Малика Бум
Мой Мир. Повесть о большом человеке

Часть первая

Я

Больше всего я ненавижу состояние полудремы (самая сладкая нега в моей жизни, которой я еще ни разу не насытился) – невероятное наслаждение чувствовать, как вязкий, липкий сон все еще цепляется за твое недвижимое тело, а мягкие лучи утреннего солнца разъедают его, как ночную мглу, и ты еще слышишь голоса героев сна и, вопреки настойчивому шуму извне, силишься досмотреть финал. Мои сны наполнены красками; каждую ночь, засыпая, я придумываю некий сюжет и раздаю роли своим любимым актерам. Джеки Чан, например, у меня, как режиссера, любимчик. Без его ловких трюков не обходится ни один мой короткометражный фильм. И он единственный, кого я всегда оставляю в живых. Я вижу, как он мастерски расправляется с врагами, в прыжке достигает солнечный диск и обрушивается на головы противников босыми ногами. Обожаю эти кадры, но , увы, шум за пределами моего мира становится все отчетливей и настойчивей лезет в съемки моего фильма, и я, как обычно, уже слышу недовольный голос матери, шумно шаркающей по коридору своими рваными тапками и бурчащей под нос привычные ругательства. Я даже с точностью до минуты могу назвать время: она начинает суетиться и нервничать ровно в 7.01, когда, как обычно, не может поднять с постели мою сестру. Ровно в 7.03 я , если прислушаюсь, услышу скрип ее кровати и недовольный стон. В 7.05 мать задолбит в ее дверь кулаками. И тут я окончательно проснусь. Открою глаза и упрусь ими в занавешенное окно, сквозь щелку штор которого солнце обычно запускает свои лучи. Мой сонный взгляд переместится на прикроватную тумбочку и часы на них отсчитают шестую минуту восьмого. Я пролежу в кровати еще 24 минуты, наслаждаясь теплом ватного одеяла и предугадыванием каждой мельчайшей детали моего очередного утра. Я мог бы описать его по минутам: сквозь щелку своей приоткрытой двери все оставшиеся полчаса я всегда наблюдаю за обитателями моего дома. В это время их обычно двое: мать и сестра, болтающаяся по коридору сначала в своей цветастой пижаме, потом в колготках, а затем я вижу то край ее джинсовой юбки, то материю ее черных брюк. Иногда она ловит мой взгляд в дверном проеме и отвешивает мне кучу нелестных комплиментов (особенно если я замечаю, как она красуется у зеркала в одних капроновых колготках и трогает себя за живот , подобно беременной, измеряя, не увеличился ли он в объемах). После ее недолгих пререканий с матерью и шума посуды на кухне, утро вновь погружается в тишину и покой, нарушаемый лишь тихим звоном ложки о тарелку и осторожным шепотом (они, наконец, запоздало вспоминают обо мне и стараются вести себя потише). У них это получается и я, обессиленный, покорно отдаю всего себя в лапы Морфея. Не надолго. В 7.23-24 тучи вновь сгущаются над моей сестрой, она выслушивает тираду маминых замечаний по поводу внешнего вида, бесится и ,наконец, ровно в 7.30 демонстративно громко хлопает входной дверью и я еще несколько секунд слышу цоканье ее каблучков вниз по лестнице. «Хамка»,– скажет мама и осторожно заглянет ко мне в дверную щелку.

– Встал уже? – переменившимся голосом пискнет она и расплывется в добродушной улыбке. А я по привычке состряпаю обиженную мину, зарываясь лицом в одеяло…

