Мари-Кристин Шартье
Аллегория радужной форели

Пьеру. На память обо всех историях, которые привели к рождению этой

L’allégorie des truites arc-en-ciel

by Marie-Christine Chartier

Печатается с разрешения Éditions Hurtubise inc при содействии литературного агентства SAS Lester Literary Agency & Associates

Фото на обложке sav_an_dreas

Изображение используется по лицензии Shutterstock.com / FOTODOM

Перевод с французского Мильды Соколовой

© Éditions Hurtubise inc., 2018

© Соколова М., перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Строки

Кам

– Все так плохо?

– Ничего не получится.

– Почему?

– У нее почти монобровь.

– Ну ты даешь, Макс.

– Чего? Говорю тебе, прямо мерзость.

– Ну, я думаю, это не самое страшное в жизни. Вот если бы ты мне сказал, что она носит юбку-пояс, это была бы совсем другая история…

– Если бы она носила юбку-пояс, тогда это точно была бы совсем другая история.

– Идиот.

– Знаю. Похоже, ничего не получится еще и поэтому.

В кафе пусто, я ставлю на столы последние стулья. Сегодня вечером был полный бардак. Прошло уже три недели с начала занятий, и студенты наконец сообразили, что пора приниматься за работу. Я вспоминаю, как это было со мной. На бакалавриате нагрузка накатывает волнами, как море. Магистратура куда как серьезнее и сложнее, но когда ты научился плавать, морской прибой уже не так пугает.

Я собираю чашки, забытые на поцарапанной деревянной стойке. Кафе открылось относительно недавно, но мебель в нем устарела, куча старых штучек украшает интерьер. Это нравится гикам – заполнить новое старьем, а меня ирония происходящего и завораживает, и отталкивает одновременно… На самом деле все наше поколение меня и завораживает, и отталкивает. Однако у меня нет никакого желания распространяться об этом сегодня вечером. Я ведь работаю в кафе, а не в баре. Мне нужно вооружиться, влить в себя порцию жидкой храбрости – читай: алкоголя – для решения проблем нашего поколения.

Я вытираю тряпкой длинную стойку, по которой днем запускаю латте в сторону клиентов. Не могу сказать, что они у меня прямо лихо скользят, как в вестернах 1940-х, но мне нравится представлять себя крутой барменшей в салуне. Вместо этого я рисую цветочки и листочки молочной пенкой. Дизайн зависит от моего настроения. И еще от клиента. Я пытаюсь угадать, что бы могло ему понравиться: сердечко, перышко? Если он делает заказ, уткнувшись носом в телефон, я демонстративно забываю о рисунке. Пусть платит пять с половиной баксов еще где-нибудь за свое суперфото в инсте[1]. Я хотя бы привью ему немножко умения общаться с людьми. Not all heroes wear capes[2], как говорится.

Макс в своей машине, я слышу жалобное завывание работающего двигателя, когда он выжимает сцепление. Музыка доносится фоном. Что-то успокаивающее, из того, что нравится мне, а ему кажется заунывным. Я тоже делаю потише музыку в кафе и говорю с ним, включив громкую связь на телефоне. Немного раздражают помехи, но я настолько хорошо его знаю, что смогу уловить интонацию и в самый разгар стройки. Я знаю, что он слегка разочарован свиданием. Он никогда не признается, но я угадываю его настроение по слишком уж нежной музыке, звучащей в машине, и тишине, повисшей на последней его реплике. И я решаюсь:

– Ну а если честно… кроме бровей, какая она?

Он вздыхает.

– Да не знаю я, серьезно. Не случилось химии. Не знаю, как объяснить. Но знаю, каково это…

– Ну конечно. Правда, я даже не очень уверена, что понимаю, о чем ты.

– Это не так уж часто бывает.

– С тобой так трудно…

– У меня высокие стандарты, Кам.

– Угу, может, даже чересчур.

– Ты хочешь сказать, что у меня завышенные требования?

– Нет, я пытаюсь сказать, что они не совсем адекватные.

– Ну ты же знаешь, что я окружаю себя только сливками из сливок. Вот ты, например.

– Привереда.

– Возможно, но я же не совсем дебил, правда? Я у тебя – самый лучший, есть же у меня кое-что покруче, чем у других.

– Туше. Но только кое-что.

– И это моя классная задница, ведь так?

– Ну конечно задница, что ж еще.

Его смех обрывается на том конце провода. Я представляю его задумчивое лицо и зеленые глаза, отражающие сумеречный свет фонарей заснувшего города. В этом свете все становится янтарным: его глаза, волосы, борода. Волосы и борода и в самом деле янтарные, даже днем. Я думаю, что он рыжий, а он считает, что я дальтоник. В конце концов мы договорились, что при определенном освещении он скорее рыжий, чем нет. Это самое важное, в чем мне удалось заставить его признаться, хотя он даже не был голоден в тот момент. Правда, он утверждает, что это не считается, ведь он был пьян. А я как раз думаю, что люди более откровенны, когда выпьют. Ну, мы уже даже согласились, что никогда не сможем прийти к единому мнению. И это нормально. Это даже хорошо – не иметь по всем вопросам единого мнения. Наша дружба как раз и строится на разных мнениях по поводу второстепенных вещей и глубоком согласии в том, что нам кажется самым важным.

Я снова слышу рычание мотора. Его машина, как всегда, издает какой-то чудовищный вой, стоит чуть-чуть прибавить газу. Он, должно быть, поворачивает на бульвар Шаре, и я воображаю пустое в этот час шоссе, Макса, мчащегося быстрее, чем следовало. Наверняка он грызет ногти, запускает руку в бороду, почесывает лицо. Он давно пытается отрастить бороду, но у него не хватает силы воли дотерпеть, когда она перестанет колоться. Максу дико не хватает выдержки на подобные вещи.

Я ведь не шутила, когда сказала ему, что он самый сложный человек, кого я знаю. Какие уж тут шутки. Макс – красивый парень, умный, но от женщин он требует невозможного. В результате они меняются у него одна за другой, как тампоны у девушки в самый разгар месячных. Окей, не самое удачное сравнение, конечно… Но если хорошенько подумать, то как раз очень даже подходит: его личная жизнь – какая-то огромная помойка. Я не знаю, насколько его это волнует. С ним очень трудно говорить откровенно, когда это касается отношений. А вот в чем я уверена точно – меня это волнует явно больше, чем его. Я ужасно переживаю, и это сильнее меня.

– Ты что там затихла, готовишься сказать, что я ходячая эмоциональная катастрофа?

Я слышу, что он улыбается.

– Нет, я хотела сказать, что ты скорее вызываешь эмоциональные бури, но я не уверена, что ты сам – одна из них.

– Или что я буря, но мне наплевать?

– Точно.

– Ну, это ж было обычное свидание. Никто не относится к этому так серьезно, как ты.

– Эй! Полегче!

– Кам, я на тебя не нападаю. Ты очень эмоциональная, вот и все.

– Я не эмоциональная. Все думают, что я настоящая сучка.

– Одно другому не мешает.

– Отличная мысль.

– Я уверен, они думают, что ты сучка, только в первые дни после знакомства. А потом им открывается твое золотое сердечко, и с этого момента все, они пропали.

Я закатываю глаза. Золотое сердце, сливки сливок… Я знаю Макса как облупленного и не могу поверить, что он думает, будто я не врубаюсь, что ему что-то нужно.

– Чего ты хочешь?

– Чего я хочу? – Он начинает, как всегда, изображать невинную овечку, хотя должен, по идее, понимать, что со мной это не сработает.

