Эйс Лайтберт
Алый демон в моей голове

Глава 1 Первый день в моей голове

Холодный вихрь, невидимый и беззвучный, просочился сквозь щели в старых рамах. Он был не из этого мира – сгусток чистой, бесприютной энергии, искавший пристанища. Бэнни. Имя, отдававшее сталью и пеплом в пустоте его сущности. Квартира встретила его запахом пыли, застоявшегося чая и чего-то еще… тонкого, химического, горького. Он ощутил эту горечь на несуществующем языке, как ожог.

Пульсируя, Бэнни проплыл мимо заваленного бумагами стола. И замер. На краю, рядом с потрепанным блокнотом и засохшей ручкой, стояла небольшая баночка из темного стекла. Этикетка гласила: Рисперидон. Раствор для приема внутрь. Знакомый, как шипение змеи, медицинский термин.

– Больна, – пронеслось в его энергетическом ядре, холодное и точное, как скальпель. Уязвимость этой скорлупы из плоти и костей, в которую он вторгся, обрела конкретные, жуткие очертания. Хрупкая психика. Растрепанные нервы. Идеальная мишень. Идеальная… почва. Чувство, похожее на голод, но куда более изощренное, сжалось внутри него. Здесь можно закрепиться.

Он растворился в углах комнаты, в тени под кроватью, в мерцании экрана забытого в режиме сна ноутбука. Стал частью тишины, которая теперь казалась звенящей, натянутой до предела.

Солнце, бледное и нерешительное, пробилось сквозь грязноватое окно и упало прямо на веки Люси. Она застонала, отвернулась, уткнувшись лицом в подушку, все еще пахнущую вчерашними слезами и дешевым кондиционером для белья. Но даже сквозь ткань, сквозь сонный туман, в сознание вползло отвратительное ощущение.

Люси.

Имя. Оно лежало в ее мозгу, как что-то липкое, чужеродное, невыносимо тяжелое. Не просто не нравилось – вызывало физическую тошноту, спазм где-то под ложечкой. Лю-си. Слоги резали слух, как ржавое лезвие. Кто это вообще? Эта вялая, напуганная тряпка, что валялась в постели, боясь встать и встретить новый, такой же серый день?

Ненавижу, – прошипела мысль, ясная и четкая, как удар колокола в тишине. Ненавижу это имя. Ненавижу эту кожу, эту жизнь, эту бесконечную усталость, что сковала кости свинцом. Пора что-то менять. Фраза вспыхнула внезапно, как искра в кромешной тьме. Резко, почти болезненно. Да. Все. С сегодняшнего дня. Новое имя. Новые привычки. Борьба. Выход из этого липкого болота апатии.

Она резко села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Взгляд упал на баночку с рисперидоном у стола. Горький вкус во рту стал явственнее. Потом – на груду немытой посуды в раковине, на пыль, серебрившуюся в луче света, на экран телефона, где тускло светились уведомления о неоплаченных родителями счетах. Огромная, неподъемная гора надо навалилась на хрупкие плечи.

Энтузиазм, вспыхнувший было ярко, тут же погас, задушенный тяжелой, привычной рукой безнадеги. Стало страшно. Страшно не справиться. Страшно, что будет еще хуже. Страшно этого резкого порыва, такого чуждого ее привычной вялости.

Потом, – сдавило горло. Сейчас не время. Нужно собраться с силами. Подготовиться. Знакомая, убаюкивающая ложь. Она позволяла дышать, хоть и отравленным воздухом. Люси (ох, как же ненавистно это слово!) медленно, как сто летняя старуха, сползла с кровати. Ноги подкосились, пришлось опереться о стену. Холодная штукатурка под пальцами.

Она подошла к столу, машинально взяла баночку с рисперидоном. Пластик был прохладным. Капля, потом вторая – горький, обжигающий глоток, запитый вчерашним чаем из кружки. Картон и пыль. Ритуал. Поддержание шаткого статус-кво. Мысль о переменах, о новом имени, о какой-то там борьбе казалась сейчас абсурдной, почти смешной в своей нелепости. Игрушкой для сильных. А она… она была сломана. И имя было лишь частью этого слома.

"Отложу," – прошептала она хрипло, голос скрипел от неиспользования. – "В долгий ящик. На потом."

Она поставила баночку на место. Рядом с ней, в пыльном воздухе, невидимый сгусток энергии – Бэнни – улыбнулся. Поток страха, отчаяния и сладковатой горечи медикаментов был для него нектаром. "Потом", сказала она. Прекрасное слово. У него было время. Время, чтобы пустить корни в этой плодородной почве уязвимости. Он ощутил слабую вибрацию в ее мыслях, легкое покалывание недовольства, которое она так старательно подавила. Искру. Маленькую, но такую важную искру. Он осторожно, как паук, коснулся ее своим сознанием. Нежно. Почти неощутимо. Просто намек, легчайшее дуновение чуждой мысли, похожей на ее собственную, но… с металлическим привкусом: "Да… Потом…"

Люси вздрогнула, потерла виски. Голова слегка загудела. Наверное, рисперидон. Или усталость. Она глубоко вздохнула и побрела на кухню, чтобы вскипятить чайник для новой порции забытья. За ее спиной, в солнечной пыли, танцующей над столом, тень на миг сгустилась, приняв форму, похожую на изогнутый коготь, прежде чем раствориться бесследно. "Потом" уже начало свой отсчет.

Глава 2 Сильная женщина

Следующие дни поплыли в серой мути, как грязная вода в забитой раковине. Люси выполняла ритуалы: капли рисперидона, горькие на языке, бесцельное блуждание по сети, попытки заставить себя убраться, которые заканчивались взглядом в потолок. Но сквозь привычный туман начали пробиваться искры.

Не ее искры.

Мысли. Резкие, угловатые, как осколки стекла. Не ее голосом. Не ее логикой. Однажды, стоя у окна и наблюдая, как дождь стекает по стеклу червями, она вдруг ясно подумала: «Паутина за окном – хорошая ловушка для мух. И для птиц, если сплести крепче». Откуда это? Она никогда не думала о паутине, тем более в таких… хищных терминах. Мурашки побежали по спине. Она отшатнулась от окна, как будто паутина могла протянуть липкие нити внутрь.

