Оливия Мун
Хранители Севера

Пролог

Королевство Бермон долгие годы было оплотом мира и процветания. Но как свидетельствуют летописи, нет таких стен, что устоят перед разрушением, когда в их тени плетутся нити заговора.

Север. Граница с Королевством Атрея.

Холодная, безжизненная снежная пустыня раскинулась под свинцовым небом, словно бескрайний океан, чьи волны разом застыли, превратившись в ледяные дюны. Они вздымались и опадали, простираясь до самого горизонта, создавая обманчивую, пугающую иллюзию бесконечности. Морозный ветер, беспощадный и неутомимый, выл над этой пустошью, поднимая в воздух мириады острых снежинок, сверкавших, как осколки разбитого зеркала. Они хлестали по лицу, цеплялись за одежду, проникали под воротник, принося с собой колючее, пронизывающее до костей ощущение одиночества.

Здесь не было ни троп, ни ориентиров, лишь хаотично разбросанные обломки замерзших скал – немые свидетели далёкого времени, когда эта земля ещё дышала жизнью. Теперь они торчали из-под снега, чёрные и острые, словно клыки громадного зверя, уснувшего в вечном сне. Казалось, ещё миг – и земля содрогнётся, и чудовище пробудится. Но главная опасность таилась под ногами. Земля под мягким, обманчиво нежным, только что выпавшим снегом скрывала смертельные ловушки: невидимые трещины глубиной в сотни метров, заледеневшие пропасти, скрытые снежными мостами, и воронки, где снежные вихри кружили без устали, заманивая в свою ледяную пасть всё живое. Каждый шаг здесь был игрой со смертью, каждое движение – вызовом стихии, которая не прощала ошибок.

Пустыня кажется безмолвной, но это обманчивая тишина. Любой, кто осмелится ступить на её ослепительно-белый, искрящийся под тусклым светом покров, мгновенно почувствует скрытую, древнюю угрозу. Мороз здесь – не просто холод, а живое, дышащее ненавистью существо. Он не обволакивает, а кусает кожу до онемения, проникает в самые кости лютой болью, замораживает кровь в жилах, превращая её в вязкий, ледяной поток, едва текущий по сосудам. Но иногда этот спящий ледяной мир пробуждается – внезапно и яростно, как разгневанный хищник, потревоженный в своем логове. Снежные бури возникают буквально из ничего. Один миг – и свинцовое небо сливается с землёй в единое белое месиво. Вой ветра оглушает, он похож не на простой порыв воздуха, а на протяжный, полный отчаяния плач тысяч замерзших душ. Мощные вихри яростно кружат между острых пиков гор, поднимая в воздух тучи колющего снега. Весь мир растворяется в сплошной, непроглядной белой мгле. В этом хаосе не существует ни направления, ни времени, есть только всепоглощающий, безумный гул стихии.

И посреди этой бескрайней, вымершей пустыни, подобная насмешке самой природы, возвышается ледяная стена. Она пронзает землю и небо, растянувшись на сотни километров, словно шрам, намертво разделивший некогда единое королевство. Стена соткана из векового, непроницаемого льда, переливающегося миллионами застывших кристаллов. Под слабым солнцем она ослепляет алмазным блеском, а в самую темную ночь сияет холодным, призрачным светом, отбрасывая жутковатые, искаженные тени лунных лучей. Её высота непостижима для человеческого разума. Запрокинь голову – и глаза устанут, безуспешно пытаясь отыскать вершину. Где-то там, в вышине, её острые пики теряются в вечно клубящихся облаках, словно стена не имеет конца, упираясь в само небо и теряясь в бесконечности зимнего горизонта.

Никто не помнит, кто возвел эту ледяную преграду и каким чудом или проклятием она возникла. Жители ближайших пограничных деревень каждое утро, открывая скрипучую дверь, первым делом с тревогой вглядываются вдаль – на сверкающие, недоступные пики. А ночью, торопливо закрывая ставни и задвигая тяжелые засовы, провожают их взглядом, полным суеверного страха. Они привыкли к её холодному, гипнотизирующему блеску, но смотрят на неё с восторгом и ужасом, горячо надеясь никогда не встретиться с теми, кто обитает по ту сторону.

Говорят, там живут не люди, а демоны. Высокие, с белоснежными, как первый иней, волосами и пустыми, светлыми, как зимнее небо после метели, глазами. Их образом пугают детей, шепча у потрескивающих очагов страшные истории и накрепко запрещая выходить из домов после заката. Опытные воины шепчут молитвы, лишь бы никогда не столкнуться с ними в бою, и передают из уст в уста простые, жуткие правила:

– Если увидишь их тень – беги, не оглядываясь.

– Если услышишь их шаги – замри и не дыши.

– Если встретишь их взгляд – молиться уже поздно. Твоя душа уже принадлежит холоду.

Эти северяне – не просто дикари. Они – искусные охотники, чьи следы бесследно исчезают в метели, и лучшие наемники, которых можно купить за золото, если знать, как до них достучаться. Их молчаливая жестокость стала легендой. По ночам, когда ветер на миг стихает, превращаясь в ледяной шёпот, иногда доносятся звуки – далёкие, чистые, как сколотый лёд, голоса. Это пение без слов, мелодия, от которой кровь стынет в жилах, а по коже бегут мурашки. Услышав его, жители глухих деревень крепче запирают ставни, глубже зарываются в грубые шкуры, стараясь быстрее провалиться в сон. Потому что все знают: если они придут сами, утром снег вокруг окрасится в алый цвет, и никакой ветер не сможет скрыть этого.

В старых, истлевших свитках, что пылятся в заброшенных архивах Бермона, ещё можно найти смутные следы того, забытого времени. Времен, когда между Королевствами существовал хрупкий, но прочный мирный договор, скреплённый клятвами и взаимной выгодой. Тогда торговые караваны, звеня колокольчиками, свободно ходили по Северному тракту, а в шумных тавернах на самой границе можно было услышать смешанную речь и звон монет из обоих королевств. Пока Рейнхард Д’Альбон, бывший король Бермона, не изменил всё одним роковым решением. Старики в приграничных деревнях до сих пор спорят у огня, что толкнуло его на этот шаг. Одни шепчут, что его ослепила жажда абсолютной власти – мол, разглядел в сильных и независимых северянах угрозу своему трону. Другие клянутся, что его обманули – подсунули ловко сфабрикованные письма, нашептали в ухо отравленные, лживые предсказания о грядущем предательстве. А третьи… третьи, самые мрачные, говорят, что он узнал нечто. Нечто такое, что скрывалось за льдами и легендами, нечто, от чего даже самый мудрый и твердый правитель мог сломаться. Как бы то ни было, в одну из тёмных, беззвёздных ночей древний договор был разорван. Всё началось не с громких заявлений, а с тихого, обречённого приказа, данного шёпотом в полутёмном кабинете. С королевской печати, поставленной на пергамент дрожащей, но не колеблющейся рукой. С факелов, зажжённых у пограничных постов. Его поступок стал той единственной искрой, что упала на сухую траву многовековой напряженности. Вспыхнул пожар вражды, который уже никто не мог потушить. Союзные земли в одночасье превратились в заклятых врагов, разделенных не только стеной льда, но и рекой ненависти и пролитой крови.

С тех пор ледяная стена стала не просто границей – она превратилась в несокрушимый барьер, наглухо разделивший два мира. Она возвышается не только изо льда, но из страха, недоверия и ненависти, что пылают по обе её стороны, не давая даже слабой надежде прорасти сквозь вечную мерзлоту.Но в безлунные ночи, когда ветер внезапно затихает, словно затаив дыхание, а звезды скрываются за пеленой облаков, со стеной происходит нечто странное, почти мистическое. Если осмелиться подойти достаточно близко и прижаться щекой к её ледяной, испещрённой узорами поверхности, можно услышать, как она дышит. Сквозь толщу векового льда доносится глухой, едва уловимый гул – то ли биение гигантского сердца, то ли отголосок давно забытой магии. Одни говорят, что это шёпот мёртвых, души которых вмурованы в лёд и теперь вечно поющие о своей участи. Другие, сжимая амулеты, клянутся, что слышали зов – тихие, настойчивые голоса, доносящиеся из-за стены. Они манят за собой, обещая тому, кто послушает, неведомую силу, способную сокрушить троны и перевернуть весь мир с ног на голову.

Глава 1

Неразборчивый шёпот доносился у подножия ледяной стены. Четыре тёмные фигуры, укутанные в плотные не продуваемые плащи, встали в круг. Капюшоны, обледеневшие от колких порывов, скрывали их лица. Ладони, долгое время находившиеся без перчаток, заледенели и кожа на них приобрела мертвенно-синеватый оттенок, но их будто это совсем не волновало, хоть они и дрожали от холода. Безумный блеск в их глазах сиял ярче, чем отблески солнца на выпавшем снегу.

Пустыня не щадила никого, и сегодняшним утро, словно в насмешку, она призвала морозный ветер, что свободно гулял по её просторам и любезно одаривал незваных гостей своим безжалостным вниманием. Острый, хищный холод вгрызался в щёки, разрывал кожу на губах, и заставлял лёгкие ныть от каждого вдоха.

Прикрыв глаза, чужаки обратились к энергии внутри себя. Она с неохотой, лениво, откликалась им, ведь то, что они задумали противоречило самой природе. Пальцы дрогнули, нащупав нити силы. Сцепив руки в плотный замок, чужаки зашептали, питая каждое слово чёрной магией. Четыре голоса слились в зловещий унисон. Воздух вокруг них потяжелел, дышать с каждым произнесенным словом становилось всё труднее, но они, сжав до скрежета зубы продолжали призывать запретную магию. Никто из них и не думал останавливаться.

– Мы взываем к тебе…Услышь наши молитвы…Приди в наш мир. (произнесено на древнем языке)

Вихрь магии с треском сорвался с невидимых цепей, раскалывая воздух, но этого было недостаточно, чтобы разорвать грань. Чужаки уже не шептали, они рычали. С каждым произнесённым словом, губы обнажали зубы, лица искажались, а в глазах вспыхивала звериная одержимость. По вискам стекали капли пота, но даже в ледяном воздухе они не остывали, а испарялись паром. Им всё сложнее удавалось сохранить нужную концентрацию, разрыв забирал слишком много энергии, но они чувствовали, что сегодня Грань, как никогда тонка.

–Пора, – раздался грубый голос.

Высокий темноволосый мужчина, на вид лет тридцати, резко скинул капюшон и напряженно посмотрел на молодого юношу, стоящего перед собой. Обветренные губы, неожиданно расплылись в пугающей улыбке. В тёмных глазах полыхнул огонь предвкушения.

– Скоро…– выдохнул он, и в этом коротком слове звенело нетерпение.

“Наконец-то этот мальчишка послужит для высшей цели, и наш план осуществится. О, как же долго мы шли к этому моменту.”

Мужчина едва сдерживался.

“Но необходимо поторопиться пока не появились они!”

Он нервно кивнул юноше, и тот вышел в центр круга. Вокруг него замкнулись фигуры. Магия завибрировала в воздухе, скользнула по их коже ледяными когтями.

– Сегодня мы разрушим грань! – его голос звучал торжественно.

Юноша медленно, словно по команде, скинул свою накидку, оставшись в простой белой льняной рубахе и чёрных, грубоватых штанах. Мороз сразу же вцепился в его тело, мурашки волной покрыли бледную кожу. Он поёжился, обхватил себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла, но, увидев недовольный взгляд карих глаз, тут же опустил руки, они безвольно повисли вдоль тела.

– Встань на колени, – приказал мужчина.

Мальчик повиновался. Неуверенно опускаясь на колени, он проваливался в хрустящий снег, ледяные иглы моментально вонзились в его кожу, вызывая жгучую боль. Он вскинул голову, и, как испуганный щенок, преданно, с надеждой посмотрел в родные карие глаза, того, кто когда-то спас его из уличной грязи, кто грел, кормил. Но сейчас в этих глазах не было ничего: ни тепла, ни гордости, только холодное равнодушие. Сердце юноши сжалось, пальцы непроизвольно впились в ладони, оставляя на них кровавые полумесяцы, но он не отводил взгляда, он всё ещё верил. Может, где-то там, за этой маской равнодушия, осталась хоть капля прежней ласки?

Мужчина медленно обвёл взглядом остальных, замерших в ожидании, и кивнул. Вновь воздух наполнился шёпотом, голоса сливались в единую молитву. Он же тем временем, потянул руку к рукаву плаща, и достал оттуда маленький кинжал, что был спрятан в нём. Стальное лезвие сверкнуло в лучах утреннего солнца. Клинок завораживал своей красотой, не зря мастер, что сделал его, подарил ему всю свою любовь. Длинный, с изогнутым концом, выплавленный из чистейшего серебра. Такое оружие совсем не предназначалось для боев. Нет. Его задача состояла совершенно в другом – приносить жертвы, именно в этом его истинная красота. По клинку, от рукояти до самого острия, вилась гравировка. Древние письмена, что наделяли клинок особой силой. Мужчина повернул лезвие, поймав луч солнца, и свет скользнул по гравировке, заставив буквы вспыхнуть багровым.

– Ты готов? – Голос его прозвучал ласково, как в старые времена.

Шёпот нарастал, превращаясь в гул, будто тысячи голосов взывали из-под земли. Юноша дёрнулся, увидев клинок. В его глазах вспыхнуло смятение. Его наставник, его спаситель, единственный человек, который протянул ему руку, когда весь мир отвернулся, он же не собирается причинить ему боль?

“Нет. Не может быть.”

Мужчина, заметив панику в глазах юноши, натянуто улыбнулся. Это была странная улыбка, будто кто-то дёрнул за невидимые ниточки, заставив губы растянуться в привычном, но уже пустом жесте Ему порядком надоело нянчится с этим ребёнком, но без него не разорвать грань.

“Осталось потерпеть совсем немного.”

– Всё хорошо, Тири, – его голос вновь зазвучал с той же заботой. – Помни, ты был избран, ты единственный, кто может сделать это. Тебе не чего бояться, мой мальчик, хаос помнит всех своих слуг, что верно служат ему, и он обязательно отблагодарит тебя. Так с честью прими своё предназначение.

“Мой мальчик.”

Тири замер, он не слышал этого обращения уже очень давно. В голосе наставника было столько тепла, как будто всё происходящее вдруг стало не страшным, а нужным, почти правильным. В груди что-то дрогнуло, и тревога, мучившая его весь день, словно испарилась.

“Конечно же, наставник прав.”

Он не причинит ему зла.

“Как я вообще мог усомниться?..”

Тири судорожно втянул воздух. Губы уже побелели, и от каждого вдоха внутри будто расцветал иней.

“Гильдия борется за правое дело. Мы всего лишь хотим остановить северных варваров, что грабят наши города.”