– Ну я не могу поверить, что ты мне звонишь, чтобы рассказать о жутких бровях.

– Ну…

– Ну?

– У моего отца завтра праздник.

– Ну Ма-а-акс, я помню.

– Пли-и-из. Ты будешь самой лучшей подругой на свете.

– Я и так самая лучшая подруга на свете.

– Ну тебе же надо поддерживать репутацию.

Его большие зеленовато-янтарные глаза умоляют меня, я их вижу – пусть он и далеко. Я даже за закрытыми веками чувствую его взгляд. Я знала, что так будет, я даже подумала, что он что-то припозднился. Так бывает каждый год: Максу опять не с кем пойти к отцу на праздник. И каждый год я составляю ему компанию, мы проводим два-три бесконечных часа с его семьей, а потом напиваемся в баре прямо под моей квартирой.

– Это же традиция, Кам.

– Может быть, пора создавать новые.

– Традиции потому и традиции, что их традиционно соблюдают.

– Ты как ребенок!

– Ну тебе же это нравится.

Я тяжело вздыхаю, достаточно тяжело, чтобы было слышно на другом конце.

– Твой отец опять собирается рассказывать мне про часики? Никогда не упускает возможности, и меня это напрягает.

– Я знаю. Когда он говорит о чем-нибудь медицинском, он часто теряет берега.

– Для такого крутого чувака, как он, это чересчур.

– Ну… ну хорошо, слушай, если он опять заговорит об этом, я начну нудеть про мою простату, чтобы сменить тему. Клянусь.

– Это не смешно.

– Ты же согласна?

Я бросаю тряпку в раковину. Чувствую, что он ждет моего ответа, хотя знает, что победил, и я не могу не улыбнуться.

– Я не сказала «нет».

– Мне вполне достаточно. До завтра, я тебя люблю.

– Ага. Я тоже.

И это самая важная вещь, которая делает Макса моим лучшим другом, помимо его занудства и шикарной задницы: добиться его привязанности непросто, но если он полюбит, то постарается, чтобы об этом знали все. И не забывали.

Макс

Моему отцу 53 года. Ну, я так думаю. Я не помню точно, перестал считать. Или, скорее, это он перестал считать и нас заставил. Мой отец прекрасно умеет навязывать свою волю окружающим. Именно поэтому у него в карманах всегда полно наличных, живет он в огромном доме в квартале для богатых, где все такие же, как он, его уважают на работе, а собственная семья просто ненавидит.

Окей, ненавидит – слишком громко сказано. Кам сказала бы, что у меня с ним непростые отношения. И есть проблемы, которые я похоронил глубоко на дне сознания и с которыми мне придется когда-нибудь научиться справляться. Я люблю эту женщину, но меня так бесит ее манера делать выводы, основываясь на популярной психологии. Конечно, отчасти потому, что она права.

Со времен моего детства на каждый свой день рождения отец собирает всю семью на бранч. Раньше я не мог дождаться этого дня, чтобы увидеть кузенов и кузин, услышать, как дядя Тед, слегка перебрав, скажет то, что говорить не следовало бы, и, самое главное, потому что приезжала моя бабушка, Жанетт, которая откликалась только на «бабулю». Бабуля, с сумочкой, полной мятной жвачки Peppermint (она называла ее «папаман», в своей манере, она и сок называла каким-то «Оллашурдом» вместо Old Orchard[3]). Бабуля привозила с собой не только «папаманы», но и сарказм, не всегда мне понятный, но дико зливший моего отца. Отец вообще часто злился, но мне нравилось, когда это было направлено не на меня. А бабуля мастерски провоцировала его на гневные тирады. Мне кажется, что это было именно то, за что я ее обожал. И даже сегодня я стараюсь смеяться над вечно мрачным настроением папаши.

Сильно меня не жалейте. В глубине души я знаю, что я богатенький отпрыск, что я родился с серебряной ложкой во рту и мне есть на что холить и лелеять свою стальную задницу (я серьезно, мы спорим с Кам, но задница у меня и правда красивая). У нас по этому поводу перемирие: да, мой папаша придурок, но совсем уж трагично к этому относиться не стоит. Он меня никогда в жизни не бил, и это уже что-то. Он не лишил меня наследства, даже когда застал за курением травки в подвале или когда я испортил один из его пиджаков от Hugo Boss, сиганув одетым в бассейн, чтобы развеселить друзей. И это только два примера из множества других. Понятное дело, не только мой отец всегда во всем виноват (хотя я никогда ему в этом не признаюсь). Тут вырисовывается одна закономерность: я не люблю признавать свои ошибки… точно так же, как и он. Никто этого не любит, а я особенно – я редкостный сноб. Это, должно быть, синдром единственного ребенка, богатенького наследника. Надо бы спросить у Кам. В психологии наверняка этому есть объяснение.

Бранч назначен на одиннадцать часов, и я уже опаздываю. Это тоже часть меня. Я все уже перепробовал, чтобы избавиться от этого недостатка: убеждал себя, что должен прибыть за двадцать минут до начала, настраивал будильники так, чтобы они звонили каждые две минуты, переставлял стрелки на часах вперед… Ничего не помогает. Мой мозг будто знает, что все это не по-настоящему. На самом деле это не совсем так, мозг не то чтобы знает. У меня есть проблемы, конечно, но я не совсем идиот и понимаю, что в глубине души не способен врать самому себе. И это сказывается отрицательно на моем стремлении не опаздывать, но положительно на всей остальной моей жизни. Я пишу Кам, что сел за руль.

Макс:

Еду.

Кам:

Лгун. Ты еще и не вышел.

Макс: 😘

На самом деле я живу в трех минутах езды от Кам, и это очень удобно. Обычно я хожу к ней пешком. Дорога мне знакома до мельчайших деталей, я мог бы дойти до нее и с закрытыми глазами. Вид у меня был бы странноватый, хотя мы живем в нижней части города и в нашем квартале, считай, ежедневно происходят куда более странные вещи, чем парень, разгуливающий с закрытыми глазами.

Она ждет меня на углу, чтобы мне не искать, где припарковаться, и потому что оттуда ближе до ресторана. Прохладный сентябрьский ветер врывается в машину, когда она открывает дверь. На Кам пальто, хотя еще не холодно. Осень – ее любимое время года, похоже, ей не терпелось утеплиться.

– Тебе будет жарко.

– И тебе доброе утро.

– Доброе утро. Тебе в этом будет жарко.

– Это чтобы защититься от ледяного сердца твоего папаши.

– Черт, и правда. Надо было надеть горнолыжный костюм.

– Если честно, я тебя как раз в нем и ждала.

Она смеется и подтягивает колени к животу. Кам умеет усаживаться в самых немыслимых позах что в машине, что прямо на земле или даже на диване, свесив голову, чтобы еще и видеть телевизор. Мне нравится сравнивать ее с маленькой обезьянкой, а ей нравится делать вид, что это ее ужасно оскорбляет.

Я замечаю, что она приготовилась к выходу в свет: накрасилась, уложила волосы, а из-под расстегнутого пальто видна темно-синяя блузка, подчеркивающая цвет ее глаз. Обычно я не замечаю такие вещи. На блузку я обратил внимание из-за глаз – ее глаза действительно прекрасны. Она мне призналась однажды, что купила эту блузку для первого свидания. Это наша шутка, про первое свидание. Ей нравится всякий раз напоминать, что у нас никогда не было первого свидания. Прямо как Рейчел и Росс из «Друзей» в той серии, где они принимают решение расстаться.

– Ты прекрасно выглядишь.