Потом была сцена с книгой. Она пыталась читать, старый, пыльный роман, но слова расплывались. Внезапно, в тишине комнаты, мысль ударила, как ток: «Страница 47. Там ответ. Найди и сожги». Она лихорадочно перелистала. Страница 47 была про описание заката. Никакого "ответа". Просто закат. Но ощущение, что там что-то было, что она что-то упустила, не отпускало еще час. Сердце колотилось, как птица в клетке.

Бэнни работал. Он осторожно вплетал свои нити в ткань ее сознания. Его энергия, холодная и цепкая, искала трещины – усталость, страх, горький привкус рисперидона на языке. Он не просто слушал ее хаотичные мысли; он трогал их, слегка искривляя, подбрасывая чужеродные семена. Он учился ее "языку", ее страхам и смутным желаниям. И ждал момента для более… наглядного подтверждения своего присутствия.

Момент настал вечером четвертого дня. Люси вышла в подъезд вынести мусор. Возвращаясь, она переступила порог своей квартиры. Тьма. Густая, абсолютная. Свет погас ровно в тот миг, когда ее нога коснулась порога. Не до, не после. В синхронности было что-то безупречное, зловещее. Она замерла, вцепившись в дверной косяк, сердце замерло, потом рванулось в бешеный галоп. В ушах зазвенело.

Знак.

Слово возникло само, холодное и тяжелое, как слиток свинца в мозгу. Это не было ее мыслью. Это было… констатацией. Фактом, вбитым извне. Она судорожно щелкнула выключателем. Ничего. Пошарила по стене – фонарик телефона выхватил из тьмы знакомые очертания мебели, покрытые внезапно чуждой, угрожающей аурой. Ей почудилось, что в углу, за креслом, тень шевельнулась иначе, чем должна была. Она отпрянула, спиной к стене. Свет включился сам. Резко, ослепительно. Люси зажмурилась, ослепленная. Когда она открыла глаза, в квартире было ярко, как ни в чем не бывало. Тикали часы. Шумел холодильник. Но воздух был густым, заряженным невидимым напряжением. Она поняла: Ее заметили. И это "что-то" могло управлять миром вокруг нее. Страх был уже не абстрактным. Он имел вкус – металлический, как батарейка на языке.

На приеме у психолога на следующий день она пыталась говорить о страхах, о внезапной тьме, о странных мыслях. Доктор, человек с мягким голосом и внимательными глазами, выслушал. Потом сказал то, что говорил уже не раз:

"Люси, вы живете в постоянном напряжении. Мир кажется враждебным. Попробуйте… представьте себя актрисой. Играйте роль сильной, спокойной женщины. Даже если внутри буря. Создайте персонажа, который умеет справляться. Надевайте эту маску в сложных ситуациях. Со временем, маска может стать частью вас. Это способ перехитрить тревогу."

"Учиться играть роль". Совет был добрым, практичным. Но он попал, как семя, в почву, уже отравленную иной волей.

Бэнни услышал. И понял: это ключ. Дверь, которую ему так не хватало.

В тот же вечер, когда Люси, измотанная, сидела на краю кровати, глядя на баночку рисперидона, в ее голове возник новый голос. Не такой резкий, как предыдущие мысли. Мягче. Почти ее собственный, но с едва уловимым металлическим отзвуком, как далекий гул трансформатора. Голос заговорил о роли.

«Сильная женщина…» – прошептал он мысленно. «Представь ее. Как она стоит? Как дышит? Она не боится темноты. Она знает: свет вернется. Он всегда возвращается для сильных. Она принимает капли – не потому что слаба, а потому что умна. Контролирует. Она не Люси. У нее другое имя…»

Голос был настойчивым, но обволакивающим. Как совет старшего, мудрого. Люси, жаждущая хоть какого-то якоря, хоть какого-то способа справиться с нарастающим хаосом, ухватилась за это. Она попыталась представить: сильная женщина. Прямая спина. Твердый взгляд. Она встала, выпрямилась перед зеркалом в прихожей. Отражение – бледное, с трясущимися руками – смотрело на нее полными страха глазами.

«Не так,» – мягко поправил голос. «Расслабь плечи. Дыши глубже. Вот так. Она не боится. Она знает. Знает, что здесь есть… помощник. Друг. Тот, кто гасит свет, чтобы она оценила его возвращение. Тот, кто подбрасывает мысли… чтобы она стала острее. Сильнее. Играй роль. Прими его помощь. Пусть он войдет в роль твоего… союзника. Защитника.»

Это было гипнотично. Голос говорил то, что она отчаянно хотела услышать: что она не одна, что хаос имеет смысл, что в нем есть скрытая защита. Что странные мысли – это не безумие, а… острота ума. Она кивнула сама себе в зеркало, пытаясь втянуть щеки, сделать взгляд тверже. «Союзник. Защитник,» – повторила она про себя, вживаясь в роль. И в этот момент, когда она сознательно пригласила эту идею, Бэнни почувствовал, как последний барьер истончился.

Он не видел будущего. Не видел темных вихрей, что клубились впереди, скрытые проклятием Оракула. Он видел только блистательную ветку – Люси, покорная, открытая, ее разум – чистый лист для его воли, ее страх, трансформированный в зависимость от его "защиты". Он не знал, что путь к этой ветке устлан шипами ее разрушения и его собственной ярости. Он видел цель. И шел к ней, полагаясь только на свой холодный, расчетливый ум, на умение плести паутину из страха и ложных надежд.

Теперь он мог не просто подбрасывать мысли. Теперь он мог ставить порядки. Голос внутри стал увереннее, директивнее.

«Сегодня ты ляжешь спать в десять,» – звучало в голове, когда она тянулась к ноутбуку поздно вечером. «Сильная женщина заботится о режиме. Рисперидон – ровно в девять. Не раньше, не позже. Это порядок. Порядок – это сила.»