В следующую секунду воздух вокруг будто задрожал, сначала едва заметно, затем всё отчётливее. Тири почувствовал, как волосы на его руках встали дыбом. Где-то за пределами видимого, за гранью чувств, словно когти царапали саму ткань мира. В глубине черепа за пульсировала боль. Сердце заколотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Эти ощущения начали пугать, беспокойные мысли вновь одолевали его.

“Что-то идёт не так.”

Он шагнул было назад, но в этот момент ладонь наставника легла ему на плечо. Он, как завороженный уставился на массивный зеленый камень, обрамленный оправой из серебра. С каждой секундой камень темнел. Тири не мог отвести глаз, внутри что-то менялось: его воля, его страх, его сомнения – всё уходило. Рука на его плече исчезла, а вместе с ней ушло и тепло, оставив пустоту. Веки юноши дрогнули, глаза вновь заблестели. В них уже не было колебаний, только преданность, та самая, слепая и безоговорочная, от которой хочется отшатнуться, но невозможно. Камень на пальце наставника почернел окончательно.

– Во имя хаоса, – прошептал мужчина, его пальцы нетерпеливо постукивали по рукояти кинжала.

– Во имя хаоса, – словно зачарованный, следом повторил Тири.

Мужчина не медлил.

Замах.

Лезвие сверкнуло в холодном воздухе, описывая идеальную дугу. В последний миг Тири увидел в глазах наставника то, чего не замечал раньше —лихорадочный блеск фанатизма, смешанный с холодным расчётом. Клинок вошёл бесшумно. Сначала юноша даже не почувствовал боли, только странное тепло, растекающееся по груди. Он посмотрел вниз и увидел, как серебряное лезвие исчезает в его плоти, а по гравированным письменам стекает алая нить. Запрокинув голову, он в последний раз посмотрел на столь прекрасное ясное небо. В глазах вспыхнул болезненный зелёный отсвет, на мгновение затмивший зрачки, но тут же погас, оставляя лишь пустой, остекленевший взгляд. Глухой, ломкий вздох сорвался с его губ, и тело, слабея, обмякло, тяжело оседая в снег. Юноша рухнул на бок, ударившись о промёрзшую землю с глухим, хрустким стуком. Горячая кровь хлынула из груди, алыми потоками впитываясь в снег. Кровь, казалось, текла слишком быстро, будто её влекла неведомая сила, жадно тянущая её вглубь земли.

Наставник выдернул клинок одним резким движением, тяжело выдохнув, провёл ладонью по лицу, оставляя на коже липкие следы крови. На лезвии, забрызганном ещё горячей алой влагой, вспыхнули руны – гравировка, что опоясывала клинок, дрогнула багровым светом, словно оживая. Он склонил голову, сжал пальцы в замок и, прикрыв глаза, влился в молитву. Глухое, гортанное бормотание набирало мощь, сливаясь в рваный, мерно нарастающий хор. Воздух с каждой секундой напитывался силой их слов. Он дрожал, вибрировал. Птицы, что свободно парили в небе, почувствовав опасность, с криком уносились за стену, стремясь улететь, как можно дальше от этого места. Вдруг тишина ударила по ушам, густая, давящая, будто природа задержала дыхание. Ни щебета птиц, ни присутствия дикого ветра – ничего, только собственное сердце, стучащее где-то в горле. А потом кровь зашевелилась. Алые капли дёрнулись, будто по ним ударили невидимым кнутом, и поползли. Сначала медленно, нерешительно, потом быстрее. Они вытягивались в нити, сплетались в узлы, вычерчивая на снегу древние знаки, чьё значение давно забыл этот мир. Края линий дымились, будто кровь кипела, а по мере завершения рисунка земля под ними застонала. Ритуал был завершён. Небо почернело, тьма плыла вверх, густея с каждой секундой, пока не поглотила солнце целиком. Воздух затрещал сначала тихо, едва слышно, словно потрескивание льда под ногами, но с каждой секундой этот звук нарастал, становясь резче, громче, как будто сама реальность рвалась по швам. Грань содрогнулась, трещины побежали по её поверхности, расходясь паутиной, и в них забился багровый свет. Оттуда хлестнуло чёрное пламя. Оно вспыхнуло резко, вырвавшись из разлома, ударяя во все стороны рваными, кривыми языками. Этот огонь не грел, он вытягивал тепло, пил его, вгрызался в пространство. В его ненасытных языках не было жизни – лишь жадная, поглощающая пустота. Колкий, почти вязкий холод резал кожу, пробираясь под накидки, впиваясь в рёбра.

Багровые всполохи рвали пространство, хлестали воздух, извиваясь, словно змеи, и каждый их удар растягивал разрыв, раздирая его шире. Грань сотрясалась, то сжимаясь, то расползаясь вновь. Из глубин разлома вырвался низкий, глухой рёв. Он звучал как будто бесконечно далёкий и в то же время пугающе близкий. Этот звук не просто наполнял уши, он проникал в каждую клеточку тела, пробуждая первобытный страх. Что-то двигалось там, в непроглядной тьме, за еще не сломленной гранью, и только одно его присутствие угрожало разорвать ткань мира. На миг грань дрогнула, будто некая сила пыталась закрыть её, втянуть обратно, не позволить разрушиться, но тьма прорывалась с пугающей настойчивостью. И в этот миг стало ясно – она скоро не выдержит.

– Получилось!

Мужчина задыхался от нестерпимого ликования. Глаза лихорадочно блестели, а на губах застыла судорожная улыбка. Грань, разделяющая миры, трещала и содрогалась, билась волнами, из последней силы удерживая натиск, но разлом уже было не остановить.

– Мы… наконец-то смогли… – сипло прошептал он, с трудом сдерживая рвущийся наружу вскрик. Губы дрожали, не поспевая за рваным дыханием, а слова звучали, словно мольба, полные благоговения и одержимости. Радость накатывала лавиной, захлёстывала его рассудок, пьянила разум. Хотелось кричать, хохотать до хрипоты, разорвать глотку в безумном восторге. То, к чему они так долго стремились, вот- вот произойдёт. Губы, пересохшие и треснувшие от ледяного ветра, болезненно расползлись в улыбке. Дрожащие пальцы вцепились в ткань плаща, сжались в кулаки до хруста суставов.

– Глава будет доволен…

Красно-черные всполохи магии искрились во все стороны. Они танцевали в воздухе, извивались, с шипением прожигая снег, оставляя на белоснежном покрове чёрные обугленные пятна. Заворожённый этим зрелищем, невысокий, полноватый мужчина вытянул руку, пытаясь поймать одну из искр. Пальцы, обнажённые от холода, дрожали, когда огненная капля опустилась на раскрытую ладонь. Искра вспыхнула, прожигая кожу, и тут же взорвалась, оставив на ладони обугленный чёрный след. Резкая боль пронзила его руку, мужчина неприятно взвизгнул, судорожно прижав обожжённую руку к груди.

– Идиот! – грозно прокричал Джафар, грубо оттаскивая своего подчиненного за капюшон плаща.

Он едва сдерживался, чтобы не свернуть дураку шею на месте. Его злило это безрассудство. Слишком много было поставлено на кону, чтобы терпеть такое ничтожество. Мужчина с силой оттолкнул его прочь, и тот с глухим стуком рухнул в снег, тихо захныкав. Но прежде, чем он успел нависнуть над ним, разрыв содрогнулся, громкий рык вновь заставил их вздрогнуть. Грань блекла, её очертания становились всё тоньше, словно она растворялась, расползаясь под натиском тьмы. Разлом разрастался, полыхая угольно-чёрным огнём, и в этом сгущающемся мраке, прорывающемся сквозь трещину, вспыхнули два алых глаза. Они горели, как раскалённые угли. Чёрный туман густыми, тяжёлыми клубами обволакивал их, извивался, струился, менял форму, словно живое, голодное существо. Он растекался по краям разлома, сливаясь с ним, вползая в мир, заполоняя всё вокруг. И два немигающих глаза впились в них. В этом взгляде не было ни жалости, ни милосердия, только бездонная, первобытная ярость.

Полноватый мужчина вздрогнул. Дыхание перехватило, зрачки расширились, а лицо побледнело до болезненного, воскового оттенка, становясь похожим на мертвеца. Шаг. Ещё один. Он медленно пятился назад, как загнанный зверёк, не спуская взгляда с разлома.

– Трус, – процедил сквозь зубы Джафар, глядя на жалкого Карла, что в страхе пятился от разлома.

Он быстро забыл про него, и вновь вернул своё внимание к разрушающейся грани. Ветер, пропитанный магией, вибрировал, обжигая лицо, но Джафар словно этого не замечал. Его взгляд неотрывно следил за разломом, чувствуя, как в груди приятно разливалось торжество. На губах медленно расползалась холодная, исполненная триумфа улыбка. Совсем скоро в этот мир войдут Звери Хаоса, и их гильдия возродит своё величие.

– Совсем скоро… – Хрипло выдохнул он, почти теряя голос от нарастающего волнения.

Карл, пристально наблюдая за разрывом грани, краем глаза заметил смазанное движение сверху. В груди резко кольнуло, то ли от холода, то ли от внезапного предчувствия. Он медленно поднял голову, прищурившись. Спустя несколько секунд, его рот непроизвольно приоткрылся от удивления. Там, на самом верху, где лёд терялся в облаках…была тень.

– С-смотрите! – его голос сорвался на хрип, а палец, толстый и дрожащий, беспомощно тыкнул вверх.

На краю обрыва, едва различимые на фоне сверкающего льда, стояли они – Асуры. Те самые северные демоны, о которых ходили легенды. Впереди всех стояла хрупкая на вид девушка. Ледяной ветер трепал её короткие волосы цвета свежего снега. Тонкие пальцы, уверенно держали натянутую тетиву. Лук, изогнутый, как полумесяц, казался частью её самой. При первом взгляде её можно было принять за юношу – узкие плечи, плоский живот, резкие движения. Но при ближайшем рассмотрении становились заметны мягкие изгибы бёдер и лёгкий силуэт груди, подчёркнутый облегающей кожаной броней. Костюм из странного матового материала плотно облегал её тело, как вторая кожа, переливаясь тусклым блеском при каждом движении. Она не шевелилась, но каждый мускул в её теле был напряжён. Казалось, ещё мгновение – и стрела сорвётся с тетивы, чтобы найти свою цель.

– Опять они за свое!

Девушка даже не пыталась скрыть своего раздражение. Голубые глаза, с лёгким серебристым отливом, сузились, зрачки превратились в две тонкие чёрные щёлки. Недовольство читалось в каждой черте её лица: пухлые губы сжались в упрямую линию, густые брови резко сошлись к переносице. Длинные пальцы, покрытые характерными мозолями, впились в лук так, что кожа побелела на костяшках.

– А ты что хотела?

Хмыкнул слева от неё крепкий парень, лениво растягивая губы в нахальной ухмылке. Голос его прокатился низким баритоном, с хрипотцой, будто рычание медведя, разбуженного посреди зимы. На груди у него поблёскивал медальон из чёрного металла – птица с распахнутыми крыльями, застывшая в прыжке. За спиной маячила массивная рукоять меча, обмотанная грубой кожей. Он разминал пальцы, то сжимая, то разжимая кулаки. Мускулистые, жилистые руки покрывали старые боевые шрамы – тонкие белёсые полосы, уходящие к запястьям. Широкие плечи, мощная грудь, толстая шея, он выглядел как живая гора мышц, и только когда он поднялся в полный рост, становилось заметно, что юноша невысок. Но даже низкий рост не делал его менее грозным.

– Да у нас это каждый рассвет одно и то же, всю мою жизнь!

Бернар лениво растянул губы в хищной улыбке, выгибая спину, позвонки хрустнули так, что Талли скривилась.

– Боже, Бернар!

Она закатила глаза и фыркнула, будто увидела что-то совсем глупое.

– Ты хоть раз попробуй ответить нормально.

В ответ он лишь развёл руками, ухмыляясь ещё шире. В голубых глазах, сверкнул озорной огонёк.

– Мелисса!

Талли обернулась, бросив взгляд на их молчаливую спутницу, стоящую чуть поодаль.

– Что будем делать?

Девушка стояла на самом краю обрыва, и внимательно смотрела вниз. Обычно её глаза напоминали спокойную гладь северного моря, но не сейчас, они потемнели, становясь всё более напряженным. Она сжала ладони так сильно, что ногти впились в кожу. Внизу, копошились темные фигуры – чужаки, нарушившие покой их земель. С каждым вдохом морозного воздуха ярость в её груди разгоралась всё сильнее. Защитный костюм, сшитый из кожи змеевика – материала, добытого с риском для жизни, плотно облегал каждую мышцу, подчёркивая плавные изгибы. Лишь самые искусные мастера Севера умели обрабатывать эту кожу так, чтобы сохранить её невероятную прочность и гибкость. Костюм не стеснял движений, но мог остановить клинок или выдержать удар когтей дикого зверя. Ноздри трепетали, улавливая запах приближающейся опасности. Быстрый, решительный взгляд в сторону темноволосого чужеземца, и глаза хищно прищурились.

– Бернар!

Он лишь кивнул коротко, без лишних слов.

– На тебе тот, что с клинком, – она даже не повернула голову, лишь скользнула взглядом в сторону товарища. – Взять живым! А мы разберёмся с остальными.

И не дожидаясь ответа, рывком оттолкнувшись от края, словно тень, сорвалась вниз. Её длинные, белоснежные волосы взметнулись за спиной. Бернар лишь усмехнулся в ответ, его мощная рука уже выхватывала меч.

– Как же я скучал по этому! – прокричал он, бросаясь следом.

– Я прикрою отсюда! – крикнула Талли, оставаясь наверху и следя, как её товарищи исчезают в вихре снега. Её пальцы, обычно такие уверенные, на мгновение дрогнули, но затем обрели привычную твердость. Она вдохнула глубже, чувствуя, как холодный воздух наполняет легкие, успокаивая бешеный ритм сердца. Тетива натянулась с мягким шелестом, стрела легла точно в выемку между пальцами, что побелели от напряжения.

Щелчок.

Смертоносная стрела разорвала морозный воздух, оставляя за собой едва заметный след, и молниеносно устремилась к намеченной цели. Карл едва успел сделать резкий вдох, когда заметил, как она летит прямо в него. Его тело оцепенело, будто скованное невидимыми цепями. Время словно замедлилось, он видел, как смертоносный снаряд приближался, но мышцы отказались слушаться. Лишь инстинктивно шагнул назад, осознавая всю бесполезность этого движения. Сухой, хрустящий звук. Острая боль пронзила грудь, заставив его широко раскрыть глаза от шока. Дрожащие пальцы нащупали торчащее древко, затем скользнули к ране – горячая, липкая кровь тут же залила ладонь, стекая по запястью багровыми ручейками. Стрела пробиларебро и вспороло лёгкое. В глазах мелькнуло недоумение, словно он не мог поверить, что это происходит с ним. Затем взгляд помутнел, ноги подкосились, и он рухнул в снег, как подкошенное дерево. Руки раскинулись в стороны, а из приоткрытого рта тонкой струйкой побежала алая кровь.