– Не по твою душу.

И она мне подмигивает. Я прекрасно понимаю, что она приложила столько усилий не только ради меня. Это все эффект моего отца. Вы знаете, как это бывает: чем противнее чувак, тем больше люди почему-то рвутся заслужить его одобрение. Наверное, потому что его сложно заслужить. Мне хочется сказать Кам, что не надо было стараться, что мой папаша не заслуживает, но она это и так давно знает, потому я молчу. Надо учиться не ввязываться в бессмысленные споры. Кстати, для нее это порой труднее, чем для меня. Потому что она девушка, а я парень? Я не сексист; да я так и не думаю, на самом деле.

– Мои брови не слишком близко друг к другу? – спрашивает Кам, делая вид, что очень беспокоится.

– Они очень прилично выглядят.

– Между ними безупречное расстояние, а?

Она приставляет два пальца ко лбу, между бровями, и смеется. Кам смеется громко, заразительно, и мне тоже смешно – она же ужасно стеснительная. Она борется со своей стеснительностью, принимая надутый и суровый вид со всеми подряд. Иногда я даже пытаюсь намекнуть ей, что эта ее манера отталкивать людей – просто защитный механизм, от которого ей придется так или иначе избавиться. А она мне отвечает, что это ее работа, этакий доморощенный психолог, и чтобы я отстал и занялся своими делами.

Я поворачиваю на набережную Авраама. Для воскресного утра дорога довольно оживленная: народ движется куда-то целыми семьями, и все выглядят куда более довольными, чем я. Кам вставляет в свой телефон аудиопровод, который она специально купила для моей машины, поскольку терпеть не может радио. У нее в телефоне играет что-то нежное, какой-то инди-рок, на мой вкус слишком девчачий. Мне ее музыкальные вкусы кажутся спорными, но, поскольку она согласилась сопровождать меня сегодня, я не протестую. Надо все-таки думать, когда ввязываешься в драку, – мой девиз. Кам наблюдает за мной, нахмурившись.

– Ты не злишься?

– Почему ты спрашиваешь?

– Я включила Lumineers, а ты не реагируешь.

– Ну, они не так уж плохи.

Она молчит. Я бросаю взгляд в ее сторону – между бровями, на гладком прежде лбу, залегла складка.

– Макс, это просто бранч.

– Я знаю.

– Ну и?

– Никаких ну…

– Макс…

Я пытаюсь сосредоточиться на дороге и не обращать внимания на горечь, разливающуюся во рту всякий раз, как я начинаю думать о моем папаше, о его слишком черных костюмах, слишком отглаженных рубашках, слишком прилизанных волосах. У него все слишком, слишком много всего не моего. Его для меня слишком много, а меня для него почти нет. Да, проблема никуда не девается, она внутри меня.

– Ну это просто бранч, все будет норм.

Я слышу ее слова и знаю, что веду себя фальшиво, но молчу. Моего отца слишком много, меня, наверное, недостаточно; вот Кам умеет быть ровно в той мере, как надо.

Кам

– Еще по одной.

Невозмутимая Матильда ставит перед нами очередные две пинты темного. Мы пьем уже по третьей. Огни бара начинают плясать у меня перед глазами, веки тяжелеют. Еще не поздно, всего пять часов, но это всегда заканчивается именно так – все бранчи в Максовой семье. Это прямо настоящая традиция – не сам бранч, а самоистязание, которому мы предаемся после. Макс напивается, чтобы забыть о семье – читай: папаше, – которая не одобряет его выбор карьеры, друзей, манеру одеваться, музыку, стрижку – всю его жизнь, в общем. А я сопровождаю его, потому что настоящая подруга не бросит лучшего друга напиваться в одиночку. А еще потому, что невыносимо видеть, как кто-нибудь насмехается над человеком, которого ты любишь, весь день, не имея возможности возразить. Я легонько пихаю его в бок.

– Все прошло не так уж ужасно.

Он бросает на меня помутневший взгляд поверх кружки и делает глоток. Пена застревает в жесткой щетине у него над верхней губой. Я не отстаю:

– Он даже ничего не сказал про мои яйцеклетки.

– Я заметил, я прямо разочарован. Мне не удалось поговорить о моей простате.

– Это могло бы привести к жуткой ссоре.

– Почему, ты думаешь, я тебе это предложил?

– Альтруизм?

– Ты меня отлично знаешь, красотка.

– О да.

Максу нравится строить из себя балованного сыночка, хотя в глубине души он на самом деле хороший парень. Он не любит в этом признаваться, это, по его мнению, признак слабости. Ну, мне так кажется. И это обнажило бы его мягкость, контрастирующую с образом сурового мужика с каменным сердцем.

– Знаешь, в какой-то степени я тебя понимаю, чего ты туда ходишь, семья обязывает и все такое. Но я не понимаю, почему тебя это до сих пор так волнует.

Он отвечает со скорбным видом:

– А тебя бы не волновало, если бы твой отец считал тебя неудачницей? Или, что еще ужаснее, даже не пытался бы понять, что его представления о провале могут отличаться от твоих?

– Конечно. Но я, по крайней мере, не ненавижу своего отца.

– Верно, но это потому, что твой отец – настоящий мужик.

И мы смеемся над пивной пеной. Мой отец и Макс живут в романтических отношениях, не имеющих себе равных в истории бромансов, сплетенных благодаря любви к рыбалке, команде «Патриоты Новой Англии», барбекю Луи-Франсуа Маркотта и, несомненно, ко мне. Папа постоянно мне повторяет, что был бы на седьмом небе от счастья, если бы я наконец поняла, что Макс – любовь всей моей жизни. А я пытаюсь ему объяснить, что таким образом я защищаю их дружбу. На самом деле, отказываясь быть девушкой Макса, я избегаю риска остаться с разбитым сердцем. Никакая победа «Патриотов Новой Англии» или улов радужной форели циклопических размеров не смогут заставить моего отца простить нанесенную мне обиду.

– Мой отец – реально настоящий мужик.

– И это правда, конечно. А уж коли он породил такую девушку, как ты, – вообще нет ни малейших сомнений.

Мы встречаемся глазами и не можем их отвести. У него на удивление ясный взгляд, несмотря на то что он уже слегка пьян. Я вижу, как золотые искорки сверкают в зеленой глубине его глаз, и сегодня вечером мне вдруг кажется, что они блестят немного иначе, чем обычно. Странное тепло разливается по моей коже, забирается в желудок, мышцы, затопляет все тело. Горячее ощущение, но другое. Я обычно не чувствую этого, когда смотрю на Макса. Наверное, это было всегда, в глубине, но обычно мне удавалось сконцентрироваться на чем-нибудь и забыть об этих ощущениях. У меня же многолетний опыт.

– Ты тоже чувствуешь, да?

Он шепчет это совсем тихо, так тихо, что непонятно вообще, как я это слышу.

– Чувствую?

– Опасность.

– Ты это о чем?

– Ты что, не чувствуешь? Я знаю, ты чувствуешь. Вот здесь.

Он кладет руку на свой живот, чуть ниже пупка. Именно там, да.

– Прекрати, пожалуйста.

Мой голос похож на жалобный писк, так мне, по крайней мере, кажется. Он пытается заглянуть мне в глаза, но я отвожу взгляд.

– Ну почему?

– Ты прекрасно знаешь почему.

– Ну скажи, что ты тоже хочешь.

– И что это изменит?

Он делает глоток пива, проводит рукой по бороде. Я пользуюсь моментом, чтобы перевести дух. Чтобы избежать взрыва. Или, наоборот, усилить его, точно не знаю.