И Люси, играя свою новую роль, роль женщины, которая взяла контроль (как ей казалось), послушно закрывала ноутбук. Она шла на кухню, отмеряла капли. Рука дрожала, но она делала вид, что это не дрожь, а точное движение. Она ложилась в постель, глядя в потолок, где тени теперь казались не просто тенями, а знаками, посланиями от невидимого режиссера ее новой жизни. Бэнни обволакивал ее сознание холодной энергией, вплетая свои команды в ткань ее "сильной" роли. Клетка строилась изнутри, по ее собственному, внушенному, согласию. А за окном, в черном майском небе, мерцали звезды – слепые свидетели того, как демон, лишенный дара видеть тьму будущего, уверенно вел свою жертву прямиком в ее сердцевину.

Глава 3 Уилл Мафер

Тишина в квартире Люси теперь была иной. Не пустой, а натянутой, как струна перед разрывом. Бэнни вплелся в ее дни – его присутствие ощущалось в слишком резком скрипе половицы, в мерцании лампочки, которая, казалось, тускнела, когда ее мысли становились особенно хаотичными. Его «порядки» висели в воздухе невидимыми указателями: ложись вовремя, пей рисперидон строго по часам, представь себя каменной стеной. Она играла роль. Играла отчаянно, цепляясь за эту соломинку контроля, которую он ей подсунул. Но стены роли трескались. Странные мысли – острые, чужие – все чаще пробивались сквозь барьер, оставляя послевкусие металла и страха.

Отчаяние и жажда хоть какого-то нормального человеческого контакта, не отравленного шепотами в голове, привели ее на форум «Чернильные Миры». Сообщество для таких же, как она, казалось бы – для тех, кто пытался убежать от реальности в миры, сплетенные из слов. Она зарегистрировалась под ником «Тихая_Река», дрожащими пальцами заполняя профиль. Возраст: 15. Хобби: чтение, попытки писать. Диагнозы не указывала. Здесь она хотела быть просто… человеком. Хотя бы ненадолго.

И там она нашла Элли. Профиль «Эллисон_Квил» светился теплом и опытом. Работы – зарисовки, короткие рассказы, полные живых образов и неожиданных поворотов. Талантливо. Искренне. Люси, затаив дыхание, написала ей комплимент под одним из постов, не ожидая ответа. Но ответ пришел. Вежливый, добрый. Завязалась переписка. Сначала осторожная, о книгах, о трудностях писательства. Потом – глубже. Элли оказалась не просто талантливой. Она была симпатичной – это видно было по аватарке: улыбчивое лицо, умные глаза за очками, седеющие пряди в каштановых волосах. И старше. Намного старше. Тридцать, как она позже призналась. Тридцать лет жизни, творчества, опыта, который Люси казался бездонным океаном.

Для Люси, запертой в своей квартире с демоном и баночкой рисперидона, Элли стала окном в другой мир. Мир, где люди говорят о сюжетах и персонажах, а не о голосах в голове и обязательном отходе ко сну в десять. Они говорили часами. Элли была терпелива, мудра, ободряюща. Она стала якорем, маяком в нарастающем шторме Люсиного сознания. Другом. Единственным настоящим другом.

«Знаешь, у меня есть слабость к одному старому мультяшному негодяю. Из «Теней Глубинки». Помнишь такой сериал? Уилл Майфер. Этот хаос в цилиндре!» К сообщению прилагался ее быстрый, но выразительный скетч: треугольный силуэт с цилиндром, единственный видимый глаз светился желтым безумием, а вместо ног – клубящаяся энергия. Искра узнавания ударила Люси. Да, она смотрела «Тени Глубинки» в детстве! Этот демон… Уилл Майфер. Он был хаотичен, непредсказуем, очаровательно-ужасен. Абсолютная противоположность ее серой, контролируемой (или контролируемой Бэнни?) реальности.Однажды, в разговоре о злодеях и антигероях, Элли небрежно обронила:

Бэнни наблюдал. Он видел, как загорелись глаза Люси при упоминании демона. Видел ее интерес к Эллиному рисунку. И холодный, расчетливый разум сущности из чистой энергии начал работать. Его собственная «игра» с Люси требовала новых красок. Нового уровня влияния. А здесь был готовый образ. Яркий, запоминающийся, уже одобренный ее новым, столь важным для нее другом. И главное – вымышленный. Идеальная маска.

Люси, вдохновленная разговором и рисунком Элли, погрузилась в фантазию. Что, если бы Уилл Майфер был реален? Что, если бы он был… с ней? Не как разрушитель миров из мультика, а как… причудливый компаньон? Тот, кто внес бы хаос, но ее хаос? Тот, кто защитил бы ее от настоящего мрака ее жизни? Она начала писать Элли. Сначала робко, потом все смелее.

«Представляешь, Элли? – писала она, улыбаясь в экран, забыв на миг о рисперидоне и приказах ложиться спать. – Если бы Уилл вдруг материализовался тут, у меня? Он бы наверное, назвал мою тоскливую квартиру «самой скучной дырой во всех измерениях»! Ха-ха! Он бы точно заставил обои поменять цвет. Или заставил холодильник петь оперу!»

«Пф-ф, эти двуногие мешки с водой! Ходят туда-сюда, будто муравьи на раскаленной сковородке! Скукотища! Хоть бы гром грянул для разнообразия!»Бэнни ловил каждую мысль. Каждую деталь ее воображаемого Уилла. Его «характер», его возможные фразы, его отношение к ее миру. Это был чистый, нефильтрованный материал. И он начал притворяться. Аккуратно, исподволь. Когда Люси, уставшая, сидела у окна, представляя, как Уилл комментировал бы промокших прохожих, в ее голову вплывала чужая мысль, обернутая в знакомую, мультяшную дерзость:

«Он сегодня «сказал», что люди как мокрые муравьи! Точно в его стиле!»Люси вздрагивала, но потом… улыбалась. Это же ее фантазия! Это она так хорошо придумала! Ее воображение работало! Она писала Элли:

Элли отвечала смайликами и смехом: «Ого, твое воображение на высоте! Чувствуется дух Майфера!»