Мелисса приземлилась бесшумно, даже снег не хрустнул под её сапогами. Её глаза, холодные как арктический лед, сразу нашли следующую цель – дрожащего чужака, что в страхе пятился назад. Меч с лязгом вырвался из ножен. Молниеносный удар. Лезвие со свистом рассекло воздух. Но противник, к её удивлению, сумел парировать удар, отчаянно выбросив свой меч вперёд, хотя его руки и дрожали от напряжения. Сталь со скрежетом соскользнула в сторону. Её удар был с такой силой, что он едва смог отбить.

Вжух!

Ещё одна стрела, пронзив воздух, вонзилась в снег в считанных сантиметрах от его ноги, заставив вздрогнуть.

– Чёрт… – прошипел Джафар, наблюдая за ними.

Их тщательно спланированный план рушился прямо у него на глазах. Пальцы судорожно сжали рукоять кинжала, на лезвии которого еще не успела засохнуть кровь Тири. Гнев и отчаяние захлестнули его.

“Эти проклятые демоны опять все испортили!”

Он ясно представил реакцию Главы, и от этой картины сердце сжалось в тиски, не позволяя вдохнуть.

“Я должен закончить миссию!”

Как обезумевший, Джафар ринулся вперед, прямиком к разрыву, но резко замер, едва не поскользнувшись на обледенелом камне. Перед ним, словно из ниоткуда, возник коренастый юноша. Его голубые глаза весело сверкнули, а губы растянулись в наглой ухмылке, будто кровавая схватка была для него всего лишь утренней разминкой. На секунду его позабавила решимость чужеземца.

– Куда-то спешим? – Лениво протянул Бернар, играючи перебрасывая меч из руки в руку. Лезвие с лёгким звоном разрезало морозный воздух, оставляя за собой серебристый след.

Джафар почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.

– Миссия провалена… – вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.

“Всё кончено… Глава… Он…убьёт меня…медленно, жестоко, заставит страдать за неудачу. Что делать?”

Мысли путались, сжимая горло ледяными тисками, но отступать было некуда. Адреналин хлестнул в кровь, и, озверев от ярости, мужчина бросился в атаку. Губы искривились в безумной гримасе. Кинжал в его руке вспыхнул багровым светом, будто жаждал новой крови.

– Умри, демон! – проревел он, в последнем отчаянном рывке обрушиваясь на асура.

В тот же миг Бернар преобразился. Добродушная усмешка сменилась холодной сосредоточенностью. Мышцы напряглись, колени слегка согнулись, вес идеально распределён между ногами, каждый мускул готов к молниеносному рывку.

Грохот!

Лязг!

Клинки сошлись с такой силой, что искры, словно огненные брызги, рассыпались в воздухе. Бернар не просто сражался, он танцевал, превращая каждый шаг в смертоносное движение. Его меч выписывал в воздухе сложные узоры, то внезапно исчезая из виду, то появляясь в самых неожиданных местах. Годы изнурительных тренировок приносили свои плоды: каждый жест был отработан до совершенства, каждый удар точно рассчитан.

Противостоять таким противникам крайне сложно. Бернар двигался быстро, то внезапно уходил в сторону, сбивая противника с толку, то наносил точные, короткие удары, пробивая защиту. Джафар отчаянно парировал, но с каждым мгновением его движения становились всё тяжелее. Грудь вздымалась от учащённого дыхания, рука с кинжалом предательски дрожала. Он видел – этот демон в человеческом обличье просто играл с ним, как хищник играет с добычей перед тем, как перегрызть горло.

Неожиданно Бернар сделал обманный выпад влево, заставив противника рвануть в сторону, и тут же развернулся, нанеся сокрушительный удар справа. Джафар едва успел подставить клинок, но сила удара заставила его отступить на несколько шагов назад. Ноги подкосились на скользком камне, и он упал. Меч асура, описав в воздухе смертоносную дугу, сверкнул. Сухой треск рассечённого ветра, и лезвие остановилось в считанных сантиметрах от горла Джафара. Лишь тонкая красная полоска на его щеке выдала, насколько близок был смертельный удар.

Битва закончилась так же внезапно, как и началась. Это были не просто воины, это были хищники. В их движениях не было ни лишней суеты, ни колебаний. Только хладнокровная точность, отточенная в бесчисленных схватках. Их глаза – ясные, почти детские – не отражали ни страха, ни сомнений, лишь ледяную решимость тех, кто слишком часто смотрел смерти в лицо. Тяжелый взгляд, что совсем не ввязался с их милыми, совсем еще юными лицами.

– Неплохо размялись, – бросил Бернар, и в его голосе снова появилась та самая добродушная усмешка.

Тем временем Талли, не опуская лука, мгновенно выпустила ещё одну стрелу. Она пронзила вихрь тьмы и с хрустом вонзилась в треснувшую грань разлома. Та содрогнулась, как живое существо, из глубины донесся звериный, полный боли и ярости рёв.

– Быстрее! – крикнула она, не отрывая взгляда от трепещущего разлома.

Обездвижив своего противника, Мелисса уже мчалась туда. Сапоги вязли в раскисшем снегу, скользили по кровавым лужам, но она не останавливалась. Лёгкие горели, в висках стучало, по телу растекалась тупая боль, но в голове звучала лишь одна мысль: быстрее! Её пальцы сжались сильнее на рукояти меча.

“Я должна успеть, иначе всё будет потеряно.”

Земля под ногами дрожала, содрогаясь от дикого, оглушающего рёва, что разрывал пространство, заставляя льдины трескаться, а снег подниматься вихрем. В безумной ярости Звери Хаоса обрушивались на истончающуюся грань. В щелях разлома полыхал багровый свет, а вдали, сквозь искривлённое пространство, виднелась обречённая земля Хаоса. Алая, пылающая лавами, она дышала чёрным смрадом. По её выжженным равнинам метались бесформенные тени, сливаясь в кипящую черноту. Из клубящегося мрака вырывались когтистые лапы, щелкали челюсти, вспыхивали десятки алых глаз – все они уставились на Мелиссу с одной мыслью: вырваться, убить. Она резко остановилась около разлома.

– Не сегодня. – прошипела зло.

Без колебаний провела лезвием по собственной ладони. Кровь хлынула тёмной струйкой, заструилась по запястью, стекая на снег алыми пятнами. Она даже не поморщилась, боль давно стала привычной, слишком часто ей приходилось это делать. Дрожащей рукой она коснулась ледяного воздуха разлома и, сжав окровавленную ладонь, начала чертить символы на истончающейся грани. Густая, почти осязаемая тьма оседала на её коже, а пальцы, скользя по магической преграде, оставляли кровавые следы, складывающиеся в пульсирующие, древние руны. Её губы, чуть обкусанные от постоянного беспокойства, зашептали. Голос стал глуше, а радужка глаз налилась багровым светом.

Рёв по ту сторону грани усилился, Звери Хаоса яростно бились о преграду, когти рвали магическую ткань мира. Искажённые морды, вытягивались вперёд, слюнявые пасти щёлкали в шаге от свободы. Дрожащей рукой, Мелисса выводила последний знак, когда из разлома вырвалась гигантская лапа, покрытая бурлящей плотью, будто сотканная из самой тьмы. Когти впились в её плечо, обвили шею, сжимая с удушающей силой.

– Чёрт…– хрипло выдохнула она, захлёбываясь в собственном дыхании. Но она не позволила себе остановиться. Пальцы продолжили выводить последние символы.

Пару секунд.

И мир взорвался ослепительной вспышкой, белым огнём, выжигающим саму тьму. Разлом схлопнулся с глухим хрустом, будто невидимые челюсти сомкнулись в последний раз. Тьма исчезла, словно её и не было. Чудовищная лапа с сухим треском рухнула на снег, изливая густую, маслянистую кровь. Она растекалась по снегу, впитываясь, разъедая его, оставляя после себя лишь дымящееся пятно. Мелисса рухнула на колени, тяжело дыша, прижимая окровавленную ладонь к груди. Холодный пот стекал по вискам, горло саднило от рваных, хриплых вдохов. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вырвется наружу. Пальцы сводило судорогой, но она сжала их, заставляя слушаться.

– Успели…– хриплый, почти сорвавшийся выдох сорвался с её губ.

Она медленно подняла голову, затуманенный взгляд нашёл Бернара. Тот стоял над поверженным врагом, вдавливая его лицо в снег. Клинок прижимался к шее чужеземца, оставляя тонкую кровавую полоску.

– Кто вас послал?! – Голос друга звучал угрожающе.

Тишина.

– Говори!

Лезвие впилось глубже, кровь выступила каплями.

Мелисса медленно поднялась, едва ощущая ноги. Шатаясь, она убрала меч в ножны. Дыхание выравнивалось, сердце, ещё недавно бешено колотившееся в груди, замедляло свой ритм. Рядом бесшумно приземлилась Талли. Кончик лука выглядывал из-за её спины, светлые пряди волос слиплись от инея. Её грудь судорожно вздымалась, а пальцы побелели, сжимаясь в кулаки, чтобы унять мелкую дрожь. Девушка быстро спрятала их за спину, чтобы никто не увидел, заставляя себя дышать глубже.

“Всё закончилось. Мы успели.”

Мелисса медленно опустилась на корточки перед чужаком, ощущая, как снег под её сапогами сдавливается с тихим, хрустящим звуком. Она устало провела ладонью по лицу, оставляя на коже липкие полосы запёкшейся крови.

– Откуда вы только беретесь? – её голос звучал хрипло, будто она не спала несколько суток.

Это был вопрос, на который она уже давно не ждала ответа. Она задавала его каждый раз, надеясь, что хоть кто-то однажды сможет на него ответить. Её губы сжались в тонкую линию, когда она изучала его лицо. Простой мужчина лет тридцати, с ссадинами по всему лицу. Она изучала его глаза – тёмные, полные ненависти, в глубине, которых уже тлел страх. Девушка наклонилась ближе, вглядываясь в его черты, будто в потрёпанном лице могла найти разгадку. Понять, почему они снова и снова пытаются прорвать грань, зная, что их ждёт только смерть. Каждый раз одно и то же: один портал, одни фанатики, одни и те же обрывки заклинаний и бессмысленные жертвы. Никаких зацепок, никаких откровений. Она подняла с земли его клинок. Обычный ритуальный кинжал с выщербленным лезвием. Такие они находили уже десятки раз.

– Снова ничего особенного – прошептала, разглядывая его оружие.

За её спиной Бернар переминался с ноги на ногу. Его тяжелые сапоги вдавливали снег, оставляя глубокие следы.

Туда-сюда

Туда-сюда.

Пальцы сами собой постукивали неровный ритм по лезвию меча. Каждое движение его мощных плеч выдавало нетерпение, казалось, он вот-вот сорвется с места. Юноша ненавидел эти бессмысленные допросы.

–И что мне с тобой делать?

Мелисса задумчиво провела пальцем по лезвию кинжала, оставляя на стали тонкую кровавую полоску. Она откинулась назад, снег заскрипел под её весом, а дыхание превратилось в лёгкий пар на морозном воздухе. Взгляд скользнул к распростёртому телу юноши: худому, измождённому, с синяками под глазами, тому самому, что разрушил грань. Девушка нахмурилась. Она никак не могла понять, почему эти люди так безрассудно отдают свои жизни ради чего-то столь очевидно опасного. Почему они добровольно прорывают завесу, за которой прячется не свобода, а смерть. Мир по ту сторону – это не место для людей. Там лишь тьма, шепчущая безумием, и твари, которые разорвут их всех на части, если дать им шанс.

“Снова я рассуждаю о том, на что не получу ответа…”

Она резко встряхнула головой.

– Проверил рот?

Бросила короткий взгляд на друга.

Тот лишь хрипло хмыкнул в ответ. Они оба знали процедуру. Всегда одно и то же: яд в зубах или магическая печать на языке.

Девушка внезапно поднялась, снег осыпался с её коленей.

– Хорошо… – она бросила нечитаемый взгляд на Джафара. – Эй… Говорить не собирае…?

Джафар внезапно расплылся в широкой, вызывающей ухмылке, обнажая желтые сколотые зубы. Его глаза сузились до щелочек, вспыхнув животной злобой, и прежде, чем она успела закончить фразу, он с хриплым смешком плюнул ей прямо в лицо. Теплая, вязкая слюна, смешанная с кровью, медленно потекла по её безупречно белой коже, оставляя отвратительный липкий след. Мелисса замерла. В её глазах вспыхнул холодный, безжалостный огонь. Рука дернулась сама собой, еще до того, как сознание успело среагировать.

Глухой шлепок.

Джафар дернулся, когда её тяжелая ладонь врезалась в его скулу. Удар был настолько сильным, что его голова резко откинулась назад, а на загорелой коже тут же проступил ярко-красный отпечаток пальцев. Он замер, губы нервно подрагивали, а во рту заскрипели осколки зубов. С трудом сплюнув на снег окровавленные белые обломки, он хрипло пробормотал:

–"Тьфу…" – обнажая в кровавой усмешке порванные десны.

Но не прошло и пары секунд, как её кулак снова обрушился на его лицо. Раздался отчетливый хруст. Тело Джафара обмякло, и он безвольно рухнул в снег.

– Походу выбила оставшиеся зубы, – усмехнулся Бернар, лениво вращая в руке массивный меч.

Юноша совсем не скрывал своего веселья. Талли лишь молча закатила глаза, выразительно покачав головой.

– Ничего, в темнице отрастут, – сквозь зубы процедила Мелисса, яростно вытирая тыльной стороной ладони оскверненную щеку. Но мерзкое ощущение липкой слюны все равно не покидало её. – Тащите в город. Может, ещё пригодится.

–Хорошо. – ответили друзья в унисон.

Ловко подхватив бесчувственное тело под руки, они легко взмыли вверх по ледяной стене, оставляя за собой лишь облачко снежной пыли. На мгновение солнечный луч скользнул по их лицам. Случайный наблюдатель мог бы заметить, как их глаза вспыхнули алым, будто отголоски чужеродной силы пробуждалась в них.

Или…

Или это был просто обман света, игра кристаллов льда, преломляющих лучи? Кто мог сказать наверняка?

Глава 2

Королевство Бермон, столица Белград.

Лучи восходящего солнца едва пробивались сквозь тяжёлые бархатные шторы. Обычно распахнутые настежь, теперь они были плотно задернуты, будто прятали мир от происходящего внутри. Этой ночью, столица спала беспокойно. В узких улочках Белграда жители затаились в своих домах, прислушиваясь к каждому шороху за окном, ожидая перемен, которые неизбежно должны были прийти с рассветом.

