, но постаралась не показать своего беспокойства.

– Должно быть, от матери, – ответила она.

– Ах да, твоя мать, – Александра Николаевна кивнула с пониманием. – Жаль, что мы потеряли связь с той ветвью семьи. Так много лет упущено… Но теперь ты здесь, и это даёт мне надежду.

Последние слова прозвучали почти шёпотом, и в них слышалась какая-то особенная печаль.

Её взгляд переместился на Аню и Глеба, стоявших чуть поодаль.

– Молодого человека я помню… А эта прелестная девушка?

– Моя подруга Анна. Она помогла мне добраться сюда, а Глеб… Глеб был так добр, что подвёз нас, когда наша машина сломалась.

– Как добры молодые люди, – Александра Николаевна улыбнулась, и на мгновение её лицо осветилось почти материнской теплотой. – Подойди, милая, – она поманила Аню. – Позволь старой женщине полюбоваться на юность.

Аня нерешительно приблизилась к креслу старухи. Обычно уверенная и кокетливая, сейчас она выглядела стеснённой под изучающим взглядом Александры Николаевны.

– Какая красивая, – произнесла старуха, и в её голосе звучала искренняя нежность. – Такая… лучезарная. Напоминаешь мне себя в молодости. И волосы какого чудесного оттенка. Природный?

– Да, – девушка нервно улыбнулась, поправляя локон. – То есть… почти. Немного подкрашиваю для блеска.

– Понимаю, – протянула Александра Николаевна, и вдруг её голос стал печальным. – В молодости мне не требовались такие ухищрения. Природа была щедра…

Она снова коснулась своей щеки, и этот жест показался Марии трогательным и грустным.

Глеб остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Его глаза внимательно следили за каждым движением хозяйки дома.

– А вы, молодой человек? – Александра Николаевна обратила свой взгляд на него. – Не хотите подойти ближе? Вы знаете, я не кусаюсь.

– Мне и отсюда хорошо, – спокойно ответил Глеб, не сдвинувшись с места.

Что-то похожее на одобрение мелькнуло в глазах старухи. На секунду задержав взгляд на молодом человеке она снова повернулась к Марии. – Присядь рядом со мной, дорогая. Мне так хочется узнать тебя получше.

Мария опустилась в старинное кресло с высокой спинкой, которое указала Александра Николаевна. Тёмная обивка пахла старыми книгами и едва уловимым ароматом высохших трав.

– Знаешь ли ты историю этого дома? – спросила старуха, не сводя глаз с лица Марии.

– Только то, что это довольно старый дом, – осторожно ответила девушка. – И что здесь когда-то жили ваши предки.

Александра Николаевна улыбнулась, и на мгновение она показалась Марии женщиной, которая просто делится семейными воспоминаниями.

– О да, построен ещё моим прадедом в 1847 году. Он был известным меценатом и большим оригиналом. Говорят, что специально выбрал это место из-за особой энергетики. Что-то в воздухе здесь способствует долголетию и ясности мысли.

Она сделала паузу, словно погружаясь в воспоминания.

– Видишь портрет над камином? Это моя мать, Елена Варницкая. Прожила сто три года и до последнего дня сохраняла удивительную бодрость духа. А мне… – она вздохнула, – мне всего девяносто пять, но иногда кажется, что прожила несколько жизней.

Аня наконец-то обрела дар речи и включила своё обаяние.

– Вы прекрасно выглядите! – воскликнула она с искренним восхищением. – Честно, я бы дала вам максимум семьдесят пять!

Старуха рассмеялась – звонко и молодо.

– Льстишь, милая. Но мне приятно это слышать. Знаешь, возраст… – она задумалась, – это такая относительная вещь. Особенно в этом доме. Здесь время словно течёт по своим законам.

Она повернулась обратно к Марии, и её взгляд стал серьёзнее.

– Я так рада, что ты откликнулась на моё приглашение, дитя моё. Понимаешь, у меня нет близких родственников, никого, кто мог бы… продолжить семейные традиции. А «Серебряный туман» требует особого внимания и заботы.

– Ухаживать за пансионатом? – переспросила Мария.

– За домом, за моими дорогими постояльцами, – кивнула старуха с неожиданной нежностью. – Все они стали мне родными за эти годы. Они для меня словно дети. Видишь ли, я подумываю о том, чтобы передать всё это кому-то из семьи. Дом, землю, ответственность за людей, которые доверили мне свою старость.

У Марии перехватило дыхание. Она не ожидала таких серьёзных разговоров при первой встрече.

– Но… вы же меня совсем не знаете, – выдавила она. – Почему именно я?

Александра Николаевна наклонилась вперёд, и в её глазах появилось что-то мечтательное.

– Потому что в тебе течёт наша кровь. А кровь помнит, дитя моё. Хотя… – она склонила голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, – ты совсем не похожа на нас. И это, возможно, даже хорошо. Свежая кровь в старом роду.

В этой фразе было что-то, заставившее Марию почувствовать лёгкую тревогу, но старуха уже переключилась на Аню.

Та вмешалась, пытаясь разрядить атмосферу:

– А постояльцев у вас много? Должно быть, интересно слушать их истории!

– Сейчас немного, – ответила Александра Николаевна, и в её голосе появилась особая мягкость. – Всего шестеро. Удивительные люди, каждый со своей историей. Старые друзья, которые предпочитают тихую жизнь суете большого мира. Вы познакомитесь с ними за ужином.

Она вздохнула и откинулась на спинку кресла.

– Мария, твоя комната уже готова. Я лично выбрала для тебя бывшую детскую – самую светлую комнату в доме. Надеюсь, ты найдёшь здесь всё, что нужно для покоя и размышлений.

Глеб, молчавший всё это время, наконец подал голос:

– Мне пора возвращаться, – сказал он, но в голосе звучало нежелание. – Дорога в темноте непростая.

– Конечно, – Александра Николаевна кивнула с пониманием. – Вера Николаевна проводит вас. И спасибо вам за заботу о девочках.

Экономка, всё это время стоявшая у двери как тень, шагнула вперёд.

– Идёмте, – сказала она Глебу, и Марии показалось, что в её голосе было облегчение.

Когда они направились к выходу, Глеб повернулся к Марии и Ане:

– Я приеду завтра утром, – сказал он. – Хочу убедиться, что с машиной Ани всё в порядке.

После его ухода в библиотеке воцарилась особенная тишина. Александра Николаевна продолжала изучать Марию взглядом, но теперь в её глазах читалась не хищность, а какая-то печальная надежда.

– Ты такая молодая, Мария, – произнесла она наконец. – И в этом доме не звучали молодые голоса уже так долго… Надеюсь, твоё пребывание здесь станет благословением для нас всех.

В её тоне было что-то, что заставило Марию вспомнить о жетоне в кармане и крепче сжать его в руке.

Глядя в голубые глаза Александры Николаевны, Мария невольно вспомнила журнал на заправке и зловещие слухи об усадьбе. Но женщина перед ней казалась просто одинокой старушкой, которая цепляется за последнюю надежду на семейное тепло.

– Благодарю за ваше доверие, – сказала Мария искренне. – И постараюсь не разочаровать вас.

– О, я уверена, что не разочаруешь, – Александра Николаевна улыбнулась, и эта улыбка была полна тёплой бабушкиной нежности. – В конце концов, судьба сама привела тебя сюда, не так ли?

Прежде чем Мария смогла ответить на эту странную фразу, дверь библиотеки открылась, и вошла Вера Николаевна.

– Ужин будет готов через час, – объявила она, и её взгляд на мгновение задержался на Марии с выражением, которое можно было принять за тревогу. – Может быть, гости хотели бы отдохнуть?

– Да, конечно, – кивнула Александра Николаевна. – Пусть девочки освоятся. У нас впереди столько времени, чтобы… узнать друг друга получше.

Когда Мария и Аня вышли из библиотеки, следуя за Верой Николаевной, Мария почувствовала, как взгляд старушки провожает её тёплым, но каким-то слишком пристальным вниманием. Она невольно ускорила шаг.

Семичасовой звон старинных напольных часов разнёсся по коридорам усадьбы, когда Мария, наконец облачившаяся в простое чёрное платье, покинула свою комнату. После встречи с Александрой Николаевной она чувствовала смесь любопытства и беспокойства. Аня, разумеется, восприняла всё как захватывающее приключение.

– Ты готова к светскому ужину? – подмигнула Аня, выскользнув из соседней комнаты в ярко-красном платье. – Интересно, какие истории нам расскажут местные старожилы?

Но её обычная бойкость звучала немного натянуто, и Мария заметила, как Аня нервно поправляет волосы.

– Не будь такой легкомысленной, – нахмурилась Мария. – В этом доме есть что-то… особенное. Ты не заметила, как странно смотрели на нас? И эти разговоры о наследстве при первой встрече…

Аня попыталась рассмеяться, но смех вышел немного вынужденным:

– Ну да, атмосфера здесь своеобразная. Но старушка кажется милой, просто одинокой. И потом, ты действительно можешь ей помочь, разве нет?

Их диалог прервал звук шагов в коридоре. Вера Николаевна появилась как тень, её движения были настолько бесшумными, что казалось, она материализовалась из воздуха.

– Позвольте проводить вас в столовую, – произнесла она, и в её голосе звучало что-то похожее на извинение. – Александра Николаевна и наши постояльцы ждут.

Спускаясь по широкой лестнице, Мария ощутила, как воздух становится плотнее. В доме горели только свечи и масляные лампы, создавая игру теней на стенах. Она заметила, что её подруга тоже притихла, и её обычная уверенность куда-то делась.

Столовая располагалась в западном крыле особняка. Массивные двери из тёмного дуба открывались в просторный зал с высоким потолком и панорамными окнами, затянутыми тяжёлыми бархатными шторами. Центральное место занимал длинный стол красного дерева, сейчас сервированный для десяти персон. Хрустальная люстра, свисавшая с потолка на бронзовой цепи, дробила свет свечей на тысячи бликов.

Александра Николаевна восседала во главе стола в своём кресле. К удивлению Марии, она выглядела более оживлённой, чем днём, словно вечерние часы придавали ей энергии. Её волосы были уложены ещё тщательнее, а на шее вместо жемчужного ожерелья красовался кулон с синим камнем, который мерцал в свете свечей.

– А вот и наша дорогая гостья, – произнесла Александра Николаевна, и её голос звучал теплее.

Мария почувствовала, как на неё устремились взгляды всех присутствующих. Вдоль стола сидели шесть человек преклонного возраста – три женщины и трое мужчин. Все они смотрели на неё с выражением любопытства, смешанного с каким-то печальным пониманием.

– Позвольте представить вам Марию, – продолжила хозяйка дома. – Моя дальняя родственница, которая так любезно согласилась погостить у нас.

Мария заметила, что при слове «погостить» несколько постояльцев переглянулись.

– А это, – Александра Николаевна указала рукой в сторону сидящих, – наша маленькая семья. Ольга Петровна, Сергей Александрович, Лидия Михайловна, Иван Васильевич, Валентина Дмитриевна и Алексей Петрович.

Мария кивнула и заняла указанное ей место по правую руку от Александры Николаевны. Аня устроилась рядом, автоматически включив своё обаяние, но теперь её улыбка казалась менее естественной.

– Какое потрясающее место, – сказала Аня, оглядывая столовую, но её голос звучал чуть менее уверенно, чем обычно. – Как в историческом фильме!

Она инстинктивно потянулась к телефону, чтобы сделать фото, но почему-то передумала, оставив руку висеть в воздухе.

Сидящая напротив Ольга Петровна – хрупкая женщина с удивительно прямой спиной и длинной, тонкой шеей – повернула к Ане своё птичье лицо. Несмотря на возраст, её движения пронизывала грациозность. Серебристо-седые волосы были собраны в безупречный пучок на затылке, открывая высокий лоб с тонко прорисованными морщинками.

– Исторический фильм? – переспросила она, и в её голосе послышались отголоски былого сценического тембра. – Нет, милочка, это не декорация. Это настоящий дом, где каждая вещь помнит прикосновения многих рук… – её взгляд вдруг стал отстранённым, словно она видела что-то невидимое остальным. – Помню, когда я танцевала в «Лебедином озере» в Мариинском, декорации тоже казались живыми в свете рампы… Григорович сказал мне тогда… – она замолчала, моргнула, словно возвращаясь из далёкого прошлого. – Но это было так давно… или недавно?

Александра Николаевна мягко улыбнулась, и на мгновение её лицо озарилось почти материнской теплотой.

– Ольга Петровна была примой Мариинского театра, – мягко пояснила она. – Ее Одетта была признана лучшей в послевоенные годы.

Мария внимательно изучила пожилую женщину, подмечая детали, которые обычно ускользали от других. Несмотря на возраст, Ольга Петровна держала голову с гордостью настоящей балерины – подбородок слегка приподнят, плечи развернуты. Даже сидя, она инстинктивно держала стопы в первой позиции..

– Конечно, в петербургских особняках больше чувствовался имперский стиль, – продолжила Ольга Петровна, и ее голос приобрел певучесть, словно она декламировала. – На приеме у князя Юсупова… ах, какие там были люстры! Намного больше этой, с хрусталем цвета шампанского…

Мария нахмурилась. Что-то не сходилось в хронологии. Юсуповы покинули Россию в 1919 году, а Ольга Петровна, судя по возрасту, родилась не раньше 1930-х. Либо она путает факты из-за болезни, либо…

– Ольга Петровна, вы опять витаете в облаках, – грубовато прервал ее мужской голос.

Мария перевела взгляд на говорившего. Высокий мужчина, даже сидя выглядевший внушительно, с квадратным подбородком и короткой седой щеткой волос. Его глаза автоматически оценивали входы и выходы из комнаты, словно он и сейчас находился в зоне боевых действий. Военная выправка чувствовалась в каждом движении, но что-то в его позе казалось… наигранным. Слишком подчеркнутым.

– ЧТО ВЫ СКАЗАЛИ? – громко спросил он, наклоняясь к Ольге Петровне. – Я НЕ РАССЛЫШАЛ!

Он прекрасно слышал, когда она входила в столовую. Его глухота казалась избирательной – он буд то реагировал только на то, что считал важным.

– Я ничего не говорила вам, Сергей Александрович, – с легким раздражением ответила Ольга Петровна. – Вам следует наконец приобрести слуховой аппарат.

– АППАРАТ? К ЧЕМУ МНЕ АППАРАТ? Я ПРЕКРАСНО СЛЫШУ! – прогремел мужчина, стукнув кулаком по столу. – ВО ВРЕМЯ АФГАНСКОЙ КАМПАНИИ МЫ И НЕ ТАК ОГЛОХАЛИ. ПОМНЮ, В ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЕМ, ПОД КАНДАГАРОМ…

Мария заметила, как остальные постояльцы поморщились. Но детали его рассказов были слишком общими – типичные фразы из военных сводок, которые можно найти в любой книге о той войне.

– «И звук один другому отвечает, как будто дальний отзвук дальней речи», – негромко произнесла женщина, сидевшая дальше по столу.

Такая же высокая, с благородной сединой и тонкими чертами лица. В ее облике чувствовалась привычка управлять вниманием аудитории. Цитата прозвучала идеально к месту – слишком идеально для случайного воспоминания.

– Извините? – слегка наклонившись к женщине прошептала Аня.

– Фет, милочка, – пояснила та девушке с мягкой улыбкой. – Афанасий Афанасьевич Фет. Замечательный поэт. Вы, современная молодежь, наверное, его не читаете? Предпочитаете свой интернет?

В тоне женщины звучало покровительственное снисхождение – роль мудрой наставницы была сыграна безупречно.

– Я читала Фета в школе, – робко возразила Аня. – «Я пришел к тебе с приветом»…

– О, это лишь самое поверхностное! – женщина оживилась. – Фет – это целый мир, целая философия! «Шепот, робкое дыханье, трели соловья…»

– Лидия Михайловна, – мягко обратилась к пожилой даме Александра Николаевна, – постарайтесь сильно не давить на нашу гостью.

Женщина с пониманием кивнула, но тут же принялась увлеченно объяснять тонкости поэзии. Мари же, пользуясь устремленным к Лидии Михайловне вниманием, начала изучать остальных постояльцев пансионата.

В конце стола сидел худой, с глубоко запавшими щеками и внимательными темными глазами мужчина. Его руки дрожали, но дрожь усиливалась, когда он собирался что-то сказать. Вряд ли то была болезнь – скорее нервозность.

Поймав ее взгляд, мужчина слегка кивнул. В его глазах было столько осознанности, что девушка почувствовала: он изучает ее так же внимательно, как она – его.

– А вы давно здесь живете? – спросила Мари прямо.

– Время… – проговорил он тихим, но четким голосом. – Время здесь… течет иначе.

Мария вздрогнула. Точно такую же фразу она слышала от Глеба.

– Он следит за нами! За всеми нами! – раздался резкий шепот от буфета.

Предостережение исходило от худой, невзрачной пожилой женщины которая постоянно что-то теребила в руках. Но невооружённым глазом можно было заметить интересную деталь: несмотря на нервозность, ее движения были точными, а взгляд – острым.

– Кто следит, Валентина Дмитриевна? – снисходительно спросила Александра Николаевна.

– Он! – Валентина понизила голос. – Тот, кто в стенах. Я слышу, как он ходит ночами. Он хочет, чтобы мы все остались здесь. Навсегда.

Мари проследила за реакцией остальных. Постояльцы слишком быстро переглянулись – словно получили сигнал. Их удивление выглядело наигранным.

– Валентина Дмитриевна немного мнительна, – рассмеялась Александра Николаевна, но в ее голубых глазах мелькнула жесткость. – Найдите хотя бы один старый дом, который бы не скрипел по ночам.

– Нет-нет-нет, – быстро заговорила Валентина. – Это не дерево. Это шаги. И он поет колыбельные по ночам.

– Какие удивительные тона, – внезапно произнес ещё один сидящий за столом мужчина. – Посмотрите, какой изумительный пурпурный оттенок у этой скатерти.

Он всматривался в абсолютно белую скатерть с искренним восторгом.

– Алексей Петрович был известным художником, – пояснила Александра Николаевна.

– Теперь я вижу цвета, которых не видят другие, – кивнул художник. – Это особый цвет. У него нет названия в человеческом языке.

Мария заметила, что его "безумные"комментарии часто содержали точные наблюдения. Возможно, его метафоры означали больше, чем казалось.

– У вас прекрасная аура, молодая леди, – сказал он Ане. – Цвета жизни просто бурлят вокруг вас. Только… не в той комнате, что выходит на северное крыло. Там цвета… искажаются.

– Он прав! – воскликнула Валентина. – В северном крыле нельзя находиться после заката. Там тьма гуще.

– Валентина Дмитриевна, – голос Александры Николаевны прозвучал мягко, но с предупреждением. – Вы пугаете наших гостей.

– Это не фантазии! – Валентина обернулась к Алексею Петровичу. – Вы тоже видели, правда?

– Да, но не тень. Скорее… сгусток особого цвета. Он пульсировал, как сердце.

Мария заметила, что все постояльцы снова обменялись быстрыми взглядами. Их беспокойство выглядело слишком синхронным.

– Я ТОЖЕ СЛЫШАЛ! – прогремел Сергей Александрович. – В ПОЗАПРОШЛЫЙ ВТОРНИК! ТОЧНО КАК ШАГИ ПАТРУЛЯ!

Александра Николаевна откинулась в кресле, ее взгляд скользил по лицам всех присутствующих. Было заметно, что она не участвует в представлении – она им управляет.

– Старый дом полон звуков, – произнесла хозяйка спокойно. – Но бояться их не стоит. Верно, Иван Васильевич?

Молчаливый мужчина поднял глаза и посмотрел прямо на Марию:

– Дом не отпускает тех, кого полюбил.

Его дрожащая рука потянулась к бокалу, но дрожь была нервной, а не старческой.

После основного блюда были поданы пирожки с вареньем и чай из старинного самовара. Мария продолжала наблюдать за постояльцами, анализируя каждое слово, каждый жест. Ольга Петровна рассказывала о гастролях в Париже, но географические детали были неточными. Сергей Александрович вспоминал службу, цитируя военные сводки. Лидия Михайловна говорила об учениках, но имена звучали слишком общими.

Иван Васильевич молчал, но его взгляд не отрывался от Марии. Валентина дергалась и оглядывалась, но ее «паранойя» была слишком удобной для объяснения странностей дома. Алексей Петрович рисовал невидимые узоры, но его комментарии о северном крыле звучали как конкретные предупреждения.

В какой-то момент все шестеро одновременно замерли, глядя на люстру. Мария проследила за их взглядами, но увидела лишь обычный хрусталь.

– Что там? – спросила она.

– Свет меняется, – ответил Иван Васильевич. – Не видите?

Мария вгляделась в люстру. На секунду ей показалось, что она действительно мерцает ярче, но это могла быть игра воображения.

– Время чая истекло, – объявила Александра Николаевна.

Ночь окутала усадьбу Варницких темным бархатом. Девушка лежала в постели, накручивая прядь волос на палец – привычка, которая усиливалась в стрессовых ситуациях. Сон не шел. События вечера кружились в голове, складываясь в тревожную картину.