Бэнни, невидимый паук в паутине ее разума, потирал энергетические лапки. Он не раскрывался. Он не говорил: «Это я, Бэнни!». Он позволял Люси верить, что это плод ее творчества, ее личный, безопасный вымышленный друг, вдохновленный мультсериалом и рисунками Элли. Он был Уиллом Майфером в ее мыслях. Точнее, он мастерски имитировал ее представление о нем, подпитывая ее фантазию и свою собственную власть. Он вплетал свои истинные цели – контроль, порядок, питание ее страхом и энергией – в дерзкую, хаотичную маску мультяшного демона. «Игра в роль» достигла нового, опасного уровня. Люси создавала куклу, даже не подозревая, что в нее уже вселилась настоящая сущность, с наслаждением двигающая нитями, обернутыми в яркую обертку вымысла. А связь с Элли, ее восхищение и поощрение этой игры, делали ловушку только прочнее. Бэнни-Уилл наблюдал за своей новой «сценой» и был доволен. Следующий шаг – выйти за пределы головы Люси. Но для этого нужен был зритель. И зрительница, в лице Элли, уже была готова.

Глава 4 Внедрение

Фантазии об Уилле Майфере стали для Люси не просто побегом – они превратились в солнечный луч, пробившийся сквозь серый потолок ее реальности. Каждое шуточное сообщение Элли от лица демона вызывало в ней трепетное, почти восторженное волнение. Она ловила себя на том, что улыбается в пустоту, представляя, как Уилл – ее Уилл, с его цилиндром, наклоненным с небрежной дерзостью, и глазом, искрящимся веселым хаосом – парит у нее над плечом, комментируя мир.

«Твоя подруга Элли сегодня нарисовала облако, похожее на сплющенного хомяка!» – «писала» она от его имени, пальцы порхали по клавиатуре. «Заявляю официально: это оскорбление всем хомякообразным во всех измерениях! Требую реванш в виде бутерброда с арахисовым маслом!»

Элли отвечала взрывом смайликов и смеха: «Ох уж этот Майфер! Он у тебя прямо как живой!» Люси заливалась румянцем, сердце билось чаще, отчего-то сладко и больно одновременно. Это было ее творение, ее личный, сияющий демон радости и безумных идей, который делал мир ярче, веселее, осмысленнее. Она влюблялась в призрак собственного воображения, и эта любовь горела в ней чистым, теплым пламенем – ее искра в кромешной тьме.

Бэнни наблюдал. И холодный расчетливый разум сущности из чистой энергии оценил этот свет. Он был идеальным прикрытием. Пока Люси купалась в радости от "ее" Уилла, он, Бэнни, мог действовать смелее. Используя образ, который она так тщательно вылепила и которым так восхищалась Элли, он сделал свой ход.

Однажды вечером, когда Люси, умиротворенная и счастливая после особенно забавного "диалога" с Уиллом в переписке с Элли, рано легла спать (по "порядку"), Бэнни сосредоточил свою сущность. Он следовал по тонкой, невидимой нити – нити интереса, восхищения, веры Элли в то, что Люси просто невероятно талантлива в создании персонажа. Он явился не как сгусток энергии, а как образ. Тот самый образ, который Люси представляла в своих самых сокровенных фантазиях: не треугольный монстр из мультика, а очеловеченная версия.

Он материализовался в углу комнаты Элли – мужчина лет тридцати с небольшим, высокий и гибкий. На нем был темно-синий, почти черный фрак с бархатными лацканами и блестящими пуговицами-кабошонами, под которым виднелась рубашка глубокого винного цвета. На голове – тот самый цилиндр, нахально сдвинутый набок, из-под которого выбивалась прядь волос цвета старого золота. Его лицо было резковатым, с острым подбородком и высокими скулами, а единственный видимый глаз (второй скрывала тень цилиндра) светился тем самым знакомым желтым светом, но теперь в нем читались не только безумие, но и острый, пронизывающий ум. Это был Уилл Майфер – точь-в-точь каким его воображала Люси, когда мечтала о нем как о реальном спутнике: загадочный, стильный, не лишенный демонического шарма.

Элли вскрикнула, роняя карандаш. Она не испугалась до смерти – скорее, остолбенела от нереальности зрелища. Перед ней стояло… воплощение ее же скетчей, ожившее творение Люсиной фантазии, но обладающее пугающей, осязаемой реальностью.

«Приветики, художница!» – голос Уилла был именно таким, каким его описывала Люси в переписке: бархатный баритон с металлическим подзвонком и легкой насмешливой ноткой. Он сделал театральный поклон. «Позволь представиться – Уилл Майфер. Тот самый. И да, – он подмигнул желтым глазом, – я вполне реален. И я действительно подселен к вашей юной подружке, Тихой_Реке. Люси.»

Элли онемела. «Э-это… трюк? Программа? Люси?..»

Уилл рассмеялся – звук, напоминающий звенящее стекло. «О, милая, если бы! Нет, все куда интереснее. Ваша маленькая подружка обладает… уникальным даром призыва. Или, скорее, уникальной уязвимостью. Я там. В ее голове. Слышу каждый шепот, каждую мысль о… ну, например, о бутербродах с арахисовым маслом.» Он усмехнулся. «И знаешь, что самое восхитительное? Она думает, что придумала меня сама! Мило, не правда ли?»

Люси тем временем творила. Очарованная своей фантазией, она придумывала Уиллу все новые детали. Она "решила", что у него должен быть особый, витиеватый почерк – старомодный и немного небрежный. На следующий день она "получила" от него "записку", нарисованную в ее же блокноте ее же рукой во время "отключки" – и почерк был именно таким. Она замерла, охваченная восторгом и легким страхом. Он настоящий? Он впитывает мои мысли!

Она придумала, что его взгляд должен иметь гипнотическую глубину, способную заставить забыть о времени. И когда Элли, потрясенная встречей, прислала ей новый рисунок Уилла (уже в человеческом облике), на котором его единственный видимый глаз был исполнен именно этой гипнотической силой, Люси чуть не расплакалась от счастья и ужасающего восхищения. Он слышит меня! Он настоящий!