– Мне кажется, что я никогда ничего не делаю как надо. А сегодня все еще хуже, чем обычно. Я хочу… я хочу добиться успеха. Я думаю, что у меня бы получилось. Ты понимаешь, о чем я?

– Да, но вообще-то нет.

– Да, но вообще-то нет?

– Да, я понимаю; нет, это плохая идея. Ты уже наверняка знаешь, что не стоит принимать решения сгоряча, в состоянии шока?

– Я бы не назвал то, что я пережил, прямо шоком.

Мы замолчали. Огни бара отражаются на его лице. Его кожа усыпана веснушками, они появляются и исчезают в зависимости от времени года. Лето уже закончилось, и они усыпали его щеки, но уже бледнеют. Уже скоро от них не останется и воспоминаний. Как и от этого разговора. Это уже не в первый раз, когда мы с Максом балансируем на краю. С тех пор как мы познакомились, эта тема то и дело вспыхивает, и мы поднабрались опыта в экстриме. Всякий раз, как мы подходим к пропасти, нам удается не упасть. Я думаю, что в этом секрет нашей дружбы. Возможно, я ошибаюсь, но я совершенно не готова пожертвовать всем, что есть хорошего в этой дружбе, ради гипотетического счастья. Мне очень нравится дружить с Максом. Возможно, я была бы на седьмом небе, если бы Макс стал любовью всей моей жизни, но существует ли она на самом деле, эта любовь длиною в жизнь? Я не хочу пожертвовать всем, что у меня есть, ради ответа на этот вопрос. Я могу жить и с малой толикой счастья, но не выживу, если у меня отнимут все.

Макс отпивает еще глоток из кружки и наклоняется ко мне.

– Кам, все норм, я больше не буду. Расслабься.

Он улыбается немного грустной улыбкой и накрывает мою руку своей. У Макса ладони большие, как вселенная. Иногда, когда мне совсем тоскливо, мне нравится воображать, как я сворачиваюсь клубочком в его руке и забываю обо всем на свете. Но никогда не говорю с ним об этом. Есть вещи, которые лучше держать при себе.

Макс

Когда я впервые увидел Кам, я на целых две минуты поверил, что встретил любовь всей жизни. Это был вечер вторника – я запомнил, потому что по вторникам до семи в ресторанчике в двух кварталах от меня подают два пива по цене одного, и именно поэтому двойное свидание мы с Виком решили провести там. Вик, мой лучший друг, встречался с девушками не слишком часто – скорее, он встречался с ними часто, но очень редко с одной и той же несколько раз. Я тоже вряд ли мог считаться образцом моногамии, хотя с Флоранс, моей тогдашней девушкой, я был знаком уже несколько месяцев. Впервые у нас с Виком были чуть ли не постоянные пассии, причем одновременно. Поэтому вечер обещал стать событием, и он им стал, но совершенно по другим причинам, о которых мы и догадаться не могли.

Я думал, что Кам может стать любовью всей моей жизни, не дольше четырех минут – именно столько времени заняла парковка машины ее парня Вика. И столько же времени заняло ожидание возвращения моей девушки из туалета. Вот такое двойное свидание. Ирония судьбы, не правда ли?

Мы с Виком никогда не показывали друг другу фото подружек: существуют, в конце концов, соцсети, хотя я провожу там не так уж много времени, впрочем, сегодня и того меньше, да и мне было наплевать, как выглядит очередная дама моего товарища. Казалось, она ему нравилась, и он уже давно не встречался с другими девушками – для него это много значит.

Она вошла в ресторанчик, волосы были мокрыми от дождя, а лицо сияло чистотой, потому что она из тех девушек, которые особо не пользуются косметикой – это позволяет избегать катастроф во время дождя. Она до сих пор смеется, четыре года спустя, когда я рассказываю ей про ее чистое лицо. И утверждает, что это самый дурацкий комплимент на свете. Она не понимает, что для меня это глоток свежего воздуха во влажной июльской жаре. Не только потому, что ее лицо было обнажено, лишено искусственности, но и из-за ее живости, смелости. Она не понимает, ведь я никогда этого толком не объяснял. Не знаю. Не люблю задавать себе вопрос, что бы было, если бы я уступил своим инстинктам в самом начале знакомства с Кам.

В тот вечер я едва успел увидеть, какая она красивая, еще до того, как узнал, кто она такая, а она сразу меня узнала. Ясно, она уже следила за мной в Сети. Она подошла и скользнула на диванчик прямо напротив меня.

– Вот дерьмо, – бросила она, стаскивая с себя мокрое пальто.

– Там льет?

Она посмотрела на меня так, будто давно меня знала, и улыбнулась, но только слегка. Мне сразу захотелось узнать секреты, которые таила эта улыбка.

– Нет, это Вик, всю дорогу плевался и плевался, никак не мог остановиться.

– Было ужасно?

– Не, мне нравится. Я люблю пожестче…

– Он предупреждал, что ты особенная.

– Да он, считай, ничего еще и не видел, прикинь.

– Вот черт.

Должно быть, у меня было странное выражение лица, потому что она добавила:

– Как? Мне казалось, тебе такое нравится, странное?

– А кто сказал, что мне не нравится?

– У тебя не очень-то довольный вид.

– А может, я уже ему завидую.

Она ничего не ответила, лишь искренне улыбнулась. И это внезапно сработало. Я не могу объяснить почему. Мы встречаемся с сотнями разных людей каждый день, каждую неделю: на улице, в продуктовом, в офисе, возле кофейного автомата. Столько людей, совершенно разных, и каждый имеет свою ценность, каждый чем-то да интересен, но лишь несколько раз в жизни мы встречаем кого-то, и – бабах! – наши сердце и душа мгновенно понимают, что это судьба. В тот вечер, в те две минуты, что-то во мне вдруг узнало Кам, и я подумал: «А вот и она, та, которую я ждал».

Это забавно, конечно, не гомерически смешно, а в смысле наоборот, это сущая беда – ведь четыре года спустя Флоранс была уже давно не со мной и мой приятель Вик тоже пропал. А Кам осталась, хотя довольно часто у меня возникает ощущение, что, несмотря на время, что мы проводим вместе, нам не хватило каких-то самых важных мгновений в самом начале.

Кам

«У вас новая пара».

Я читаю уведомление на экране смартфона, но у меня нет ни малейшего желания даже посмотреть, с кем случился мэтч. Мне не нравится «Тиндер». Я как будто просматриваю какой-то каталог, что-то вроде меню, в котором вместо блюд – лица. Пролистав их одно за другим, я чувствую себя как после слишком плотного обеда в китайском ресторане: тяжело двигаться, подташнивает, и сама себе противна. Самое обидное, что, вполне возможно, там и на самом деле полно парней, которые в обычной жизни показались бы мне вполне симпатичными. Если бы хоть один из них мог приблизиться ко мне в реальности, если бы я могла почувствовать его флюиды, понять, как на него реагирует мое тело, увидеть, озаряет ли улыбка его глаза особым светом, как он проводит рукой по волосам, когда нервничает, заразительно ли смеется. Все эти мелочи не понять по нескольким фотографиям.