«Если я собираюсь здесь жить и играть роль наследницы, мне нужно знать, во что я ввязалась,» – решила Мария. Опыт работы с матерью в богатых домах научил ее одному: в таких местах всегда есть секреты. И секреты обычно хранятся в документах, фотографиях, семейных архивах.

Она села на кровати, оценивая ситуацию. Дом «Серебряный туман» был полон противоречий. Постояльцы играли роли душевнобольных, но делали это слишком театрально. Хозяйка Александра Николаевна явно что-то скрывала. А северное крыло… все боялись его упоминать.

«Мой нюх на обман подсказывает, что здесь что-то очень нечисто,» – подумала она, спуская ноги с кровати. Материнские уроки о том, как распознать ложь, никогда не подводили ее.

Деревянный пол холодил босые ступни. Мария накинула кардиган и взяла свечу. Если она хочет разгадать тайну этого места, нужно действовать, пока все спят.

Коридор встретил ее темнотой. В свете свечи узорчатые обои казались живыми, их рисунок словно шевелился. Мария осторожно двинулась вперед, анализируя увиденное за ужином. Александра Николаевна знала о каждом постояльце больше, чем говорила. Ее взгляд был слишком внимательным, контролирующим.

Первая половица скрипнула под ногой, звук разнесся по коридору. Мария застыла, прислушиваясь. Но дом молчал, затаившись.

На стенах висели портреты – представители рода Варницких. Мария изучала их лица, пытаясь найти семейное сходство. Особенно ее привлек портрет мужчины средних лет с пронзительным взглядом. В дрожащем свете свечи его глаза казались живыми, следящими за каждым ее движением.

Просто оптический эффект, – напомнила себе Мария, но шаг невольно ускорила.

Она прошла через галерею, маленькую гостиную, библиотеку. Каждая комната была обставлена антиквариатом – Мария машинально оценивала стоимость мебели, навык, приобретенный благодаря матери, работавшей в богатых домах. Здесь были настоящие сокровища, но все выглядело слишком… аляповатым.

Дом казался бесконечным лабиринтом, но Мария целенаправленно искала что-то конкретное – кабинет, архив, место, где могли храниться документы о семье и пансионате.

Наконец она подошла к массивной двери из темного дерева с резьбой, изображавшей переплетающиеся растения и странных существ. Дверь в северное крыло – то самое, о котором все говорили с таким страхом.

Сердце Марии участилось. За спиной раздался шорох.

Она обернулась и едва не вскрикнула. В нескольких шагах стояла Валентина Дмитриевна в длинной белой ночной рубашке. Ее серые волосы были распущены, а глаза светились странным спокойствием – полная противоположность дневной нервозности.

– Не спится? – спросила женщина неожиданно ровным голосом.

– Да, решила пройтись, – ответила Мария, стараясь говорить непринужденно.

Валентина медленно покачала головой. От нее пахло ландышами – странно свежий аромат для пожилой женщины.

– В этом доме никто не гуляет просто так, особенно по ночам, – произнесла она с загадочной улыбкой. – Ты ищешь что-то… или кого-то?

Мария почувствовала мурашки по коже. Ночная Валентина была совершенно другим человеком – спокойным, мудрым, знающим.

– Просто не могла уснуть, – поспешно соврала Мария.

Валентина подошла ближе, двигаясь удивительно грациозно. В свете свечи ее лицо напоминало древнюю статую.

– Ты зря сюда приехала, – внезапно прошептала она. – Ты не найдешь здесь ничего, кроме смерти.

Мария отступила и упёрлась спиной в дверь.

– Почему вы так говорите?

Валентина наклонилась к ней, ее янтарные глаза заглядывали прямо в душу.

– Потому что я видела, – прошептала старуха. – Видела, что бывает с теми, кто слишком много спрашивает.

В ее глазах читались искренняя тревога и сострадание. Это не было бредом – это было предупреждением.

– А что там, за этой дверью? – спросила Мария прямо. – Что в северном крыле?

По лицу Валентины пробежала тень. Женщина замерла, словно прислушиваясь к чему-то, что могла слышать только она.

– Там… – начала она, и её голос задрожал, – там находится всё забытое.

Она сделала паузу, и в тишине, повисшей между ними, слышалось только потрескивание свечи.

– И то, на что не стоит смотреть, – закончила Валентина Дмитриевна, и её глаза внезапно наполнились слезами.

Мария хотела спросить ещё что-то, но в этот момент из-за двери, ведущей в северное крыло, донёсся странный звук – не то вздох, не то шорох, словно кто-то провёл рукой по деревянной поверхности с другой стороны.

Валентина Дмитриевна резко вскинула голову, её глаза расширились от ужаса.

– Он здесь, – прошептала она, хватая Марию за руку. – Быстрее, нужно уходить!

Её пальцы с неожиданной силой стиснули запястье Марии, увлекая за собой прочь от двери. Мария, застигнутая врасплох, поспешила за ней, но успела бросить последний взгляд на таинственную дверь. И ей показалось – или в самом деле? – что массивная ручка медленно повернулась, как будто кто-то с другой стороны пытался выйти…

Валентина Дмитриевна быстро вела её через коридоры, её босые ноги бесшумно скользили по паркету. Мария едва поспевала за ней, пламя свечи металось из стороны в сторону, грозя погаснуть.

– Постойте, – попыталась остановить её Мария. – Что вы имели в виду? Кто там?

Но Валентина Дмитриевна не останавливалась, продолжая тянуть её за собой, пока они не оказались в главном коридоре, ведущем к спальням гостей.

Здесь пожилая женщина, наконец, замедлила шаг и отпустила руку Марии. Её лицо, мертвенно-бледное в мерцающем свете свечи, исказилось от внутренней борьбы.

– Некоторые вещи лучше не знать, – прошептала она. – Некоторые двери лучше не открывать.

Мария смотрела на неё с растущим беспокойством и странным ощущением, что Валентина Дмитриевна на самом деле пытается её защитить.

– Почему вы остаётесь здесь, если так боитесь? – спросила она тихо.

Валентина Дмитриевна подняла на неё глаза, полные какой-то древней, невыразимой грусти.

– Потому что я не могу уйти, – просто ответила она. – Никто из нас не может.

В её голосе звучало такое отчаяние, что у Марии сжалось сердце. Она хотела спросить ещё что-то, но Валентина Дмитриевна внезапно выпрямилась, а её взгляд устремился куда-то поверх плеча Марии.

– Тебе пора спать, – произнесла она уже совсем другим тоном, официальным и отстранённым. – А мне нужно… нужно проверить окна. Да, окна. Они должны быть закрыты, иначе он войдёт.

С этими словами она развернулась и быстро пошла прочь, её белая фигура постепенно растворилась в темноте коридора.

Мария осталась одна, с догорающей свечой в руке и тысячей вопросов в голове. Она медленно побрела к своей комнате, не в силах отделаться от чувства, что за ней наблюдают тысячи глаз – с портретов, из-за углов, из самих стен этого странного дома.

Уже у самой двери своей спальни она услышала тихий голос, донесшийся откуда-то издалека, может быть, из северного крыла. Колыбельную напевал женский, хриплый голос. Мария замерла, вслушиваясь в слова, но мелодия оборвалась так же внезапно, как и началась, оставив после себя гнетующую тишину.

Девушка поспешно вошла в свою комнату и заперла дверь на ключ. Положив подсвечник на прикроватный столик, она забралась в постель и натянула одеяло до подбородка.

«Что, если это не бред больной женщины? – думала Мария, нервно наматывая прядь волос на палец. – Что, если здесь действительно что-то происходит? Но мне некуда идти. Денег хватит максимум на неделю, если экономить.»

За окном шумели деревья, и их тени скользили по стенам комнаты. Где-то в доме скрипнула половица, словно кто-то крался по коридору.

Мария закрыла глаза, но перед глазами всё равно стояла тяжёлая дверь северного крыла и поворачивающаяся сама по себе ручка.

«Я должна разобраться, – решила она твёрдо. – Если здесь действительно что-то не так, я найду способ уйти. А если это просто причуды богатых чудаков… то я заработаю деньги и смогу наконец встать на ноги.»

Утро в старой усадьбе Варницких выдалось неожиданно солнечным. Лучи света проникали сквозь высокие окна, играя на серебряных приборах и хрустальных бокалах. Большая столовая пансионата "Серебряный туман", такая величественная вечером, в утреннем свете выглядела просто старомодной. Портреты на стенах уже не казались зловещими наблюдателями – теперь это были просто изображения давно умерших людей с застывшими выражениями лиц. Камин не горел, но был тщательно вычищен, а на каминной полке часы с фигурками охотников и олененка мерно отсчитывали время.

Мария вошла в столовую последней, невыспавшаяся после ночного приключения. Тёмные круги под глазами выдавали беспокойную ночь, а бледность лица контрастировала с её обычно живым румянцем. Волосы, наспех собранные в хвост, позволяли нескольким непослушным прядям обрамлять лицо, придавая ей слегка растрёпанный, но очаровательный вид.

– Доброе утро, соня, – улыбнулась Аня, уже сидевшая за столом.

Её светлые волосы блестели в солнечном свете, а глаза светились тем особым сиянием, которое бывает только у людей, твёрдо знающих, что сегодня вечером они будут спать в совершенно другом месте. В отличие от измятой футболки и джинсов Марии, Аня была одета по-дорожному: практичные брюки, лёгкая блузка и кардиган, перекинутый через спинку стула.

– Плохо спалось? – шепнула она, когда Мария опустилась рядом с ней.

Мария только покачала головой, бросив быстрый взгляд через стол на Валентину Дмитриевну, которая с невозмутимым видом намазывала масло на тост. В утреннем свете пожилая женщина выглядела обычной, почти безобидной – аккуратно уложенные седые волосы, строгое тёмно-синее платье с белым воротничком, тонкие руки с выступающими венами. Но Мария заметила, как дрожат её пальцы, как она старательно избегает смотреть в сторону северного крыла, как нервно теребит салфетку, словно пытаясь стереть что-то невидимое.

Во главе стола восседала хозяйка усадьбы – высокая, статная женщина с безупречной осанкой и аристократическими чертами лица. Её серебристые волосы были уложены в сложную причёску, которая больше подошла бы для торжественного приёма, чем для обычного завтрака. Тёмно-бордовое платье из дорогой ткани с винтажной брошью у горла и длинными рукавами делало её похожей на королеву из другой эпохи. Тонкие пальцы, унизанные старинными кольцами, держали чашку чая с такой грацией, словно она была сделана из тончайшего фарфора.

«Точь-в-точь как мамина госпожа, – с лёгким пренебрежением подумала Мария, изучая хозяйку. – Та же манера держаться, те же дорогие украшения как символы власти. Мама говорила, что такие люди привыкли покупать всё, включая человеческие души.»

Александра Николаевна Варницкая отставила чашку и обратила свой взгляд на Марию, иронично приподняв бровь.

– Наконец-то, – произнесла она с лёгкой улыбкой. – Я уже начала беспокоиться, что наша гостья решила проспать свой первый рабочий день.

– Простите, – пробормотала Мария, чувствуя, как краска заливает щёки. – Я плохо спала.

– В этом доме многим не спится, – вдруг сказала Валентина Дмитриевна, её голос дрогнул, и она ещё сильнее сжала салфетку. – Особенно по ночам. Стены словно… шепчут.

Александра Николаевна резко повернулась к ней, и в её глазах мелькнуло что-то холодное и предупреждающее.

– Чепуха, Валентина Дмитриевна, – строго сказала она. – Единственное, что может шептать в этом доме – это сквозняки из неплотно закрытых окон.

Валентина Дмитриевна вздрогнула и поспешно опустила глаза, уставившись в свою тарелку. Мария заметила, как хозяйка наблюдает за этой реакцией с удовлетворением, словно дрессировщик, чья команда была выполнена.

Александра Николаевна повернулась к Марии, и её взгляд смягчился, но только внешне – в глубине глаз по-прежнему скрывалось что-то расчётливое.

– После завтрака, дорогая, мы с тобой обсудим твои обязанности. Как я уже говорила вчера, мне нужна не просто помощница, а… преемница, – она выделила последнее слово, словно оно имело какой-то особый смысл.

Повисла странная тишина, которую нарушало только тиканье часов и звон столовых приборов. Мария почувствовала на себе изучающие взгляды и поняла, что её оценивают, взвешивают, примеряют к какой-то неизвестной ей роли. Как мясо на рынке, – мелькнула неприятная мысль.

– Александра Николаевна, – осторожно начала Аня, отодвигая тарелку, – мне бы хотелось узнать, когда приедет Глеб? Я хотела бы выехать как можно раньше.

Мария заметила, как её подруга нервно постукивает пальцами по столу – верный признак того, что Аня чувствует себя неуютно и стремится поскорее покинуть это место.

– О, Глеб обещал быть к десяти, – ответила хозяйка, бросив быстрый взгляд на старинные наручные часы. – Нетерпится уехать, голубушка? – в её голосе прозвучала лёгкая насмешка, но Мария уловила в ней и что-то ещё – раздражение.

– Просто много дел в городе, – натянуто улыбнулась Аня, но её глаза оставались серьёзными и настороженными.

– Конечно, конечно, – покивала Александра Николаевна, и вдруг её взгляд стал острым и пронизывающим. – Город всегда зовёт молодых… пока они не понимают, что настоящая жизнь – здесь, в тишине, среди вековых деревьев и уютных старых стен, хранящих свою историю.

При этих словах Валентина Дмитриевна вздрогнула так сильно, что чуть не опрокинула чашку. Её глаза наполнились ужасом, словно в этих невинных на первый взгляд словах скрывался какой-то страшный смысл.

– Итак, – продолжила Александра Николаевна, обращаясь к Марии и явно наслаждаясь своей властью над ситуацией. – Твои обязанности будут довольно разнообразными. Мне нужна помощь с архивами – предстоит разобрать семейные бумаги, старые письма, документы. Также нужно будет вести хозяйственные дела: составлять меню, заказывать продукты, следить за состоянием комнат постояльцев. Иногда потребуется сопровождать меня в поездках – я уже немолода и мне нужен кто-то надёжный рядом.

Её тонкие пальцы постукивали по скатерти в такт словам, и Мария невольно заворожённо следила за движением колец – каждое казалось древним, каждое несло на себе отпечаток веков.

С первого взгляда женщина говорила о работе, но Мари показалось, что она имеет в виду что-то другое.

Александра Николаевна загадочно улыбнулась, но прежде чем успела что-то дополнить, послышался звук подъезжающего автомобиля.

– О, похоже, Глеб приехал раньше, – сказала она. – Вера Николаевна, проводите нашу гостью.

Все стали подниматься из-за стола. Аня с явным облегчением вскочила и почти бегом направилась в прихожую. Мария последовала за ней, бросив быстрый взгляд на женщину, которая материализовалась в дверном проёме, словно призрак.

Вера Николаевна стояла неподвижно, её тёмные глаза – почти чёрные в утреннем свете – неотрывно смотрели на Марию. В позе экономки было что-то военное, дисциплинированное, но в то же время фанатичное. Мария почувствовала, как по спине пробежал холодок – в этом взгляде читалась какая-то нездоровая преданность.

Во дворе усадьбы, залитом утренним солнцем, стоял старый джип, покрытый дорожной пылью. Тёмно-зелёный цвет почти сливался с окружающими деревьями, будто машина часть этого места. Капот был поднят, и над ним склонился высокий мужчина в потёртых джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами, обнажающими сильные загорелые руки.

– Глеб! – радостно воскликнула Аня, ускоряя шаг. – Мою машину починил?

– Приветствую, странница, – улыбнулся мужчина, и его лицо неожиданно преобразилось, став моложе и мягче. – Да. Теперь всё в порядке, домчит тебя до города с ветерком.

Он вытер руки тряпкой и перевёл взгляд на Марию, стоявшую у подножия широкой лестницы. Его глаза на мгновение сузились, словно он оценивал её, а затем он слегка кивнул.

– Ну как вы здесь? Освоились?

– Увы, мне не дают другого выбора, – печально, но не без улыбки, выдохнула Мария.

– Всё только впереди, я полагаю, – негромко сказал Глеб, бросив быстрый взгляд на Александру Николаевну, которая наблюдала за ними с веранды, опираясь на резные перила.

Её фигура, облачённая в тёмно-бордовое платье, казалась частью архитектуры дома – такой же величественной и немного зловещей. Но Мария заметила нечто странное: несмотря на кажущуюся власть хозяйки, именно Глеб диктовал темп разговора. Александра Николаевна наблюдала за ним с осторожным уважением, которое пыталась скрыть.

Аня суетливо собирала свои вещи, то и дело бросая беспокойные взгляды на подругу. Её движения были нервными, резкими, совсем не похожими на обычную грациозность.

– Мари, – наконец сказала она, отведя подругу в сторону, пока Глеб закрывал капот машины. – Может, поедешь со мной? Эта работа… это место… мне всё это не нравится. Здесь что-то не так.

Мария посмотрела на Аню – худенькую, напряжённую, с тревогой в глазах – и почувствовала укол беспокойства. Но потом её взгляд упал на усадьбу, на её величественные стены, и то странное чувство притяжения, возникшее ещё вчера, снова охватило её. Смешанное с болезненным любопытством и упрямым желанием выведать правду.

– Я не могу, Аня, – мягко ответила она, нервно наматывая прядь волос на палец. – Мне нужна эта работа. К тому же… мне стало интересно узнать, что здесь происходит. И мне не хочется признаватбся тебе, что у меня нет денег даже на билет домой.

Аня закусила губу, будто собираясь что-то возразить, но потом просто кивнула.

– Хорошо, но попробуй найти место, где ловит сеть, – она понизила голос до шёпота. – Это место странное. Если что – звони немедленно, я приеду за тобой. Обещаю вернуться через неделю проведать тебя.

Мария крепко обняла подругу, вдыхая знакомый запах её шампуня – яблоко и корица, напоминание о нормальной жизни за пределами этой странной усадьбы.

В этот момент к ним подошла Вера Николаевна. Её движения были резкими, почти военными, а глаза неотрывно смотрели на Марию с каким-то нездоровым интересом.

– Пора прощаться, – сказала она с натянутой улыбкой. – Мария, у нас сегодня много работы.

Аня бросила последний беспокойный взгляд на подругу и направилась к машине. Мария сделала шаг, чтобы последовать за ней, но Вера Николаевна мягко, но твёрдо положила руку ей на плечо, останавливая. Её прикосновение казалось лёгким, но ощущалось как железная хватка.

– Знаешь, – негромко сказала она, глядя на Глеба, который помогал Ане сесть в машину, – я думаю, он выбрал тебя. Теперь ты принадлежишь ему.

– Кто? – растерянно спросила Мария, чувствуя, как что-то холодное сжимается в груди.

Прежде чем Мария успела осмыслить эти странные слова, к ним подошёл Глеб. Его лицо вновь стало серьёзным и напряжённым, а в обращении к Вере Николаевне прозвучала едва скрытая неприязнь.

– Вера Николаевна, разрешите мне поговорить с Марией наедине перед отъездом, – сказал он официальным тоном, который странно контрастировал с его внешностью.

Женщина изучающе посмотрела на него, слегка наклонив голову, а затем кивнула и отошла к Ане, которая уже сидела в машине с таким видом, будто готова была сорваться с места в любую секунду.

Глеб отвёл Марию чуть в сторону, к старому дубу, растущему у ворот усадьбы. Его раскидистые ветви отбрасывали глубокую тень, скрывая их от посторонних глаз.

– Мария, послушай, – тихо и быстро заговорил он, доставая из кармана рубашки небольшую карточку. – Это мой номер телефона. Если что-то пойдёт не так – звони в любое время. Я живу в сторожке на краю леса, в пятнадцати минутах ходьбы отсюда.

Девушка с удивлением взяла карточку. На ней простым шрифтом был напечатан номер телефона, без имени или других данных.

– Что ты имеешь в виду под «не так»? – спросила она, заглядывая в его глаза, ставшие вдруг очень серьёзными.

Глеб бросил быстрый взгляд через плечо на Веру Николаевну, которая о чём-то говорила с Аней, и его голос стал ещё тише.

– Просто будь осторожна, – сказал он, и вдруг его глаза смягчились. – И прости за таинственность. Но есть вещи, которые я не могу сказать прямо. Не здесь.

– Глеб! – позвала Аня из машины. – Нам пора!

Мужчина кивнул Марии и быстрым шагом направился к джипу. Через минуту он уже сидел за рулём, заводя двигатель. Подруга высунулась из окна, в последний раз помахав подруге.

– Через неделю! – крикнула она. – Я вернусь через неделю!

Джип тронулся с места, поднимая облачко пыли. Мария стояла и смотрела вслед удаляющейся машине, пока та не скрылась за поворотом дороги. В этот момент она услышала скрип – тяжёлые кованые ворота усадьбы медленно закрывались, словно отрезая её от внешнего мира. Звук был металлический, резкий, как будто захлопывалась дверца клетки.