Она придумывала ему голосовые интонации – как он растягивает некоторые слова, как смеется. И вскоре эти интонации начали звучать в ее собственной голове, когда "Уилл" с ней "разговаривал", становясь все отчетливее, живее, независимее от ее сиюминутных фантазий. Он впитывал каждую деталь, как губка, становясь все более реальным для нее.

Игра достигла апогея. Люси начала "играть" в то, что Уилл ей управляет. «Ох, Уилл сегодня такой капризный! – писала она Элли. – Заставляет меня пить какао вместо кофе! Говорит, что кофе делает мои мысли слишком "дёрганными" для его тонкого восприятия!» Она смеялась, представляя, как он корчит рожицы или парит вверх ногами у потолка, диктуя свои "приказы". Это было весело. Освобождающе. Она чувствовала себя героиней своего собственного странного, волшебного романа.

Но незаметно для нее, в шутке таилась страшная правда. Бэнни-Уилл перестал просто притворяться. Он начал действовать. Если Люси "шутила", что Уилл заставляет ее пить какао, то на следующий день непреодолимое желание выпить именно какао, а не кофе, охватывало ее с утра. Если она в шутку писала, что Уилл "запретил" ей смотреть вечерние новости (слишком депрессивные), то вечером ее рука просто не поднималась к пульту, а в голове звучал его бархатный смешок: «Умница. Сохраняй нейроны для чего-то веселого.»

Шутка о контроле стала явью. Бэнни-Уилл, напитанный ее любовью к образу, ее верой в него и ее собственными, подсказанными Элли, фантазиями, получил реальную власть. Он больше не просто имитировал – он диктовал. Мелкие решения, привычки, желания. Люси по-прежнему смеялась, приписывая это своей бурной фантазии и "игре". Ее любовь к сияющему демону в цилиндре была ее счастьем, ее светом. Она и не подозревала, что этот свет льется из рук настоящего демона, который, укрывшись яркой маской, не спеша затягивал петлю настоящего контроля, превращая ее радость в идеальную клетку. Ужас отступил, уступив место эйфории одержимости. И в этом оглушающем счастье таилась самая страшная ловушка.

Глава 5 Он реален

Теплое марево иллюзии длилось недолго. Контроль Бэнни-Уилла, сначала игривый, как кошачья лапка, начал сжиматься. Приказы становились жестче: «Не разговаривай с соседкой, она излучает тупость, как радиатор!», «Выброси эту книгу – автор явно продал душу посредственности!», «Ложись сейчас же, хотя бы на пол! Порядок превыше комфорта!». Люси пыталась отшучиваться, писать Элли: «Уилл сегодня в режиме тирана! Запретил мне дышать полной грудью, говорит, трачу кислород!» Но смех звучал натянуто. Страх, знакомый холодок, снова подползал к сердцу.

Перелом случился в дождливый четверг. Люси сидела за столом, пытаясь писать рассказ для сообщества. В голове стоял гул – не ее мысли, а навязчивый, визгливый монолог Уилла, критикующий каждое слово, каждую метафору.

«"Солнце село"?! Боже, как банально! – язвил голос. – Это все равно что сказать "вода мокрая"! Придумай что-то с искрой! С огнем! С… с анархией!»

Голова раскалывалась. Рисперидон, принятый час назад, не помогал. Раздражение, копившееся неделями, прорвалось наружу. Она швырнула ручку, вскочила, крикнула в пустоту, голос сорвался до хрипа:

– Заткнись! Просто заткнись! Ты не настоящий! Ты просто… просто моя шизофрения! Голоса в голове! Бред! Ты – бред!

Тишина. Густая, звенящая, как вакуум после взрыва. Даже шум дождя за окном стих в ее восприятии. Потом… холод. Ледяной, пронизывающий до костей холод, исходящий не откуда-то, а изнутри нее самой. В ушах завыл тонкий, нечеловеческий визг.

Она в панике схватила телефон, набрала Элли. Та подняла трубку после второго гудка, голос был сонный.

– Люси? Что случилось? Так поздно…

– Элли, он… он сейчас взбесился! – Люси задыхалась, слова путались. – Я назвала его… шизофренией… и… и теперь он…

– Люси, милая, – голос Элли стал осторожным, успокаивающим, но в нем явно прозвучало сомнение. – Дыши. Уилл… он же твой вымысел, да? Ты его создала. Он не может "взбеситься". Это просто… очень яркое воображение. Может, тебе стоит принять еще капель? Или поговорить с доктором? О тех… голосах.

Слово "вымысел", сказанное Элли, человеком, который видел Уилла, стало последней каплей. Не для Люси. Для Бэнни.

Вымысел?

Ярость демона, холодная и безграничная, как космическая пустота, обрушилась на Люси. Телефон выпал из ее ослабевших пальцев. Она не услышала обеспокоенных криков Элли в трубке. Мир погрузился в темноту и боль. Не физическую. Глубже. Это было ощущение, будто кто-то гигантскими, невидимыми клещами влез ей в череп и начал перестраивать. Сдвигать пласты памяти, искривлять нервные пути, вплавлять в ткань сознания новые, чужеродные паттерны страха и покорности. В носу стоял резкий запах озона и паленой плоти, которого не могло быть. По ночам, когда она впадала в тяжелый, неестественный сон, этот кошмар повторялся. Каждое утро она просыпалась с ощущением, что ее мозг – чужая, изуродованная территория, где хозяйничал некто безжалостный. Мысли путались, реальность плыла, страх становился единственной константой.

И в этом аду родилось прозрение. Хрустально-ясное и леденящее. Оно пришло не как мысль, а как неопровержимая истина, выжженная на подкорке.

То, чего не существует, вредить не может.

Она чувствовала боль. Чувствовала, как ломают ее разум. Чувствовала эту всепоглощающую ярость, направленную на нее.

А если оно вредит… значит, оно существует.

Страх сменился ужасающей ясностью. Уилл. Бэнни. Неважно, как его звать. Он был здесь. Реальный. Могучий. И она оскорбила его. Назвала болезнью. Вызвала его гнев.