Королевские покои погрузились в гнетущую тишину, нарушаемую лишь тихими шагами слуг, шёпотом молитв и соболезнующими вздохами. Воздух был густым, пропитанным запахом лекарственных трав и воска. На лицах присутствующих застыла маска скорби перед неизбежностью смерти. Лишь один взгляд выделялся среди остальных, в нём не было печали, только холодное торжество, выношенное очень давно.

Стены покоев украшали гобелены с изображением золотого льва – символа Бермона. Гордый зверь, оскалив клыки, застыл в вечном рыке, напоминая о мощи и непоколебимости королевства. Ткани, ниспадающие от самого потолка, словно охраняли покой хозяина этих стен.

Король, Люциус Д’Альбон, в окружении обеспокоенных придворных,лежал на широкой кровати с резными столбиками, утопая в груде подушек, обшитых красной парчой. Красный – цвет силы, власти, пролитой крови во имя короны. Цвет, который с гордостью носят рыцари Бермона на своих плащах и знамёнах. Его некогда могучие плечи теперь казались хрупкими под тонкой рубашкой из льняного полотна. Бледный солнечный свет, пробившийся сквозь плотные занавеси, скользнул по его лицу, подчеркивая неестественную прозрачность. Казалось, он уже наполовину принадлежал миру теней – кожа просвечивала, обнажая синеватые вены, которые пульсировали в такт редким, слабым ударам сердца. Глубокие тени залегли под глазами, щеки впали. Каждый хриплый и прерывистый вздох давался с усилием, будто невидимая рука медленно сжимала его горло.

У изголовья, сгорбившись на стуле, сидел немолодой лекарь, ровесник короля, но выглядевший на десятилетие старше. Его морщинистые пальцы нервно крутили стекла очков, стирая невидимые пятна. Белый халат, помятый после бессонной ночи, висел на нём, как на вешалке. Он не находил себе места. Ни отвары, ни припарки, ни дары дальних земель – ничего не помогало. Болезнь, словно тень, пожирала короля изнутри, день за днём, месяц за месяцем. Она не оставляла следов, не поддавалась лечению, не объяснялась ни в одном трактате. Загадка, которая сводила его с ума.

– Что же это за напасть… – прошептал он, голос его дрогнул.

Он всматривался в неподвижные черты Люциуса, ища хоть намёк, хоть тень ответа. Но с каждым хриплым, едва слышным вздохом короля, свет в его глазах медленно угасал. Колесо судьбы закрутилось, боги сделали свой выбор, им уже пора было вернуть всё на свои места.

И теперь, когда силы покидали его, он хотел лишь одного – быть уверенным, что Адриан сумеет удержать, то, что он строил десятки лет.Каждый вздох отзывался болью, как будто грудь стягивала тугая петля. Люциус уже не боролся, он знал, что время пришло. В сердце не было ни страха, ни жалости, лишь тихая усталость и лёгкая тоска. Перед внутренним взором проплывали картины прожитых лет: шумные балы, запах вина и весёлый смех придворных; потом тихие вечера, когда он, уставший после заседаний, возвращался к Равенне, его любимой. Её улыбка всегда была наградой за все трудности. Она ушла слишком рано, и вместе с ней ушла часть его самого. Но у него остались Адриан и Доротея – его гордость и радость. Всё, что он делал, каждый указ, каждое жёсткое решение – всё было для них, для народа, для королевства, которое он любил больше собственной жизни.

Пальцы слабо сжали край покрывала. В памяти, словно оживший кошмар, всплыло то самое решение, которое он когда-то принял вместе с братом. Страшная правда, расколовшая всё – и их самих, и землю под их ногами. Тайна, что держалась в тени так долго, что, казалось, стала всего лишь призраком прошлого. Но призраки не умирают. Теперь, на краю жизни, Люциус понимал: молчание и смирение было ошибкой. Ему необходимо изменить то решение, пока не стало поздно. И тогда, может быть их раздельные земли снова станут едиными. Слабый, еле слышный стон сорвался с его губ, на бледном лице промелькнула тень решимости, такой же, как в молодости, когда он впервые взошёл на трон.

Громкий стук распахнувшейся двери вырвал его из мутных раздумий. На пороге, тяжело дыша, застыл Адриан. Темноволосый наследник, обычно несокрушимый, сейчас выглядел чужим самому себе. Широкие плечи поникли, ладонь сжалась на дверной ручке так сильно, что побелели костяшки. Его взгляд, всегда острый и твёрдый, блуждал по гладкому мраморному полу, словно не решаясь подняться на отца. Но прежде, чем он сделал хоть шаг, в проёме мелькнула тонкая светлая фигура. Лёгкий шелест платья, звон каблуков, и Доротея, вся дрожащая от рыданий, метнулась к отцовскому ложу. Шёлковый подол солнечного цвета намотался на её ноги, она оступилась и с глухим стуком упала на колени прямо на холодный камень. Слабый вскрик боли затерялся в эхе пустого зала.

– Ваше высочество! – встревоженно воскликнули слуги, бросаясь к ней.

– Прочь! – резко махнула рукой принцесса, останавливая их. Она, не обращая внимания на саднящие колени, на рваный подол платья, поползла ближе, цепляясь руками за бархат покрывала. – Отец…

Её пальцы, тонкие и дрожащие, хаотично скользили по его морщинистым, едва теплым рукам. Каждая прожилка, каждый шрам, каждое загрубевшее место от меча или пера, она водила по ним подушечками пальцев, в надежде удержать его здесь, рядом, хоть на мгновение дольше. Слезы безостановочно текли по её бледным щекам, оставляя на коже горячие дорожки. Она даже не пыталась их смахнуть. Губы дрожали, а громкие, надрывные рыдания разрывали тишину, отражаясь от каменных стен. Она не сдерживалась, не могла и не хотела. Пусть весь мир услышит её боль. Хрупкие плечи сотрясались от тихих всхлипов, а кружевной воротник платья, обычно безупречно накрахмаленный, пропитался влагой и помялся. "Мадам Лакруа пришла бы в ужас", – мелькнула мысль. Её неизменно строгая наставница терпеть не могла подобных сцен. “Принцесса должна держать себя в руках. Королевская кровь не терпит слабости,”– всегда повторяла она.

Мадам непременно бы отругала свою подопечную за столь эмоциональное поведение, недопустимое для королевской особы. Но сейчас… даже она позволила эту минутную слабость. Отойдя в сторону, наставница опустила голову. Руки, затянутые в чёрные кружевные перчатки, скрестились у груди, будто в молитве. Губы беззвучно шевелились, обращаясь к тем богам, которые, возможно, еще не отвернулись от них.

– Отец мой… – голос принцессы сорвался, став тонким, почти детским. – Я не знаю, как жить без вас…

Она прижала его ладонь к своей щеке, чувствуя шершавую кожу, такую родную, ещё теплую, ещё живую. Страх сдавил горло. Живот скрутило так, словно кто-то вонзил в него десятки ледяных игл. Мысли путались, разбегались, цеплялись за воспоминания: его смех, его твердые объятия, его голос, читавший ей сказки у камина. Еще никогда она не видела отца таким болезненно бледным и исхудавшим.

Его некогда густые, светлые волосы, которые он всегда зачёсывал назад с королевской аккуратностью, теперь лежали на подушке редкими прядями. Тяжёлое одеяло, вышитое золотой нитью, сползло набок, открывая дряблую, измождённую шею и впалую ключицу. В мерцающем свете ламп было видно, как медленно, с натугой билось его сердце.Лицо короля Люциуса Д’Альбона осунулось, кожа обтянула кости так сильно, что казалась прозрачной. Под глазами залегли глубокие синеватые тени, от чего взгляд, когда-то полный власти и жизни, стал тяжелым и сухим, но всё ещё цепким.

Слезы одна за другой безудержнопадали на подол её платья, оставляя тёмные пятна на дорогой ткани. Она не обращала внимания, в голове крутились обрывки молитв, заученных в детстве, судорожные и отчаянные: "Пожалуйста, не забирайте его. Ещё немного. Дайте мне ещё немного времени." Принцесса беспомощно обращалась к судьбе за милость, чтобы спасти жизнь своего любимого родителя.

– Моё дитя… – его голос был едва слышен. В глубине потускневших глаз ещё теплилась упрямая, не желающая гаснуть искра. – Я всегда буду с тобой. Мы с Равенной присмотрим за вами… я обещаю…

– Я прие… хала (всхлип), как смо…гла (еще один прерывистый вздох), – слова тонули в рыданиях, превращаясь в неразборчивый поток. – Почему вы не сообщили, что стало хуже?! – голос её сорвался, став резким, почти обвиняющим. – Я бы бросила учебу, я бы примчалась сюда намного раньше…

Она сжала его руку так сильно, что собственные пальцы побелели от напряжения. Но он уже почти не чувствовал боли, его ладонь была холодной, как камень в снежном лесу. Доротея не пыталась остановить слезы, они стекали по ею лицу, смывая румянец, оставляя кожу красной и воспаленной. Плечи вздрагивали от рыданий, а каждое всхлипывание отзывалось болью в груди у всех, кто стоял в комнате. Даже стражники у дверей, привыкшие к смерти, сжимали кулаки, не в силах вынести эти звуки, полные такого отчаяния, что воздух вокруг словно сгущался.

Люциус медленно прикрыл глаза. Даже слабый свет, падающий сквозь полуопущенные веки, причинял ему дискомфорт, будто тонкие иглы впивались в зрачки.

– Ты должна хорошо учиться… а не беспокоиться обо мне, дитя…

В уголках губ дрогнула знакомая морщинка, та самая, что появлялась всякий раз, когда он улыбался ей в детстве, пряча за спиной конфету или маленький подарок. Улыбка далась ему с трудом, губы едва дрогнули, словно даже это простое движение отнимало последние силы. Доротея заметила, и сердце её сжалось еще сильнее. Она прижала его ладонь к своему лбу, словно пытаясь впитать в себя последние крупицы тепла.

"Нет. Нет, еще рано. Дайте мне хотя бы ещё один день. Один час. Одну минуту…"

– А ты, Адриан… – её голос неожиданно изменился, стал твёрдым, наполненным болью и укором. Она резко развернулась к брату, и её пальцы впились в складки платья.

– Почему не сообщил мне?!

Глаза, ещё минуту назад полные горя, теперь горели холодным, почти ненавистным блеском. Юноша, всё это время стояв в стороне, понуро опустил голову. Его пальцы непроизвольно сжались, оставив на ладонях красные полумесяцы от ногтей.

– Если бы я приехала раньше, я бы смогла провести с ним больше времени! —Последние слова сорвались в надрыве, голос снова предательски дрогнул, выдав всю её боль.

Адриан сжал губы так сильно, что в уголках рта выступила тонкая капелька крови. Он знал, что никакие оправдания сейчас не смягчат её боль.

– Мне запретили, – ответил совсем тихо, его хриплый голос, эхом разнесся по спальне. Сжимая кулаки до хруста в костяшках, он чувствовал, как предательская влага подступает к глазам.

Ощущая, как смерть всё крепче сжимает горло ледяными пальцами, Люциус с трудом перевёл взгляд на сына. На своего мальчика, на свою гордость. В глазах, где уже дрожала мутная пелена, вспыхнула последняя искра сознания.

– Я жалею лишь об одном… Что так мало времени проводил с вами, своими детьми… – Каждое слово давалось ему с трудом, но он продолжал, словно торопился выговорить то, что копилось годами. – Не смог дать вам той любви, что вы заслужили…

Адриан судорожно вдохнул, словно кто-то со всей силы ударил его кулаком в грудь. Он хотел броситься к отцу, схватить за руку, крикнуть, что всё не так, что он всегда гордился им, что любовь не измеряется теплыми словами, но вместо этого горло сдавило. Внутри всё кричало, а наружу не вышло ни звука, лишь короткий, рваный выдох.

– Молю богов… чтобы они защитили тебя в этой битве…мой мальчик.

Адриан опустил голову, чувствуя, как слова отца ложатся на его плечи тяжелее любой брони. Он знал: речь шла не о битве, где звенят мечи и гремят щиты. Нет. Эта война уже кипела за стенами дворца – тихая, вязкая, где удары метят не в тело, а в честь, где предательство дышит тебе в затылок, улыбаясь за длинным столом. Это битва за трон. За имя. За кровь. И он обязан выстоять, ведь цена поражения в ней слишком велика.

– Сын мой… подойди ближе…

В покоях воцарилась такая тишина, что даже огонь в камине, казалось, задержал трепет пламени. Тяжёлый вздох пробежал по рядам придворных, никто не смел даже шевельнуться, боясь упустить последнее слово короля. Кто-то сжал в руках платок, кто-то затаил слёзы под опущенными веками.

Адриан поднял голову и взглянул на отца долгим, полным печали взглядом. Всего один шаг, и он услышит то, что должно стать для него клятвой до самой смерти. Сапоги глухо стукнули по мраморному полу. Ещё шаг. Казалось, что идёт не он сам, а кто-то невидимый толкает его вперёд к постели, к этим последним словам, от которых перехватывало дыхание. Он опустился на колени рядом с сестрой. Манжеты камзола дрогнули от слабой дрожи в пальцах, рука на миг нашла рукоять меча, привычно ища опору в холодном металле. Но сегодня даже верный клинок не мог дать утешения. Взгляд скользнул по затейливой мозаике пола, может быть, в этих витиеватых узорах скрывался ответ? Может быть, где-то здесь был намек, подсказка, как пережить то, что должно произойти? Как пережить то, что вот-вот должно случиться? Внутри гремел ураган. Гнев шипел на него самого за молчание там, где нужно было говорить. За каждый день, проведенный вдали от отца. Страх туго обвил грудь холодными кольцами – страх не оправдать, не справиться, подвести. А где-то под всем этим металась упрямая детская надежда: если не поднять головы, если не встретить этот взгляд – может, всё это рассеется, как дурной сон, который можно стереть утренним светом.

– Адриан…

Голос отца был едва слышен, тише шороха занавесок у распахнутого окна, но для юноши эти слова прозвучали так тяжело, будто кто-то опустил камень ему на грудь. Сжимая холодными пальцами край одеяла, глаза Адриана упорно цеплялись за побелевшие руки отца, лишь бы не встретиться взглядом. Внутри все кричало: “Нет! Еще не сейчас! Еще рано! Я не готов… Какой из меня правитель?” Он бы все отдал, чтобы убежать из этого душного покоя, выскочить в сад, вдохнуть прохладу ночного воздуха, притвориться снова юным принцем, а не наследником, на чьи плечи вот-вот рухнет целый трон. Но отец позвал снова – чуть громче, надсадно:

– Посмотри на меня, сын мой.