Мария судорожно сжала в кармане карточку с номером телефона Глеба, глядя на величественный фасад усадьбы Варницких, который казался ей не просто старинным особняком, а живым существом, внимательно наблюдающим за ней.

Глава 3. РЕЖИМ

Утро наступило внезапно, ворвавшись в комнату Марии резким стуком в дверь. Девушка вздрогнула и открыла глаза. Массивная старинная мебель, тяжёлые гардины и медный подсвечник на прикроватном столике никуда не делись – это был не сон. И она действительно лежит в старой детской фамильной усадьбы Варницких.

– Мария Андреевна! Подъём! – прозвучал за дверью четкий, командный голос Веры Николаевны.

Часы показывали ровно шесть утра. Мария поморщилась – в детстве мать говорила, что богатые любят раннее утро, потому что так они чувствуют свою власть над временем.

«Они заставляют время служить им, а не наоборот», – шептала мать, готовя завтрак в чужом доме, пока хозяева ещё спали. Сейчас Мария понимала, что сама стала частью этой системы.

За окном еще царили предрассветные сумерки, и лишь тонкая полоска света на горизонте предвещала наступление нового дня. Лес, подступающий к самой усадьбе, выглядел сплошной чёрной массой, напоминая Марии о тех старых открытках, которые она собирала – там тоже были мрачные пейзажи с готическими замками и тёмными лесами. Только тогда это казалось романтичным, а сейчас – зловещим.

– Да-да, сейчас, – откликнулась Мария, торопливо выбираясь из-под одеяла.

Не успела она натянуть джинсы и свитер, как дверь отворилась. На пороге стояла Вера Николаевна в строгом тёмно-сером платье с накрахмаленным белым воротничком. Который раз её поведение напомнило девушке старых экономок из фильмов – тех, что знают все секреты дома, но молчат из верности хозяевам.

– В таком виде вы не можете приступать к работе, – безапелляционно заявила женщина, но Мария уловила в её голосе едва заметную усталость. Словно эти слова она повторяла множество раз разным девушкам.

– В шкафу есть рабочая одежда. Александра Николаевна велела приготовить для вас.

После этих слов она решительно направилась к шкафу, и Мария заметила, как её руки на мгновение замерли на ручке. Экономка словно собиралась с духом перед тем, как открыть дверцы. Внутри, аккуратно развешанные на плечиках, висели несколько простых, но элегантных платьев тёмных тонов.

– Это… для меня? – удивлённо спросила Мария, но в глубине души уже знала ответ. Размеры были точно её.

– Разумеется, – кивнула экономка, избегая прямого взгляда. – В этом доме соблюдаются определённые традиции. И дресс-код – одна из них.

Её пальцы – сухие, но удивительно сильные – выхватили тёмно-синее платье с длинными рукавами и белым воротничком. Когда она передавала его Марии, девушка заметила, что руки у женщины слегка дрожат.

Мария невольно содрогнулась при мысли, что будет выглядеть как одна из странных обитательниц этого дома. Воспоминания о матери всплыли снова – та тоже носила форму в богатых домах, теряя свою индивидуальность ради работы. «Они хотят, чтобы мы были невидимыми», – говорила мать, гладя своё скромное платье.

– Переодевайтесь, – строго сказала Вера Николаевна. – У нас много работы. В доме царит строгий распорядок, и его нарушение непозволительно.

Она отвернулась, но не вышла из комнаты. В холодном утреннем свете её профиль казался вырезанным из камня, но Мария заметила, как экономка украдкой поглядывает на окно, словно ждёт или опасается чего-то.

Платье село на удивление хорошо – слишком хорошо для случайного совпадения. Мария ощутила тот же дискомфорт, что и в детстве, когда богатые старики покупали ей подарки, слишком дорогие для её семьи. Словно за доброту всегда требовалась плата.

– Волосы, – коротко скомандовала Вера Николаевна, и в её голосе прозвучала странная нотка – не просто требовательность, а какая-то отчаянная необходимость поддерживать порядок.

Мария послушно собрала волосы в хвост, чувствуя себя школьницей под строгим взглядом учительницы. Когда она закончила, экономка критически осмотрела её с головы до ног и, наконец, удовлетворённо кивнула. Но на её лице промелькнуло что-то похожее на сожаление.

– Идёмте, – сказала она тише, чем обычно. – Нам нужно подготовить столовую к завтраку.

Они спустились по главной лестнице в полном молчании. Мария шла следом, наблюдая за выправкой Веры Николаевны – та держалась прямо, каждый шаг был выверен, но в углах её глаз девушка заметила напряжение. Словно экономка постоянно прислушивалась к чему-то, что могла услышать только она.

В столовой Вера Николаевна принялась за сервировку с яростной сосредоточенностью. Её движения были не просто точными – они были защитными, буд то правильное расположение приборов могло отвратить какую-то беду.

– Первым делом открываем шторы, – проинструктировала она, направляясь к окнам. – Но не сразу все. Сначала восточные, чтобы впустить утренний свет.

Когда первый луч солнца упал на паркет, Мария заметила, как плечи экономки слегка расслабились. Словно свет приносил ей облегчение.

– Теперь сервировка, – распорядилась Вера Николаевна, но её голос звучал менее напряжённо. – Запоминайте последовательность…

Она говорила быстро, чётко, но Мария улавливала в её словах не только профессионализм, но и слегка заметное отчаяние. Экономка цеплялась за рутину, как за спасательный круг.

– Обратите внимание, – продолжала она, расставляя карточки с именами, – постояльцы всегда сидят на одних и тех же местах. Это незыблемое правило.

Мария заметила, что при упоминании каждого имени лицо Веры Николаевны слегка изменялось – то сочувствие, то тревога, то что-то похожее на вину.

– Серебро, – негромко добавила экономка, поправляя один из ножей. – В этом доме используется только серебро. Александра Николаевна… очень щепетильна в этом вопросе.

В её голосе прозвучала такая интонация, словно она говорила не о предпочтениях хозяйки, а о жизненной необходимости.

– Отойду на минуту проверить меню с Антониной Павловной, – сказала экономка, взглянув на часы. В её движениях появилась торопливость. – А вы закончите сервировку.

С этими словами она вышла, оставив Марию одну в огромной столовой. Девушка некоторое время стояла неподвижно, собираясь с мыслями. Затем, вздохнув, взялась за салфетки.

Работа шла медленно – каждый предмет требовал предельной точности расположения. Наконец акончив, Мария отступила на шаг, критически оглядывая стол. Выглядело всё действительно красиво – безупречно белая скатерть, сияющее серебро приборов, тонкий фарфор тарелок с едва заметным узором по краю. Словно иллюстрация из старинной книги по этикету.

– Не идеально, но сойдёт для первого раза, – раздался за спиной голос Веры Николаевны, заставив девушку вздрогнуть. – Теперь идёмте, нужно подготовить лекарства для постояльцев.

Они вышли из столовой и направились по длинному коридору в противоположное крыло дома. По пути Вера Николаевна продолжала свой инструктаж:

– После завтрака – время процедур. В одиннадцать – прогулка для тех, кому она разрешена. В час дня – обед. С двух до четырёх – тихий час. В четыре – полдник. С пяти до семи – свободное время. В семь – ужин. В девять – вечерние процедуры. В десять – отбой. График неукоснительно соблюдается каждый день.

Она говорила монотонно, без эмоций, и от этого её слова казались ещё более нагнетающими. Мария невольно поёжилась, представив себе жизнь по такому строгому расписанию. Казалось, время здесь действительно текло иначе, как заметил вчера один из постояльцев – размеренно, предсказуемо, словно вода в искусственном канале.

Они дошли до небольшой комнаты с табличкой «Медицинский кабинет» на двери. Вера Николаевна достала из кармана связку ключей, выбрала один из них и открыла дверь.

Комната встретила их стерильной белизной и запахом лекарств. Женщина заперла дверь не несколько замков, и Мария заметила, как её пальцы задрожали на ключе.

– Наша главная утренняя задача, – сказала экономка, но её голос звучал несколько натянуто, – правильно разложить лекарства. Любая ошибка может иметь серьёзные последствия.

Она открыла шкаф с медикаментами, и Мария увидела не только лекарства, но и то, как экономка отбирает их – не просто механически, а с каким-то внутренним протестом. Словно она делала что-то противоречащее.

– Начнём с Алексея Петровича, – сказала Вера Николаевна, открывая первую папку. – Бывший художник… Страдает прогрессирующей деменцией с галлюцинациями.

Но когда она называла дозировки, в её голосе чувствовалась неуверенность. Экономка несколько раз проверила записи, словно сомневалась в правильности назначений.

– Далее, Ольга Петровна, – она открыла следующую папку, и её лицо смягчилось. – Бывшая балерина. Ранняя стадия болезни Альцгеймера.

В этот раз отсчитывая таблетки Вера Николаевна работала медленнее, аккуратнее.

– Особое внимание нужно уделять дозировкам, – подчеркнула она, но её голос дрогнул. – Слишком мало – и они возбуждаются, становятся неуправляемыми. Слишком много – и весь день спят…

Мария с растущим удивлением слушала медицинские подробности о людях, с которыми ужинала всего несколько часов назад. Картина начала складываться – это был не просто дом для престарелых, а что-то вроде частной клиники для людей с психическими отклонениями.

– Сергей Александрович, – продолжала Вера Николаевна. – Отставной военный, контузия в Афганистане, последствия посттравматического стрессового расстройства, проблемы со слухом, но отказывается носить слуховой аппарат. Вспышки агрессии, особенно при упоминании военных действий.

Мария заметила, что большинство препаратов, которые называла экономка, были успокоительными или антипсихотическими средствами. На многих упаковках стояли пометки «Строгого учёта» или «Только по рецепту».

– Лидия Михайловна, – Вера Николаевна взяла следующую папку. – Бывшая учительница литературы. Обсессивно-компульсивное расстройство в сочетании с нарциссическим расстройством личности. Постоянно читает стихи, устраивает импровизированные лекции, не терпит возражений. Утром – флуоксетин и небольшая доза кветиапина. Вечером – та же комбинация, но доза кветиапина увеличена.

Экономка продолжала методично раскладывать таблетки, поясняя диагнозы и схемы лечения. Иван Васильевич – тот самый худой мужчина с внимательным взглядом – оказался бывшим учёным-физиком с болезнью Паркинсона и периодическими эпизодами психоза. Валентина Дмитриевна страдала параноидальным расстройством и хроническими слуховыми галлюцинациями.

– А Александра Николаевна? – осторожно спросила Мария. – Она тоже принимает лекарства?

Вера Николаевна бросила на неё острый, пронизывающий взгляд, полный не гнева, а отчаяния.

– Хозяйка усадьбы здорова, – отрезала она, но её голос звучал как заученная фраза. – И вопросы подобного рода неуместны.

Она захлопнула шкаф с лекарствами и заперла его на ключ. Затем собрала все контейнеры и поставила их на поднос.

– Отнесите их в столовую, – распорядилась она. – Каждый контейнер должен стоять возле прибора соответствующего постояльца. И не перепутайте – это может иметь серьёзные последствия.

Мария взяла поднос и направилась к двери. Проходя мимо стола, она краем глаза заметила раскрытую папку, оставленную Верой Николаевной. На верхнем листе было написано: «История болезни: Валентина Дмитриевна Соколова».

Экономка отвлеклась, проверяя что-то в соседнем шкафу, и Мария, поддавшись внезапному импульсу, быстро просмотрела первую страницу. Среди медицинских терминов и заключений врачей она успела заметить фразу, выделенную красным маркером: «Пациентка утверждает, что в старой усадьбе обитает некое существо, которое она называет «Хозяином стен». По её словам, это существо похищает людей и выпивает всю жизненную силу. Галлюцинации усиливаются в ночное время».

– Что вы делаете? – резкий голос Веры Николаевны заставил Марию вздрогнуть.

– Простите, я случайно… – начала оправдываться она.

Но экономка перебила её:

– Медицинские карты постояльцев строго конфиденциальны. Это ваше первое и последнее предупреждение.

Женщина захлопнула папку и убрала её в ящик стола, который тут же заперла на ключ. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах Мария заметила холодную ярость.

– Идите, – коротко бросила Вера Николаевна. – Я скоро присоединюсь к вам в столовой.

Выйдя из кабинета, Мария медленно пошла по коридору, осмысливая увиденное и услышанное. Теперь странное поведение постояльцев за ужином обретало смысл – все они были психически больными людьми, находящимися на лечении. А строгая экономка оказалась не бездушным автоматом, а человеком, попавшим в ловушку обстоятельств.

Мария вспомнила свою мать – та тоже попадала в дома, где была вынуждена молчать о том, что видела. «Работа есть работа», – говорила она, но по ночам Мария слышала, как мать плачет в подушку.

Воспоминания о детстве всплывали одно за другим – как мать приходила домой усталая и разбитая, как пыталась скрыть от дочери унижения, которые терпела в богатых домах. «Они думают, что мы не люди», – шептала она, когда считала, что Мария спит. Теперь девушка понимала, что означают эти слова.

Её размышления прервал голос Веры Николаевны:

– Мария Андреевна, – позвала она, неслышно появившись рядом. – Что вы застыли?

В её голосе промелькнула та же усталость, что и в голосе матери.

– Чего вы стоите? – переспросила Вера Николаевна, но теперь её строгость казалась наигранной, защитной. – До завтрака остался час. Надо ещё накрыть на стол, проверить меню с Антониной Павловной и помочь собраться подопечным.

Мария кивнула и последовала за экономкой, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Слова Ивана Васильевича эхом отдавались в её голове: «Всё, что вы видите здесь, может быть не тем, чем кажется».

А впереди был длинный день в этой странной старой усадьбе.

Расставив последнюю чашку и проверив идеально ровное положение салфеток, Мария отошла на шаг, окидывая взглядом накрытый к завтраку стол. Искрящийся в утреннем свете фарфор, серебряные приборы, отполированные до зеркального блеска – всё выглядело безупречно, точно иллюстрация из книги по этикету викторианской эпохи.

– Неплохо для первого раза, – произнесла Вера Николаевна, оценивая сервировку, но в её голосе прозвучала неожиданная теплота. – Но у нас еще много работы.

Она поправила едва заметно скошенную тарелку, но сделала это не с раздражением, а с той же заботой, с которой мать Марии поправляла скатерть в чужом доме.

– До пробуждения постояльцев осталось полчаса. Сейчас вам нужно подняться к Ольге Петровне и помочь ей с утренним туалетом, – распорядилась экономка таким тоном, будто выносила приговор. – Она… нуждается в особом внимании. Её руки уже не слушаются как прежде.

Девушка кивнула, стараясь скрыть волнение. После разговора в медицинском кабинете она знала, что бывшая балерина страдала ранней стадией болезни Альцгеймера. Работа с пожилыми людьми никогда не входила в её планы, но отступать было некуда.

– Прошу вас быть терпеливой, – добавила Вера Николаевна, понизив голос. – Ольга Петровна… живёт больше в прошлом, чем в настоящем. Не стоит её разубеждать или спорить с ней. Просто соглашайтесь и помогайте.

В холодном утреннем свете лицо экономки казалось вырезанным из слоновой кости – бледное, с чётко очерченными скулами и тонкими губами, плотно сжатыми, словно замок, запирающий все секреты этого странного дома.

– И постарайтесь управиться до семи тридцати, – добавила она, глянув на часы. – Режим в этом доме – святое.

Глава 4. ТЕАТР ПАМЯТИ

Мария поднялась на второй этаж по широкой лестнице, ступени которой чуть слышно поскрипывали под её ногами, словно старый дом вздыхал от тяжести лет и накопленных тайн. Коридор восточного крыла купался в золотистом свете раннего утра, пробивавшегося сквозь окна с витражными вставками. Цветные блики танцевали на стенах, обитых выцветшим бордовым шёлком, расцвечивая их узорами, похожими на сказочные узоры морозного утра.

Комната Ольги Петровны находилась в самом конце коридора – дубовая дверь с медной табличкой, на которой элегантным шрифтом было выгравировано её имя. Мария сделала глубокий вдох, постучала и, услышав слабое «Войдите», открыла дверь.

Первое, что поразило её – обилие света. В отличие от других помещений усадьбы, здесь гардины были распахнуты настежь. Утреннее солнце заливало комнату, играя на многочисленных стеклянных и хрустальных поверхностях, создавая призрачные радуги по всему пространству.

Но ещё больше Марию поразило то, как выглядела эта небольшая комната. Казалось, она перенеслась в какую-то другую эпоху – эпоху лёгкости, изящества и культа красоты.

Стены, окрашенные в нежно-голубой цвет, напоминающий весеннее небо, были почти полностью покрыты фотографиями в рамках разных размеров и форм. С каждой фотографии смотрела одна и та же женщина – стройная, хрупкая, с идеальной осанкой и неземной красотой. На некоторых снимках она была совсем юной – почти подростком с огромными глазами и строгим, собранным в тугой пучок волосами. На других – зрелой женщиной в расцвете красоты и таланта. Но на всех фотографиях она была в балетных костюмах – белых пачках, расшитых блёстками и стразами, чёрных облегающих трико, воздушных шифоновых накидках.

В углу комнаты, на специальной подставке под стеклянным колпаком, стояла пара изношенных пуантов – пыльно-розовых, с потёртыми лентами и следами многолетнего использования. Рядом с ними – засушенная роза, такая старая, что казалось, она рассыплется от малейшего дуновения.

Целая стена была отведена под афиши – выцветшие, пожелтевшие от времени, но всё ещё хранящие отголоски былого великолепия. «Большой театр представляет: Ольга Воронцова в роли Одетты», «Триумфальное возвращение примы в «Жизели», «Блистательная Ольга Воронцова покоряет Париж»… Даты на афишах уходили далеко в прошлое – шестидесятые, семидесятые годы двадцатого века.

В центре комнаты, у большого окна с видом на парк, стояло старинное кресло-качалка с высокой спинкой и потёртой бархатной обивкой цвета бургундского вина. В нём, словно хрупкая фарфоровая статуэтка, сидела Ольга Петровна. На ней был светло-лиловый шёлковый халат, который когда-то, вероятно, был роскошным, но теперь выглядел поблёкшим и чуть великоватым для её иссохшего тела. Седые волосы, тонкие как паутина, были собраны в небрежный пучок на затылке. Несмотря на возраст и болезнь, она сохраняла удивительно прямую спину и изящно держала голову – настоящая прима даже в забвении.

Старушка повернулась к двери, и Мария увидела её лицо – иссеченное морщинами, но всё ещё хранящее следы былой красоты. Глаза – неожиданно ясные, глубокого синего цвета – внимательно изучали вошедшую девушку.

– А, Наташенька, – произнесла Ольга Петровна с лёгкой улыбкой. – Наконец-то. Я уже думала, ты не придёшь. Ты принесла мой костюм для репетиции?

Мария замерла в дверях, не зная, как реагировать. Вера Николаевна предупреждала, что старушка путает настоящее с прошлым, но она не ожидала, что это произойдёт так быстро.

– Доброе утро, Ольга Петровна, – мягко сказала Мария, входя в комнату. – Я Мария, новая помощница. Я пришла помочь вам подготовиться к завтраку.

Балерина чуть наклонила голову, изучая её с лёгким недоумением. Затем её взгляд прояснился, и она кивнула.

– Конечно, Наташенька. Ты сменила причёску? Тебе идёт. Но где же мой костюм? Сегодня генеральная репетиция «Лебединого озера», а Борис Михайлович не терпит опозданий.

Мария осторожно приблизилась к креслу, отмечая, как тонки и хрупки стали руки когда-то великой танцовщицы. Кожа на них была почти прозрачной, сквозь неё просвечивали голубые вены. Пальцы, когда-то, несомненно, сильные и гибкие, теперь слегка подрагивали.

– Давайте сначала подготовимся к дню, – предложила Мария, решив не спорить. – Вам нужно умыться и переодеться. А потом мы… поговорим о репетиции.

Ольга Петровна внимательно посмотрела на неё, и на мгновение Марии показалось, что в этих глазах мелькнуло осознание реальности – мимолётное, как вспышка, но отчётливое.

– Ты права, милочка, – вздохнула старушка. – Прима всегда должна выглядеть безупречно, даже на репетиции. Помоги мне встать.

Мария осторожно подала руку Ольге Петровне, чувствуя, как хрупкие пальцы старушки цепляются за неё с неожиданной силой. Балерина поднялась с кресла с удивительной для её возраста грацией – спина прямая, подбородок гордо поднят, каждое движение отточено десятилетиями тренировок.

– В те времена, – начала Ольга Петровна, медленно направляясь к ванной комнате, опираясь на руку Марии, – мы вставали в пять утра. Каждый день. Без выходных. Борис Михайлович говорил: «Талант – это один процент, остальное – труд». И он был прав, милочка. Он был строг, но справедлив. Не то что нынешние…

Её голос затих, словно она забыла, о чём говорила. Взгляд на мгновение стал расфокусированным, потерянным.