Такое вот у меня утро. Каждый Божий день. Воскресенье – не исключение, но герои воскресного утра меняются: в главных ролях опять же мама, которая вот уже год за годом пытается утащить сестру в церковь. Ей удавалось пару раз поднять ее с кровати , но все больше она слышит из спальни очередное оправдание и , обиженная, уходит одна. И тоже в 7.30. И, как бы не пленил меня Морфей в свои сказочные дали, глаза мои, широко распахнутые, уже не закрываются и я наблюдаю, как шумное осеннее утро расползается по комнате тусклыми солнечными лучами. Тут меня охватывают мысли. Я думаю о разных вещах: о сне, о планах на день и даже о сестре. Несмотря на наши разные характеры, я , кажется, все равно ее люблю. Люблю ее длинные светлые волосы ( они у нее почти до пояса и она этим очень гордится), люблю ее улыбку, так похожую на мою (хотя я редко улыбаюсь), люблю моменты, когда она приводит домой подруг и они шепчутся за ее дверью, стараясь не выдать своих эмоций в моем присутствии. Мою сестру зовут Катя. Ей 14, как, впрочем, и мне. Мы с ней двойняшки и на фотографии, что висит у меня на стене нам по году с небольшим и там абсолютно непонятно, кто есть кто. Мы с ней похожи как 2 капли воды, но ее девичье начало чуть закруглило ее подбородок, окаймило румяное лицо белыми прядями и добавило женственности ее манере говорить. Она по-женски кокетлива и в свои 14 уже знает простые правила флирта. Она невероятный экстраверт, в ней словно никогда не кончаются батарейки. Четыре стены ее крошечной комнатки давят на нее с такой силой, что ей приходится бороться со своим вынужденным одиночеством многочасовой болтовней по телефону, вечеринками где-то на стороне и иногда (в особо запущенных случаях) даже просмотром с мамой сериалов. Она очень редко заходит ко мне. Каждый день мы встречаемся лишь глазами в дверной щелке, она никогда не рада меня видеть и я знаю, почему. Я не тот, кем бы она могла гордиться или представить своим друзьям. Она стыдится меня и, наверное, желает мне смерти. Не проснись я однажды, всем было бы легче: маме, три года назад сменившей престижную работу на малооплачиваемую, но с гибким графиком; отцу, убивающему себя на химическом заводе; и , конечно, ей – моей второй половине, которой я своим постоянным присутствием просто связываю руки. Сейчас они все делают ради меня, уже 3 года, с тех самых пор, как я неудачно упал с велосипеда. Мы столкнулись с моим лучшим другом лоб в лоб на большой скорости. Помню, как полетели в стороны спицы, а мир вокруг взорвался огненными красками и болью где-то в спине. А потом ничего не стало. Я словно провалился в чёрную, заглатывающую меня бездну и не мог даже вскрикнуть. Первое время я вообще не мог говорить. Мой одиннадцатилетний мозг тогда слабо понимал медицинскую терминологию, но отметил для себя самое главное: ходить я смогу, если буду долго и упорно над собой работать. Я работаю уже 3 года. У меня есть для этого все: тренажер, личный массажист и дорогущие лекарства. А вот охота пропала. Я уже почти не помню, как это встать на 2 ноги и ощутить пространство вокруг себя в вертикальном положении, когда все эти мелкие вещи в комнате из больших и нависающих надо мной превращаются в ничтожно-мелкие. В моей комнате от них так тесно: все стремятся исполнить прихоти мальчика-инвалида и дарят мне все, о чем я не заикнусь. И от того полки мои завалены книгами и моделями автомобилей, которые я, помнится собирал, стол мой завален журналами и дисками, и даже стены пестрят плакатами моих любимых актеров кино. Мой маленький мирок, который я старался состряпать сам, подвергся- таки вмешательству со стороны. Однажды я встану и наведу в нем порядок.

– Ну что, завтрак несу?

Мама в полуприкрытой двери мигает мне добродушно и как всегда улыбается. Сейчас, даже если я скажу нет, она все равно притащит мне тарелку с глазуньей (я чую ее запах), кусок белого хлеба и сок, чтобы запить 2 таблетки. И потому я участливо силюсь ей ответить взаимной любезностью и говорю «да». С тех пор, как я стал таким, мама ни разу даже не ворчала на меня, она всегда приветлива и изображает радость. Но я то знаю ее, я вижу ее совсем другой сквозь дверную щель: нахмуренную, усталую, серую. Я слышу, как она вздыхает, тяжело и полной грудью, а иногда даже слышу, как она плачет. Мне тогда становится очень страшно, я хватаюсь за уголки подушки и зарываюсь в нее с головой. Но страх, что прокрался ко мне через щелку, налегает на меня еще сильнее и трясет меня за плечи, до тех пор пока я, охваченный дикой паникой, не закричу во весь голос. Мама думает, что я вижу кошмары, заглянет ко мне в приоткрытую дверь, удостоверится, что я сплю, и снова пойдет плакать. Она часто молится обо мне. Она вообще стала очень религиозной, постепенно – без нападок и насилия затягивая в религию и всю семью. В моей комнате есть икона моего святого. Святитель Николай смотрит с нее своим строгим взглядом и иногда мне становится жутко. Я много читал о его жизни: его не зря зовут грозным – он жестко наказывал тех, кто посрамлял его имя. Я ношу его имя, и , видимо, когда-то я чем-то его разгневал…

– Давай, поднимайся… – мама кладет обе руки на мои маленькие плечи и тянет меня вверх. Я поддаюсь ей и даже послушно упираюсь руками в теплые простыни. Ног я не чувствую. Не чувствую и того, как мама осторожно опустив их с кровати, начинает бить по ним ладонями ( это для них как зарядка ).