Пальцы Адриана вцепились в колени так, что суставы побелели. Он медленно поднял голову, и в этот момент почувствовал, как по щеке скатилась предательская слеза. Она оставила горячий след на его обычно бесстрастном лице, словно прожгла дыру в той маске, которую он так тщательно выстраивал последние дни. Он был ещё мальчишкой внутри. Мальчишкой, который молил, чтобы отец жил вечно. Их взгляды пересеклись. Лицо отца, когда-то грозное и живое, теперь было бледным, осунувшимся, с мелкими трещинками морщин у потускневших глаз.

– Ты справишься, – прошептал Люциус, и в его голосе, тихом, но непоколебимом, прозвучала такая уверенность, будто он уже видел будущее. – Я вижу в тебе силу.

Сердце Адриана сжалось. Как? Как он может говорить о силе, когда страх сковывал грудь, не давая вдохнуть полной грудью? Когда каждый удар пульса напоминал: ты не готов, ты не справишься.

– Отец… я… не… – горло пересохло, а слова, те самые, что он столько раз мысленно повторял, будто растворились в воздухе.

Люциус вытянул бледную, исхудавшую руку. Его ладонь коснулась щеки сына, и в этом прикосновении была вся невысказанная нежность, все те слова, что он не успел сказать за эти годы.

– Я не оставлю тебя, – губы короля дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке. – Я всегда буду рядом, в каждом твоём решении, в каждом выборе. И когда придёт день, ты поймешь, что это не я, а ты сам сделал себя правителем.

В глазах Адриана предательски зажглись слёзы – горячие, давящие, но он не дал им пролиться. Не сейчас, не перед отцом. Он должен быть сильным ради него, ради Доротеи, ради тех, кто, глядя на него, всё ещё надеется. Но в глубине души, там, где не достать ни словом, ни волей, шевелилось нечто мелкое и ядовитое – червь сомнения: “Ты не справишься. Ты не достоин. Ты всего лишь тень великого короля.”

“Готов ли я?” – вопрос пронзил сознание, будто клинок, вонзившийся в слабое место. Он поднял взгляд, встретился с глазами отца. В которых до сих пор горела бесконечная вера, та самая, что делала мальчиков – мужчинами, а принцев – королями. Та, что не требует слов, не нуждается в доказательствах. Та, что просто есть, и этого достаточно. И тогда в груди юноши вспыхнуло что-то. Сначала слабый огонек, робкий, как первый луч солнца после долгой ночи. И с каждым ударом сердца становился ярче. Жар медленно, но неуклонно разливался по телу, растекался по венам, наполняя мышцы, грудь, дыхание. Это было не просто мужество. Это был зов. Глубокий, как корни старых деревьев, древний, как сама земля Бермона. Страх попятился, отступил, будто зверь, напуганный чужим светом. Нерешительность растворилась, уступая место ясности. Он готов. Готов не просто надеть корону, но и нести её. Готов принять не власть, а долг.

Когда, если не сейчас?

Он обязан. Ради всех, ради памяти матери, ради отца, который верил, даже когда он сам – не верил. Ради каждого, кто назовёт его королём. Плечи расправились, спина выпрямилась. Он вдохнул глубже, и впервые за долгое время воздух не показался ему тяжёлым. Настало его время, пора взять ответственность за Королевство.

– Я не подведу вас, – решительно произнес он.

Люциус слабо улыбнулся. Его рука медленно опустилась на покрывало.

– Я знаю, – просто сказал он, и этого было достаточно.

В его взгляде появилось странное спокойствие, будто он уже видел то, что лежит за гранью. Теперь он готов уйти, но перед этим осталось еще одно не решенное дело. Он собрался заговорить, но хриплый вздох только сорвался с его губ, как из темноты раздался резкий, неприятный голос:

– Не стоит!

У окна, в тени тяжёлого гобелена с королевским гербом, неприметно стоял мужчина. С первого взгляда он казался расслабленным: опёрся плечом о каменную стену, словно просто наблюдал за пейзажем. Но белые, словно выжженные, костяшки сцепленных на груди рук выдавали: в нём кипела ярость.

Геральд.

Сводный брат короля. Сорокалетний мужчина среднего роста, с ухоженным лицом, точёным подбородком и едва заметной сединой у висков. На нём был дорогой тёмно-синий камзол, расшитый золотой нитью вдоль швов и манжет. Безупречный крой, тонкая ткань – всё говорило о статусе, и о тщеславии. Камзол был сшит так, чтобы скрыть начинающуюся полноту, но ни одна ткань не могла спрятать его ледяной взгляд. Презрение застыло на лице, будто он носил его, как маску. Его карие глаза, когда-то мягкие, добрые, теперь были холодными, жёсткими. В них не осталось и тени от того добродушного юноши, каким он был двадцать лет назад.

– Зачем ворошить прошлое? – произнёс Геральд, и его голос звучал ровно, почти лениво, но каждое слово было каплей яда. – Мы научились жить с этим решением. Королевство процветает. Без них!

Он выделил последние слова с особой ненавистью, будто выплюнул сквозь зубы что-то гнилое. Воздух между ними сразу потяжелел, как перед грозой.

– Нет!

Люциус резко приподнялся, его руки дрожали. Он хотел продолжить, но вместо слов вырвался надсадный кашель.

– Осторожно, отец, – Доротея вскрикнула, успев подхватить его за плечи. Она помогла удержаться на подушках, пока тело сотрясалось от болезненных спазмов.

Когда приступ прошёл, Люциус с трудом вытер тыльной стороной ладони губы, на пальцах осталась алая капля. Он едва заметно откинулся назад, набирая воздух, голос прозвучал твёрдо, почти как в прежние времена:

– Я уже принял решение, и оно будет исполнено.

Он посмотрел прямо в глаза брату.

– Не забывай, Геральд. Пока я ещё король.

Молчание накрыло комнату. Даже ветер у окна замер, не осмеливаясь нарушить эту неподвижность. Люциус перевел взгляд на Адриана. В его глазах смешались боль и решимость.

– Сын мой… (кашель)…скоро моё время истечет, – с тяжестью на сердце произнес он, видя, как больно становится его детям от сказанных слов, – но прежде, чем я уйду…ты должен исполнить мою последнюю волю.

В углу комнаты Геральд резко выпрямился. Щёки налились краской, губы скривились в гримасе гнева, а глаза сузились, как у хищника, которому вот-вот вырвут добычу из пасти. Он шагнул вперёд. На его пальце блеснул перстень с гербом Бермона, когда он сжал кулак, так сильно, что фаланги побелели.

– Люциус, одумайся! – его голос был груб, полон ярости. – Ты разрушишь всё, что мы строили! Всё, ради чего мы проливали кровь!

Принцесса Доротея не выдержала. Её пронзительные всхлипы вновь заполнили покои, перекрывая тишину, сгустившуюся после крика Геральда. Её тонкие пальцы вцепились в покрывало, сердце разрывалось на части от боли. Она уже потеряла мать, а теперь… теряет отца.

Люциус закрыл глаза на миг, тяжело вздохнул, затем, с усилием, заговорил снова:

– Ты знаешь… что северное королевство Атрея давно отделилось от нас… – каждое слово давалось с трудом. Боль сжимала грудь стальным обручем. – Мы… называли их монстрами, прекратили всякие связи. Но…

Он вновь посмотрел на Геральда. Глаза брата метали молнии. В них пылал гнев, накопленный за годы. Это был взгляд человека, чьи планы рушатся в одночасье, чьё влияние утекает сквозь пальцы. А взгляд Люциуса был другим. Мутный от боли, полный усталости, но в нём всё ещё теплилось сожаление. Он смотрел на своего сводного брата не как на соперника… как на человека, с которым когда-то делил детство, которому дарил надежду. Но между ними встала корона, разделила, и теперь он видел это яснее, чем когда-либо. И сожалел, что не смог остаться для него хорошим братом.

– В этом есть и наша вина, Адриан…

Он замолчал, чтобы перевести дух, слова, которые он собирался произнести, были тяжелее стали.

– Мне всегда хотелось знать… истинную причину нашего конфликта, – произнёс он, с трудом подняв руку, будто хотел дотянуться до чего-то невидимого. – В этом есть и наша вина… вина нашего рода, моего отца… твоего деда, Рейнхарда Д’Альбона.

Его слова прозвучали как тяжелое признание, которое откладывалось слишком долго.

– Он был неправ. Пришло время… искупить вину. Мы несем ответственность за свои поступки, и за ошибки тех, кто был до нас. Ты…должен изменить то, чего я не успел…

Геральд не выдержал.

– Ты действительно в этом уверен, брат?! – Его голос, обычно спокойный, теперь сорвался на крик. Светлые брови, аккуратно подчеркивающие аристократические черты, сдвинулись в гневной складке. – Наш отец был прав, когда разорвал договор с этими демонами!

Он шагнул вперёд, и подошвы его сапог глухо стукнули по каменному полу.

– Ты сам видел, какие потери мы несём из-за их набегов! Ты сам знаешь! Они не просто сидят в своих горах. Они в тайне наращивают силу. И поверь мне – они не собираются делиться ею с нами. Они угроза не только нашему королевству, но и всему континенту!

Его пальцы сжались в кулаки, и золотой перстень с фамильным гербом сверкнул, будто предупреждая.

– Пусть сгниют в своих ледяных пустошах, как жалкие крысы! Без провизии, без надежды. А мы… – Геральд сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное, больше, чем просто гнев. Это было желание власти, жажда подчинения, которое годами копилось под маской лояльности.

– А мы… мы вернём своё. То, что по праву принадлежало нашему роду: наши земли, нашу силу.

Адриан наблюдал за ним, и впервые за многие годы увидел в глазах дяди настоящую ярость. Не театральную бравадность в спорах за советом, не надменную холодность, а настоящую, слепую ненависть. И это пламя пожирало его изнутри.

“Он действительно их ненавидит.”

Люциус прикрыл глаза, будто не мог больше смотреть на брата.

– Они не монстры, Геральд… – выдохнул он. – Они такие же люди, как мы.

Голос его прозвучал тихо, но в нём слышалась такая усталость, такая горечь, будто каждое слово рвало его изнутри. Он открыл глаза.

– Как ты можешь говорить такое?..

Его взгляд, потускневший от боли, но все еще острый, впился в лицо брата. В этом взгляде было всё: горькое неверие, тяжёлое разочарование… и страшное понимание того, что человек, которого он считал семьей, на самом деле чужой.

– Человеческая жизнь важнее любой силы. Мы… мы первые нарушили договор. И только нам нести за это ответственность. – Голос его стал твёрже. – Моё решение не подлежит обсуждению.

– Так нельзя! – выкрикнул Геральд, сделав полшага вперёд, но…

– Вон! – вскрикнул Люциус, и тут же согнулся, закашлявшись.

Геральд застыл на месте. Лицо исказилось от ярости, которую он не мог уже скрыть. Губы дёргались, сжавшиеся в тонкую линию, зубы скрежетали. В уголках рта легли глубокие складки. На виске пульсировала жила. Он дрожал, цепенел от унижения. От того, что его выставили при слугах. Грудь Геральда вздымалась под камзолом. Вышитый золотыми нитями герб Д’Альбонов на груди вдруг показался чужим, будто насмешка.

В покоях воцарилась напряжённая тишина. Слуги, стоящие в углах, замерли, втянув головы в плечи. Один из пажей, подросток с остриженной чёлкой и слишком большими глазами, невольно сделал шаг назад. Его пятка задела край ковра. Он испуганно метнул взгляд к мужчине: лишь бы не оказаться у него на пути.

– “Сейчас не время. Сдержись,”– тихо нашептывал мужчина себе под нос, с трудом сдерживая лавину эмоций, чувствуя, как ярость пульсирует в висках. Его взгляд скользнул к Адриану, своему племяннику, задержался на нём, и неожиданно его губы растянулись в ухмылке.

– Как пожелаете, Ваше Величество…

Фальшивая почтительность капала с каждого слова, как яд. Геральд резко развернулся на пятках, и направился к выходу. Шаги гулко отдавались по мраморному полу. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что со стены упал портрет. Стекло разбилось, рассыпавшись на осколки. Мужчина остановился в коридоре, сжимая кулаки до хруста. Вены на руках вздулись, готовые вот-вот лопнуть. В тусклом свете фонарей, его карие глаза, потемнели, став почти черными, как бездонные пропасти. Где-то вдали завыл ветер.

“Ничего. Все только начинается, наш план уже пришел в действие.”

Мысль обожгла его изнутри, разливаясь по жилам липким теплом, согревая и наполняя его странным, почти болезненным наслаждением. Это было не просто удовлетворение, а нечто большее – предвкушение, смешанное с властной уверенностью в том, что всё идёт так, как он задумал. Он чувствовал, как она пульсирует в висках, стучит в сонной артерии, заставляет сердце биться чаще. Это было слаще вина, острее стали – предвкушение власти, ради которой он столько лет притворялся, лгал, терпел. Всё, что он делал, всё, что планировал, всё это было частью большого замысла, и теперь, когда план начал воплощаться в жизнь, он чувствовал себя почти богом, держащим нити судеб в своих руках. Геральд резко запрокинул голову и засмеялся. Звук, хриплый и надломленный, разорвал тишину коридоров, отражаясь от каменных стен и превращаясь в жуткую симфонию. Каменные своды будто содрогнулись, а пламя факелов затрепетало, бросая на стены пляшущие тени. Так же внезапно, как начался, смех оборвался. Геральд выпрямился, смахнув со лба выступивший пот, надев на лицо вновь холодную и расчетливую маску.

– Всё идёт по плану, – прошептал он, и его губы растянулись в улыбке, которая скорее походила на оскал. – Всё идёт по плану…

В этот момент в глубине коридора шевельнулась тень. Мужчина не повернулся, лишь сузил глаза, в которых ещё плясали отблески безумия, и тихо, но властно произнёс в пустоту:

– Как прошла операция, Нил?

Из темноты выплыла фигура. Высокий, до болезненности худой юноша, облачённый в длинный потертый чёрный плащ, тонкая ткань, которого обрисовывала угловатые плечи и едва прикрывала неестественно длинные ноги, приблизился бесшумно. Кожа бледная, с синеватыми прожилками у висков, словно его давно не касался солнечный свет. На лишенном какой-либо привлекательности лице, застыла маска страха. Уголки его тонких губ подрагивали, словно он пытался сдержать дрожь. Впалые глаза, глубоко утонувшие в тёмных кругах, смотрели на Геральда с таким ужасом, что казалось, будто перед ним стоял не человек. Нил остановился в нескольких шагах, не решаясь поднять взгляда.

– Миссия провалилась, – осторожно, как будто любое лишнее слово могло стоить ему жизнь, поведал юноша. Он боялся, что даже звук его речи разозлит господина ещё больше. Громко сглотнул, чувствуя, как комок страха сдавливает горло.

– Все… мертвы?

Нил съежился, будто хотел исчезнуть. Его худые плечи втянулись, а пальцы судорожно сжали края плаща.

– Да, мой господин…– выдавил он почти шёпотом.