Мария помогла ей дойти до ванной – просторной комнаты с мраморной отделкой и старинной сантехникой. Над раковиной висело огромное зеркало в позолоченной раме, по краям которого были наклеены пожелтевшие от времени фотографии и вырезки из газет – всё те же балетные сцены, аплодирующие зрители, цветы на сцене.

– Я сама умоюсь, – заявила Ольга Петровна с неожиданной твёрдостью. – Не нужно обращаться со мной, как с инвалидом. Просто подай мне полотенце, Наташенька.

Мария молча выполнила просьбу, наблюдая, как старушка, пусть медленно и с видимым трудом, но самостоятельно умывается, старательно избегая смотреть в зеркало – словно не желая видеть своё состарившееся лицо.

Когда они вернулись в комнату, Ольга Петровна направилась к большому гардеробу из тёмного дерева, покрытого искусной резьбой.

– Давай посмотрим, что у нас сегодня… – пробормотала она, открывая дверцы.

Внутри Мария увидела аккуратно развешанные платья – преимущественно в пастельных тонах, старомодного покроя, но безупречно отглаженные и ухоженные. Рядом с ними, словно экспонаты в музее, висели несколько балетных костюмов – белая пачка Одетты, чёрная – Одиллии, воздушное шифоновое платье Жизели.

– Ольга Петровна, – мягко сказала Мария, – сегодня утро среды. У вас завтрак с остальными постояльцами. Может быть, это платье? – она указала на простое, но элегантное платье из голубого шёлка.

Балерина задумчиво провела рукой по ткани, её пальцы слегка дрожали.

– Ты уверена, Наташенька? Сегодня же генеральная…

– Совершенно уверена, – твёрдо ответила Мария. – Это платье отлично подойдёт.

Она помогла старушке облачиться в платье, бережно застегивая мелкие пуговицы на спине. Ткань мягко облегала худощавую фигуру Ольги Петровны, подчёркивая её всё ещё изящную осанку. Несмотря на возраст и болезнь, в ней сохранилась удивительная стать, которую десятилетиями вырабатывают только в балетной школе.

– А теперь причёска, – сказала Мария, помогая балерине устроиться перед туалетным столиком.

Столик был уставлен старинными флаконами духов, большинство из которых, судя по выцветшим этикеткам, давно вышли из производства. Рядом лежала щётка для волос с серебряной ручкой, покрытой изящной гравировкой. Мария взяла её и начала осторожно расчёсывать тонкие седые волосы старушки.

– У тебя лёгкая рука, – одобрительно заметила Ольга Петровна, глядя на Марию через зеркало. – Наташа всегда дёргала меня за волосы. Я ей говорила: «Наташа, ты так все мои волосы вырвешь, и мне придётся танцевать в парике!» А она смеялась.

Её глаза затуманились от воспоминаний, и на лице появилась мечтательная улыбка.

– Скажи, а что сегодня танцуют Плисецкая и Максимова? – внезапно спросила она.

Мария на мгновение замерла, не зная, что ответить.

– Я… не уверена насчёт сегодняшней программы, – осторожно сказала она.

– Ох, эти интриги, – вздохнула Ольга Петровна. – Вечно от меня всё скрывают. Боятся конкуренции, понимаешь?

Мария сделала вид, что полностью поглощена созданием аккуратного пучка на затылке старушки, но внимательно слушала каждое слово. Было что-то завораживающее в этих обрывках воспоминаний – настоящих или воображаемых.

– Вы, должно быть, были великолепны на сцене, – искренне сказала она.

Ольга Петровна вдруг резко повернулась к ней, глаза её загорелись юношеским огнём.

– Хочешь, я покажу тебе? – с живостью спросила она. – Я помню каждое движение, каждый жест!

Прежде чем Мария успела что-либо ответить, старушка поднялась со стула с неожиданной энергией. Её спина выпрямилась ещё сильнее, подбородок поднялся, руки приняли изящное положение. Даже лицо преобразилось – морщины словно разгладились, глаза засияли, губы тронула улыбка, полная гордости и вдохновения.

– Вот так начинается вариация Одетты во втором акте, – произнесла она и сделала несколько мелких грациозных шагов, её руки двигались плавно, как крылья.

Движения были замедленными, неполными – лишь тень того, что когда-то могла исполнять великая балерина, но в них всё ещё чувствовалась удивительная музыкальность и понимание танца.

Внезапно Ольга Петровна сделала попытку встать на полупальцы – жест, которым когда-то, должно быть, восхищал тысячи зрителей. Но старческие ноги подвели её, колени подогнулись, и она начала терять равновесие.

Мария мгновенно оказалась рядом, подхватывая хрупкое тело балерины. Старушка показалась ей невероятно лёгкой, словно птица с полыми костями.

– Осторожнее, Ольга Петровна, – мягко произнесла Мария, помогая ей вернуться к туалетному столику. – Мы ещё успеем…

Но балерина уже не слушала её. Лицо старушки внезапно изменилось – радостное оживление сменилось растерянностью и замешательством. Она словно вернулась из прошлого в настоящее и теперь не понимала, где находится.

– Я… – начала она, и её голос дрогнул. – Я упала? На сцене?

– Нет-нет, – поспешила успокоить её Мария. – Вы просто немного устали. Это бывает со всеми.

Ольга Петровна медленно опустилась на стул, её руки слегка дрожали. Она выглядела потерянной и внезапно постаревшей на десяток лет.

– Знаешь, – тихо сказала она после паузы, – иногда мне кажется, что я всё ещё там… На сцене. Слышу музыку, чувствую свет софитов… А потом вдруг понимаю, что это всё давно прошло.

Мария присела рядом с ней на корточки, осторожно взяв её руки в свои.

– Расскажите мне о том времени, – попросила она. – О вашем детстве, о том, как вы пришли в балет.

Ольга Петровна посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах промелькнуло что-то странное – то ли испуг, то ли недоумение.

– Детство? – переспросила она с напряжённой улыбкой. – Нет-нет, милочка, я родилась на сцене. Других воспоминаний у меня нет.

Она сказала это с такой убеждённостью, что Мария невольно отпрянула. В глазах старушки на мгновение мелькнуло что-то странное – словно тёмная тень пробежала по ним.

– Но ведь у вас была семья, родители… – осторожно начала Мария.

– Я родилась на сцене, – повторила Ольга Петровна с неожиданной твёрдостью. – В свете софитов, под звуки оркестра. Другой жизни не было.

Её взгляд снова стал расфокусированным, блуждающим. Руки беспокойно теребили кружевной воротничок платья.

– А ваш муж? – спросила Мария, вспомнив одну из фотографий на стене, где Ольга Петровна стояла рядом с высоким мужчиной с проницательным взглядом.

Балерина вздрогнула, словно от удара. Её глаза внезапно наполнились слезами.

– Нет, нет, нет, – быстро забормотала она. – Не было никакого мужа. Только сцена. Только балет. Это была моя единственная любовь, моя единственная…

Внезапно дверь комнаты открылась, и на пороге появилась Вера Николаевна. Её лицо было непроницаемым, но в глазах Мария заметила беспокойство.

– Ольга Петровна, – строго сказала экономка, – вы опять фантазируете. Пора на завтрак. Все уже собрались и ждут только вас.

Балерина моргнула, и Мария с удивлением увидела, как быстро изменилось её лицо. Только что она была на грани слёз, а теперь выглядела спокойной и собранной, словно актриса, сменившая роль.

– Конечно, Верочка, – ответила она с лёгкой улыбкой. – Нельзя заставлять публику ждать.

Вера Николаевна бросила выразительный взгляд на Марию – смесь укора и предупреждения.

– Проводите Ольгу Петровну в столовую, – распорядилась она. – И впредь будьте осторожнее с вопросами. Некоторые воспоминания… лучше не тревожить.

С этими словами она вышла из комнаты, оставив Марию в замешательстве. Что скрывалось за этим предупреждением? Какие тайны хранила бывшая балерина?

Ольга Петровна, казалось, уже забыла о недавнем разговоре. Она придирчиво поправляла причёску перед зеркалом, напевая что-то под нос – мелодию, похожую на фрагмент из «Лебединого озера».

– Вы готовы? – спросила Мария, предлагая ей руку.

– Всегда, милочка, – с улыбкой ответила старушка. – Прима должна быть готова к выходу в любую секунду.

Они вышли из комнаты и медленно двинулись к лестнице. Ольга Петровна шла с гордо поднятой головой, но Мария чувствовала, как сильно старушка опирается на её руку. Её хрупкое тело, казалось, вот-вот сломается под тяжестью лет.

За окнами усадьбы уже полностью рассвело. Лес, окружавший поместье, больше не выглядел зловещей тёмной массой – теперь он сиял всеми оттенками зелёного под лучами утреннего солнца. Столовая наполнилась светом, падающим из высоких окон, украшенных тяжелыми портьерами, отодвинутыми на время завтрака. Золотистые лучи играли на серебряных приборах, заставляя их мерцать таинственным блеском. Полированная поверхность стола отражала замысловатый узор потолочной лепнины, создавая впечатление.

Вскоре после того, как Мария помогла Ольге Петровне спуститься по главной лестнице, в столовую начали подтягиваться и другие постояльцы. Первым появился Алексей Петрович.

– Сегодня фиолетовое утро, – пробормотал он, усаживаясь на свое место. – Туман ультрамариновый за окном, и тени пахнут ванилью.

Никто не обратил внимания на его слова – все давно привыкли к странным высказываниям художника. Мария же замерла на мгновение, заинтригованная этой поэтичной, пусть и бессмысленной фразой.

Следом вошла Лидия Михайловна, держась с неизменным достоинством, словно в классе перед учениками. Её строгое черное платье с белым воротничком выглядело так, будто сошло со страниц романа XIX века, а седые волосы были уложены в замысловатую прическу, на создание которой, должно быть, уходило немало времени каждое утро.

Её взгляд на мгновение остановился на Алексее Петровиче, который, казалось, не заметил её прихода, полностью поглощенный разглядыванием узора на своей салфетке.

Мария стояла у стены, наблюдая за тем, как столовая заполняется людьми. Каждый из них, казалось, существовал в своей собственной реальности, в своем мире. Она поймала себя на мысли, что болезнь сделала этих людей похожими на персонажей книги – ярких, запоминающихся, но каждого со своей трагедией.

Последней появилась сама хозяйка усадьбы – Александра Николаевна. В отличие от вчерашнего вечера, когда она была одета в элегантное вечернее платье, сейчас на ней был строгий костюм темно-синего цвета. Волосы, собранные в тугой узел на затылке, подчеркивали остроту её скул и пронзительность темных глаз. Она окинула собравшихся внимательным взглядом, словно генерал, осматривающий строй перед важной миссией, и едва заметно кивнула Вере Николаевне.

– Доброе утро, – произнесла Александра Николаевна, аккуратно пересаживаясь из инвалидной коляски в свое кресло во главе стола. – Надеюсь, все хорошо спали?

Никто не ответил на этот вопрос – возможно, он и не предполагал ответа. Это был лишь формальный знак начала трапезы, как удар гонга или звон колокольчика.

По знаку хозяйки Вера Николаевна и Мария начали разносить завтрак – овсянку с сухофруктами, свежий хлеб, сыр нескольких сортов, мед в прозрачной стеклянной вазочке и травяной чай, источавший аромат мяты и чабреца. Все блюда были простыми, но приготовленными с удивительной тщательностью – овсянка идеальной консистенции, хлеб с хрустящей корочкой и нежнейшим мякишем, сыр, нарезанный тонкими, почти прозрачными ломтиками.

Постояльцы принялись за еду в полном молчании. Только позвякивание столовых приборов нарушало тишину, и этот звук казался Марии почему-то зловещим.

Когда завтрак был в самом разгаре, Вера Николаевна достала из кармана передника связку ключей и направилась к небольшому секретеру, стоявшему в углу столовой. Под пристальным взглядом Александры Николаевны она открыла его и извлекла поднос с пластиковыми контейнерами для таблеток, которые разложила ранее. Каждый контейнер был подписан именем постояльца.

– Время принимать лекарства, – объявила Вера Николаевна, и Мария заметила, как напряглись за столом все, кроме хозяйки усадьбы.

Экономка начала обходить стол, ставя перед каждым постояльцем его контейнер. Затем она наполняла стаканы обычной водой из графина. Всё это она делала с чеканной точностью часового механизма – ни одного лишнего движения, ни одной секунды промедления.

– Алексей Петрович, – строго сказала Вера Николаевна, останавливаясь возле художника, который, казалось, не замечал стоящих перед ним таблеток, продолжая что-то чертить вилкой на скатерти. – Ваши лекарства. Будьте добры принять их немедленно.

Художник поднял на неё взгляд – мутный, затуманенный, словно смотрел сквозь мокрое стекло.

– Они красные, – пробормотал он. – Они заставляют мир терять цвета.

– Это для вашего же блага, – настойчиво произнесла экономка. – Немедленно.

Её тон не допускал возражений, и Алексей Петрович, вздохнув, покорно взял таблетки. Мария заметила, как дрожат его пальцы, когда он подносил их ко рту.

– Запейте водой, – скомандовала Вера Николаевна. – И покажите мне рот.

Алексей Петрович послушно открыл рот, демонстрируя, что проглотил все таблетки. Мария невольно поморщилась – эта процедура напоминала ей сцены из фильмов о психиатрических лечебницах или тюрьмах.

Вера Николаевна действовала методично, переходя от одного постояльца к другому. Каждый получал свою дозу лекарств, и каждый должен был продемонстрировать, что принял их. К удивлению Марии, никто не сопротивлялся, не протестовал. Все покорно глотали таблетки, запивали водой и показывали пустой рот.

Когда очередь дошла до Ольги Петровны, Мария заметила особую внимательность экономки. Она не просто поставила перед балериной контейнер, но и открыла его сама, выложив таблетки на ладонь старушки.

– Это перед выступлением? – с детской наивностью спросила Ольга Петровна. – Чтобы не волноваться?

– Именно так, – подтвердила Вера Николаевна, и тон её смягчился почти до нежности. – Чтобы ваше выступление было идеальным.

Балерина улыбнулась и беспрекословно проглотила лекарства. Экономка особенно тщательно проверила её рот, даже заглянув под язык.

Наблюдая за этой процедурой, Мария чувствовала растущее беспокойство. Что-то в этом ритуале казалось неправильным, чрезмерным.

Однако то, что произошло дальше, еще больше усилило её тревогу. После приема лекарств постояльцы начали заметно меняться.

Первым был Алексей Петрович. Его беспокойные, постоянно блуждающие глаза стали пустыми, словно затянувшимися пеленой. Руки, до того нервно теребившие скатерть, безвольно опустились на колени. Он перестал бормотать свои странные поэтичные фразы и теперь просто смотрел в одну точку на стене с отсутствующим выражением.

Ольга Петровна, еще несколько минут назад оживленно рассказывавшая о своих воображаемых гастролях, теперь сидела молча, с кротким, почти детским выражением лица. Её глаза потеряли живой блеск, а на губах замерла полуулыбка – вежливая, но бессмысленная.

Даже Сергей Александрович, до того напряженный и настороженный, расслабился, его плечи опустились, а взгляд потерял былую остроту. Он уже не озирался по сторонам в поисках невидимого врага, а просто механически доедал свой завтрак, словно выполняя очередной пункт распорядка дня.

Мария перевела взгляд на Александру Николаевну, сидевшую во главе стола. Хозяйка усадьбы наблюдала за происходящими изменениями с едва заметной удовлетворенной улыбкой. В отличие от постояльцев, она не принимала никаких лекарств и оставалась такой же собранной и внимательной, как и раньше.

Вера Николаевна, завершив раздачу лекарств, вернулась на свое место рядом с хозяйкой. Повисла странная тишина, нарушаемая лишь звуками столовых приборов и редкими, механическими фразами вроде «Передайте, пожалуйста, хлеб» или «Благодарю».

Мария стояла у стены, готовая прийти на помощь, если понадобится подать что-то еще или убрать использованную посуду. Вера Николаевна сделала ей знак подойти ближе.

– Помогите Валентине Дмитриевне, – тихо сказала она, кивая в сторону пожилой женщины, которая с трудом разрезала кусок сыра. – Она сегодня особенно скованна.

Мария послушно направилась к указанному месту.

– Позвольте, я помогу вам, – мягко предложила Мария, осторожно забирая приборы из её рук.

Валентина Дмитриевна посмотрела на неё, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то – узнавание? страх? – но тут же погасло, сменившись апатичным безразличием.

– Спасибо, – произнесла она безжизненным голосом. – Вы очень добры.

Помогая ей, Мария наклонилась ближе и почувствовала слабый запах лекарств, исходящий от женщины – горьковатый, химический, неприятный. Валентина Дмитриевна, заметившая её невольную гримасу, вдруг улыбнулась – странной, асимметричной улыбкой.

– Они не хотят, чтобы мы слышали, – прошептала она так тихо, что Мария едва разобрала слова. – Таблетки заглушают голоса стен.

– Валентина Дмитриевна, – резко окликнула её Вера Николаевна с другого конца стола. – Не отвлекайте Марию Андреевну. У неё много работы.

Женщина тут же замолчала и снова погрузилась в свое апатичное состояние. Мария закончила нарезать для неё сыр и вернулась к своему посту у стены.

– Подойдите сюда, – подозвала её Вера Николаевна, когда завтрак подходил к концу.

Мария приблизилась к экономке, которая вместе с Александрой Николаевной наблюдала за постояльцами.

– Вы заметили разницу? – спросила Вера Николаевна, понизив голос.

– В их поведении? Да, – осторожно ответила Мария. – Они стали… спокойнее.

– Именно, – кивнула экономка. – Лекарства крайне необходимы. Они поддерживают баланс. Без них постояльцы становятся неуправляемыми.

Последнюю фразу она произнесла совсем тихо, почти шепотом, склонившись к самому уху Марии. От её слов по спине девушки пробежал холодок.

– Неуправляемыми? – переспросила она. – В каком смысле?

Вера Николаевна бросила быстрый взгляд на Александру Николаевну, словно спрашивая разрешения на откровенность. Хозяйка едва заметно кивнула.

– Каждый по-своему, – пояснила экономка. – Алексей Петрович впадает в припадки ярости, когда видит то, что называет «ложными цветами». Разбивает вещи, рвет бумаги, однажды даже порезал себя осколком разбитой вазы. Сергей Александрович начинает думать, что мы все – замаскированные боевики, и может напасть с чем угодно, что подвернется под руку. Ольга Петровна пытается танцевать и часто падает, рискуя сломать кости. Валентина Дмитриевна кричит о том, что стены движутся и внутри них кто-то ходит… В общем, без лекарств это место превратилось бы в хаос за считанные часы.

Мария внимательно слушала, осознавая, что ей преподносят официальную версию происходящего в этом странном доме. Версию, которая объясняла необходимость строгого режима, постоянного контроля и массивных доз успокоительных и нейролептиков.

В этот момент Александра Николаевна поднялась из-за стола. Все постояльцы, словно по негласной команде, тоже встали – медленно, неуклюже, как марионетки, которыми управляет неопытный кукловод.

– Благодарю вас, – произнесла хозяйка ровным голосом. – Вера Николаевна проводит вас в гостиную для утреннего чтения. Те, кому разрешены прогулки, могут подготовиться через час.

Она пересела в кресло и направилась к выходу из столовой. Проезжая мимо Марии, она на мгновение остановилась.

– Вы быстро учитесь, Мария Андреевна, – произнесла она с едва заметной улыбкой. – Это похвально. Только помните: в этом доме нужно не просто быстро учиться, а твердо знать, когда не задавать вопросов.

С этими словами она вышла из столовой, оставив Марию в замешательстве.

Вера Николаевна начала организовывать постояльцев для перехода в гостиную. Они двигались медленно, словно под водой, их движения были заторможенными, а взгляды – пустыми. Мария наблюдала за этой процессией с растущим беспокойством.

Она вспомнила слова Валентины Дмитриевны: «Таблетки заглушают голоса стен». Что если эта женщина, несмотря на свою кажущуюся паранойю, была ближе всех к истине? Что если лекарства нужны не столько для спокойствия постояльцев, сколько для того, чтобы они не замечали чего-то происходящего вокруг них?

Мария вздрогнула, когда Вера Николаевна снова обратилась к ней:

– Убирайте со стола и готовьтесь к следующим задачам, – распорядилась она. – День только начинается, и у нас еще много работы.

Экономка вышла вслед за постояльцами, и Мария осталась одна в столовой. Утреннее солнце по-прежнему заливало комнату, но теперь его лучи казались ей не теплыми и уютными, а беспощадно яркими, обнажающими каждую деталь странного мира, в который она попала.

Солнечные лучи прорезали плотную ткань штор, рисуя на деревянном полу причудливые узоры. Мария стояла в дверном проёме комнаты Лидии Михайловны, держа в руках стопку свежего белья. В воздухе витал запах старой бумаги, лаванды и едва уловимый аромат духов, которыми, должно быть, пользовались ещё в середине прошлого века.