– Ма, хватит! – я не то, чтобы нервничаю, но точно знаю, что после этой разминки она потянет с меня пижамные штаны, а мне уже не 11, я и сам справляюсь.

– Ну, вот, все.. Давай-ка переодевайся!

– Нет, я сам.

– Ладно.

Она понимающе кивает; помедлив немного, двигает ко мне столик на колесиках с упомянутыми уже продуктами, и в ожидании моей реакции застывает в проходе двери. Я про себя вздыхаю, лениво берусь за вилку и начинаю ковыряться в яичнице. Не замечаю, как она испарилась из комнаты, утренний свет слепит мне глаза, подобно яркому желтку на тарелке, в ушах гудит от резкого подъема ( маме невдомек, что каждый раз, когда она вот так меня поднимает, я сначала окунаюсь в темную бездну, а потом медленно под звон в ушах и расплывающиеся перед глазами огненные круги, возвращаюсь в реальный мир). Я знаю, что это от нехватки витаминов и свежего воздуха, что порция кальция , аскорбинок и ревита – совсем не выход из положения –а вечно приоткрытая форточка хоть и впускает в мой маленький мирок дуновения осеннего ветра, но его ничтожно мало и он рассеивается в затхлом запахе комнаты, так и не достигнув меня.

Я не был за пределами этих стен уже полгода, с тех самых пор когда мама вытащила меня к врачу на обследование. Не знаю, что уж там показал огромный агрегат, которым просканировали мое тело, но лицо у доктора было явно нерадостным. Он потрепал меня за волосы вместо ответа на мои вопросительные глаза и велел вывезти меня из кабинета. Тогда я очень сильно обиделся: я в праве знать о своем состоянии, но доктор счел нужным осведомить лишь мать. Она вышла из кабинета молча, улыбнулась мне криво и ничего не сказала. После этого я не разговаривал с ней около месяца. Не подумайте, во мне нет надежды на скорое выздоровление, она умерла 2 года назад после моих многотысячных попыток сопротивляться болезни. Прогресс наблюдался лишь в том, что я стал безболезненно шевелить торсом и передвигаться самостоятельно из кровати в инвалидное кресло. В нем я, кстати, чувствую себя ужасно неуютно, в нем холодно и жестко, и каждый раз, когда я в него сажусь , оно словно стягивает на моих конечностях тугие тиски, от чего в душе рождается страшное чувство беспомощности. В нем нет ощущения свободы, мое тело словно врастает в его кожаное кресло, а руки сливаются с железными поручнями и я превращаюсь в получеловека- полуробота, неумело перекатывающегося через пороги. С каждым новым вращением колес я слышу их противный скрип, похожий на дыхание больного раком легких. Никак не могу отделаться от этой ассоциации и потому лишь по нужде сажаю себя в «каталку» ( так ее ласково зовет мама), предпочитая все оставшееся время проводить в кровати.

Мне всегда скучно. Это мое привычное состояние. Ни книги, ни компьютерные игры не занимают меня более чем на час и к ним я обращаюсь лишь в крайних случаях, когда моим умиротворенным посиделкам на кровати мешают удивленные глаза родственников, знакомых, подруг и друзей семьи… Для них мальчик, часами сидящий на краю своего вечного лежбища, стеклянным взглядом разъедающий невидимую точку впереди себя – странное и любопытное явление. И я стараюсь их не пугать: беру в руки томик энциклопедии для детей и прилежно изучаю одну и ту же статью. Кажется, я знаю ее уже наизусть и могу поразить своими глубокими познаниями в области астрономии кого угодно.