Повисла тишина. Всего на миг – но этот миг показался вечностью. В нём звенело напряжение, как в туго натянутой струне. И в следующее мгновение грохнули шаги. Каждый удар каблуков по мраморному полу звучал, как приговор.

– Ты хоть понимаешь… – голос срывался. – Сколько сил мне стоит скрывать это?!

Он приблизился вплотную. Его лицо было перекошено яростью, губы подрагивали, вены на лбу вздулись, будто хотели прорвать кожу.

– Пропадают маги! Один за другим! А каждый из них – на вес золота! – он ткнул пальцем в грудь Нила, отчего тот пошатнулся.

– На собраниях уже шепчутся, поднимают вопросы. Скоро нас раскроют! – Геральд захрипел от злости. – Мы должны прорвать эту чёртову грань как можно быстрее!

Брызги слюны блеснули в свете факелов, оседая на плаще Нила. Взгляд Геральда стал безумным. Он больше не контролировал себя. Рука взметнулась, и с хлёстким звуком ударила по щеке слуги. Нил пошатнулся. Голова резко дёрнулась вбок, чёрные волосы рассыпались по лицу. Щека тут же запылала ярким красным следом, в уголке рта появилась тонкая капля крови. Она медленно стекала вниз, оставляя тёмную дорожку на бледной коже. Но он не издал ни звука. Стоял, сжавшись в комок. Только пальцы ещё крепче вцепились в ткань плаща. Его глаза, наполненные страхом и покорностью, были устремлены в пол. Он не смел поднять взгляд, не смел дышать слишком громко.

Геральд тяжело дышал. Грудь резко вздымалась под тёмным камзолом.

– Снова… они? – спросил он, и голос его теперь прозвучал почти спокойно.

Нил кивнул, не поднимая глаз.

– Да, мой господин. Они пришли именно в тот момент, когда разрыв уже образовался… и закрыли его. Джафара взяли в плен.

Геральд замер, брови сошлись на переносице.

– А где был… ты?

Нил задрожал. Осторожно поднял взгляд, пряча страх за маской покорности, заученной до автоматизма. Нижняя губа пульсировала от удара, но боль была ничем по сравнению с ледяным ужасом, сковывавшим грудь. Он знал: одна неверная интонация, одна ложь, и эти каменные стены станут его последним пристанищем.

– Я…наблюдал издалека, мой господин – проговорил он, низко склонившись в поклоне, чувствуя, как по спине пробежала дрожь.

Геральд засмеялся. Резко, зло, почти с отвращением.

– Значит, струсил, – бросил он через плечо. Его голос стал ленивым, как у человека, потерявшего интерес. Он отвернулся, подошёл к окну. Сунул руку в карман, медленно, задумчиво вертя на пальце фамильный перстень.

– Джафар… не проблема, – произнёс он почти машинально, будто не ему самому было суждено принимать такие решения. – Без нашего антидота он не доживёт и до заката.

Но вдруг… его пальцы сжались, перстень впился в кожу, оставив красную вмятину на костяшке.

– Эти… демоны, – прорычал он, – слишком много усилий было потрачено, чтобы они вымерли до последнего. Так почему они всё ещё живы?! Чёрт!

Он резко провёл ладонью по лицу, оставляя на коже бледные полосы.

– И этот… старый дурак со своим покаянием… – процедил он, вцепившись пальцами в виски. – Времени нет. Совсем нет…

Прошло несколько минут прежде, чем его лицо вновь стало прежним. Холодным, непроницаемым, без следов безумия, которое только что разрывалось в нём. Он повернулся к слуге.

– Собери всех, – велел он спокойно, – придётся пересмотреть наши планы. И… не подведи меня впредь, – добавил он, прищурившись.

Нил склонился так низко, что его длинные черные волосы коснулись пола. Каждая мышца в его теле напряглась до дрожи. Он чувствовал, как пот стекает по спине, пропитывая грубую ткань рубахи.

– Я больше не подведу вас, – донесся его тихий голос.

Геральд усмехнулся.

– О, я уверен, что не подведешь, – повторил он, почти насмешливо. —У меня на тебя… особые планы.

Но Нил уже исчез в полумраке коридора, не услышав ответ. Его шаги потонули в гуле собственного сердца, бешено стучавшего в груди.

АДРИАН

Люциус прикрыл закрыл глаза. В этот момент он понял окончательно: Геральд никогда не изменится.

“Как же я был слеп…”– пронеслось в сознании. Как мог верить его клятвам? Его улыбкам? Его обещаниям у ложа нашего отца? Горечь подступила к горлу, но гнева больше не осталось. Только усталое, безысходное смирение. Как у человека, который слишком долго боролся с бурей – и теперь просто ждёт, когда она унесёт его прочь.

– Адриан… мы должны… все исправить…

Каждое слово давалось с мучительным усилием. Голос, который ещё недавно гремел в зале совета, повелевая лордами и армиями, теперь стал тонким, хриплым, едва различимым среди шороха свечей. Грудь едва приподнималась под тонкой рубашкой.

Адриан вздрогнул. В отцовском голосе он впервые услышал нечто новое – раскаяние. Почему? – клокотало внутри. – Почему ты сожалеешь об этом? Это всего лишь старый договор о взаимопомощи: их защита в обмен на продовольствие и металл. Но ведь угрозы войн не было уже десятилетия! Необходимость в этом соглашении казалась юноше бессмысленной.

– Я не понимаю… – голос Адриана неожиданно дрогнул, став похожим на голос того мальчишки, каким он был лет десять назад. – Что плохого в том, что мы разорвали этот договор? Ведь он давно потерял смысл…Зачем цепляться за прошлое?..

В покоях стало невыносимо душно. Воздух стоял плотный, как воск свечей, смешанный с горечью сушёных трав. Где-то на столике тлела ветка мирры. Смерть словно уже ступала здесь – неслышно, осторожно, проходя между колонн, вглядываясь в лицо короля, будто проверяя: готов ли он. Люциус не ответил сразу. Его лицо, изможденное болезнью, с резкими тенями под скулами и глубокими морщинами, вдруг озарилось странным светом. Глаза, всегда такие холодные и недовольные, смягчились. Адриан замер, он видел этот взгляд лишь несколько раз в жизни: когда учился держаться в седле, когда впервые взял в руки меч И… когда умерла мать.

– Сын мой… – голос Люциуса, хоть и слабый, как шёпот ветра, наполнил комнату неожиданной теплотой. Его иссохшие пальцы слабо сжали ладонь сына. – Договоры…это не просто чернила на пергаменте. Это… клятвы, обеты, что связывают нас с другими крепче стальных цепей. Разорвать их, значит предать тех, кто верил нам. – Он замолчал, чтобы вдохнуть, и этот вдох дался ему с хрипом.

– А доверие… – продолжил он, – его собирают по крупицам всю жизнь… но теряют в одно мгновение.

Адриан всё ещё молчал, но в груди поднималось странное, липкое беспокойство. Мысли путались. Он не понимал всего до конца, но впервые… засомневался.

“Может, я и правда был слеп?”

Люциус, уловив это сомнение, слабо улыбнулся. Морщины у глаз дрогнули, сложившись в знакомый с детства узор

– Ты ещё молод, Адриан. Но я верю… что ты поймёшь, и когда это случится…– он запнулся, и Адриан вдруг увидел, как глаза отца наполнились влагой, – ты исправишь то, что не успел я.

Он с трудом поднял голову, в последний раз обвёл взглядом покои. Его глаза, тусклые от боли, вдруг вспыхнули последним огнём решимости. Когда он заговорил снова, голос звучал твёрдо, как в былые времена:

– Мой последний указ…Адриан, мой наследник взойдёт на трон Бермона… только при одном условии.

Король сделал паузу, переводя дыхание.

– Он обязан… возобновить отношения… с королевством Атрея.

Тишина повисла в воздухе, словно сам замок затаил дыхание. Даже свечи в массивных канделябрах перестали мерцать, их пламя застыло, будто боясь нарушить этот миг. Адриан почувствовал, как под ногами дрогнул пол. Слова отца обрушились на него, как удар молота – громкие, неоспоримые, выбивающие все мысли из головы. Он стоял, не в силах пошевелиться, пока приказ отца эхом разносился в его сознании.

Придворные переглянулись. Тихий шёпот пронёсся по комнате. Этот указ менял всё – баланс сил, политику королевства, саму их жизнь. Старый граф Вейнхард, его седые усы нервно подрагивали, перевел взгляд с короля на Адриана, потом обратно. Его толстые пальцы сжимали рукоять трости так сильно, что костяные суставы побелели. Рядом леди Сесилия, вся в черном бархате, прикрыла рот веером.

– Это же прямая дорога к войне… – чей-то шепот, пронесся по комнате.

– Если они… откажутся… – Люциус закашлялся. Его тело сотряслось, лые капли брызнули на губы, на подбородок, на подушку.

– Отец… – Адриан бросился к нему, но Доротея опередила, она поднесла платок к его губам.

Когда приступ прошёл, Люциус едва приоткрыл глаза. Губы шевельнулись почти беззвучно:

– Ты должен… заключить новый договор… На любых… их условиях…

Он медленно опустил голову на подушку, и в его глазах мелькнуло облегчение.

“Как легко…Будто груз наконец спал с моих плеч…”

Лицо Люциуса вдруг стало удивительно спокойным. Морщины разгладились, на губах застыла слабая, почти детская улыбка. Он сделал последний желанный вздох. Грудь медленно опустилась, и больше не поднялась.

Адриан застыл. Он стоял у изголовья, всё ещё сжимая в ладони руку отца. Пальцы короля, ещё недавно такие сильные, теперь безвольно лежали в его руке. В горле встал ком. Он всматривался в лицо отца, и всё ещё надеялся: может, сейчас… он откроет глаза? Скажет последнее слово, поднимет бровь, шевельнёт пальцем? Ничего. В его застывшем взгляде не было ни боли, ни страха, только тихое сожаление.

– Прости… – будто прошептал ему на прощание тот самый голос, который когда-то учил его держать меч и не бояться темноты. – В этой битве я оставляю тебя одного.

За его спиной раздался пронзительный крик сестры.

– Отец! Нет, нет, нет!..

Она вцепилась в рубаху отца своими тонкими, дрожащими пальцами. Её тело сотрясалось от рыданий, а губы бессмысленно шептали одно и то же слово, снова и снова, будто заклинание: “Проснись, проснись, проснись…” В отчаянии она прижалась ухом к его груди, туда, где когда-то стучало сердце. Но услышала лишь…тишину. Слезы хлынули с новой силой, оставляя мокрые дорожки на её раскрасневшихся щеках. Она уткнулась лбом в грудь отца, словно надеялась, что тепло тела вернётся, если его не отпускать.

– Не уходи…прошу…очнись…

Тишина… затрещала. Послышались робкие, осторожные шёпоты, словно змеи, выползали из тени, почуяв замах крови. Потом они стали громче, настырнее. Уже не шёпот, а тревожный гул. Придворные столпились у дверей, стояли полукругом, как хищные птицы, что не решаются пока слететь к телу, но уже считают секунды. Их глаза блестели: у кого-то от подлинного горя, у кого-то от жадного и нетерпеливого любопытства. Кто теперь возьмёт власть? Кто станет ближе к трону?

– …говорят, он ещё утром подписал новый указ…

– …и что теперь, наследник? Он же…

– …смотрите, как она кричит…

– Принцесса, вам нужно остановиться, – голос Мадам Лакруа прозвучал резко.

Высокая женщина, облаченная в безупречное строгое чёрное платье, вышла из тени. Принцесса Доротея не слышала её, не замечала. Она всё ещё сжимала руками отцовскую рубаху, прижимаясь к его груди, будто желая укрыться от всего мира. Мадам Лакруа чуть заметно кивнула. Двое стражников в серебристых доспехах, бряцая латами, двинулись к девушке.

– Ваше высочество… простите, – мягко, почти жалобно проговорил один из них. Он взял её за руку, другой осторожно за плечо.

Доротея вздрогнула.

– Нет! Не трогайте!

Она дёрнулась – резко, с силой, что не ожидали даже закованные в сталь мужчины. Её ногти впились в простыню, рвя тонкую ткань.

– Отец… пожалуйста… не оставляй нас… – голос сорвался в крик, полный такой боли, что даже у самых чёрствых придворных дрогнули лица.

Второй кивок Мадам Лакруа. Стражники, не глядя друг на друга, действовали слаженно, подхватили принцессу под руки, оторвали от тела короля. Она билась, царапалась, но их железная хватка не ослабла.

– Отпустите меня! Адриан! – крик сорвался с губ Доротеи. Её глаза, мокрые от слёз, метнулись к брату, цепляясь за него, как за последнюю опору.

Но он даже не посмотрел на неё. Его руки безвольно свисали вдоль тела. Он всегда умел держать себя в руках. Его учили, говорили: "Ты будешь королём, а короли не дрожат, не срываются, не плачут." Но сейчас… сейчас никакие уроки самоконтроля не помогали.

Шёпоты за его спиной нарастали, как прилив.

– …совсем не реагирует.

– …а что он должен делать? Рыдать, как девчонка?

– …или, может, уже знает то, чего мы не знаем…

Слова были острыми, как иглы. Адриан слышал всё. Каждую фразу, каждую интонацию, но не отвечал. Он лишь смотрел, как сестра бьётся в руках стражников. Видел, как её ноги скользят по полу, как она хватает воздух, как кричит в истерике, и ничего не мог сделать. Впервые в жизни он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Мир вокруг него рушился. Пол, стены, высокие своды зала, всё смешалось в расплывчатом мареве. Грудь сдавило так, будто кто-то положил на неё камень и медленно, неумолимо надавливал. Воздуха не хватало, казалось, вот-вот и он упадет в обморок. В горле пересохло.

"Нужно собраться. Соберись, Адриан, давай. Ты должен."

Но тело не хотело слушаться. Ноги стали ватными, руки дрожали, в висках громко, навязчиво стучало.

Тук. Тук. Тук.

Звуки вокруг потонули в этом гуле. Голоса придворных, шаги стражников, даже отчаянные крики Доротеи – всё растворилось, оставив только этот бешеный стук собственного сердца.

“Что мне делать дальше? Как быть?”

Голова гудела от мыслей, от тяжести, которую возложил на него отец. Судьба королевства теперь зависела от него. Но что, если он не справится? Что, если допустит ошибку? Мысли метались, цепляясь за обрывки памяти: последние слова отца, его взгляд. Паника подползла к горлу, сжимая его ледяными пальцами.

– Адриан! – чей-то голос прорвался сквозь туман в сознании.

Он не ответил, не смог.

– Адриан, ты в порядке? – снова раздался тот же низкий, обеспокоенный голос, уже громче.

– Адриан… – чья-то рука легла ему на плечо.

Он медленно поднял голову.