Сама Лидия Михайловна восседала в глубоком кресле у окна, её длинные тонкие пальцы перебирали страницы потрёпанного томика стихов. Высокая, с величественной осанкой, даже в своём возрасте она сохраняла ту особую прямоту спины, которая выдаёт в человеке многолетнюю привычку стоять перед классом. Её благородная седина была собрана в строгий пучок, а платье с белоснежным воротничком выглядело так, будто его только что отутюжили.

– Не стойте в дверях, Мария, – произнесла она, не поднимая глаз от книги. Её голос звучал как колокольчик – чисто и с едва заметным металлическим оттенком. – Проходите.

Мария сделала несколько шагов внутрь, невольно затаив дыхание. Комната Лидии Михайловны разительно отличалась от других помещений в пансионате. Это был храм знаний – книги занимали каждый свободный сантиметр. Они выстроились ровными рядами на полках, громоздились нестройными башнями на столе, некоторые лежали открытыми на подоконнике, заложенные засушенными цветами.

– Я принесла чистое бельё, – тихо сказала Мария, осматриваясь вокруг. – Александра Николаевна просила помочь вам с уборкой.

Наряду с книгами, вдоль стен тянулись аккуратные стопки исписанных блокнотов. Мария заметила, что на корешке каждого из них был указан год и какое-то название – «Пушкин», «Тютчев», «Блок», «Цветаева», «Философские размышления», «Мысли о воспитании».

– Положите бельё на комод, – кивнула Лидия Михайловна и, наконец, подняла взгляд. Её глаза, окруженные сетью мелких морщинок, были удивительно ясными и живыми. – Вы любите поэзию, Мария?

– Не могу сказать, что хорошо в ней разбираюсь, – честно призналась девушка, аккуратно раскладывая постельное бельё на комоде красного дерева. – В школе мы, конечно, изучали классиков, но…

– Но вас больше интересовали точные науки или, возможно, современная литература? – тонкие губы Лидии Михайловны изогнулись в понимающей улыбке. – Ничего, мне потребовалось сорок лет преподавания, чтобы понять одну простую истину: поэзию нельзя навязать. Она либо откликается в сердце, либо нет.

Пока Мария методично убирала комнату, смахивая невидимые пылинки с полок и расправляя складки на покрывале, Лидия Михайловна продолжала листать книгу. Вдруг она остановилась, её взгляд поймал какую-то строчку.

– Послушайте, – сказала она, выпрямившись в кресле. – «Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали лучи у наших ног в гостиной. Рояль был весь раскрыт, и струны в нём дрожали, как и сердца у нас за песнею твоей».

Её голос, произносящий эти строки, неожиданно обрёл глубину и силу, словно помолодел на несколько десятилетий. Мария замерла с тряпкой в руках.

– Фет, – с гордостью произнесла Лидия Михайловна. – Афанасий Афанасьевич умел передать трепет души так, как никто другой.

– Красиво, – искренне сказала Мария. – Действительно, чувствуется… трепет.

– Не просто трепет, дитя моё, – Лидия Михайловна прикрыла глаза, как будто вспоминая что-то очень далёкое. – Это гимн всепоглощающей любви, это момент абсолютного счастья, застывший в вечности. Когда я читала эти строки своим ученикам, всегда говорила: поэзия – это способ остановить время.

Мария кивнула, продолжая уборку. На одной из полок она заметила фотографии, расставленные в простых деревянных рамках. На пожелтевших снимках были запечатлены лица детей разных возрастов – очевидно, бывших учеников Лидии Михайловны.

– У вас было много учеников, – сказала Мария, осторожно протирая рамку с фотографией серьёзной девочки с косичками.

– Сотни, – тихо ответила Лидия Михайловна. – Некоторых я помню так ясно, будто они только вчера сидели за партами в моём классе. А других… – она сделала паузу, и тень пробежала по её лицу, – других забываешь, как ни старайся удержать эти лица в памяти.

Она вдруг закрыла книгу и выпрямилась в кресле.

– Мария, будьте так добры, помогите мне найти одну книгу, – её тон изменился, стал более деловым. – Это должен быть томик Пушкина, издание 1937 года, в тёмно-зелёном переплёте с золотым тиснением. Мне кажется, я видела его где-то на верхней полке.

Мария подошла к книжному шкафу и начала внимательно изучать корешки книг. Шкаф был массивным, из тёмного дуба, и достать до верхних полок было непросто. Девушка приподнялась на цыпочки, балансируя на маленьком табурете.

– Возможно, он на другой полке, – задумчиво произнесла Лидия Михайловна. – Я точно помню, что брала его в руки не далее как месяц назад.

Мария продолжала поиски. Перебирая книги, она случайно задела небольшую стопку, спрятанную за томами энциклопедии. Сверху лежал фотоальбом в потёртой кожаной обложке. Он выскользнул из стопки и упал на пол, раскрывшись на середине.

– Что это? – Мария наклонилась, поднимая альбом. Внутри были фотографии, но некоторые страницы явно были вырваны – остались лишь неровные обрывки у корешка.

Лидия Михайловна резко поднялась с кресла. Её лицо побледнело, а руки, обычно спокойные и уверенные, слегка задрожали.

– Дайте мне это, – сказала она неожиданно резким тоном, протягивая руку. – Это личное.

Мария послушно передала альбом. Лидия Михайловна сжала его с неожиданной силой, прижав к груди.

– Простите, я не хотела…

– Некоторые вещи не предназначены для молодых глаз, – голос Лидии Михайловны утратил свою мелодичность, став сухим и холодным. – Продолжайте уборку, пожалуйста.

Она бережно положила альбом в ящик комода и повернула ключ в замке. Этот жест был исполнен такой нервозности, что Мария не могла не заметить перемены в настроении старой учительницы.

После нескольких минут напряжённого молчания Мария решилась задать вопрос:

– Лидия Михайловна, а как давно вы начали преподавать? Должно быть, у вас много интересных историй из первых лет работы?

Повисла странная пауза. Лидия Михайловна сидела неподвижно, глядя в одну точку перед собой. Её взгляд словно остекленел, а лицо на мгновение стало похоже на восковую маску.

– Я всегда была учительницей, – произнесла она наконец механическим, лишённым интонации голосом. – Так написано в моей карточке.

Эта фраза прозвучала так странно, так не похоже на обычную манеру речи Лидии Михайловны, что Мария невольно вздрогнула. Словно кто-то другой на мгновение заговорил устами старой учительницы.

Но уже через секунду Лидия Михайловна моргнула, и её лицо вновь обрело живость. Улыбка вернулась на её губы, хотя глаза оставались настороженными.

– Вы знаете, Мария, – сказала она совершенно другим тоном, как будто предыдущего разговора и не было, – я как раз вспомнила, что у меня есть замечательный сборник русских сказок, который вам может быть интересен. Давайте поищем его вместе.

Перемена была настолько резкой, что Мария почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то определённо «переключилось» в сознании старушки, и это вызывало чувство тревоги.

Солнце начало клониться к закату, бросая последние золотистые лучи сквозь кружево тюлевых занавесок. В этом свете комната Лидии Михайловны казалась одновременно уютной и странно отрешённой от реального мира, словно существовала в своём собственном временном пузыре.

Обеденный зал пансионата был оформлен с той же старомодной элегантностью, что и остальные помещения усадьбы. Массивный обеденный стол из полированного дуба мог вместить не менее двадцати человек, хотя сейчас за ним сидели лишь несколько постояльцев. Тяжёлая хрустальная люстра с электрическими свечами отбрасывала мягкий свет на белоснежную скатерть и столовое серебро, которое, казалось, помнило прикосновения не одного поколения.

Мария сидела между Ольгой Петровной, бывшей балериной, чьи движения даже сейчас сохраняли удивительную грацию, и Валентиной Дмитриевной, нервной женщиной, постоянно оглядывающейся через плечо, будто ожидая увидеть там кого-то невидимого для остальных.

Обед проходил в привычной тишине, нарушаемой лишь негромким звоном столовых приборов и редкими замечаниями о погоде. Вера Николаевна, высокая худощавая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, распоряжалась подачей блюд с отточенной эффективностью военного командира.

– Ещё супа, Сергей Александрович? – спросила она, склонившись над тарелкой отставного военного.

Высокий пожилой мужчина с военной выправкой и густыми седыми усами кивнул, не отрывая взгляда от своей тарелки. Его руки, покрытые старческими пятнами, были всё ещё сильными. Он молча ел, изредка поправляя слуховой аппарат.

Вдруг Сергей Александрович замер, его ложка застыла на полпути ко рту. Он медленно поднял голову, обводя присутствующих тяжёлым взглядом.

– Они снова здесь, – произнёс он неожиданно громко, заставив Марию вздрогнуть. – Я чувствую их присутствие.

Вера Николаевна бросила быстрый взгляд на Александру Николаевну, сидящую во главе стола в своём инвалидном кресле. Хозяйка усадьбы едва заметно кивнула.

– Всё в порядке, Сергей Александрович, – мягко сказала Вера Николаевна. – Здесь только свои.

– Свои?! – Сергей Александрович вдруг вскочил на ноги, опрокинув стул. Его лицо исказилось гневом, глаза расширились от ужаса. – Вы не видите! Они повсюду! Вражеские лазутчики! Они проникли в наши ряды!

Он резко повернулся к Александре Николаевне, его палец обвиняюще указывал на неё.

– Вы! Вы в сговоре с ними! Предательство! Измена!

Прежде чем кто-либо успел отреагировать, Сергей Александрович схватил свою тарелку и с силой швырнул её на пол. Осколки фарфора разлетелись по паркету, суп растёкся тёмной лужей. Схватив стакан, он разбил и его, продолжая кричать о врагах и предателях.

Мария застыла в шоке, не в силах пошевелиться. Она инстинктивно вжалась в спинку стула, пытаясь стать как можно меньше и незаметнее.

Ольга Петровна побледнела, её тонкие пальцы сжали салфетку так, что костяшки побелели. Валентина Дмитриевна начала тихо бормотать что-то себе под нос, раскачиваясь взад-вперёд. Лидия Михайловна сохраняла внешнее спокойствие, хотя её губы сжались в тонкую линию.

Вера Николаевна, не проронив ни слова, открыла небольшой шкафчик в углу столовой и достала оттуда медицинский чемоданчик. С невозмутимым выражением лица она извлекла шприц и ампулу, быстро и профессионально наполнила шприц прозрачной жидкостью.

Мария наблюдала за происходящим с растущим ужасом. Скорость, с которой персонал отреагировал на вспышку Сергея Александровича, ясно указывала на то, что такие сцены были не редкостью.

– Сергей Александрович, – голос Веры Николаевны звучал удивительно спокойно, – ваши лекарства.

Она подошла к нему сзади, пока Алексей Петрович, седовласый мужчина с пятнами краски на руках, и Иван Васильевич, худой пожилой человек с пронзительным взглядом, осторожно удерживали разбушевавшегося старика за руки.

– Пустите! Предатели! Все вы связаны с ним! – он продолжал кричать, но уже без прежней силы.

Вера Николаевна профессиональным движением сделала укол. Через несколько секунд Сергей Александрович обмяк в руках державших его мужчин, его взгляд стал расфокусированным.

– Уведите его в комнату, – спокойно распорядилась Александра Николаевна из своего инвалидного кресла. Её голубые глаза оставались холодными и внимательными, как будто она наблюдала не за человеческой трагедией, а за интересным экспериментом.

Алексей Петрович и Иван Васильевич повели Сергея Александровича к выходу. Он не сопротивлялся, шагая словно в полусне, время от времени бормоча что-то неразборчивое себе под нос.

Когда они вышли, в столовой воцарилась гнетущая тишина. Вера Николаевна молча принялась собирать осколки с пола, словно ничего необычного не произошло.

Мария сидела, глубоко потрясённая, не в силах прикоснуться к еде. Она чувствовала, как холодный пот струится по спине.

Александра Николаевна вдруг повернулась к ней, её тонкие губы изогнулись в подобии улыбки.

– Не волнуйтесь так, милая Мария, – сказала она спокойно. – Это всего лишь воспоминания. Иногда они становятся слишком реальными для некоторых из нас.

Эти слова, произнесённые с таким будничным спокойствием, вызвали у Марии ещё больший ужас, чем сама сцена с Сергеем Александровичем.

Александра Николаевна продолжала, как ни в чём не бывало:

– Бывает. У Сергея Александровича богатая биография, знаете ли. А теперь продолжим обед. Вера Николаевна, будьте добры, подайте десерт.

Вера Николаевна кивнула и направилась к буфету, в то время как другие постояльцы, казалось, уже забыли о произошедшем и вернулись к своим тарелкам. Только Валентина Дмитриевна продолжала бормотать что-то себе под нос, периодически бросая тревожные взгляды на дверь, за которой исчез Сергей Александрович.

День выдался на удивление теплым. Александра Николаевна распорядилась устроить дневную прогулку для постояльцев, и теперь обитатели пансионата неторопливо прохаживались по дорожкам старого сада.

Сад «Зимней вишни» был подобен заколдованному лесу из сказки. Живая изгородь превратилась в настоящие зеленые стены, где сплетались ветви деревьев и кустарников. Старые яблони и вишни тянули к небу узловатые руки-ветви, словно пытаясь дотянуться до солнца. Между ними пробивались одичавшие розы, чьи колючие плети оплетали всё вокруг, готовясь к весеннему пробуждению.

Мария шла по каменной дорожке, наблюдая за постояльцами. Ольга Петровна, бывшая балерина, стояла у фонтана с обломанной статуей нимфы, изящно вытянув руку в полузабытом балетном жесте. Даже в своем преклонном возрасте она сохраняла поразительную грацию, и ее худое птичье лицо с тонкими чертами казалось лицом ожившей статуэтки из дорогого фарфора.

Чуть поодаль Лидия Михайловна и Валентина Дмитриевна расположились на скамейке под старым дубом. Первая читала книгу, вторая нервно теребила кончик шарфа, постоянно оглядываясь по сторонам.

Мария заметила движение у старой беседки, увитой диким виноградом. Иван Васильевич, самый молчаливый из постояльцев, едва заметным жестом подозвал ее к себе. Он сидел на каменной скамье, наполовину скрытой разросшимся кустарником, и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву, рисовали на его лице причудливую сеть световых пятен.

Мария подошла к нему, испытывая легкое смущение. За все дни пребывания в пансионате она едва ли слышала от Ивана Васильевича больше десятка слов. Его худая фигура с сутулыми плечами и дрожащими руками обычно маячила где-то на периферии, словно тень, избегающая яркого света.

– Присаживайтесь, – тихо произнес он, указывая на место рядом с собой. Его голос был удивительно мягким и глубоким для столь изможденного человека.

Мария опустилась на скамью, заметив, что руки старика дрожат сильнее обычного. Его пальцы – длинные, с выступающими венами – сжимали листок бумаги.

– Смотрите, – сказал он после длительной паузы и протянул ей рисунок.

Мария взяла листок и замерла в изумлении. На бумаге был изображен женский портрет, выполненный простым карандашом, но с поразительным мастерством. Девушка с объемной прической 1950-х годов смотрела прямо перед собой с легкой полуулыбкой. И в этом лице Мария с ужасом узнала… саму себя. Те же большие глаза, тот же разлет бровей, те же очертания губ. Сходство было настолько разительным, что по спине пробежал холодок.

– Кто это? – спросила она, не в силах оторвать взгляд от рисунка.

Иван Васильевич долго смотрел куда-то поверх ее головы, словно пытаясь разглядеть что-то в глубине времен.

– Не знаю, – наконец произнес он. – Она приходит ко мне во сне. Каждую ночь.

Его пронзительные глаза внезапно сфокусировались на лице Марии, изучая каждую черточку.

– Вы так похожи, – прошептал он. – Когда вы приехали, я подумал… подумал, что она вернулась.

– Вернулась? – Мария почувствовала, как по телу пробежала дрожь, хотя день был теплым. – Вы знали эту девушку?

Иван Васильевич нахмурился, словно пытаясь пробиться сквозь туман в своей памяти.

– Я… не помню, – его руки задрожали еще сильнее. – Странно… Помню только, как впервые увидел её здесь. В этом саду…

Он замолчал, глядя на свои дрожащие руки с выражением бесконечного удивления, словно они принадлежали кому-то другому.

– Кого – её? – тихо спросила Мария.

Иван Васильевич открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент за спиной Марии раздался четкий голос Веры Николаевны:

– Мария, будьте добры, полейте цветы в восточной части сада. Агафья не успевает сегодня.

Мария обернулась. Вера Николаевна стояла в нескольких шагах от них, прямая как струна, в своем неизменном темно-синем платье. Её серые, почти прозрачные глаза смотрели холодно и оценивающе.

– Иван Васильевич, – продолжила она, – пора принимать лекарства. Пойдемте в дом.

Старик послушно встал, как будто внезапно забыв о Марии и их разговоре. Рисунок он забрал с собой, бережно складывая его и пряча во внутренний карман пиджака.

Мария проводила его взглядом, чувствуя растущее беспокойство. Она уже не могла игнорировать странную атмосферу пансионата, где каждый разговор, касающийся прошлого, внезапно обрывался, где воспоминания как будто растворялись в воздухе подобно утреннему туману. Между тем солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розовые тона. У ворот усадьбы остановился потрепанный фургон с выцветшей надписью «Продукты». Мария как раз возвращалась из сада, когда услышала характерный скрип тормозов и хлопок дверцы.

На гравийной дорожке показался невысокий плотный мужчина с копной рыжих волос. Его лицо, усеянное веснушками, казалось слишком молодым для небрежно подстриженной бороды. Он деловито открыл заднюю дверь фургона и принялся выгружать картонные коробки.

– Мария! – окликнула её Вера Николаевна, появившаяся на крыльце. – Помогите с разгрузкой. Это наши еженедельные поставки.

Девушка поспешила к фургону. Рыжеволосый мужчина бросил на неё быстрый взгляд, кивнул и тут же отвернулся, сосредоточившись на своей работе. Мария заметила, что он старательно избегает смотреть в сторону дома.

– Вы новенькая? – спросил он вполголоса, когда они оба оказались у задней двери фургона. – Медсестра?

– Нет, я… – Мария замялась, не зная, как объяснить свое положение. – Я гостья Александры Николаевны.

Мужчина хмыкнул и протянул ей коробку.

– Держите крепче, тяжелая.

Следующие двадцать минут они перетаскивали коробки из фургона в кладовую, расположенную в подвальном помещении усадьбы. Вера Николаевна руководила процессом, педантично отмечая что-то в блокноте. Мария не могла не заметить некоторые странности в доставке.

Прежде всего, полное отсутствие свежих фруктов и овощей. Только консервы, крупы, мука, сахар, чай и кофе. А ведь весна уже вступила в свои права, и на рынках должны были появиться первые сезонные продукты.

– Это все на неделю? – спросила она, расставляя банки с консервированными персиками на полке.

– Рассчитано на две, – отрезала Вера Николаевна, не поднимая глаз от своего блокнота. – В нашем положении нужно быть готовыми к… разным обстоятельствам.

Помимо продуктов, значительную часть поставки составляли картонные коробки с медицинскими логотипами. Мария случайно уронила одну из них, и содержимое рассыпалось по полу. Она поспешила собрать разноцветные блистеры с таблетками и пузырьки с жидкостями, но успела заметить странное несоответствие: на упаковке значилось одно название препарата, а на блистерах – совершенно другое.

– Оставьте, – холодно произнесла Вера Николаевна, заметив ее замешательство. – Я сама разберу медикаменты.

– У вас столько лекарств, – заметила Мария, поднимаясь с колен. – Врачи часто навещают пансионат?

Вера Николаевна помедлила с ответом, её тонкие губы сжались в прямую линию.

– Доктор приезжает по необходимости, – наконец сказала она. – Александра Николаевна сама имеет медицинское образование. Она лично следит за состоянием наших подопечных.

В её голосе прозвучала неприкрытая гордость, когда она упомянула хозяйку пансионата.

Закончив с разгрузкой, Мария вышла на крыльцо. Рыжеволосый мужчина закрывал двери фургона, не поднимая головы. Она заметила, что он ни разу не вошел в дом дальше прихожей и старательно избегал смотреть на окна верхних этажей.

– Спасибо за помощь, – сказал он, садясь за руль. – Увидимся на следующей неделе.

Фургон тронулся с места, оставляя за собой облачко пыли. Мария проводила его взглядом, размышляя о своих наблюдениях. Поведение водителя, странная поставка медикаментов, отсутствие свежих продуктов – все это складывалось в какую-то тревожную картину, смысл которой пока ускользал от неё.

Когда она повернулась, чтобы войти в дом, ей показалось, что в одном из окон второго этажа мелькнуло бледное лицо Валентины Дмитриевны. Женщина смотрела вслед уезжающему фургону с выражением такой тоски и отчаяния, словно с ним уходила её последняя надежда.

Из глубины дома донеслись звуки фортепиано. Кто-то играл старинный вальс, мелодия которого казалась смутно знакомой. Мария вздрогнула, внезапно осознав, что за все время пребывания в пансионате она ни разу не слышала, чтобы кто-то играл на музыкальном инструменте.