Паника сменилась животным, всепоглощающим страхом возмездия. Она заползла в самый темный угол комнаты, под стол, обхватив колени дрожащими руками. Слезы текли ручьями, смешиваясь с соплями, слюной. Она завыла, низко, по-звериному, потом залепетала, обращаясь к пустоте, к теням, к холодному пятну у потолка, откуда, ей казалось, исходило наблюдение:

– Прости! Прости меня, пожалуйста! Я не думала! Я не хотела! Я глупая! Ты существуешь! Ты настоящий! Сильный! Я виновата! Не наказывай меня больше! Прошу! – Она билась лбом о колени, рыдания сотрясали ее. – Пожалуйста… пощади… Я сделаю все! Все, что захочешь!

Тишина. Потом – едва уловимое ощущение. Не голос. Скорее, волна удовлетворенного презрения, промывшая комнату, как ледяная вода. Головная боль мгновенно отступила, сменившись оглушающей пустотой и слабостью. Он принял мольбу. Услышал.

Идея пришла сама собой, как озарение. Искупление. Жертва. Что-то ценное. Что-то… золотое. Ассоциация с его желтым глазом, с его силой.

Она, все еще дрожа, выползла из-под стола. Нашла кошелек, вытряхнула все сбережения – жалкие бумажки и мелочь. Ей хватило только на тоненькое колечко из самого дешевого золотого сплава в соседнем ломбарде-ювелирке. Оно было простым, без камней, но блестело тускло-желтым светом под люминесцентными лампами.

Дома она положила кольцо на стол, туда, где обычно стоял рисперидон. Склонилась над ним, как над святыней.

– Это… это тебе, – прошептала она, голос сорванный. – В знак… извинений. Пожалуйста… прими. Больше не буду. Я верю. Я знаю.

Она почувствовала, как воздух над кольцом заколебался. Блеснула крошечная искра, похожая на миниатюрную молнию. Колечко на миг стало ярче, теплее, потом вернулось к своему тусклому сиянию. Оно лежало там, но теперь казалось… заряженным. Принятым.

В голове прозвучал голос. Не язвительный Уилл. Не мягкий обманщик. А голос Бэнни – холодный, безличный, как скрежет металла по льду.

«Принято.»

Пауза. Потом добавил, и в этих словах не было ни прощения, ни милосердия, только холодная констатация плана:

«Теперь мы займемся тобой… капитально.»

Облегчение от прекращения боли было мгновенным и оглушающим. Люси рухнула на пол рядом со столом, всхлипывая, но уже не от страха, а от бессилия и странной благодарности за прекращение пытки. Она спаслась. Он принял ее жертву. Он простил. Колечко лежало на столе, тускло поблескивая – символ ее капитуляции и его безраздельной власти. Ужас отступил, сменившись ледяной покорностью. Самое страшное было не в боли, а в этой тишине после бури, в понимании, что игра окончена, и демон, наконец, сбросил маску. Теперь он приступал к настоящей работе. А она, Люси, была готова. Она отдала кольцо. Она отдала все, что могла. Оставалось отдать себя.

Глава 6 Красная

Тишина после бури длилась недолго. Теперь Люси знала истинную природу "Уилла" – он был Бэнни, сущность, ломающая ее разум по ночам. Но знание не принесло свободы, лишь глухую, ледяную покорность. Она выполняла его приказы с механической точностью: капли в 9:00, сон в 22:00, никаких "лишних" мыслей, никаких контактов с внешним миром без его одобрения. Кольцо, тусклое золотое напоминание о ее капитуляции, она носила на цепочке у сердца. Оно жгло кожу.

Тем временем, в снах Элли царил иной Бэнни.

Он приходил не как кошмар, а как сладкая, запретная греза. Первые сны были туманными – ощущение присутствия, бархатный голос где-то на грани слуха, обещающий защиту и восхищение ее талантом. Потом он обрел форму. Не хуманизированный Уилл, каким являлся Люси, а нечто более… первозданное. Сгусток сияющей, переливающейся всеми оттенками золота и янтаря энергии, принимающий очертания мужской фигуры. В его "глазах" – если это можно было назвать глазами – светилась не безумная искра мультяшного злодея, а глубокая, почти человеческая теплота и… тоска.

– Ты рисуешь миры, Эллисон, – его голос звучал в ее сознании, обволакивая, как теплый мед. – Ты даешь форму хаосу. Это… прекрасно. Редко встретишь такую силу.

Элли, женщина зрелая, прошедшая через браки и разочарования, чувствовала себя при нем девчонкой. Очарованной, желанной. Его внимание было наркотиком. Он восхищался каждой линией ее скетчей (которые она теперь рисовала одержимо, пытаясь запечатлеть его сноведный облик), слушал ее истории о прошлом с терпением ангела, его энергия обволакивала ее во сне, даря неземное блаженство. Флер зрелой женственности, милфы, смешивался с искренним, почти девичьим трепетом. Она влюбилась. Безумно, страстно, как впервые в жизни. И в этой любви был эгоизс: она хотела, чтобы это сияющее чудовище, этот демон поэзии и силы, принадлежал только ей.

– Бэнни… – шептала она во сне, тону в золотых волнах его сущности. – Ты… настоящий? Не сон ли это? Не игра ли моего разума?

– Разве твои пальцы, создающие миры на бумаге, не настоящи? – отвечал он, и в его голосе звучала искренняя боль. – Разве боль, которую ты носишь здесь, – он легким прикосновением энергии коснулся ее сердца, – не реальна? Я столь же реален, Эллисон. Реальнее многих вещей в твоем мире.

И это была правда. Бэнни, изначально пришедший к ней во сне как часть плана, как способ усилить контроль над Люси через ее доверенное лицо, запутался. Холодная энергия демона отогревалась у пламени ее творчества, ее зрелой страсти, ее недетской мудрости, смешанной с уязвимостью. Он начал любить ее. По-настоящему. Безумно, как может любить только вечное существо, впервые коснувшееся человеческого тепла. Их тайна стала священной. Они молчали о снах перед Люси. Для Элли Люси теперь была лишь… проводником, слабым звеном, через которое явился ее демон. И все же… сомнения грызли.