К тому же продать себя в сети довольно просто. Поэтому верить первому впечатлению стоит не всегда: на картинке кактус очень красив, но колется, если до него дотронуться. Понять, будет ли человек тебе интересен, затруднительно, если у тебя нет никаких точек отсчета. Девушка в «Тиндере» обычно видит только лицо, чаще всего в автомобиле, в темных очках на носу и бейсболке козырьком назад. Это парни, которые любят «проводить время на природе, вкусно поесть и посмеяться». Посмеяться. Неужели об этом нужно писать как о достоинстве? Неужели на самом деле существуют люди, которые не любят смеяться? Иногда мне хочется написать у себя на страничке, что мне нравятся унылые тюфяки, которым наплевать, чем питаться, ведь они знают, как жестока бывает жизнь. Я вряд ли смогу найти кого-то, от кого впала бы в экстаз, но пусть уж он потрудится быть честным.

– Эй, у тебя тут мэтч! Посмотри скорее, кто это.

Валери наклоняется, чтобы схватить мой телефон. Но я успеваю быстрее и кладу его к себе на колени, вне зоны ее досягаемости.

– Не думаю, что это что-то интересное.

Я не на работе, но сижу за столиком своего кафе в компании Валери, одной из моих лучших подруг. Здесь я провожу свою жизнь. Когда не работаю, я учусь; а когда не учусь, я работаю. Между двумя-тремя средний-с-молоком-с-сахаром, бывает, ко мне заходят друзья, чтобы скрасить мое одиночество, которое я прячу, изображая любовь к варке какого-то особенного кофе. По правде говоря, я и на самом деле немножко гик, но между обывательскими представлениями о жизни бариста и реальностью, в которой весь день ты просто мешаешь латте для измученных студентов, настоящая пропасть.

– Ты какая-то совсем грустная сегодня, что-то случилось?

Я поднимаю взгляд на Валери. Она смотрит на меня своими большими темными глазами, заботливо, но одновременно и заинтригованно, поверх классических черных очков Ray-Ban. Темные кудри красиво обрамляют ее лицо. Я ее противоположность, со светло-каштановыми волосами и голубыми глазами. А уж насколько у нас разные характеры – не меньше, чем внешность.

– Нет, все в порядке. Ты же знаешь, что я не люблю «Тиндер».

На самом деле я зарегалась для того, чтобы сделать приятное именно ей, поскольку после восьми лет жизни с бойфрендом она по определению потеряла право быть строкой в каталоге. Но, как говорится, если ты на диете, то это не значит, что тебе нельзя посмотреть меню. У меня даже есть теория, которая гласит, что именно люди в отношениях возбуждаются больше всех при просмотре «Тиндера». Им нравится тайно туда заглядывать, просто заигрывать, зная, что это их ни к чему не обязывает и они могут ложиться вечером в постель к партнеру без угрызений совести, без воспоминаний о флирте украдкой. А Валери вообще пользуется этим удовольствием по доверенности, постоянно пытаясь выставить именно меня заинтересованной стороной.

– Я не думала о «Тиндере», я говорю о тебе вообще-то, – отвечает она, теребя пуговицу пальто.

– Все в порядке. Я просто устала.

– Перебрала на вечеринке?

– Немного. Я была на дне рождения отца Макса.

– Ужас?

– Хуже. Он ненавидит своего отца.

– Я не очень понимаю…

– Это не важно. Я пошла на бранч, а потом мы напились. Но мне надо было его поддержать.

Она утешает меня проникновенным взглядом, фирменным взглядом Валери, которая все понимает, ну или по крайней мере даже если и не все понимает, то проницательна настолько, что видит тебя насквозь и не позволит увильнуть от признания в преступлении, которого ты и не совершала. Валери – бухгалтер, но я не раз ей говорила, что она вполне могла бы сделать карьеру в секретных службах, если бы была хоть чуточку поавантюрнее. Я стараюсь не встречаться с ней взглядом, но тщетно. И наконец спрашиваю:

– Ну что?

– Ты с Максом напилась или он тебя напоил?

– Вал…

– Я знаю, я говорю это тебе уже не в первый раз, но…

– Ва-а-а-а-ал…

– Но у вас такие странные отношения.

– Это ты странная.

– Ну да, я уже взрослая.

Я бросаю в нее скомканное полотенце, и мы тихонько смеемся, чтобы не мешать студентам, но мне становится легче. Валери, как и мои родные – папа и сестра, – не понимает, что меня связывает с Максом. Это трудно объяснить, тем более кому-нибудь вроде Вал – у нее уже давно есть свой дом и парень, который жарит летом барбекю, мечтает о семье, о маленьких человечках и о пятнах морковного пюре на маленьких пижамках в зайчиках. Меня все эти штуки заставляют дико нервничать, мне хочется удрать и никогда не возвращаться. У меня душа кочевника, я боюсь привязываться, я парусник. А Валери – якорь. Мы не всегда понимаем друг друга. Но мы очень любим и принимаем друг друга. Я думаю, что мы общаемся просто потому, что у нас не было выбора. Разница между нами видна невооруженным глазом, но только так я могу объяснить нашу дружбу, которая возникла еще в самом начале учебы в универе, во время ее единственного семестра по психологии, еще до того, как она поняла, что больше любит цифры, чем людей.

Вернемся к Максу. Валери знает, что я его люблю, но решительно не способна понять, как любовь может ограничиваться дружескими отношениями. Логическая цепочка в ее голове не выстраивается, когда она думает о нас. Это как пытаться объяснить слепому, что такое красный цвет. С точки зрения Валери, любить парня без всяких романтических штучек невозможно. Можно его уважать, ценить, конечно, но любить той самой любовью нельзя. Для нее мужчины – партнеры по жизни, сердцу и телу, и это просто неразделимо. Друзья – это, как правило, девушки, я например, с которыми она пьет кофе, тусуется в барах (редко) и обсуждает мужчин (часто). И она не понимает, как это Макс может иметь такое значение для меня.

Тем не менее сегодня она права, когда всячески намекает, что именно ситуация с Максом меня мучает. Меня всегда выбивает из колеи, когда он смотрит на меня так, как вчера, когда он так себя ведет. К счастью, это не часто случается.

Валери наблюдает за мной еще несколько мгновений, а потом прекращает игру.

– Ну я поняла, ты не хочешь об этом говорить.

– Какая проницательность! Как ты догадалась?

– Ну я чувствую, у меня интуиция. И это хорошо, ведь у меня новости.

– Давай выкладывай.

– Ты слегка офигеешь.

– Что ж такое? Давай, ну.

Она лезет под стол и роется в сумке, а потом вытаскивает оттуда маленький круглый и блестящий предмет, который она надевает на самый важный палец левой руки – не средний и не большой, конечно.

– О нет…

– О да, мадам. Дейв сделал мне вчера предложение.

– Не может быть!

– Может!

– О боже мой!

Я вкладываю в ответные возгласы все свои эмоции. Надеюсь, что звучит искренне. Надеюсь, что я на самом деле в восторге.

Я встаю и сжимаю ее в объятиях. Свадьбы – это не мое любимое развлечение, но Валери – моя лучшая подруга, одна из лучших, и заслуживает счастья, поэтому моя радость и энтузиазм вполне искренни. Она же знает, что я сделаю все, что смогу, и что я рада за нее, даже если не понимаю, чему тут радоваться. Она кажется взволнованной, она улыбается улыбкой благодарности за то, что я поддержала ее выбор. Мы усаживаемся, и она буквально сияет, ярче всех и всего в кафе.

– Вау, это же обалдеть.

– Ну да, мы хотим свадьбу весной.

Вот тут мне довольно сложно скрыть удивление.

– Так скоро?

– Ну да, а чего ждать?

– Не знаю, мне всегда казалось, что ты захочешь суперсвадьбу и будешь все тщательно готовить и планировать.

– Ну да, но я уже давно начала планировать. Дейв согласен. Он знает, во что ввязался, он меня уже хорошо знает.