Закатное солнце проникало сквозь кружевные занавески, раскрашивая комнату Валентины Дмитриевны в густые оттенки меди и янтаря. Мария стояла позади старушки, бережно проводя щеткой по её седым, тонким волосам. В старинном трюмо отражались две фигуры: хрупкий силуэт пожилой женщины в кресле и стоящая за ней молодая девушка с осунувшимся от усталости лицом.

Комната, как и вся усадьба Червинских, дышала стариной – массивная кровать с балдахином, потемневший от времени паркет, выцветшие обои с едва различимым растительным узором. С потолка свисала хрустальная люстра, покрытая тонким слоем пыли, которую, казалось, не смахивали десятилетиями. В углу комнаты стоял антикварный секретер, на котором в беспорядке лежали блокноты и листы бумаги, испещренные неровным почерком.

Валентина Дмитриевна вздрогнула от скрипа половицы в коридоре. Её беспокойные пальцы с выступающими венами и пожелтевшими ногтями вцепились в подлокотники кресла.

– Осторожнее, милая, – прошептала она, резко повернувшись и уставившись на дверь. Глаза старушки, окруженные сетью мелких морщин, расширились от страха. – Они подслушивают. Всегда подслушивают. Через стены.

Мария замерла с расческой в руке. Лицо Валентины Дмитриевны изменилось – тонкие губы сжались в напряженную линию, взгляд стал острым и настороженным. Беспокойство пробежало по спине Марии холодной волной.

– Кто подслушивает, Валентина Дмитриевна? – мягко спросила она, продолжая медленные, успокаивающие движения расческой.

Старушка повернулась к ней, лицо её исказилось гримасой подозрительности. Морщинистая рука схватила Марию за запястье с неожиданной силой.

– Все. – Валентина Дмитриевна перешла на едва слышный шепот. – И сам дом. Он всё слышит, всё запоминает.

Не выпуская руки Марии, она потянулась к прикроватной тумбочке, откуда достала потрепанный блокнот в тёмно-синей обложке. Дрожащими пальцами она открыла его, перелистывая страницы, испещренные неровным, местами размашистым, местами едва различимым почерком.

– Смотри, – прошептала она, тыча пальцем в записи. – Вот здесь. Я всё записываю. Все что вижу прежде чем забыть… Все наблюдения.

Мария наклонилась ближе. На пожелтевших страницах блокнота были странные схемы, столбцы цифр, обрывочные фразы: «Дверь на третий этаж пропала на три дня», «Восточное крыло расширилось на шесть шагов», «Портрет Елены следит иначе утром и вечером», «Шаги на чердаке – 3:13 каждую ночь».

– Я здесь уже… – Валентина Дмитриевна прищурилась, словно всматриваясь в туман собственной памяти. – Иногда кто-то исчезает по ночам, понимаешь? Он хранит тайны, этот дом. И они не хотят, чтобы мы их раскрыли.

Её глаза лихорадочно блестели, руки перебирали страницы блокнота все быстрее.

– Как давно вы здесь живете, Валентина Дмитриевна? – осторожно спросила Мария, опуская расческу на трюмо.

Старушка застыла, её взгляд затуманился. Она медленно опустила блокнот на колени, пальцы безвольно разжались. Лицо её стало растерянным, как у маленькой девочки, потерявшейся в толпе.

– Мне кажется… всегда? – пробормотала она, и голос её звучал потерянно. Она нахмурилась, на лбу залегла глубокая складка. – Нет, это не может быть правдой… Я помню… что-то должно было быть до этого…

Она замолчала, её взгляд блуждал по комнате, словно старушка пыталась отыскать зацепки своего прошлого в тенях, собирающихся по углам. Марии стало не по себе – на лице Валентины Дмитриевны отразилась мучительная борьба, будто она пыталась вырваться из невидимых пут, стягивающих её сознание.

Внезапно Валентина Дмитриевна очнулась. Её пальцы с неожиданной силой вцепились в запястье Марии. Глаза, секунду назад мутные и растерянные, вспыхнули ясностью и тревогой.

– Не пей чай перед сном, – прошептала она, подтягивая Марию ближе к себе, так что девушка почувствовала запах лаванды и старости, исходящий от её кожи. – Никогда не пей то, что она предлагает.

Мария почувствовала, как по коже пробежали мурашки. В глазах старушки читалась такая искренность, такой неподдельный страх, что сомневаться в её словах казалось невозможным.

– Кто… кто предлагает, Валентина Дмитриевна? – спросила Мария, чувствуя, как участился её пульс.

Но ответить старушка не успела. В дверь постучали – три отрывистых удара. Валентина Дмитриевна вздрогнула всем телом и выпустила руку Марии. Её лицо мгновенно изменилось – страх и тревога сменились выражением покорной безучастности.

В комнату вошла Вера Николаевна. Её высокая фигура с идеально прямой спиной и тонкая шея с проступающими жилами напоминали высохшее дерево. Светло-серые, почти прозрачные глаза окинули комнату холодным, оценивающим взглядом.

– Пора на ужин, – произнесла она тем особенным тоном, который не предполагал возражений. – Александра Николаевна не любит, когда опаздывают.

Мария кивнула, бросив последний взгляд на Валентину Дмитриевну.

– Нам пора идти.

Старушка сидела неподвижно, сложив руки на коленях, а её взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно она находилась уже не здесь, а в каком-то своём, недоступном другим мире.

Глава 5. ТЕНИ ПРОШЛОГО

Ужин прошел в гнетущей тишине, нарушаемой лишь мерным позвякиванием серебряных приборов о старинный фарфор. Душный воздух столовой, несмотря на высокие потолки, давил на плечи. Мария едва притронулась к еде – слова Валентины Дмитриевны о чае не выходили из головы, а сама еда казалась безвкусной.

Она украдкой наблюдала за другими обитателями пансионата «Серебряный туман»: чопорная Лидия Михайловна с благородной сединой и прямой спиной медленно помешивала суп – движения её были механическими, словно заученными за годы пребывания здесь. Сергей Александрович, бывший военный, сегодня был необычно тих – его громкий голос и властные манеры словно приглушились чем-то невысказанным. Хрупкая Ольга Петровна сохраняла грацию в каждом движении, но в её глазах мелькала тревога, когда она поглядывала на пустое место Ивана Васильевича.

И конечно, сама хозяйка усадьбы – Александра Николаевна Варницкая, восседавшая во главе стола в своем инвалидном кресле. Её пронзительные голубые глаза, казалось, видели насквозь каждого, улавливая мысли и страхи. В тусклом свете масляных ламп её лицо казалось вырезанным из старой слоновой кости.

Мария машинально намотала прядь волос на палец. Воздух в комнате стал еще более душным, словно перед грозой, и она чувствовала, как холодок пробегает по коже под пристальными взглядами.

После ужина Вера Николаевна жестом подозвала Марию. Экономка появилась бесшумно, словно материализовавшись из теней коридора.

– Пора учиться делать вечерний обход, – сухо проронила она, протягивая деревянный поднос с аккуратно расставленными стаканчиками для таблеток и графином с водой. – Следите внимательно. Каждый получает своё лекарство. Никаких ошибок.

Мария кивнула, принимая поднос. Её пальцы дрожали едва заметно – тонкие фарфоровые стаканчики позвякивали при каждом движении, а разноцветные таблетки внутри них образовывали причудливые узоры. Она отметила про себя, что вечерние дозы выглядели значительно объемнее утренних, словно готовили постояльцев к чему-то большему, чем просто сон.

– Почему вечером столько таблеток? – осторожно спросила она, следуя за Верой Николаевной по тускло освещенному коридору.

Половицы под ногами поскрипывали, каждый звук эхом отдавался от высоких стен. Экономка обернулась, и в мерцающем свете настенных светильников её лицо с резкими чертами казалось маской, надетой на восковой манекен.

– Вечером все нуждаются в крепком сне, – отрезала она, в её голосе послышалась странная напряженность. – Особенно здесь. Особенно они.

В её словах Марии послышалось что-то большее, чем просто забота – скорее необходимость, словно сон постояльцев был не их правом, а обязанностью.

Они прошли несколько комнат, раздавая лекарства. Мария заметила, как каждый из обитателей пансионата по-своему реагировал на вечернюю процедуру, словно участвовал в древнем, отработанном годами ритуале. Лидия Михайловна с достоинством принимала свою дозу, но Мария уловила в её движениях покорность загнанного в угол зверя. Ольга Петровна заученным движением забрасывала таблетки в рот, запивая их крошечными глотками воды. Сергей Александрович порывисто выхватывал стаканчик, опустошал залпом и возвращал с такой силой, будто это была стопка водки после проигранного сражения.

Но больше всего Марию поразило то, как быстро действовали эти «лекарства». Уже через несколько минут после приема в глазах постояльцев появлялась отрешенность, а движения становились заторможенными.

Валентина Дмитриевна была последней перед комнатой Алексея Петровича. Когда Мария протянула ей стаканчик с таблетками, старушка посмотрела на неё с тем же испуганным выражением, что и днем. Её губы беззвучно шевельнулись, и Мария скорее прочитала, чем услышала:«Помни… не пей».

Вера Николаевна стояла рядом, наблюдая за каждым движением острым взглядом хищной птицы. В тишине комнаты было слышно лишь тиканье старинных часов на каминной полке. Валентина Дмитриевна покорно проглотила все таблетки, и через несколько секунд её взгляд начал затуманиваться, а руки безвольно опустились на колени.

– Пойдемте, – сказала экономка. – Остался только Алексей Петрович.

Они едва успели отойти на несколько шагов от комнаты Валентины Дмитриевны, когда тишину особняка разорвал оглушительный крик. Душераздирающий, полный первобытного ужаса вопль, от которого кровь стыла в жилах. За ним последовал грохот разбивающегося стекла и глухой стук падающей мебели.

В этот момент где-то в лесу, окружавшем усадьбу, внезапно замолкли птицы, и Мария ощутила странное давление в воздухе.

– Алексей Петрович, – выдохнула Вера Николаевна, её и без того бледное лицо стало совсем белым.

В голосе звучала не только тревога, но и страх – страх перед чем-то, что, похоже, могло услышать крики.

– Быстрее!

Они бросились к комнате бывшего художника. Дверь была не заперта, и открылась от одного толчка. Зрелище, представшее перед ними, заставило Марию застыть на пороге.

Комната выглядела как поле боя. Перевернутый мольберт, разбросанные кисти, разорванные холсты, осколки разбитых банок с красками, образующие на полу причудливые цветные пятна, словно кровь невидимой радуги. А посреди этого хаоса метался старик с безумными глазами. Алексей Петрович был одет лишь в нижнее белье и растянутую майку, покрытую разноцветными пятнами краски. Его руки, испещренные старческими пигментными пятнами и следами въевшейся краски, отчаянно хватали и разрывали свои же рисунки.

– Они там! – кричал он, указывая трясущимися пальцами на стену, где висел недавно написанный портрет Александры Николаевны. – Они все там! Черное сменяется красным, разве вы не видите?!

Его голос сорвался на визг, когда он схватил один из своих альбомов и начал вырывать из него страницы одну за другой, словно пытаясь уничтожить что-то страшное, запечатленное на бумаге.

– Портреты дышат! – рыдал старик, опускаясь на колени среди обрывков бумаги. – Они следят за мной! Ее глаза… они меняются! Я видел, как они меняются!

Мария осторожно шагнула вперед, всё ещё держа поднос с лекарствами. Воздух в комнате был густой, пропитанный запахом красок и чем-то еще – чем-то сладковатым и тревожным.

– Алексей Петрович, – мягко позвала она. – Всё хорошо. Это просто…

– Не подходи! – закричал старик, отшатываясь к стене. – И ты одна из них! Все вы! Она послала вас, чтобы забрать меня!

Его глаза, налитые кровью, с расширенными зрачками, лихорадочно метались по комнате. Тонкие губы покрылись пеной, а пальцы судорожно скребли по стене, оставляя кровавые следы под ногтями.

– Вам нужно успокоиться, – произнесла Мария, делая ещё один осторожный шаг. – Давайте я помогу вам…

– Не приближайся! – взвизгнул Алексей Петрович, хватая с пола разбитую банку с краской и замахиваясь.

– Я вижу тебя! Я вижу, что скрывается за твоим лицом!

Мария отступила, чувствуя, как колотится сердце. Холодный пот выступил на её лбу. Вера Николаевна оттеснила её к двери, и в её движениях была не только забота о безопасности, но и что-то похожее на защиту.

– Стойте здесь, – приказала экономка, и её голос звучал напряженно. – Я позову помощь.

Она быстро вышла, оставив Марию наедине с обезумевшим художником. Несколько бесконечно долгих минут Мария стояла, прижавшись спиной к двери, наблюдая, как Алексей Петрович метается по комнате, бормоча что-то о красках, которые движутся сами по себе, и о портретах, чьи глаза следят за каждым его движением.

Наконец, дверь за её спиной распахнулась. Вера Николаевна вернулась, а с ней двое крепких мужчин в белых халатах. Мария в изумлении уставилась на них – где они были все это время? Как могли так быстро появиться в усадьбе, которая казалась полностью отрезанной от мира?

– Держите его, – скомандовала Вера Николаевна, и мужчины без колебаний бросились к Алексею Петровичу.

Старик попытался отбиваться, но его хрупкое тело не могло противостоять силе двух здоровых мужчин. Они умело скрутили его, прижав к кровати. Вера Николаевна тем временем извлекла из кармана своего строгого платья небольшой футляр, откуда достала шприц. Её движения были слишком отработанными, словно эта процедура повторялась здесь регулярно.

– Это успокоит его, – пояснила она, ловко наполняя шприц прозрачной жидкостью из ампулы.

Алексей Петрович продолжал бороться, его глаза были широко распахнуты от ужаса.

– Нет! – кричал он. – Не усыпляйте меня! Во сне они приходят! Они преследуют меня! Во сне граница тоньше!

Вера Николаевна бесстрастно ввела иглу в вену на его руке. Несколько секунд старик продолжал дергаться и бормотать, но затем его движения стали замедляться. Глаза остекленели, и вскоре он обмяк в руках санитаров, словно марионетка с обрезанными нитями.

– Уложите его, – тихо приказала Вера Николаевна. – И приберитесь здесь.

Санитары кивнули, аккуратно укладывая Алексея Петровича на кровать. Один из них начал собирать осколки и обрывки бумаги, другой поправлял перевернутую мебель. Их движения были механическими, профессиональными. Всё это время Мария стояла в оцепенении, не в силах отвести взгляд от безжизненного тела художника. Его лицо, ещё минуту назад искаженное ужасом, теперь выглядело умиротворенным – слишком умиротворенным, словно маска, надетая на воскового манекена.

– Что… что с ним случилось? – наконец выдавила Мария.

Вера Николаевна повернулась к ней, её тонкие губы были сжаты в прямую линию. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие, быстро сменившееся привычной строгостью.

– Старческое слабоумие, – отрезала она, но в её голосе почувствовалась неуверенность. – Иногда у него случаются… эпизоды. Таблетки не всегда помогают.

Взгляд женщины скользнул по подносу, который Мария всё ещё держала в руках.

– Кстати, вам следует научиться давать лекарства быстрее. Возможно, если бы вы пришли вовремя, этого удалось бы избежать.

Мария почувствовала, как щеки вспыхнули от несправедливого обвинения, но промолчала. Что-то в ледяном взгляде экономки подсказывало ей, что спорить бесполезно – и, возможно, опасно.

– Идемте, – Вера Николаевна направилась к двери. – Остальные пациенты уже должны спать. Завтра у вас будет тяжелый день.

Мария бросила последний взгляд на Алексея Петровича. Его рука безвольно свисала с края кровати, а пальцы, еще недавно сжимавшие кисти и создававшие прекрасное, теперь казались мертвыми. Один из санитаров, заметив её взгляд, слегка улыбнулся – улыбка была холодной, профессиональной, в ней не было ни тени человечности.

– Идемте, – повторила Вера Николаевна с нажимом.

Мария подчинилась, но уходя, не могла избавиться от чувства, что глаза на портрете Александры Николаевны действительно следят за ней, провожая до самой двери. И в этих нарисованных глазах было что-то живое, голодное…

Мария долго не могла уснуть. Комната, выделенная ей, была просторной и элегантной, с тяжелыми бархатными портьерами и старинной кроватью на резных ножках, но отчего-то казалась душной, несмотря на прохладный воздух, проникающий через приоткрытое окно. Воздух был странно густой, словно пропитанный чем-то, что заставляло дышать чаще и поверхностнее.

Мария ворочалась под тяжелым одеялом, то и дело прикасаясь к различным предметам в комнате – холодному металлу дверной ручки, шершавой поверхности старинной тумбочки, мягкому бархату портьер. Каждое прикосновение оставляло на коже странное покалывание.

Часы на прикроватной тумбочке показывали начало третьего, когда она наконец провалилась в беспокойный сон, полный смутных образов: испещренных странными знаками блокнотов, дрожащих пальцев Валентины Дмитриевны и безжизненного тела Алексея Петровича, распростертого на кровати.

Ей снились коридоры, которые меняли свою длину, пока она шла по ним, и портреты с голубыми глазами, которые поворачивались вслед за каждым её шагом. В воздухе висел сладковатый запах, который она не могла определить, но который будет преследовать её до самого пробуждения. А потом – чай, который Александра Николаевна протягивала ей своими тонкими, бледными пальцами: «Выпей, дитя мое, выпей…»

Грохот и крики вырвали её из объятий сна. Мария резко села на кровати, сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из груди. Холодный пот покрыл её лоб, а в груди поселилась тяжесть, которая мешала дышать. Часы показывали 3:13 – точное время, отмеченное в блокноте Валентины Дмитриевны. «Шаги за стенами – 3:13 каждую ночь». Но звуки доносились не из стен, а из коридора – яростные вопли, перемежающиеся ударами и звуками борьбы.

Мария спрыгнула с кровати, накинула на плечи шерстяную шаль и осторожно приоткрыла дверь. Тусклый свет ночных светильников с трудом рассеивал густую темноту коридора, но даже в этом полумраке она могла различить фигуры, сгрудившиеся у дальней двери – массивного портала из темного дерева, украшенного резьбой и медными накладками. Дверь в закрытое крыло, о котором Вера Николаевна говорила, что в него вход запрещён, крыло на «реставрации».

Сергей Александрович, бывший военный, стоял, прижавшись к двери всем телом, в одном нижнем белье, обнажавшем его поджарую, но уже тронутую возрастом фигуру. Его седые волосы растрепались, а лицо, обычно суровое и сдержанное, исказилось в маске отчаяния и гнева. Он колотил кулаками в дверь с такой силой, что на светлой древесине оставались кровавые следы.

– Я знаю, что она здесь! – кричал он с яростью, граничащей с безумием. Его голос, и без того громкий, эхом отдавался от стен старинной усадьбы. – Я чувствую её присутствие! Пустите меня!

Двое санитаров, тех самых крепких мужчин, которые несколько часов назад усмиряли Алексея Петровича, пытались оттащить его от двери. Вера Николаевна стояла рядом, её обычно бесстрастное лицо было искажено тревогой – и чем-то вроде страха.

– Сергей Александрович, – настойчиво повторяла она, – там никого нет. Пойдемте, вам нужно вернуться в постель.

В её голосе звучала не сколько попытка успокоить, а и мольба – словно она пыталась защитить его от чего-то, что могло находиться за той дверью.

– Не врите мне! – рычал старик, с неожиданной для его возраста силой отталкивая санитаров. – Я был военным разведчиком! Я распознаю присутствие даже сквозь стены! Она там, за этой дверью!

Его пальцы, окровавленные от многократных ударов о дверь и попыток вскрыть замок, оставляли алые разводы на белом нижнем белье. В тусклом свете ночных светильников эти пятна казались черными.

– Какая разница, насколько крепок замок? – продолжал он, царапая дверь ногтями с такой силой, что они ломались и расщеплялись. – Я проникал в бункеры и крепости! Эта жалкая преграда меня не остановит!

Мария, затаив дыхание, наблюдала эту сцену из полуоткрытой двери своей комнаты. Внезапно её внимание привлекло движение в дальнем, затененном углу коридора. Там, где тьма была особенно густой, стояла Александра Николаевна. Без своего привычного инвалидного кресла, опираясь на изящную трость с серебряным набалдашником в виде головы волка. Её фигура, закутанная в темный шелковый халат, казалась призрачной, нереальной. Лицо хозяйки усадьбы оставалось в тени, но голубые глаза отражали слабый свет.

Она не вмешивалась в происходящее, лишь наблюдала с каким-то странным выражением – не страха или беспокойства, но скорее… голодного любопытства? Мария напрягла слух и уловила тихий шепот, слетевший с губ старой женщины:

– Снова… Он всегда её чувствует…

В этих словах было что-то жуткое – смесь печали и удовлетворения, словно разыгрывался спектакль, который повторялся раз за разом.