Брайан

Пальцы сомкнулись на плече Адриана крепко, будто напоминая: ты здесь, ты жив, ты не один. Хватка была твёрдой, но не властной – поддерживающей, как якорь, удерживающий в реальности. Через это простое прикосновение в его тело словно вливали силу. Жар, что пробежал по позвоночнику, выжег страх дотла. Адриан медленно выпрямился, разогнул лопатки. Веки дрогнули, а дыхание выровнялось. Тихие перешёптывания придворных вновь стали различимыми. Они боялись, боялись перемен, что неизбежно надвигались. Луч солнечного света пробился сквозь зашторенное окно, ударив в лицо. Свет резанул глаза, обжёг веки, но юноша не отвёл взгляда. Он смотрел в свет, как будто хотел увидеть там ответ.

“Может, это знак? Может, так боги пытаются сказать, что пора принять этот вызов?”

Адриан сам не знал, верить в это или нет. Он резко тряхнул головой, отгоняя наваждение, и подняв взгляд, встретился с зелёными глазами друга. Некогда ясные, решительные, сейчас смотрели на него сквозь затянутую дымку. Загар, который он привёз с южных границ, не смог скрыть синеву под ними. Исчезла и привычная улыбка, что всегда озаряла его лицо, оставив лишь опущенные уголки губ. В его глазах Адриан увидел ту же боль, что испытывал сам. Друг не смотрел на кровать, он просто не мог. Как будто, если не видеть, то этого нет, как будто смерть можно обмануть так просто.

– Нужно идти, – почти шёпотом произнёс Брайан.

За его спиной, почтенно склонив головы, замерли фигуры в белоснежных балахонах. Глубокие капюшоны скрывали лица, оставляя на виду только подбородки. По краям их длинных одежд, касавшихся мраморного пола, тянулась ало-красная вышивка – тонкая, как кровь на снегу, вплетённая в ткань древним узором. Они ждали смиренно и безмолвно, как те, кто привык стоять рядом со смертью.

– Ты прав, – Адриан выговорил с усилием.

Он медленно протянул руку и пальцами коснулся век отца. Тонких, прозрачных, как шёлк. Одним движением провёл по ним, и глаза, ещё недавно смотревшие в него с такой решимостью, навсегда закрылись.

– Прощай, отец…– его губы дрогнули на миг, но потом, стиснув зубы, он добавил уже решительно: – Я обещаю. Я справлюсь.

Он сделал шаг назад и кивнул. Белые фигуры в балахонах разом двинулись вперёд, скользя, как призраки, к ложу короля. А Адриан вышел из покоев. Свет встретил его с неожиданной яростью, солнце било прямо в спину, отражаясь от мрамора. Коридор был пуст. Стены, холодные и ровные, казались слишком прямыми, слишком правильными. Шаги эхом отдавались в тишине, звонкие, одинокие. Брайан шёл рядом, молча, но недолго.

– Ты же понимаешь, что они опасны? – его голос прозвучал ровно, без ярости, но слишком прямо, чтобы можно было проигнорировать.

Он не уточнял, кто «они». Это было и не нужно. Адриан понял, кого он имеет в виду, ещё до того, как тот решил спросить. Где-то впереди, за поворотом, донёсся приглушённый всхлип, плач Доротеи. Адриан сжал губы и ускорил шаг, как будто мог убежать от этого звука. Но Брайан резко вышел вперёд, встал прямо на пути. Его широкие плечи заслонили проход, тень легла на лицо Адриана.

– Ни один наш шпион не вернулся. Ни один, даже Вейн. – Голос Брайана стал жёстче. – А ведь он мог пройти сквозь любую охрану.

Он сжал кулак. В голосе сквозила настоящая тревога.

– У нас нет никакой достоверной информации о них, ничего, кроме баек перепуганных торговцев и бреда пьяных наемников. И все они твердят одно: они – не люди. Они – порождение тьмы.

Брайан наклонился ближе.

– У них необычная внешность: белоснежные волосы, насыщенно- синие глаза. Они словно… не люди, Адриан. – Он тяжело вздохнул. – Не просто так ходят слухи, что они прокляты.

Адриан с усилием провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть усталость, сомнения – всё разом. Его пальцы взъерошили волосы, и он замер, глядя в сторону.

– Я знаю… – выдохнул он. – Но, если бы они действительно были порождением тьмы… отец не настаивал бы на восстановлении договора.

Он повернулся к другу.

– Здесь есть что-то, чего мы не понимаем. Что-то, что он знал, и не успел рассказать нам.

Брайан сжал губы.

– У нас слишком мало информации. – повторил он тише.

Адриан криво улыбнулся. Это была усталая, неубедительная усмешка.

– Вот и узнаем больше, еслиони согласятся, – с напускным весельем бросил он, хотя сам сомневался, что асуры вообще прочтут его письмо.

….

Столица пребывала в смятении. Весть пришла с утренним туманом, вползая в узкие улочки Бермона раньше первых лучей солнца. Она просочилась сквозь ставни богатых особняков, прокралась в дымные трубы бедняцких кварталов, зашептала на ухо спящим горожанам. К полудню весь город уже знал – король Люциус Д'Альбон мертв.

У дворцовых ворот столпился народ. Старый пекарь в муке до локтей стоял, сжимая в мозолистых пальцах помятый берет. Рядом замерла пряха, её обычно ловкие пальцы бессильно повисли вдоль простого шерстяного платья. Даже городской глашатай, всегда такой важный в своем бархатном камзоле с позументами, сейчас молча кусал губу, пряча дрожь в голосе.

Короля любили.

Не за золото королевских карет и не за пышные балы. За то, что в голодную зиму сам объезжал окраины, раздавая хлеб из собственных запасов. За то, что мог запросто зайти в лавку кожевника и час говорить о тонкостях выделки.

А теперь?

Толпа замерла в тягостном молчании. Лишь где-то у фонтана всхлипывал ребенок, да ветер играл черными лентами на флагах, уже приспущенных в знак траура. В наступившей тишине витали невысказанные вопросы. Что ждёт их дальше? Кто взойдёт на трон? Неужто Молодой принц? Справится ли он?

Люди шептались на улицах, переговаривались на рынках, пряча тревожные взгляды. Но один слух волновал их больше всего – приход проклятых людей. Заключить мир с Севером, означало заключить мир с самой тьмой.

Даже сквозь пелену всеобщего горя Сертанский рынок продолжал жить своей буйной, нерушимой жизнью. Здесь можно было найти всё – от изысканных южных украшений, тончайших тканей и причудливых сувениров до редких ядов и оружия. Воздух давно пропитался запахами жареного миндаля, пряностей и свежей выпечки. Пёстрые тенты колыхались над головами посетителей, отбрасывая длинные тени на вымощенные булыжником улицы. Крики торговцев, смешанные с перезвоном монет, создавали странный контраст с мрачной тишиной, окутавшей остальной город.

Стая голубей, как обычно, суетилась под ногами прохожих, выискивая крошки между выбоинами в камнях мостовой. Но сегодня птицы были странно нервны, при каждом резком звуке вспархивали, хлопая крыльями, и тут же оседали снова, будто не могли решить, бежать ли от опасности. На углу, у лотка со специями, старый Харви, сутулый торговец с сединой в бороде, дрожащими пальцами перебирал мешочки с корицей и кардамоном. Его привычное: "Свежие пряности с юга!" сегодня так и не сорвались с губ, вместо этого он, понизив голос почти до шёпота, склонился к соседу, торговцу керамикой:

– Ты слышал? Они напали на повозку виконта Лорана. Ни один не выжил. Ни…Один.

Молодая Луиза, что торговала лентами и брошами, расставляла товары на подносе, как по привычке – аккуратно, ровно, – но пальцы её дрожали. Улыбка, обычно не сходившая с её лица, исчезла. Взгляд всё время ускользал куда-то вдаль.

– Говорят, они не отбрасывают тени, – сказала она кому-то невпопад, будто вспоминая чей-то шёпот, услышанный ночью.

У лавки оружейника, где витрина блестела от начищенных до блеска кинжалов и мечей, собралась небольшая толпа. Бравый капитан городской стражи, грузный, с густыми усами, обычно не прочь был перекинуться парой слов с любым, кто проходил мимо, но не сейчас. Сегодня он мрачно разглядывал новый клинок в своей руке.

– Говорят, принц слишком молод… – прошипел тощий торговец шелками, поправляя бархатную повязку, что скрывала пустую глазницу.

– Отец его был мудр, – добавил кто-то из-за спины.

– А сын…Слишком мягок, – отрезал капитан, не поднимая взгляда.

– А кто тогда? Совет? – вскинулась женщина в потёртом сером платье, от которого пахло сухими травами и сыростью. – Эти старые вороны только и ждут, чтобы урвать свой кусок. Будь воля, они бы и трон поделили, как пирог.

В тени под навесом, где торговали "особыми" товарами, сгрудились гильдейские информаторы. Их лица оставались спокойными, почти равнодушными, но глаза… глаза бегали, ловя каждое слово.

– А если договор подпишут? – перебил её молодой подмастерье, вытирая сальные руки о фартук. – Может, тогда…

Старый моряк, с кожей, высушенной солёным ветром, и татуировками морских змеев, оплетающих жилистые руки, хрипло расхохотался:

– Договор с северянами?.. – он сплюнул в сторону и мотнул головой. – Это как договориться с бурей.

Седовласый, крепкий мужчина, краем уха прислушался к перешёптываниям уличных торговцев. Их голоса, обычно такие громкие и уверенные, теперь дрожали от тревоги. Он резко захлопнул книгу в своей руке, и направился внутрь старой лавки.

Щелчок.

Лавка сегодня закрылась раньше обычного. Прихрамывая на правую ногу, он прошёл между высоких стеллажей, на которых в строгом порядке стояли кожаные фолианты, стянутые лентами, древние трактаты с потрескавшимися сургучными печатями, и аккуратно завёрнутые в парчу свитки. Воздух здесь всегда пах воском, старой бумагой и сушеными травами. В дальнем углу, где свет от простого окна едва пробивался сквозь пыль, его костлявые пальцы нашли то, что искали – неприметный том в выцветшей синей обложке без названия.

Опустил.

В стене что—то провернулось, механизм с тихим скрежетом пришёл в движение, каменная кладка застонала, как старик на утренней заре. Книжный шкаф отъехал в сторону, открывая узкий проход. Холодный воздух, пахнущий сыростью, сразу ударил в лицо. За стеллажом скрывалась узкая лестница, что уходила вниз. Мужчина, не колеблясь, уверенно ступил на холодный камень, позволяя полумраку сомкнуться за его спиной.

Спускаясь по истёртым временем ступеням, он насвистывал странную, протяжную мелодию. Уголки его губ были едва заметны сквозь густую бороду, но можно было сказать одно – он точно улыбался. С каждым шагом становилось прохладнее. Лёгкий иней окутывал каменные ступени, постепенно сгущаясь, пока внизу их не засыпало хрустящим снегом. Воздух звенел от морозной свежести, смешанной с запахом подземелья. Где-то внизу послышался шорох и странное щебетание. Он остановился, переводя дыхание. Старая рана ныла, но эта боль была ему давно знакома, почти привычна.

Небольшое помещение встретило его молчаливым сиянием, каждый камень здесь был затянут прозрачной ледяной плёнкой, будто время застыло в середине холодов. Лёгкие обжигало при каждом вдохе. По краю небольшого стола, что стоял в дальнем углу, комнаты свисали длинные прозрачные сосульки.

Шум на секунду стих.

Со всех сторон, на заледеневших выступах,словно живые статуи, восседали белоснежные, с перьями, переливающимися, как лунный свет, птицы. Их чёрные глаза – крошечные, блестящие бусины – неотрывно следили за каждым его движением.Мгновение, и комната наполнилась радостным гулом.Птицы зашевелились, защебетали, узнавая его.

– Я тоже рад, – прошептал он на языке, который мир считал мёртвым.

Прошёл вперед, прямиком к письменному столу. Он провёл рукой по столешнице, оставляя за собой тёмную полосу талой воды, которая тут же снова начинала покрываться инеем. Пергамент развернулся с тихим шуршанием, мужчина достал тонкое, острое, будто выточенное изо льда перо, и принялся писать, сосредоточенно выводя каждую букву, сгорбившись над столом. Каждое движение пера было точным и аккуратным.

На край стола, покрытого тонким слоем льда, бесшумно опустилась одна из белоснежных птиц. Её чёрные глазки внимательно следили за движением пера, с любопытством наблюдая, как оно порхает над пергаментом, оставляя за собой изящные линии. Длинные когти нетерпеливо царапали замёрзшую поверхность, а сама птица, мелкими шагами, осторожно продвигалась вперёд. Она защебетала, склонив голову так, что один глаз оказался прямо над текстом. Мужчина усмехнулся.

– Ты? Ну ладно…

Последняя строка была закончена. Он отложил перо, скрутил пергамент в тонкую трубочку.Лента из тонкой кожи обвила лапку птицы, что стояла неподвижно, лишь изредка поворачивая голову, будто проверяя его работу.

– Готово, малютка.

Подняв руку, он почувствовал знакомый холодок предвкушения. Птица взмыла вверх, и опустилась на его рукав. Острые коготки впились в ткань рубашки, но мужчина даже не моргнул. Поднимаясь обратно, он почувствовал, как холод, исходящий от её тела, начал медленно проникать в его руку, начиная с пальцев. Крошечные кристаллики инея поползли по коже, оставляя за собой узоры, похожие на морозные цветы. Рука немела, но он знал: это пройдет. Он давно привык к этой странной особенности своих пернатых посланников.

Окно распахнулось с тихим скрипом. Ветер ворвался в комнату, принеся с собой запах горячего хлеба и далёкий гул города. Внизу, на мостовой, две служанки горячо спорили между собой:

– Твоя леди Элинор слишком стара для принца!

– Зато не пустая кукла, как твоя леди Изабелла!

Мужчина усмехнулся.

“Какие всё-таки простые у них заботы.”

Птица на его руке встрепенулась, радостно защебетала, и не теряя времени выпорхнула в окно, устремляясь навстречу ветру.

– Лети.

Белое пятнышко взмыло высоко вверх, поднимаясь к облакам и скрываясь в их мягких объятиях. Мужчина совсем не переживал. Он знал – послание донесут, они всегда доносят. Тряхнул рукой, сбрасывая со своего рукава остатки инея, и вернулся к своим делам. Теперь ему оставалось лишь ждать.

Несмотря на свою небольшую величину, маленькая птичка обладала поразительной силой и выносливостью, способной преодолеть длинные расстояния. И сейчас, усиленно работая мощными крыльями, она устремилась туда, куда желала давно.

Домой.

На север.

Глава 3

Первые лучи солнца медленно пробирались сквозь высокие окна, расползаясь по полу золотистыми полосами. Они лились через не задёрнутые шторы упрямо и неотвратимо. Не закрыв вчера их, Мелисса теперь расплачивалась за свою забывчивость: свет бил в лицо, жёг веки. Она сдавленно застонала и с головой нырнула под подушку.