– Твой Дейв просто святой.

– Только ему этого не говори, ему сорвет крышу.

Она допивает латте и смотрит на меня как-то даже робко.

– Что?

– Я так рада, что ты за меня рада.

– Ну, Вал, ты даешь. Ты же не думала, что я расстроюсь?

– Нет, но я же знаю, что это все не твое.

Я накрываю своей ладонью ее руку. Бриллиант на кольце холодный, а рука теплая.

– Ну это же не я выхожу замуж, а моя любимая подруга.

– Ах, надо же, я выхожу замуж? Я думала, что буду вторым номером…

Я убираю руку и стараюсь смотреть в сторону, мне неловко. Валери улыбается с нежностью.

– Давай я принесу тебе удачу, а?

– Ты бы не была моей любимой подругой, если бы не поступила именно так.

– Ага, наверное. А дай-ка мне поиграть немножко в «Тиндер» под твоим ником. Это отвлечет меня, и я заткнусь, чтобы не ляпнуть снова какую-нибудь чушь.

Она знает, что то, что она говорит, – не чушь собачья, а я знаю, что она умирает от желания продолжить настаивать на своем, ну хотя бы еще чуть-чуть. Но она не была бы моей любимой подругой, если бы не знала, когда пора остановиться.

Макс

Девушку, принимающую у меня заказ в «Маке», зовут Стефани, по крайней мере так написано на новеньком бейдже. У нее большие карие глаза, обведенные подводкой, – конечно, я знаю, что это не от природы. У меня нет сестры, но я встречался с достаточным количеством девушек, чтобы понимать, что такое макияж.

У этой Стефани вид слегка загнанного животного, что-то типа растерянной лани посреди автострады. Автострада проходит за прилавком «Макдоналдса», а лань – девушка, спрашивающая сама себя, как она умудрилась оказаться здесь, среди запахов жареной картошки и подгорелой яичницы для макмаффина. Она посматривает на меня искоса, классическое поведение девушки, которой нравится тот, кого она видит перед собой, однако она стесняется открыто это показать. Это, конечно, льстит моему мужскому самолюбию, когда я вижу, что нравлюсь девушке. Я подмигиваю ей, и ее щеки мгновенно становятся цвета волос Рональда. На мой взгляд, она не особенно-то красивая, но меня это не сильно волнует, если я хочу девушку. Впрочем, чаще всего у меня нет никакой особенной цели – я не собираюсь ни заполучить ее номер телефона, ни поцеловать. Если как-нибудь получится – тем лучше, нет – я не заморачиваюсь. Мне нравится сам процесс игры, подтверждение того, что я нравлюсь. Кам это дико бесит, когда я так делаю. Она говорит, что я и так отлично знаю, что симпатичный, и для этого не надо дразнить всех девушек подряд. Я пытался ей объяснить, что, когда я подмигиваю девчонке, я не обещаю достать ей луну с неба, я просто пользуюсь тем, что могу подмигнуть кому-нибудь, не выглядя придурком. Это не у всех получается. Но для Кам это значит нечто иное, что-то большее. Она ничего не делает по приколу, как я. Иногда мне кажется, что она просто ревнует. Мы никогда об этом не говорим; несмотря на то что нашей дружбе уже четыре года, существуют темы, которые лучше хранить в папке «не для обсуждения».

Стефани выдает мой заказ, и я ей улыбаюсь, отчасти из-за сочувствия к ее кошмарной работе, отчасти потому, что первую девушку, с которой я переспал, тоже звали Стефани и с тех пор у меня осталась нежность к девушкам с этим именем.

Мне было четырнадцать, когда я впервые переспал с девушкой. Ей было шестнадцать, и это обеспечило мне до окончания школы репутацию крутого парня. Я, конечно, не кричал об этом на всех углах, это не совсем в моем стиле, но такие вещи обычно все равно становятся всем известны, особенно в школе. На самом деле это становится известно всем в любом возрасте. Человеку для выживания необходимы кислород, вода, еда… и здоровая доза сплетен.

Я тогда был довольно высоким для своих лет и уже обрел ни на чем не основанную уверенность в себе – она и сейчас при мне. Ну да, ни на чем. Я могу по пальцам пересчитать людей, которые поверили бы мне, если бы я решился признаться, что постоянно задаю сам себе тонны вопросов, что я дико тревожный и что порой мысли сменяют друг друга у меня в голове с такой скоростью, что я не могу уснуть. С годами я научился прятать приступы тревоги за бронированной стеной, при том что иногда к вечеру чувствую себя полностью выпотрошенным, целый день поддерживая этот мираж невозмутимости. Это так утомительно – постоянно притворяться сильным.

Но вернемся к моей первой Стефани… прежде всего к ее божественному телу. Именно она научила меня, как доставить женщине удовольствие (речь идет не о цветах и шоколаде, конечно). И именно она научила меня, пусть и не специально, как соблазнять девушку, изображая, что она тебе неинтересна. Я знаю, это не очень честная игра. Это вроде как делает меня мачо; я представляю, что многие девушки, с которыми я встречался, думают именно так, но я и не пытался никогда доказать обратное. Кам сказала бы, что прятаться за щитом бескомпромиссной честности, чтобы не испытывать вины за разбитые сердца, не лучше. Она умеет быть опасно проницательной, эта Кам, особенно когда речь идет о разбитых сердцах. Я думаю, что она много раз имела дело с мачо, плохими парнями, которые думали только о себе и больше ни о ком. Кам – девушка, которая всегда думает прежде всего о других. Это одно из лучших качеств, каким может обладать человек, даже если это превращает его в притягательный объект для эгоцентриков.

Но я не люблю об этом думать. Размышления о парне, разбившем ей сердце, вгоняют меня в гораздо более сильную тоску, чем все эти сердца, которые разбил я сам. Может быть, я именно поэтому такой мерзавец? Но я люблю всего нескольких человек на свете, и на остальных моего сердца точно не хватит.

Ладно, опять не о Стефани. Я расскажу о ней в конце концов. Я часто встречал ее в кафе, в обед, и мы с приятелями любили представлять, что бы мы с ней сделали, если бы наши жадные и неловкие руки подростков в самом разгаре пубертата смогли бы к ней прикоснуться. В этой юношеской наивности было что-то прекрасное и одновременно нелепое. В конце концов в один из дней я решил, что пора прекратить пускать слюни вечерами, представляя себе ее груди размером с мою голову, и действовать. И я начал ухлестывать за ее подружками. Это самый старый прием соблазнения в истории человечества, я знаю. Со временем, регулярно меняя девушек, я усовершенствовал это искусство и смею полагать, что стал куда более умелым в этом деле, хотя основной принцип и не изменился.

Но именно со Стефани я опробовал эту тактику в первый раз. Я останавливался возле стола, за которым она сидела с подружками, и болтал со всеми девчонками, кроме нее, – я отвешивал комплименты их волосам, их туфелькам, их новым курточкам Baby Phat. Огонь для нулевых.

После нескольких недель подобных маневров однажды вечером она подошла ко мне, когда я выходил из школы. Я изо всех сил старался делать вид полнейшего безразличия – скейтборд под мышкой, бейсболка козырьком назад, хотя сердце мое билось, как лев в клетке. Она положила руку мне на грудь, ее тепло пробежало по всему моему телу. И с ходу бросилась в атаку:

– В чем твоя проблема, парень?

– Извини?

– Ты говоришь со всеми, кроме меня.

– М-м-м, нет…

– Да.

– Я не знаю, что тебе сказать, Стефани.