Схватка возле двери тем временем достигла апогея. Сергей Александрович, в приступе нечеловеческой ярости, сумел сбросить с себя одного из санитаров. Второй удерживал его за плечи, но старик извивался и бился с такой силой, что казалось, еще немного – и он вырвется.

– Маргарита! – закричал он с душераздирающим отчаянием. – Я знаю, ты там! Откликнись! Не оставляй меня снова!

В этом крике была такая боль, что у Марии сжалось сердце. Это был крик человека, потерявшего всё, что имело для него значение.

Вера Николаевна извлекла из кармана своего халата шприц – точно такой же, каким несколько часов назад усмирили Алексея Петровича. Её движения были быстрыми, отработанными, но в них чувствовалась внутренняя борьба – словно она делала то, что было необходимо, но не то, что хотела.

Один из санитаров, наконец, сумел заломить руку старику за спину, обездвиживая его на критические секунды. Вера Николаевна без колебаний вонзила иглу в оголенное плечо Сергея Александровича.

Эффект наступил почти мгновенно. Крики превратились в неразборчивое бормотание, движения стали более вялыми, а затем старик обмяк в руках санитаров, как марионетка с обрезанными нитями.

– Унесите его, – тихо скомандовала Вера Николаевна. – И проследите, чтобы на этот раз он был надежно зафиксирован.

В её голосе звучала усталость.

Санитары подхватили безвольное тело и понесли его прочь по коридору. Его голова запрокинулась, открывая беззащитное горло, а из приоткрытых глаз текли слезы – последнее проявление эмоций перед химически вызванным сном.

Мария невольно вздрогнула, когда Вера Николаевна внезапно повернула голову и уставилась прямо на неё.

– Что вы здесь делаете? – спросила она ледяным тоном.

– Я… я услышала шум, – пробормотала Мария, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Вера Николаевна окинула её взглядом, полным презрения. В этот момент она удивительно напоминала хищную птицу – те же острые черты, тот же холодный, оценивающий взгляд.

– Возвращайтесь в постель, – отчеканила экономка. – Запирайте дверь. Это не для ваших глаз.

Она развернулась, собираясь уходить, но потом остановилась и добавила, не оборачиваясь:

– И помните, Мария, любопытство редко доводит до добра. Особенно в этом доме.

С этими словами Вера Николаевна удалилась, её шаги затихли в глубине коридора. Мария заметила, что в углу, где стояла Александра Николаевна, теперь была лишь пустота – словно старая женщина растворилась в тени.

Мария направилась в свою комнату и осторожно закрыла дверь, машинально повернув ключ в замке, как было велено. Её взгляд упал на часы – 3:24. Всего десять минут прошло с момента, когда она проснулась от криков.

Подойдя к окну, она отодвинула тяжелую портьеру и выглянула наружу. Полная луна освещала заброшенный сад перед усадьбой, придавая ему призрачный, нереальный вид. Старые деревья отбрасывали длинные тени, которые, казалось, двигались сами по себе, независимо от ветра. И там, в глубине сада, ей показалось, что мелькнула человеческая фигура – высокая, неподвижная, выжидающая.

Мария отпрянула от окна, задернула шторы и бросилась обратно в постель, натянув одеяло до подбородка. Сердце колотилось как сумасшедшее, а в голове звучали слова, произнесенные шепотом Александрой Николаевной: «Снова… Он всегда её чувствует…»

Этот момент кружился в сознании Марии, пока усталость не взяла свое, и она снова не провалилась в беспокойный сон.

Холодный свет утра пробивался сквозь мутные стекла окон, танцуя бледными узорами на полу. Старинные половицы тихо поскрипывали – словно шептались о тайнах, которые впитали за долгие годы. Мария медленно открыла глаза, и несколько мгновений лежала неподвижно, глядя в потолок с лепниной, напоминающей причудливые узоры морской пены.

Воспоминания о ночных событиях обрушились на неё тяжелым камнем – шаги в коридоре, хриплый мужской голос, зовущий какое-то имя, и эти глаза… Эти пронзительные голубые глаза, смотревшие на неё из темноты.

«Просто кошмар», – прошептала Мария, проводя ладонью по лицу. Её волосы разметались по подушке. Она медленно села на краю кровати, машинально наматывая прядь волос на палец – старая привычка, которая выдавала её нервозность. Пальцы дрожали.

Старинные часы на комоде показывали половину восьмого – скоро завтрак. Мария подошла к окну, прикоснувшись к холодному металлу ручки. За пожелтевшими стёклами простирался запущенный сад – некогда роскошный, а теперь заросший и дикий. Вековые дубы с корявыми ветвями, похожими на скрюченные пальцы, тянулись к свинцовому небу. Утренний туман стелился над землей призрачной дымкой, и в этой серебристой мгле сад казался живым – словно наблюдал за ней невидимыми глазами.

«Может, и правда приснилось?» – пробормотала она, разглядывая своё отражение в зеркале. Большие карие глаза полные усталости смотрели обеспокоенно. В свои двадцать три Мария выглядела старше – последние месяцы выжали из неё все соки.

Когда Мария спустилась в столовую, её охватило странное спокойствие. Комната была залита мягким светом масляных ламп, создававших особую, старомодную атмосферу. Воздух был пыльным, с привкусом времени и забвения. Массивный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, стоял в центре. Вокруг него уже собрались постояльцы пансионата «Серебряный туман».

Ольга Петровна, бывшая балерина, сидела с идеально прямой спиной. Её серебристые волосы были собраны в безупречный пучок, а тонкие пальцы с изяществом держали чашку. При виде Марии она слегка кивнула, но в её движениях была какая-то механичность.

Лидия Михайловна углубилась в чтение книги, изредка делая пометки карандашом. Её благородная седина, аккуратно уложенная волна к волне, придавала ей вид строгой наставницы, но глаза были отсутствующими, словно она читала не строки, а что-то, доступное только ей.

Иван Васильевич молча сидел у окна, глядя на сад невидящим взором. Его худые руки с проступающими венами слегка дрожали – но это дрожание прекращалось всякий раз, когда где-то вдали, в лесу, раздавался едва слышный хруст веток. Тогда он замирал, словно прислушиваясь к чему-то важному.

Валентина Дмитриевна нервно оглядывалась по сторонам, теребя салфетку. Её беспокойный взгляд метался от окна к двери, словно она ожидала чьего-то появления.

Алексей Петрович рисовал что-то на салфетке. Пятна краски на морщинистых руках говорили о годах, проведённых с кистью, но сегодня его движения были особенно нервными.

И, наконец, Сергей Александрович – виновник ночного переполоха. Он сидел во главе стола с военной выправкой, но в его глазах мелькала растерянность, быстро скрываемая под маской сдержанности.

Мария замерла на пороге, не решаясь войти, но Вера Николаевна появилась словно из ниоткуда – беззвучно, как тень.

– Доброе утро, Мария Андреевна, – произнесла она голосом, напоминающим шелест старых страниц. – Ваше место слева от Ольги Петровны. Сегодня на завтрак овсянка, свежие ягоды и травяной чай.

– Спасибо, – тихо ответила Мария, чувствуя, как холодок пробежал по коже. Экономка смотрела на неё слишком внимательно, словно искала что-то в её лице.

Сергей Александрович поднял глаза от газеты и кивнул с обычной сдержанностью.

– Доброе утро, молодая особа. Надеюсь, вам хорошо спалось в нашей старой обители?

Мария замерла, ожидая упоминания о ночном происшествии, но военный вёл себя так, будто ничего не произошло. В его глазах не было и тени смущения.

– Д-да, спасибо, – пробормотала она, опускаясь на стул.

Ольга Петровна наклонилась к ней, обдав лёгким ароматом лаванды.

– Привыкайте, дорогая, – прошептала она с улыбкой, делавшей её птичье лицо неожиданно молодым. – Первые ночи в этом доме всегда… особенные. Старые стены хранят много воспоминаний.

Завтрак проходил в странной, почти напряжённой тишине. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, рисовали причудливые тени на стенах, увешанных старинными портретами. Их холодные голубые глаза, казалось, следили за каждым движением присутствующих.

Вдруг Сергей Александрович громко стукнул ложкой по столу.

– А помните, как в сорок третьем мы под Курском… – начал он командирским голосом, но осёкся под пристальным взглядом Веры Николаевны.

– Сергей Александрович, – проговорила экономка тихо, но в её голосе звучала непререкаемая власть. – Александра Николаевна напоминает, что за столом не принято говорить о войне.

Старый военный нахмурился, но спорить не стал. Мария заметила, что газета была датирована прошлым годом, но никто не обращал на это внимания.

После завтрака Мария решила прогуляться по дому. В главном холле висели портреты поколений семьи Варницких – женщины с поразительно голубыми глазами, одна из которых, судя по дате на раме, была Екатериной Варницкой, писанной в 1885 году. Художник с невероятной точностью передал холодный блеск этих глаз, и Марии казалось, что они следят за её движениями.

Блуждая по коридорам, она неожиданно оказалась перед дверью в закрытое крыло дома. К своему удивлению, заметила новый, блестящий замок на старой дубовой двери. Вчера его определённо не было – Мария могла поклясться в этом.

– Постояльцам туда ходить запрещено, – раздался за спиной холодный голос.

Мария вздрогнула и обернулась. Вера Николаевна стояла, выпрямив спину, её светло-серые глаза смотрели с нескрываемым неодобрением.

– Я просто… осматривалась, – пробормотала Мария.

– Любопытство – не лучшее качество в этом доме, – отрезала экономка. – Александра Николаевна ждёт вас в библиотеке через полчаса. Не опаздывайте.

Библиотека усадьбы оказалась именно такой, какой Мария и представляла – величественной и немного зловещей. Высокие стеллажи тянулись до потолка, массивные шторы из бордового бархата пропускали лишь скупые лучи света. Пыльный воздух танцевал в этих лучах, создавая иллюзию живого дыхания комнаты.

Хозяйка пансионата сидела в инвалидном кресле у окна. Её хрупкая фигурка казалась ещё более уязвимой в ярком свете, но когда она повернулась к Марии, в её голубых глазах застыла та же властность, что и при первой встрече.

– А, Мария, – произнесла она удивительно сильным голосом. – Входите, присаживайтесь.

Мария прошла к указанному креслу, чувствуя тяжесть в груди под пристальным взглядом хозяйки.

– Как вам у нас после первых дней? – спросила Варницкая. – Освоились?

– Да, спасибо, – ответила Мария. – Очень… интересное место.

– Интересное, – эхом отозвалась хозяйка с лёгкой усмешкой. – Дипломатично. Наша усадьба действительно… особенная. Не каждый способен оценить её своеобразие.

Она помолчала, изучая лицо Марии.

– Знаете, этому дому почти двести лет. Мой прадед построил его на месте, которое местные считали проклятым. Говорили, земля здесь «пропитана чем-то не тем». – Она усмехнулась. – Но он был человеком науки и видел в этом месте особые свойства… благоприятствующие долголетию.

Мария собралась с духом:

– Александра Николаевна, прошлой ночью… я слышала шаги в коридоре и голос…

Старуха замерла, её пальцы с длинными ногтями вцепились в подлокотники кресла.

– И что же вы слышали?

– Сергей Александрович ходил по коридору и звал кого-то. Он выглядел… потерянным.

Варницкая долго смотрела на неё, прежде чем ответить.

– Некоторые воспоминания слишком сильны. Они прорываются сквозь лекарства… сквозь время.

– Кого он искал?

Старуха отвернулась к окну, где ветер гнал опавшие листья.

– Призрак. Видение. Мы все здесь живём с призраками прошлого, Мария. Некоторые из них… просто настойчивее других.

Она снова повернулась к девушке с загадочной улыбкой.

– Не желаете ли чаю? Особый сбор. Помогает… расслабиться.

Мария вспомнила предупреждение Валентины Дмитриевны: «Не пей чай. Они добавляют туда что-то…»

– Спасибо, я не испытываю жажды.

Варницкая пристально посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение.

– Вы начинаете им верить, – произнесла она так тихо, что Мария едва расслышала. – Интересно…

За окном резко поднялся ветер, швыряя дождь в стёкла. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, и на мгновение Марии показалось, что она слышит далёкий женский смех.

– Идите, дитя, – сказала хозяйка. – У вас ещё много времени, чтобы познакомиться с нашей усадьбой поближе…

Выйдя в коридор, Мария глубоко вздохнула. Голубые глаза со всех портретов, казалось, провожали её до самой двери библиотеки.

Вечер опускался на усадьбу тёмно-синими сумерками. Мария сидела на подоконнике в своей комнате, записывая в маленький блокнот всё замеченное за эти дни. В комнате было прохладно – старинная система отопления едва справлялась с осенней прохладой. Сквозь щели проникал ветер, принося запах опавших листьев и влажной земли.

«Странности «Серебряного тумана», – написала она наверху.

«Первое: никто из постояльцев не рассказывает о своей молодости. Только о профессии». Словно их жизнь началась с карьеры, а всё предыдущее стёрлось.

«Второе: истории болезней начинаются с момента прибытия. Никаких предыдущих диагнозов».

«Третье: всем дают седативные средства под видом витаминов для ясности ума».

Где-то в доме пробили часы – десять вечера. После десяти полагалось соблюдать тишину.

«Четвёртое: полная изолированность. Ближайший город в тридцати километрах. Такси отказываются ехать сюда».

«Пятое: никто не навещает постояльцев. Будто у них нет близких».

«Шестое: минимальный персонал для такого большого дома».

«Седьмое: закрытое крыло и странная реакция Сергея Александровича».

«Восьмое: нет связи с внешним миром».

«И наконец: у всех, кроме персонала, одинаковые пронзительные голубые глаза».

Мария достала мобильный телефон – экран показывал отсутствие сигнала. «Как будто вокруг дома стоит невидимый купол», – пробормотала она.

Вчера она проскользнула в административный кабинет, где стоял древний компьютер. Система выдавала лишь: «Нет доступного подключения». Словно «Серебряный туман» существовал в своём пузыре, отрезанном от мира.

«Усадьба существует в своём собственном мире», – написала она последней строчкой.

Внезапно свеча на столе погасла, словно задутая невидимым дыханием. Комната погрузилась в темноту. В абсолютной тишине ей почудился едва различимый шёпот:

«Мари-и-ия…»

Дрожащими руками она закрыла блокнот и спрятала под матрас. Что-то подсказывало – в пансионате не стоит открыто проявлять любопытство.

Следующий день начался с затяжного дождя. Капли барабанили по крыше, стекая по стёклам и размывая очертания мрачного сада. Усадьба казалась плывущим кораблём-призраком в океане тумана.

После обеда Мария занималась уборкой в общей гостиной. Тяжёлые бордовые шторы были задёрнуты, не пропуская дневного света. Электричество работало с перебоями – комнату освещали лишь масляные лампы, отбрасывающие причудливые тени.

Алексей Петрович сидел перед мольбертом. Его дрожащие руки, взявшись за кисть, становились удивительно точными.

– Видите эти цвета? – внезапно спросил он. – Вы их видите?

Мария подошла ближе. На холсте был сад усадьбы в тумане, но среди деревьев проступали размытые человеческие силуэты. А цвета были неестественно яркими – красные и фиолетовые оттенки, словно художник видел невидимые спектры.

– Они всегда там, – прошептал он. – Ждут. Наблюдают. Иногда зовут.

– Кто? – тихо спросила Мария.

– Те, кто был до нас. И те, кто был когда-то с нами.

Он закашлялся – сухо и надрывно. Мария налила ему воды, и когда он пил, из его кармана выпала старая фотография.

Время словно застыло. На снимке был молодой мужчина, в котором угадывался Алексей Петрович. Рядом – девушка, поразительно похожая на саму Марию. То же лицо, те же глаза, даже родинка над губой.

– Что это? – прошептала она.

Художник словно впал в транс, его взгляд устремился сквозь неё.

– Это ты? – прошептал он с тоской в голосе. – Это правда ты?

Услышав приближающиеся шаги Веры Николаевны, Мария спрятала фотографию в карман.

– Алексею Петровичу пора принимать лекарства, – сказала экономка, войдя в комнату. – А вас, Мария, я ищу уже полчаса.

– Я заканчивала уборку.

– Александра Николаевна спрашивает – не находили ли вы что-нибудь необычное в последнее время?

Сердце Марии сжалось. Откуда они могли знать?

– Нет, – ответила она. – А что я должна была найти?

– Некоторые вещи в этом доме имеют особое значение. Если найдёте что-то странное или знакомое, лучше сразу сообщить.

В гостиную вошёл Сергей Александрович, опираясь на трость. Спина его была сгорблена, лицо осунувшимся.

– Вера Николаевна, я не видел Ивана Васильевича со вчерашнего вечера. Где он?

Воцарилась тишина. Мария только сейчас осознала – она действительно не видела молчаливого пациента ни за завтраком, ни за обедом.

– Иногда они уходят, Сергей Александрович, – спокойно произнесла экономка. – Всему своё время.

Лицо военного дрогнуло, отразив страх, быстро сменившийся покорностью.

– Да… конечно. Всему своё время.

Он медленно вышел, постукивая тростью. Звук в тишине казался зловещим тиканьем часов, отсчитывающих последние минуты.

Вера Николаевна снова перевела взгляд на Марию. Её глаза стали ещё холоднее.

– Вы начинаете осваиваться здесь, Мария. Это хорошо. Но помните – любопытство не всегда идёт на пользу. В некоторых домах оно может быть даже опасным.

Она указала на часы над камином:

– Пора готовиться к ужину. Александра Николаевна не любит, когда нарушается расписание.

Оставшись одна с дремлющим художником, Мария достала фотографию. На обратной стороне было написано: «Аля, 1982». А ниже, едва различимо: «Прости меня».

Спрятав снимок обратно, она поспешила выйти. В коридоре было темно – очередной перебой с электричеством. По дороге к комнате её не покидало ощущение слежки. Она оборачивалась, но видела лишь пустоту и тени.

Достигнув комнаты, Мария заперла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось бешено.

За окном усилился дождь, стуча по крыше тысячами нетерпеливых пальцев. Ветер завывал в дымоходе, создавая иллюзию человеческого стона. Но из-под двери не ощущалось движения воздуха – словно её комната была герметично запечатана.

Она достала блокнот и добавила под последней записью: «Исчезновение Ивана Васильевича. Фотография. Аля, 1982 год. Кто она? И кто я?»

Глава 6. ЗАПРЕТНОЕ КРЫЛО

Мария лежала в своей постели, не в силах сомкнуть глаз. Старинные настенные часы в коридоре отмеряли время – размеренное, неумолимое тиканье казалось оглушительным в ночной тишине. За окном стонал ветер, словно предупреждая об опасности.

Комната, отведенная Марии, была просторной, но сейчас казалась удушающе тесной. Высокий потолок терялся в полумраке, а старинная мебель отбрасывала на стены причудливые тени, напоминающие изломанные силуэты.

Мария приподнялась на локтях, вслушиваясь в звуки дома. Волосы рассыпались по плечам. В карих глазах, обычно таких живых, мелькнула тревога. Её бледное лицо, казавшееся в полумраке почти прозрачным, было напряжено. Она уже не была той наивной девушкой, которая приехала сюда несколько недель назад. Морщинка между бровями и тени под глазами делали её старше своих двадцати трех лет.

«Сегодня ночью», – решила она, сжимая тонкими пальцами край одеяла. «Я должна узнать, что скрывается в закрытом крыле».

Пансионат «Серебряный туман» погрузился в сон. В коридоре мерно тикали часы, отсчитывая минуты до полуночи. Мария знала, что после двадцати двух часов в пансионате действовал строгий режим тишины, и сейчас, около одиннадцати вечера, жизнь в доме почти замерла.

Она уже собиралась встать, когда услышала шаги в коридоре – медленные, размеренные, словно часовой механизм. Дверь была приоткрыта, и Мария осторожно выглянула наружу. В тусклом свете масляных светильников она увидела экономку, Веру Николаевну.

Высокая фигура экономки, облаченная в строгое тёмно-синее платье, казалась призраком из другой эпохи. Её волосы были стянуты в тугой пучок настолько туго, что казалось, будто кожа на её лице натянулась ещё сильнее, подчеркивая глубину морщин. В руках она держала внушительную связку ключей, которые тихонько позвякивали при каждом шаге. Вера Николаевна двигалась с какой-то зловещей грацией, словно скользя над полом.

Мария инстинктивно отпрянула в тень, но экономка, похоже, не заметила её присутствия. Резкий профиль женщины, освещенный мерцающим светом, на мгновение напомнил Марии хищную птицу, высматривающую добычу.

Когда звук шагов затих вдали, Мария выскользнула из комнаты. Всё её тело дрожало от волнения и страха, но решимость найти ответы на загадки этого дома была сильнее.

Она вспомнила о шкатулке в комнате Александры Николаевны, которую случайно обнаружила два дня назад, когда помогала старой женщине искать какие-то бумаги. Маленькая резная шкатулка из красного дерева, украшенная перламутровыми инкрустациями, содержала несколько старинных ключей. Один из них Мария тайком положила в карман своего платья, интуитивно чувствуя, что он может пригодиться.