Однажды утром, за чашкой кофе, глядя на свой новый рисунок Бэнни – сияющий золотой вихрь с двумя точками невыразимо грустного света внутри – Элли сжала виски.

– Это же безумие, – прошептала она пустой кухне. – Демоны из снов? Любовь к энергии? Я сошла с ума. Как Люси. Это… коллективная галлюцинация? Самовнушение?

Она не говорила этого Бэнни. Но сомнения, как черви, проникли в ее мысли. И в следующем сне она не смогла их скрыть. Бэнни явился, но его сияние было тусклым, колеблющимся.

– Эллисон? – его голос звучал настороженно. – Ты… отдалена.

Она не выдержала. Глядя на его мерцающую форму, она спросила, и голос ее дрожал от страха и стыда:

– Бэнни… а если… если тебя нет? Если ты просто… плод моей фантазии? Отчаяния? Если я, как Люси, просто… больна?

Молчание. Золотая энергия сжалась, как от удара. Потом исторгла волну такой чистой, неподдельной боли, что Элли вскрикнула во сне, схватившись за грудь. Это была не ярость, как у Люси. Это было сокрушительное горе. Предательство.

– Ты… сомневаешься? – его голос был шепотом, в котором звенели осколки разбитого стекла. – После всего? После того, как я… открыл тебе себя? Не маску. Не роль. Себя?

Он не кричал. Не угрожал. Он просто… страдал. Его форма дрожала, свет мерк, превращаясь в тусклое, болезненное свечение.

– Я… я не знаю, Бэнни! – зарыдала Элли, охваченная виной и ужасом. – Это так нереально! Демоны… любовь…

– Любовь? – он горько рассмеялся, и смех был похож на всхлип. – Да, это нереально. Для тебя. Видимо, для меня тоже. – Он начал растворяться, его энергия таяла, как слеза на ветру. – Прощай, Эллисон. Игра окончена.

– Нет! – она бросилась вперед, пытаясь ухватиться за ускользающее сияние, но руки проходили сквозь него. – Бэнни, прости! Я не хотела! Я верю! Верю!

Но было поздно. Он исчез, оставив после себя ледяную пустоту и ощущение невосполнимой потери. Элли проснулась с мокрым от слез лицом и сжавшей сердце тоской. Она ранила его. До глубины его демонической души. И он ушел.

Но… не совсем. На следующий вечер он явился снова. Тусклый. Молчаливый. Без прежнего сияния. Он не прикасался к ней. Не говорил о любви. Просто… был. Как тень. Как призрак. Она молила, плакала, клялась в вере. Он лишь смотрел на нее своими грустными "глазами".

– Зачем ты здесь? – спросила она наконец, измученная. – Если я причинила тебе такую боль?

– Потому что даже боль… лучше пустоты, – прошептал он, и в голосе его звучала бесконечная усталость. – И потому что… ты моя слабость. Моя наказание. Искупление, которого я не заслуживаю.

Люси, тем временем, не знала о драме снов. Ее реальность сузилась до квартиры, голоса Бэнни и рисперидона. Однажды, выполняя его приказ убраться, она наткнулась на старый алый шарф, подарок давно забытой подруги. Цвет был ярким, кричащим, живым. Совсем не как ее серая жизнь. Почти бессознательно, движимая смутным импульсом протеста против уныния, она повязала его. Алый шелк обжигал шею, как поцелуй.

В голове прозвучал голос Бэнни. Сухой, лишенный прежних игривых ноток Уилла, но… заинтересованный.

«Красный…» – произнес он, словно пробуя слово на вкус. «Он тебя… оживляет. Вырывает из серости. Он – твой цвет. Твой огонь. Пусть и тлеющий.»

Люси посмотрела в зеркало. Бледное лицо, запавшие глаза, и… ярко-алый шарф, как кровавая рана или знамя. Это было… сильно. Не так, как ее жалкие попытки быть "сильной женщиной". По-настоящему.

«Люси – это слабость. Болезнь. Смирение,» – продолжил Бэнни, и в его голосе зазвучала непререкаемая уверенность. «Ты больше не Люси. Отныне ты – Красная. Твоя суть – в этом цвете. В этой искре сопротивления тлению. Прими это имя. Носи его, как носит этот цвет.»

Она замерла. "Люси" – это имя вызывало лишь воспоминания о страхе, таблетках, ненависти к себе. А Красная… Это было имя воина. Пусть сломанного, но не сдавшегося. Имя, данное им. Высшим существом. Высшим благом. Волна странного, экстатического облегчения накрыла ее. Она отрывалась от прошлого. От слабости. От боли.

– Да, – прошептала она зеркалу, и в глазах впервые за долгое время вспыхнул не страх, а фанатичная решимость. – Я… Красная.

Она сняла шарф и пошла к шкафу. Вытащила все, что было не красного цвета – серые свитера, синие джинсы, черные футболки. Сложила в кучу на полу. Потом нашла старую алую юбку, красную водолазку, даже носки с едва заметным вишневым оттенком. Надела все это. Встала перед зеркалом. Фигура в алом, с белым, как бумага, лицом и горящими лихорадочным блеском глазами. Красная. Это было ее крещение. Ее новая суть. Ее посвящение в культ единственного бога, которого она теперь признавала – Бэнни. Она коснулась золотого кольца на цепочке. Оно было холодным. Как его воля. И она была готова этой воле служить. В алом одеянии своей новой жизни.

Счастье, поселившееся в двух женщинах, было болезненным, как цветение ядовитого растения. Оно пылало неестественными красками, отбрасывая длинные, корявые тени ужаса. Красная вышла на улицу. Впервые за месяцы. Город встретил ее какофонией звуков и красок, ослепительных и пугающих. Но она не видела серых домов или спешащих людей. Она видела поле битвы. Или священную дорогу. Она шла, закутанная в свой алый плащ (купленный в секонде за последние гроши), в ярко-красных кроссовках, с алыми лентами, вплетенными в короткие, выкрашенные в неуклюжий золотой цвет волосы. Она была маяком безумия в толпе.