– Вау, ты, оказывается, знаешь, как меня зовут.

– Ну да, я знаю, как тебя зовут. Все знают, как тебя зовут.

Я смотрел ей прямо в глаза, и думаю, она приняла это за уверенность в себе. На самом деле я изо всех сил старался не смотреть на то, что находилось ниже, чтобы жар, распространявшийся по моим венам, не превратился в пожар, который заставляет мужчин чувствовать себя неловко. Не слишком приятная ситуация – из-за нее я мог бы потерять все свои с таким трудом добытые завоевания.

– И ты не собирался со мной встречаться?

– Честно? И не думал.

Лицо у нее скривилось, будто я дал ей пощечину. Я даже испугался, не переборщил ли, но удержался от соблазна во всем ей признаться. Не время отступать, я был почти у цели.

– Почему?

И тут я понял, насколько Стефани была уверенной в себе девушкой. Она даже не задумывалась, что парень может ею не заинтересоваться. Она хотела понять настоящую причину. И я ей объяснил, но частично:

– Я думаю, что тебе нужен другой парень, который бы повторял все время, какая ты красивая.

Она загадочно улыбнулась. Вот тут я и понял, что победил.

– Я не только красивая, знаешь ли.

– А?

– Я еще и добрая.

Меня застали врасплох, я не нашелся что ответить. Победителем вышла Стефани.

Три дня спустя Стефани пригласила меня к себе. Ее родителей не было дома, стоял самый разгар дня, солнце заливало ее девчачью комнату. Кожа Стефани тоже купалась в весенних солнечных лучах, и тогда она научила меня всему, что превращает мальчика в мужчину.

Кам

Я была слишком юной, когда потеряла маму, – мне было всего девять лет. Она была слишком молодой – я имею в виду, чтобы умереть. Сорок два года, рак шейки матки, перешедший в метастазы. Тысячи опухолевых очагов, созданных ее собственным телом – предательство, если подумать. Диагноз поставили в мае. А месяц спустя все было кончено.

В наши дни это редкость, когда у двадцатипятилетней девушки нет мамы. Людям обычно становится неловко, когда они узнают, что им придется извиняться за вопрос о моей матери, как будто это их вина, что ее больше нет. Они смотрят на меня так, будто я сейчас разрыдаюсь прямо перед ними. Но они напрасно беспокоятся. Я живу без нее уже шестнадцать лет и давно не плачу по этому поводу. Я не рыдаю, когда думаю о ней, кроме разве что 18 июня, дня ее смерти – в этот день мне действительно труднее, чем обычно, жить. Я не знаю почему. Не то чтобы мне не хватало ее 18 июня сильнее, чем 23 октября. Возможно, дата заставляет меня застревать в этих мыслях, в то время как обычно я об этом не думаю. А даже когда думаю, это не делает меня какой-то уж особенно несчастной. Печаль со временем тускнеет, теряет свою остроту, как пожелтевшая фотография, цвета которой становятся менее яркими, менее живыми.

На самом деле я, наоборот, боюсь ее забыть. Не ее лицо, нет, тут мне помогают фотографии; скорее, другие детали: ее голос и интонации, нежность ее объятий, ее смех, который отражался от стен комнаты… в точности как и мой, я думаю, хотя уже не так в этом уверена. Порой воспоминания вспышками приходят ко мне: фильм, который я смотрела, сидя у нее на коленях, ее пальцы в моих волосах, запах ее фирменного соуса для спагетти, как они с папой танцевали в гостиной под джазовую мелодию, тесно прижавшись друг к другу и думая, что мы с сестрой спим. Воспоминания возникают так же внезапно, как и исчезают. Со временем я научилась их призывать, а самое главное – позволять им уйти.

Моей младшей сестре исполнилось всего пять лет, когда умерла мама, и я думаю, что ей было в чем-то труднее, а в чем-то легче, чем мне. Труднее, потому что у нее никогда толком и не было матери; легче – потому что она знала ее недостаточно долго, чтобы тосковать. И я в глубине души не понимаю, что хуже, на самом деле. В любом случае мы не часто обсуждаем это. Софи – настоящая бродяга. Каждый месяц она живет в новом городе и в Квебек, по крайней мере пока, возвращаться явно не собирается. Она никогда в этом не признается, но мне кажется, что она бежит от чего-то, что и сама не осознает. Бежит или ищет, я точно не знаю. Наверное, мне следовало бы чаще говорить с ней о маме.

А что касается отца, то его реакция на смерть жены могла быть непредсказуемой. Он ведь стал отцом-одиночкой двух девочек, одна из которых слишком маленькая, чтобы понять, что произошло. Он мог бы погрузиться в глубокую депрессию, утопить горе в крепком алкоголе. Мог бы постоянно менять женщин в поисках привязанности и теплоты у незнакомок – временная замена, если не справляешься сам. Ну или мог замкнуться в холодности и молчании, чтобы не страдать от горя, потеряв самую важную женщину своей жизни, мама была для него важнее нас, я и сегодня в этом уверена. Конечно, отец очень любит Софи и меня, но мы никогда не сможем заполнить ту пустоту, что оставила наша мать. Это разные виды любви, сравнивать их бессмысленно.

Мой отец мог бы сделать множество вещей, но он решил просто стать всем для нас. И матерью, и отцом. Я никогда не смогу выразить, как я ему благодарна. И он меня никогда об этом не попросит. Его любовь безусловна и не поддается измерению. Папа любит нас не для того, чтобы мы любили его в ответ, и именно поэтому мы любим его так сильно.

Макс

– Ты сейчас с кем-нибудь встречаешься?

– Ну типа того.

– И как ее зовут?

– Эрик.

– Все смеешься, Макс, дурачок.

– Знаю. Зато я симпатичный.

Анна прыскает над тарелкой с супом, пока я убираю в карман телефон. Маленькая столовая заполняется народом прямо у нас на глазах.

На самом деле я люблю этот вайб на работе. Все молодые, современные, красивые и относятся ко всему не слишком серьезно. По сути, почти как я сам. И это одна из причин, по которой я выбрал именно это пиар-агентство. Я получил сразу несколько интересных предложений по окончании учебы, три года назад. Я мог бы работать в северной части города, выбрать что-нибудь более крутое, более высокооплачиваемое. Мог бы даже рвануть в Монреаль. Я получил предложение от крупной фирмы, офис которой располагается в самом центре, и я довольно долго колебался, прежде чем отказать. Но в конце концов мой выбор пал на маленькую компанию в Сен-Рош. Зарплата у меня неплохая. Конечно, она не такая внушительная, как мне предлагали в крупных фирмах, но жаловаться не на что. Мой отец, если бы я рассказал ему об этом, наверняка заявил бы, что я недостаточно амбициозен. А Кам решила бы, что я боюсь успеха, которого я мог бы достичь в крупной компании, работая на солидных клиентов. Но я лично всегда считал, что мне просто понравилась атмосфера и люди. Может быть, это потому, что я не особо рвусь строить карьеру – я просто хочу быть счастливым. Счастье – важнейшая составляющая успеха, на мой взгляд. Это очень трудно объяснить моему отцу, да и Камилле тоже. Не потому, что она не хочет быть счастливой, наоборот. Мне просто кажется, что она чуть больше, чем я, готова жертвовать счастьем ради работы.

Анна копается в сумочке, вытаскивает пакет с печеньками самых разных форм, и кладет передо мной, взглядом приглашая угоститься. Я колеблюсь. У них такой вид, будто они провели в духовке как минимум десяток лишних минут.

– Тут и для тебя найдется.