У меня есть всего одно увлечение: люди. Никакая наука, никакая игра не сравнится с изучением людей. Я наблюдаю за ними постоянно – сквозь узкую щелку между косяком и торцом моей двери. Они снуют туда-сюда по коридору и, не замечая моих восторженных глаз, ведут себя естественно и открыто, и это сродни тому, как раскрываешь глянцевую обложку книги или журнала и беспрепятственно проникаешь внутрь. Жаль, что гости к нам ходят редко, а обитателей моего дома слишком мало, чтобы удовлетворить мой растущий интерес. Моя комната расположена очень удобно, чтобы наблюдать за людьми. Она первая по коридору, напротив – ванная, слева – узкая прихожая с большим зеркалом, которое словно магнит манит людей к своему отражению, а особо себялюбивые готовы кружиться у него часами. При этом все они останавливаются у моей двери и я рассматриваю их с ног до головы. Наверное, если бы я умел рисовать, то запечатлел бы каждого человека в отдельной для рисунков тетради. С тех пор как я стал таким, я видел много разных людей: папиных коллег – рабочих в грязной робе, разговаривающих лишь на матерном русском, грубых и некрасивых; видел маминых знакомых – полных женщин с сочувствующими глазами, по-щенячьи устремленными на мою дверь, и не решающихся зайти; я видел Катиных подруг; я видел Мистера Х ( я прозвал так парня, прошмыгнувшего в ее комнату, как мышь, он так хотел остаться незамеченным, что сначала ринулся к моей двери, но Катино шипение и пара ругательств вовремя его остановили).

У меня же друзей нет, нет даже знакомых. Неудачная игра на велосипедах отняла у меня не только ноги, но и многочисленных друзей и одноклассников. Их, сначала навещавших меня со связками фруктов чуть ли не каждый день, постепенно начала засасывать более красочная жизнь, не угрожающая их счастливому детству напоминанием о жутком понятии смерти. Мне кажется, многие из них узнали о ней лишь на моем примере. Они страшно пугались, увидев мое почти бездыханное белое тело в сплетении десятка проводов. Они сидели подле меня, от сковавшего их ужаса не смея сказать ни слова. И я молчал. Я тогда еще не мог говорить. Мой лучший друг на те времена был по совместительству моим соседом и одноклассником. Не помню, сколько мы были знакомы, но я и дня не мог представить без его безбашенных идей. Идея превратить колеса в восьмерку тоже принадлежала ему… Он тогда отделался лишь испугом. Я видел его пару раз на краю моей больничной койки: он выглядел виноватым, в глазах его бился ужас, но он стойко выдерживал это испытание около 10-15 минут. Теперь я даже не знаю, как он выглядит. За три года многое должно было поменяться: тембр голоса, повадки, внешний вид…

– Убираю? – мама смотрит на меня глазами продавца, заинтересованного в продаже. Я молча ей киваю и облизываю жирные губы. В мою голову тут же проникает мысль, что сейчас она начнет меня доставать привычными «а ну-ка переодевайся» или «поедем-ка умоемся» и я недовольно стягиваю с себя просторную футболку, служащую мне верхом от пижамы. Чистое белье по привычке уже лежит на тумбочке ровной стопочкой из трех вещей: джинсы, толстовка и носки. В моем возрасте стыдно не искать их по углам…

Самое сложное из процедуры переодевания – это джинсы. Я не воспринимаю ни домашнее трико, ни широкие спортивные штаны. Я хочу носить джинсы ( мама смирилась не сразу, но опять же исполнила прихоть калеки). Я не знаю нынешней моды, не слежу за новинками и потому выбор всегда оставляю за ней. Она купила мне на вырост: максимально прочные и широкие, чтобы мне было удобно проводить в них день и, самое главное, надевать. Эта процедура длится минут пять: я натягиваю на мои неживые холодные ноги сначала одну штанину, потом другую, подтягиваю до колен и начинаю медленно тянуть джинсы вверх, поправляя то спереди, то сзади. Они скручиваются, молния царапает мне кожу, оставляя на ней белые следы. Я не чувствую этого, но знаю, что должно быть неприятно. А потом я ложусь на кровать и также медленно тяну джинсы на себя. Когда они, наконец, достигают пояса, я застегиваю молнию и поправляю карманы. Это маленькая победа – без помощи других облачиться в джинсы.

Еще одной нелегкой процедурой является мое перемещение в «каталку». У меня очень сильные руки и свою дряблую нижнюю половину я перетаскиваю в кресло только благодаря им. Я двигаю поручни и за несколько мучительно долгих секунд бросаю свое тело на кожаное седалище. Все это нужно сделать до возвращения ко мне сиделки-матери, гремящей на кухне тарелками и надеющейся, что я остро нуждаюсь в ее помощи. Каждый раз возвращаясь в комнату и увидев меня переодетым, она только принужденно улыбается и я вижу, как толика разочарования и боли охватывает мышцы ее лица.

– Помочь? – спрашивает она, все еще надеясь на мое одобрение, но я не в силах сдерживать раздражение, когда качу себя из комнаты в ванную, оставляя ее одну посреди моей игрушечной комнаты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.