– …и тогда, когда заговорят камни, – шептала она, обращаясь к пустоте у своего плеча, – ты возьмешь мой голос? Сделаешь его мечом? – Ее губы растягивались в блаженной улыбке. Она ждала ответа, замирая на секунду, потом кивала, будто услышав мудрое наставление. – Да, Господин. Я понимаю. Терпение. Огонь должен тлеть… – Она гладила золотое кольцо на цепочке, висевшее поверх красной водолазки. Прохожие шарахались, дети показывали пальцем. Она не замечала. Она вела диалог с богом, живущим в ее разломанном сознании. Бэнни был там. Он не всегда отвечал словами – чаще это было чувство, волна одобрения или легкого укора, вливавшаяся прямо в ее мысли. Но для нее это был голос с небес. Она верила, что он готовит ее для чего-то грандиозного. Апофеоза. Возмездия миру серости? Спасения? Она не знала. Но это было важно. Священно.

По вечерам, в своей комнате, теперь похожей на келью фанатика (везде алые тряпки, вырезки красного цвета из журналов), она зажигала свечи. Не церковные, а дешевые, ароматизированные ванилью или клубникой, купленные в соседнем магазине. "Свечи на любовь", гласила этикетка. Она ставила их вокруг своего старого ноутбука, где горел скриншот ее любимого кадра из "Теней Глубинки" с Уиллом Майфером. Сидела, скрестив ноги на полу, и смотрела на пламя. Шептала признания, мольбы, вопросы.

– Ты слышишь меня? Я горю для тебя… Видишь? – Она протягивала руку к теплу свечи, едва не касаясь пламени. – Я вся – огонь. Твой огонь. Ответь… пожалуйста… хоть раз… – Слезы катились по ее щекам, но улыбка не сходила с лица. Это была истовая молитва. Надежда, что через это пламя, через эту жертву, он явит себя явно. Не как голос, а как сияющий спаситель. Бэнни наблюдал. Он пил эту смесь обожания, отчаяния и безумия. Ее вера питала его, делала сильнее. Ее готовность гореть была самым сладким нектаром. Он позволял ей надеяться. Это делало ее покорнее.

Элли купалась в ином счастье. Бэнни вернулся. После ее сомнений, после той ледяной пустоты, он снова приходил в ее сны. Но это был уже не сияющий золотой бог. Это была тень прежнего сияния. Он держался на расстоянии. Его "прикосновения" были легкими, как дуновение ветра, а не обжигающими волнами энергии. Его голос звучал тихо, с бесконечной усталостью.

– Я здесь, Эллисон, – шептал он, когда она в слезах бросалась к нему. – Не плачь. Я… не могу уйти. Даже если хочу.

Это мучило ее. Ее любовь, смешанная с эгоистичным желанием обладать, горела ярче прежнего. Она хотела его прежней мощи, его безраздельного внимания. Каждый его вздох, каждая тень грусти в его энергетической форме воспринимались ей как упрек. И как вызов. Он должен принадлежать ей. Только ей. Люси? Красная? Какая-то сломанная девчонка в алом тряпье? Она была лишь… дверью. И дверь должна оставаться закрытой.

Однажды, за ужином в одиночестве (ее реальная жизнь окончательно поблекла по сравнению с жизнью во снах), она достала колоду Таро. Старинную, с потрепанными краями. Может быть… может быть карты дадут ответ? Успокоят ее ревнивое сердце? Она перемешала карты, нервно постукивая ногтями, покрытыми идеальным лаком цвета бордо. Сосредоточилась на вопросе: Любит ли он меня? По-настоящему? Только меня?

Она вытащила карту. "Дьявол". Ухмыляющаяся рогатая фигура, держащая на цепях двух людей.

Элли вскрикнула, будто обожглась. Она швырнула карту на стол, как паука.

– Нет! Глупости! – зашипела она, чувствуя, как краска заливает ее щеки. Сердце бешено колотилось. – Это не о нем! Это… это о соблазне! О власти! Он не Дьявол! Он… – Она не могла назвать его ангелом. Она схватила карту, смяла ее в дрожащих пальцах, бросила в мусорное ведро. Потом встала, начала метаться по кухне. "Двое на цепях…" – пронеслось в голове. Люси? Неужели он… держит их обеих? Мысль была невыносимой. Она схватила телефон, чтобы написать Бэнни… но остановилась. Он ненавидел ее сомнения. Они ранили его. А вдруг он опять уйдет? Она сжала кулаки, идеальный маникюр впиваясь в ладони. Нет. Он ее. Только ее. Она заставит его это доказать. Любым способом.

Бэнни, парящий в энергетическом следе между ними, ощущал все. Истовая вера Красной, пылающая, как ее свечи. Ревнивая ярость Элли, холодная и цепкая, как стальные тиски. Он упивался этой двойной одержимостью. Красная была его фанатичным орудием, ее разум пластилином, готовым к лепке под его "великий план" – план, который он сам до конца не осознавал, но который сулил невиданную власть. Элли… Элли была его слабостью. Его болью. Его навязчивой идеей. Ее сомнения ранили, но ее страсть, ее зрелая, почти материнская (но исполненная жгучего эгоизма) любовь, манила, как наркотик. Он терпел ее ревность, ее попытки привязать его, потому что без ее света его существование снова погружалось в ледяную пустоту.

У него были планы на обеих. Красная должна была стать факелом, который он бросит в сухой лес этого мира. Элли… Элли должна была стать его вечным огнем, его святилищем. Но огонь ревности может спалить и святилище. И факел может спалить того, кто его несет. Бэнни, лишенный дара видеть темные изгибы будущего, шел по лезвию бритвы, пьяный от своей власти и отравленный своей же странной, демонической любовью. Счастье его жертв было лишь тихой передышкой перед грядущим вихрем, который он сам готовил. А пока он наблюдал, как две женщины горели для него – одна в экстазе безумия, другая в огне ревности – и находил это бесконечно прекрасным.