– Вау, может быть, мне не обязательно…

– Эва сама испекла.

– О, тогда это все меняет.

Эве, ее дочке, только что исполнилось девять. Анна часто приводит ее с собой в офис. У меня большие сомнения в ее кулинарных способностях, но Эва – просто сама любовь, поэтому я открываю пакетик, выбираю самое маленькое печенье и откусываю большой кусок. У него горелый привкус. Анна улыбается, и мне кажется, что мои страдания доставляют ей удовольствие.

Анна, наш графический дизайнер, по совместительству еще и неофициальная мама всем нашим сотрудникам. Я думаю, что существуют два типа женщин. Есть женщины с очень сильным материнским инстинктом, которые, даже не имея собственных детей, ведут себя с друзьями как мамы. Они всегда готовы помочь, не выходят из дома без запаса еды, таблеток от головы или пластыря в сумке. А есть девушки, которые, наоборот, не знают, как обращаться с маленьким ребенком: они пытаются удержать его на вытянутых руках и бледнеют, если он вдруг начинает плакать. Что касается Анны – она, несомненно, прежде чем стать мамой-мамой, уже была мамой-другом. И именно поэтому удочерила Эву, когда поняла, что сама родить ребенка не сможет. Иногда жизнь жестоко шутит над нами. Печально, что есть люди, которые рожают детей, хотя те им совсем не нужны, при том что другие мечтают о детях, но у них не получается. Однако в случае моей коллеги этот парадокс помог маленькой сиротке встретиться с такой чудесной мамой, как Анна. Когда я их вижу вместе – для меня нет ничего прекраснее.

Я продолжаю мучительно жевать печенье, надеясь, что Анна не предложит мне взять второе. Я деликатный, конечно, но только до определенной степени. Она смотрит на меня с веселым блеском в милых голубых глазах.

– Знаешь, а у Эвы появился поклонник.

– Ух ты, не рановато ли?

– Ну да. Я еле сдерживаюсь, чтобы не влезть со своими советами. Мне так хочется ее предостеречь.

– Предостеречь от чего?

– От мальчиков, которые могут сделать тебе больно.

– Ты знаешь, мальчикам тоже разбивают сердца.

– Тебе, что ли?

На лице у нее появляется недоверчивое выражение. Я улыбаюсь. Анна хорошо меня знает. Я люблю ей рассказывать о своих любовных приключениях, потому что она бывает потрясающе объективна в оценках. Она замужем, мама и вполне счастлива. В любом случае я не в ее вкусе. Ее муж – полицейский, серьезный, как папа римский. И я отвечаю:

– Любой из нас может случайно сделать кому-то больно. Не думаю, что часто встречаются люди, которые ставят себе прямо целью – сделать больно другому.

– Ты, конечно, прав, но, знаешь ли, в отношениях намерения не очень считаются. Важен все-таки результат.

Взволнованный словами Анны, я глотаю последний кусок обугленного печенья. Я никогда не смотрел на эти вещи с такой точки зрения. На самом деле она права: уверенность в том, что мы не хотели сделать кому-то больно, не снимает с нас вины за боль. Мне это не слишком помогает…

Анна явно догадывается о моих переживаниях и добавляет:

– Эве ровно девять лет. Ей еще несколько лет до начала любовных страданий.

– Я желаю ей всего самого лучшего. Но девять – это рановато для разочарований.

– А ты что, часто разочаровывался?

– Не знаю. Возможно. Это многое бы объяснило.

Она на мгновение застывает с ложкой во рту, задумавшись.

– Знаешь, Макс, я не думаю, что ты совсем разочаровался в женщинах. Может быть, ты, наоборот, еще не созрел для отношений. Однажды ты встретишь девушку и сразу поймешь, вот и все.

Прежде чем я успеваю ответить, к нам подходит Жюли, наша коллега, и заводит с Анной разговор о телешоу, о котором я не имею понятия. Я слушаю их вполуха. Слова Анны крутятся в голове. Мне пришло в голову, что, когда мы впервые встретились с Кам, у меня появилось чувство, что это тот самый человек, потерять которого я не имею права. Мог ли я тогда быть еще не готов? А готов ли я сейчас? Это серьезные вопросы, как сказала бы Анна. И они требуют серьезных ответов. И я не уверен, что хочу их знать.

Мой отец считает, что мне не хватает амбиций, а Кам – что я боюсь собственного успеха. Кажется, они оба могут быть правы.

Кам

Первого парня, разбившего мое сердце, звали Венсан Чума. Да-да, именно Чума, прямо как та серьезная и ужасная болезнь. Я и познакомилась с ним, посмеиваясь над его фамилией, как и все, кто тогда с ним общался. Если честно, все было как-то скомканно. Теперь его зовут Винс Флек и он изучает медицину в Макгилле. Я думаю, что психолог мог бы написать неплохую работу, оценивая влияние фамилии Венсана на его жизненный выбор.

Мы встретились в питомнике для растений «Гарден» – мы там оба подрабатывали во время летних каникул. Да, питомник принадлежал семье Гарден, и такое имя подходит владельцам сада больше, чем фамилия Чума – доктору. Это мое скромное мнение, хотя оно, возможно, предвзятое.

Работа Венсана состояла в перетаскивании растений и других плодов земли, а я целыми днями сидела на кассе, сканируя штрихкоды на горшках с многолетниками или мешках с землей. Пот тек по его мускулистым рукам прямо у меня перед глазами, мое девичье нутро было смущено их откровенной сексуальностью. В то лето мне все время было жарко.

Несмотря на ужасную неловкость из-за моей дурацкой шутки над его фамилией – он даже не улыбнулся в ответ, – мы с Венсаном тем не менее нашли кое-что общее, в основном это были любовь к сарказму, ненависть к светской болтовне и неконтролируемое желание прижиматься губами друг к другу. Мне было семнадцать, и я не впервые прикасалась к парню. Но впервые я испытывала настоящее желание. И в этом огромная разница.

Когда я думаю об этом сегодня, во рту все еще ощущается легкая горечь, возможно, таков вкус капелек пота, желания и меланхолии того лета. На самом деле у нас было не так много общего с Венсаном, а главное – мы плохо понимали друг друга. Я была уверена, что наши объятия на заднем дворе, наши ночи под звездами, наши горячие тела на прохладном газоне значили что-то для нас обоих. Я думала, что, когда он оставался вечерами дома, потому что устал от работы на палящем солнце, он просто отдыхал, а не тискал не менее горячее тело Сары, другой кассирши. Я не сразу поняла, что мы взаимозаменяемы в объятиях Венсана точно так же, как у касс номер один и номер два. В то лето мне было очень жарко, но тогда же я смогла оценить и достоинства прохлады. Я поняла, что холодная голова помогает избежать многих несчастий.

Сегодня я уже знаю, что у нас с Венсаном так и так ничего бы не вышло. Мы были слишком юными и не имели ничего общего, кроме взаимной страсти. Но боль я испытала не от потери. Я впервые в жизни почувствовала себя преданной. Понимание того, что он не считал наши с ним отношения столь же важными, как думала я, что его не волновала утрата моего доверия, меня потрясло. А когда доверие разбивается на мелкие осколки, склеить его обратно практически невозможно. Не только по отношению к тому, кто тебя обманул, но оно не склеивается и по отношению ко всем, кого встречаешь после.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Деятельность Meta Platform Inc. запрещена на территории Российской Федерации

Вернуться

2

Буквально переводится как «Не все герои носят плащи». – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

3

Old Orchard – марка фруктового сока, «Старый фруктовый сад».

Вернуться