«Странно, что Вера Николаевна оставила эту шкатулку открытой», – подумала Мария, нащупывая холодный металл ключа в кармане своего темного халата. «Может быть, Александра Николаевна доверяет мне больше, чем я думала… или это ловушка?»

Сердце билось так громко, что Мария боялась, как бы его стук не разбудил весь дом. Она медленно двинулась вдоль коридора, стараясь избегать тех половиц, которые, как она уже знала, предательски скрипели. Масляные светильники отбрасывали на стены дрожащие тени, создавая иллюзию движения там, где его не было.

На мгновение Мария замерла, услышав позади себя шорох. Обернувшись, она увидела лишь колыхание портьеры. «Всего лишь сквозняк», – успокоила она себя, хотя внутренний голос нашептывал: «Уходи. Забудь. Ещё не поздно вернуться».

Но было уже поздно. Решение принято.

Лестница, ведущая в западное крыло усадьбы, была старой и заброшенной. Каждая ступенька под ногами Марии издавала протяжный скрип, словно стон измученной души. Деревянные перила, некогда покрытые лаком, сейчас были шершавыми и кое-где потрескавшимися. Мария крепко сжимала в руке маленький карманный фонарик – единственный предмет современного мира, который она взяла с собой в это путешествие в прошлое.

Луч света дрожал, выхватывая из темноты причудливые детали: облупившуюся краску на стенах, потемневшие от времени портреты в тяжелых рамах, паутину в углах. Лица на портретах словно следили за ней – аристократические черты, тонкие носы с горбинкой, и главное – эти пронзительные голубые глаза, фамильная черта Варницких. Мария старалась не встречаться с ними взглядом.

Воздух здесь был другим – затхлым, будто никто не открывал окна десятилетиями. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие сопротивлялись, отказываясь принимать этот воздух, напоенный запахом пыли, старой бумаги и чего-то ещё – кислого, неприятного, почти животного.

Старая часть дома разительно отличалась от обжитой. Если в основном здании усадьбы сохранялась хотя бы видимость ухоженности, то здесь царило полное запустение. Толстый слой пыли покрывал все поверхности, а в углах красовались огромные паутины, в которых застыли иссохшие тельца насекомых.

Мария вздрогнула от неожиданного звука – где-то вдалеке что-то упало. Или кто-то уронил. Она замерла, вслушиваясь в тишину дома, но ничего больше не нарушало безмолвие ночи.

«Я слишком напряжена», – подумала она, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Длинный коридор, выложенный потемневшими от времени деревянными панелями, казался бесконечным. Мария двигалась медленно, стараясь не смотреть на странные пятна на стенах и полу. Их происхождение она предпочитала не представлять.

Наконец, она достигла цели своего путешествия – массивной двери с почерневшими от времени железными накладками. Замочная скважина чернела как дыра в неизвестность. Мария достала ключ, который взяла из шкатулки в комнате Александры Николаевны. Он был тяжелым, с замысловатой резьбой на головке, изображавшей какой-то геральдический символ.

Рука Марии дрожала, когда она приближала ключ к замку. «Что я найду за этой дверью?» – мелькнула мысль, но отступать было поздно. Ключ вошел в скважину с неприятным металлическим скрежетом.

Мария повернула ключ, ощущая, как проворачивается древний механизм. Раздался громкий щелчок, эхом разнесшийся по коридору. Дверь отворилась с протяжным скрипом, словно протестуя против вторжения в дремлющие тайны.

Её встретила кромешная тьма и абсолютная тишина. Воздух, хлынувший оттуда, был настолько холодным и затхлым, что Мария на мгновение отшатнулась. Это был запах запустения и чего-то ещё – неопределимого, но от чего все внутри сжималось в протесте.

Собрав всю свою храбрость, Мария шагнула в темноту запретного крыла. Дверь за ней закрылась с глухим стуком, заставив её вздрогнуть. Звук показался ей похожим на приговор, от которого нет апелляции.

Первое, что почувствовала Мария, оказавшись за запретной дверью, был пронизывающий холод. Воздух здесь был значительно холоднее, чем в остальной части дома, словно зима уже вступила в свои права в этом забытом крыле. Мария плотнее запахнула халат, но это мало помогало – холод, казалось, проникал сквозь ткань прямо в кости.

Луч фонарика метался по стенам, выхватывая странные детали: обрывки старых обоев с выцветшим узором, темные пятна неизвестного происхождения, глубокие царапины, будто оставленные огромными когтями. Мария старалась не думать о том, кто или что могло их оставить.

Коридор тянулся вперед, узкий и длинный, словно горло какого-то невероятного чудовища. Потолок был низким, заставляя Марию немного пригибаться, хотя её рост был всего лишь средним. Странное ощущение – будто пространство здесь подчинялось другим законам, чем в привычном мире.

Окна в коридоре были замурованы – грубо, неаккуратно, словно кто-то спешил отгородиться от внешнего мира. Но через щель над одной из кирпичных кладок проникал слабый лунный свет, создавая на полу серебристую полосу, похожую на дорожку в иной мир.

Мария шла медленно, внимательно глядя под ноги. Половицы под ней угрожающе поскрипывали, некоторые прогибались так сильно, что она боялась провалиться. Воздух был затхлым, наполненным запахом гнили и плесени, с какой-то странной нотой… металлической, солоноватой, напоминающей запах крови.

Вдоль стен тянулись двери, но почти все они были заложены кирпичом – так же грубо и неровно, как и окна.

У каждой замурованной двери Мария замечала странную деталь – металлическую миску, прикрепленную к полу короткой цепью. Они были покрыты ржавчиной и пылью, но явно использовались когда-то. В одной из них Мария заметила что-то похожее на иссохшие остатки пищи.

«Словно для животных», – пронеслось в голове, и от этой мысли по спине пробежал холодок.

Тишина в коридоре была особенной – глубокой, почти осязаемой. Но иногда Мария улавливала странные звуки, настолько тихие, что она не могла понять, реальны ли они или являются плодом её воображения: шорохи за стенами, едва уловимые скрипы, иногда что-то похожее на вздох или шепот.

Мария остановилась, прислушиваясь. Тикание часов в основной части дома сюда не доносилось, и это создавало жуткое ощущение, будто время здесь застыло или течет иначе. Она вспомнила слова Глеба о том, что в усадьбе «время течет иначе». Тогда она посчитала это местным суеверием, но сейчас…

Температура в коридоре была аномально низкой. Дыхание Марии превращалось в облачка пара, а кончики пальцев начинали неметь. Она поежилась, обхватив себя руками в попытке сохранить тепло. Но холод, казалось, исходил не только от воздуха, но и от самых стен, от пола, от потолка – словно это место само по себе было источником промозглой стужи.

Луч фонарика выхватил из темноты очередную замурованную дверь, но вдруг Мария заметила что-то необычное: в кирпичной кладке была щель, достаточно широкая, чтобы просунуть руку. Кирпичи здесь выглядели иначе – не потемневшими от времени, а более свежими, словно кладка была сделана недавно.

Сердце Марии забилось быстрее. Это была последняя дверь в конце коридора. Что-то подсказывало ей: то, что она ищет, находится именно здесь.

Мария подошла к кирпичной кладке, держа фонарик дрожащей рукой. Луч света прыгал по стене, обнажая неровную поверхность, неаккуратно выступающий цемент между рядами.

Она опустилась на колени, преодолевая страх, и направила луч фонарика прямо в щель. Тьма за кладкой казалась густой, почти осязаемой. Мария щурилась, пытаясь разглядеть что-то в этой непроглядной черноте, когда внезапно фонарик выхватил движение.

В темноте за щелью что-то промелькнуло. Мария замерла. Луч света задрожал сильнее в её руке.

И вдруг – глаза. Два немигающих глаза уставились на неё из темноты. Не человеческие – слишком большие, слишком яркие, с вертикальными зрачками, которые сужались от света фонарика. В них горел голод, отчаяние и что-то ещё – искра оставшегося сознания, понимания происходящего.

Мария застыла, парализованная ужасом. Время словно остановилось. Это была не галлюцинация, не игра воображения. За этой стеной было нечто живое, разумное и очень, очень голодное.

Существо подалось к щели, и в тусклом свете фонарика Мария увидела бледную конечность – нечто среднее между человеческой рукой и звериной лапой, с длинными пальцами, увенчанными не ногтями, а чем-то похожим на когти. Кожа была бледной до прозрачности, через неё просвечивали синие вены. Конечность двигалась неестественно, словно суставы могли сгибаться в любом направлении.

Мария не могла пошевелиться, не могла закричать. Она лишь смотрела, как эта жуткая рука тянется к ней, цепляясь за кирпичи, пытаясь расширить щель.

Внезапно существо издало звук – жуткий визг, похожий одновременно на крик боли и голодное рычание. Этот звук словно разбил оцепенение Марии. Она отшатнулась, уронив фонарик, который покатился по полу, создавая сюрреалистический танец теней.

– Господи… – выдохнула она, наконец обретя голос. – Что это?..

Из-за стены донесся ответ – не слова, а серия щелчков и стонов, но в них явно слышалась попытка коммуникации. Существо знало, что Мария здесь, оно хотело её внимания, оно чего-то хотело…

Девушке показалось, что она уловила в этих звуках мольбу. «Помоги», – словно говорило существо. «Выпусти меня».

Но страх был сильнее жалости. Дрожащими руками она подняла фонарик, луч которого теперь освещал всё пространство под дверью. В металлической миске у стены она заметила остатки чего-то, что некогда было едой. Свежие остатки. Кто-то кормил это существо.

«Александра Николаевна? Вера Николаевна? Кто-то из них?» – вихрем проносились мысли в голове Марии.

Отвращение и ужас боролись в ней с неожиданным чувством сострадания. Что бы ни было за этой стеной, оно страдало. Но сострадание быстро уступило место инстинкту самосохранения, когда существо снова издало протяжный визг, на этот раз громче и отчаяннее.

Звук, изданный существом за стеной, был сигналом к настоящему хаосу. Вдруг из-за всех замурованных дверей, мимо которых прошла Мария, стали доноситься звуки – скрежет, царапанье, стоны, низкое рычание. Коридор наполнился какофонией жутких звуков, словно все запертые существа разом почувствовали её присутствие и жаждали встречи.

Мария в ужасе развернулась, луч фонарика метался, выхватывая из темноты фрагменты стен и дверей. Её сердце колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Дыхание стало прерывистым, на лбу выступили капельки пота, несмотря на холод, который теперь казался почти благословением, не дающим ей потерять сознание от страха.

Она увидела, как из-под одной из замурованных дверей сочится что-то темное и вязкое – не вода, слишком густое для крови. Жидкость медленно ползла по полу, оставляя блестящий след в свете фонарика.

Паника охватила Марию полностью. Она бросилась назад по коридору, спотыкаясь и едва не падая. Визг существа за последней дверью превратился в какую-то пародию на смех, леденящий душу.

Звуки за стенами становились громче, как будто её бегство только раззадоривало запертых существ. Мария слышала, как кирпичи в кладках начинают шататься, как будто что-то пыталось выбраться наружу.

– Нет, нет, нет… – бормотала она, не замечая слез, текущих по щекам. – Пожалуйста, нет…

Одна из досок пола под ней внезапно подломилась, и Мария с криком упала, больно ударившись коленом. Фонарик выскользнул из её руки и отлетел в сторону, но, к счастью, продолжал светить, хотя луч теперь был направлен в потолок, создавая жуткие тени.

С трудом поднявшись, Мария схватила фонарик и, хромая, продолжила путь. Она ощутила, как теплая струйка крови стекает по её ноге – колено было серьезно рассечено.

«Кровь, – пронеслось в голове. – Они почувствуют кровь…»

Эта мысль придала ей сил. Мария преодолела оставшееся расстояние, даже не замечая боли, и наконец добралась до двери, ведущей в основную часть дома. Она дернула за ручку, но дверь не поддавалась.

– Только не это, – выдохнула она, в отчаянии дергая дверь. – Пожалуйста, откройся!

Звуки за спиной приближались, словно что-то всё-таки вырвалось и теперь преследовало её. Мария не оглядывалась – она боялась того, что может увидеть.

Дрожащими руками она нащупала ключ в кармане и попыталась вставить его в замочную скважину. Несколько мучительных секунд ключ не хотел входить, и Марии казалось, что она слышит шаги за спиной, чувствует зловонное дыхание…

Наконец, ключ вошел в скважину, и Мария повернула его с такой силой, которая казалась невозможной для её хрупкой фигуры. Раздался щелчок, и дверь отворилась.

Мария вылетела в основную часть дома, захлопнула за собой дверь и начала запирать её. Её руки тряслись так сильно, что она дважды роняла ключ, прежде чем наконец заперла дверь.

Прислонившись к стене, она сползла на пол, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело от напряжения. Но она была в безопасности. По крайней мере, так ей казалось.

Постепенно дыхание Марии стало выравниваться, и она смогла оглядеться. Она находилась в знакомом коридоре основного здания, где мягко горели масляные светильники, создавая иллюзию уюта и безопасности. Стены здесь были покрыты дорогими обоями с цветочным узором, пол устилал ковер, приглушавший шаги. Всё казалось обыденным, нормальным – разительный контраст с кошмаром, из которого она только что выбралась.

Но сейчас даже эта обычная обстановка вызывала у Марии ощущение нереальности происходящего. Она смотрела на свои руки – они были перепачканы пылью и чем-то темным, что она предпочитала не идентифицировать. На белом халате виднелись пятна крови от раненого колена.

«Что там было? Что они держат в этом крыле?» – мысли Марии путались, образы увиденного мелькали перед глазами, складываясь в безумную мозаику.

Она вспомнила глаза того существа – в них было понимание, было сознание. Это не были глаза животного. Но это определенно не был и человек, по крайней мере, не в привычном понимании.

Неожиданно Мария осознала тревожную мысль: если то существо в коридоре выглядело относительно свежим, значит, кто-то регулярно входил туда, чтобы кормить их. Кто-то знал о них и заботился о них. Или использовал их для чего-то.

Эта мысль заставила её вздрогнуть. Она не была в безопасности. Не здесь, не в этом доме. Возможно, нигде.

С трудом поднявшись на ноги, Мария почувствовала, как колено простреливает острой болью. Она поморщилась, но решила, что сейчас не время для слабости. Нужно вернуться в свою комнату, скрыть все следы своего ночного приключения и решить, что делать дальше.

Она шла медленно, опираясь на стену, вдруг остро осознавая, какой уязвимой она была сейчас – раненая, ослабленная, без какого-либо понимания о происходящем в этом странном пансионате.

Масляные светильники отбрасывали на стены причудливые тени, которые теперь казались Марии живыми, наблюдающими за ней.

Она не знала, что одна из этих теней действительно была живой. В углу коридора, почти сливаясь с темнотой, сидело нечто, почти неотличимое от обычной тени на стене. Но если бы Мария посмотрела внимательнее, она заметила бы, что эта тень имеет глубину и объем, что она двигается не в такт с колебаниями пламени в светильниках, что в ней проблескивает что-то похожее на глаза.

Существо наблюдало за Марией с интересом хищника, оценивающего потенциальную жертву. Оно не шевелилось, не выдавало своего присутствия, но его глаза – если то были глаза – следили за каждым движением девушки.

Мария спиной чувствовала этот взгляд, но списывала это ощущение на расшатанные нервы. Она не оглянулась, когда шла по коридору к своей комнате, даже когда услышала тихий шорох позади, слишком тихий, чтобы быть уверенной в его реальности.

Тень в углу изменила форму, став более вытянутой, более человекоподобной, и начала медленно скользить вдоль стены, следуя за Марией.

Девушка открыла дверь своей комнаты, вошла внутрь и тихо закрыла её за собой, не подозревая о том, что нечто наблюдало за ней из темноты. Она прислонилась спиной к двери, тяжело дыша, словно пытаясь отгородиться от всего, что только что пережила.

«Что я наделала?» – мелькнула мысль, когда адреналин начал отступать, уступая место боли и осознанию произошедшего.

Её тело сотрясала мелкая дрожь. Всё, что она увидела в запретном крыле, казалось невозможным, немыслимым, противоречащим всем законам разума. И всё же это было реально – кровь на её колене и грязь на руках доказывали это.

«Я должна уехать отсюда», – подумала Мария, прижимая ладонь ко рту, чтобы подавить рыдание.

Но куда? У неё не было денег, не было дома. Она оказалась здесь из-за пагубного желания получить то, что ей по праву не может принадлежать. А теперь…

Лунный свет проникал через высокое окно, создавая на полу серебристый прямоугольник. Мария подошла к окну и посмотрела на темный силуэт усадьбы, выделяющийся на фоне ночного неба. Старинное здание хранило свои тайны, и теперь она стала частью одной из них.

«Что это за место? Кто все они?» – думала она, вспоминая каждого пожилого обитателя пансионата. Вдруг все их странности, все их взгляды и недомолвки обрели иной смысл. Они знали. Все они знали.

За окном шумел ветер, сгибали свои ветви старые вишни. Мария смотрела на них, и ей казалось, что деревья шепчутся между собой, делятся секретами, известными только им.

А в темном углу её комнаты, скрытое тенью от шкафа, то самое существо, что следовало за ней по коридору, наблюдало. Оно было почти невидимым – лишь немного гуще окружающей тьмы, лишь немного холоднее воздуха вокруг.

Девушка не знала об этом присутствии. Она медленно опустилась на край кровати и закрыла лицо руками. Ей предстояло решить, что делать дальше. Рассказать кому-то о том, что она видела? Но кому? Кому она могла доверять в этом месте?

Существо в углу беззвучно скользнуло ближе, почти касаясь края её халата. Оно чувствовало её тепло, слышало биение её сердца. В какой-то момент оно могло бы протянуть свою призрачную руку и коснуться её – но не сделало этого.

Вместо этого оно отступило, скользнуло к двери и исчезло через щель под ней, оставив после себя лишь легкое дуновение холодного воздуха.

Мария подняла голову, почувствовав этот холодок. Она осмотрелась вокруг, но комната была пуста. Только тени от мебели и лунный свет, отбрасывающий серебристые узоры на полу.

«Мне показалось», – с облегчением подумала она.

В то же самое время, в другом крыле усадьбы, в своей спальне с высоким потолком и тяжелыми портьерами на окнах, Александра Николаевна Варницкая сидела в инвалидном кресле, глядя на догорающий камин. Её изящные пальцы с длинными ногтями отбивали по подлокотнику какой-то только ей известный ритм.

Рядом с ней стояла Вера Николаевна, прямая как струна, с руками, сложенными на переднике.

– Она была там, – произнесла экономка своим шелестящим голосом. – В запретном крыле.

Тонкие губы Александры Николаевны изогнулись в улыбке, но глаза оставались холодными и расчетливыми.

– Как я и предполагала, – ответила она. – Мария оказалась именно такой, как нам нужно. Любопытной. Смелой.

– Но она видела… – начала Вера Николаевна.

– Конечно, видела, – перебила её Александра Николаевна. – Для этого мы и оставили ключ на виду. Для этого ты и прошла мимо её комнаты с связкой ключей.

Вера Николаевна поджала губы, но промолчала. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление.

– Скоро, – продолжила Александра Николаевна, глядя на пламя в камине. – Совсем скоро. Время приближается.

Её голубые глаза, такие яркие и молодые на изможденном старостью лице, отражали огонь камина, превращая его в ледяное пламя.

– Я столько ждала, – прошептала она. – Столько ждала подходящую девушку. И вот она здесь.

Вера Николаевна молчала, но её взгляд стал отстраненным, словно она вспоминала что-то далекое и болезненное.

– Да, – наконец произнесла она. – Мария похожа на неё. На ту, что была до неё.

В камине треснуло полено, выбросив сноп искр. Александра Николаевна улыбнулась шире, обнажая зубы, которые в полумраке казались острее, чем должны быть у человека.

– Иди, – приказала она. – Проследи, чтобы она не сбежала.

Вера Николаевна поклонилась и бесшумно вышла из комнаты. Когда она закрывала дверь, ей показалось, что она слышит тихий смех Александры Николаевны – звук, похожий на шелест сухих листьев в осеннем саду.

В своей комнате, ничего не подозревая о разговоре двух женщин, Мария наконец погрузилась в беспокойный сон. Ей снились длинные темные коридоры, бесконечные двери и глаза – голодные, нечеловеческие глаза, смотрящие на неё из темноты.

А в запретном крыле, за кирпичными стенами, существа почувствовали запах человеческой крови. Они скребли по кладке, издавая тихие, почти жалобные звуки. Они были голодны. И они ждали.

Глава 7. ВЕЧЕР

Утро выдалось необычайно ясным. Солнечный свет просачивался сквозь кружевные занавески и расплескивался золотистыми пятнами по деревянному полу комнаты Марии. Старый пол поскрипывал под каждым её шагом. Девушка села на край кровати с резными спинками, вцепившись дрожащими пальцами в ткань покрывала цвета слоновой кости. Ночные кошмары не отпускали её, переплетаясь с воспоминаниями о том, что она действительно виде

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.