– Мрргх…

Ворчание было бессмысленным, но искренним. Ткань холодила щёку, однако это уже не спасало. Мелисса нехотя приподнялась, волосы, спутанные после тревожной ночи, упали на лицо, цепляясь за губы и ресницы. Она взъерошила их рукой, зевнула, тяжело опустила ноги на холодный пол. Вскочив слишком резко, она тут же пожалела об этом, перед глазами замелькали черные мушки. Девушка пошатнулась, на миг замерла, потрясла головой. Потом, короткими сердитыми шагами направилась к окну. Шторы с глухим шорохом сомкнулись, и солнечный натиск отступил. В комнате повис мягкий полумрак. Лишь по краям плотной ткани струились тонкие лучи, оставляя на полу вытянутые золотые полоски. Она потянулась, удовлетворенно щурясь в темноте.

– Так-то лучше.

Она вернулась в кровать и с удовольствием уткнулась лицом в подушку. До тренировки оставалось почти целых сорок минут, и она собиралась использовать их по назначению – полежать, выкинуть из головы всё, что успело за ночь туда влезть. Но покой не приходил, как только глаза сомкнулись, из глубин памяти выплыли недавние образы: тренировки, разрыв грани, лицо пленника перед самой смертью.

– Не сейчас, – прошептала она, сквозь зубы.

Мысленные образы, как рой ос, жужжали, жалили, путались в мыслях. Она перевернулась на бок, зажмурилась, снова натянула одеяло до подбородка. Сжалась в клубок, стараясь выкинуть всё лишнее из головы. Ведь здесь, в тепле, среди мягких подушек, с запахом свежих простыней и догорающих ночных свечей, всё было по-другому, реальность казалась такой далекой. Здесь можно было забыть, отдохнуть, не волноваться ни о чём.

“Ещё пять минут. Всего пять минут…”

Тишину разорвал скрип дверных петель. Из коридора в комнату хлынул утренний свет. Он пересёк пол, полоснул по краю постели. И в этом свете, на пороге, застыв, застыла высокая тень.

– Ты ещё не встала? – недовольно произнёс высокий голос. Его юная обладательницапытались привыкнуть к полумраку, настороженно всматриваясь в тёмные очертания комнаты.

– Мелисса!

Тишина.

– Мелисса! – теперь уже громче.

Ответа не последовало. Только слабый ветерок колыхнул занавеску у окна, будто смеясь над её попытками разбудить подругу. Талли закатила глаза.

“Ясно. И снова я буду виновата…Ну уж нет. Не сегодня.”

Девушка решительно направилась к кровати, что стояла в центре комнаты. Её босые ноги бесшумно скользили по холодному полу. На секунду замерев, словно раздумывая, стоит ли рисковать, она протянула руку к смутному силуэту на кровати…

Вжжих!

Темная фигура сорвалась с кровати с молниеносной скоростью, схватив её за запястье и рывком повалив на пол. В следующий миг к её горлу был прижат тонкий кинжал, светящийся холодным голубым светом.

– Чёрт возьми, Талли! – голос Мелиссы был хриплым от сна. – Сколько раз я говорила не будить меня так?!

Лезвие слегка дрогнуло, оставляя на коже едва заметную царапину.

– Тренировка… – прошептала она. – Мы опоздаем…

Талли стиснула зубы, подавляя порыв выругаться, и осторожно отвела лезвие в сторону, освобождая шею, где уже проступала тонкая розовая полоска.

– А если бы я не остановилась? Что бы я сказала твоему отцу? Что его дочь погибла от случайности?!

Мелисса резко вскочила, бросив кинжал обратно на кровать.

– Ты же знаешь, что нам простят смерть только от зверей хаоса. И никак иначе.

Талли нахмурилась, светлые брови сомкнулись в одну резкую линию. Тяжело признавать, что твой путь выбрали за тебя.

– Ну, это может касается тебя, – она скрестила руки на груди. – В моем случае, мне ещё простят, если я прикрою твою спину.

Где-то вдалеке раздался гулкий удар колокола, его медные волны разнеслись по каменным коридорам крепости, оповещая о начале нового дня.

– Талли… – Мелисса внезапно обняла подругу, прижавшись щекой к её плечу. Вдох, и в ноздри ударил знакомый аромат жасмина, сладкий и нежный, так не похожий на их суровую жизнь. – Ты же знаешь…Ты не просто мой напарник. Ты моя подруга.

Она отстранилась, и в её глазах вспыхнул знакомый огонь.

– Да и я не настолько слаба, чтобы меня приходилось защищать! – добавила с напускной легкостью, неловко рассмеявшись. – Никому не позволю пожертвовать собой ради меня!

Но Талли не засмеялась в ответ. Губы её сжались в тонкую ниточку, а взгляд упал на каменный пол, будто она внезапно заинтересовалась узором трещин между плитами. Каждый раз, когда Мелисса произносила слова поддержки, вместо утешения она чувствовала только острую боль. Как сейчас, в груди вновь болезненно сжалось – знакомое, ноющее чувство, которое она давно научилась скрывать.

"Ты должна стать тенью её величества"

Голос отца зазвучал в голове.

"Она – самое ценное. Защищай её любой ценой"

Эти слова прожигали душу, будто раскалённое клеймо. Они были её неоспоримой судьбой, путами, которые держали её крепко, не давая вздохнуть полной грудью. Талли никогда не хотела держать меч. Видя ужасы битв, она мечтала лишь о свободе. Помнила, как в детстве пряталась в библиотеке, зачитываясь романами о дальних странах, где нет войн. Мечтала о простых вещах: о запахе свежеиспечённого хлеба по утрам, о возможности выбирать одежду не по практичности, а по красоте, о чьих-то тёплых руках, обнимающих с любовью. Она всего лишь хотела простого тепла и собственного выбора, но никто и никогда не спрашивал её о желаниях. Её судьбу решили задолго до первого крика.

Шаг назад.

Талли тяжело вздохнула, проводя пальцем по царапине на шее.

“Прейди в себя!”

– Значит, в следующий раз я должна буду кричать с порога? – она подняла бровь, в глазах уже появилась слабая тень улыбки.

Мелисса хмыкнула, подбирая с кровати кинжал.

– Или хотя бы брось в меня подушкой.

– Хорошо, в следующий раз так и сделаю, а сейчас давай, тебе пора одеваться. Мы опоздаем на тренировку…Опять.

Мелисса закатила глаза и театрально застонала, плюхнувшись обратно на кровать.

– Кто вообще придумал эти ранние тренировки? – пробормотала она, натягивая одеяло на голову. – Я не пойду. Плевать на всё. Пусть накажут.

Талли скрестила руки на груди и выдохнула, возвращая на лицо привычную маску невозмутимости.

– Вставай! Или я тебя стащу с кровати!

Ответом ей стал лишь недовольный бубнёж.

– Мы не побежим дополнительные круги из-за тебя. Точно не сегодня! – она горделиво провела ладонью по белоснежной льняной рубахе, где голубые завязки идеально сочетались с цветом её глаз. – Я хочу, чтобы она оставалась чистой хотя бы до обеда.

Её губы поджались, а во взгляде мелькнуло искреннее беспокойство о новом наряде.

Мелисса приподняла бровь. Одно лишь выражение Талли – эта смесь важности и детской обиды – стало последней каплей. Сначала лишь лёгкий смешок вырвался сквозь сжатые губы. Потом ещё один. И вот уже комната наполнилась звонким, неудержимым смехом, от которого дрожали даже занавески.

– Талли… я… не могу! – девушка едва успевала ловить воздух между приступами смеха, театрально вытирая воображаемые слёзы.

Но стоило ей встретиться со взглядом подруги, как веселье вмиг улетучилось. Талли стояла, скрестив руки на груди. Её брови почти срослись на переносице, а взгляд мог бы заморозить даже пламя. Мелисса резко выпрямилась, быстрым шагом она обошла её по кругу, делая вид, что оценивает наряд с важностью швеи. Затем остановившись, кивнула и торжественно подняла большой палец вверх:

– Действительно красивая! Главное, чтобы эти завязки не увидел сэр Виргар, а то одними кругами ты точно не отделаешься.

Эффект был мгновенным. Тень недовольства с лица Талли будто сдуло ветром. Вместо этого на её губах расцвела торжествующая улыбка, обнажая идеально ровные зубы. Но больше всего Мелиссу насторожил тот самый, слишком знакомый, лукавый блеск в светло-голубых глазах.

– Я так рада, что тебе она понравилась! – Талли раскинула руки, словно собираясь обнять весь мир. – Потому что я купила тебе такую же!

На мгновение в комнате воцарилась тишина. А затем…

– Что?!

– Она уже лежит в твоём шкафу. Быстрее надевай!

Мелисса застонала, закрывая лицо ладонями.

"Опять…"

Её взгляд метнулся к подруге в последней надежде, но та стояла, уперев руки в бока, с тем самым непоколебимым выражением, которое не оставляло места для возражений.

– Да… – сквозь зубы пробормотала она, уже мысленно представляя, как "случайно" порвёт эту дурацкую рубаху на первой же тренировке.

– Давай-давай! – Талли хлопнула в ладоши, её глаза сияли. – Тебе давно пора обновить гардероб.

Девушка тяжело вздохнула, бросая последний тоскливый взгляд на свою старую, поношенную, но такую удобную рубаху, висевшую на спинке стула.

"Прощай, старый друг…"

Она издала ещё один страдальческий стон, и с покорностью осуждённого направилась к шкафу. Там, аккуратно сложенный, лежал её экземпляр "подарка" – та же белая рубаха с голубыми завязками, лишь чуть короче в подоле и свободнее в плечах.

"Хотя бы не душит…"

Она никогда не призналась бы в этом вслух, но в глубине души всегда завидовала длинным ногам Талли. Вытянув рубаху перед собой, она осмотрела её, надеясь отыскать в ней хоть одно достоинство. Напрасно. На мгновение, её лицо омрачилось. С неохотой сбросив свою мягкую тунику, едва доходившую до колен, она накинула новую одежду. Прохладная ткань, мягкая, как первый снег, коснулась кожи. Лён, обработанный с ювелирной тонкостью, шуршал, обволакивая тело. Мелисса невольно задержала дыхание, чувствуя, как рубаха идеально ложится по плечам, не стесняя движений.

"Чёрт… Она действительно… удобная…"

– Только не дай её это понять, – мысленно прошипела себе, бросая взгляд на подругу. Но та, к счастью, была слишком занята самолюбованием перед зеркалом.

Перейдя к штанам, Мелисса на секунду залюбовалась. Тёмные, почти чёрные, сшитые из кожи змеевика – редчайшего материала, который добывали только на Северных скалах. Каждый воин мечтал о таком облачении: лёгком, как шёлк, но прочном, как кольчуга. Штаны облегали каждую линию тела, соблазнительно подчёркивая округлости, но при этом не стесняя ни единого движения. Мелисса провела ладонью по ткани, чувствуя под пальцами едва уловимый рельеф чешуи. Последний штрих. Груди коснулась маленькая подвеска в виде белой птицы, висящей на чёрном шнурке. Последний подарок отца. Пальцы сами сомкнулись вокруг металлического силуэта. Не спеша, едва касаясь босыми ногами пола, она подошла к зеркалу, и с любопытством взглянула на себя.

Перед ней стояла незнакомка.

Тренировочный костюм плотно облегал её фигуру, подчёркивая природную грацию и красоту. Высокая грудь, тонкая талия, крепкие бедра, годами закаленные бесконечными тренировками. Девушка провела рукой по животу, ощущая под пальцами рельеф мышц. Её волосы – белоснежный водопад, ниспадающий до поясницы – мягко колыхнулись при движении. В отличие от других воительниц, предпочитавших короткие стрижки, она никогда не решалась расстаться с этой роскошью. Их тяжесть, их шелковистость… Это было единственное, что напоминало ей, что она – не просто оружие. Но не только они выделяли её.

Глаза.

Они притягивали взгляд с первого мгновения. Глубокие, насыщенные, цвета ночного неба перед бурей. На фоне бледного, почти прозрачного лица и белоснежных волос её глаза вгляделись особенно ярко. У каждого, кто прошёл инициацию, этот оттенок был свой: от едва уловимого, как морозный туман, до тёмного, густого, как глубины северных морей. Но какой бы ни была их синева, неизменным оставалось одно – взгляд: прямой, пронзительный. Такой, от которого хотелось отвернуться, и невозможно было, словно он заглядывал в самую душу, и видел больше, чем позволено. Девушка повертелась перед зеркалом, пытаясь сохранить недовольство на лице, но…

– Ну что? – Талли подошла сзади, положив руки ей на плечи, её глаза сияли торжеством. – Готова признать, что я разбираюсь в одежде лучше, чем ты в боевых стойках?

Мелисса скрипнула зубами. Этот день становился всё хуже. Или…лучше? Она сама уже не была уверена.

– Давай уже, – она резко развернулась, пряча внезапную уязвимость под маской привычной суровости. – Виргар нас убьет, если мы опоздаем.

– Жаль, что мы всегда носим штаны. Эх, надеть бы хоть раз настоящее платье…

Мелисса медленно приподняла бровь.

– Иногда мне кажется, у тебя в голове вместо мозгов бантики, – она щелкнула пальцами перед носом подруги. – Как ты собираешься тренироваться в платье? Да и куда ты наденешь его здесь, на Севере?

Талли фыркнула, скрестив руки на груди.

– Да ну тебя! – её светло-голубые глаза сверкнули, как лёд на солнце. – В платьях и не нужно драться! Они созданы для того, чтобы показать, какие мы красивые! Чтобы мы могли почувствовать себя настоящими леди…

Она с отвращением дёрнула подол своих кожаных штанов.

– А это? Это же одежда мужчин. Она совсем нас не красит!

Мелисса покачала головой, собираясь что-то ответить, но громкий стук в дверь разрезал её тираду.

– Войдите! – Голос её прозвучал громче, чем она планировала.

Талли за её спиной едва заметно вздрогнула. Они обе уже знали, кто стоит за дверью, ещё до того, как она откроется. Воздух в комнате сразу же потяжелел. Энергию этого человека невозможно спутать ни с чьей другой. Она заполняла пространство прежде, чем хозяин появлялся в поле зрения. Властная, подавляющая, одна из самых сильных в крепости.

Сэр Лестар.

Их наставник и правая рука Королевы. Если он явился лично, дела плохи. Дверь распахнулась бесшумно, но комната будто содрогнулась. Температура упала. Его сила давила, подобно тяжёлой лавине. Многих от одного его взгляда бросало в дрожь, и ещё несколько лет назад Мелисса сама ощущала этот неконтролируемый страх. Но с каждым годом её собственная сила росла, и теперь она уже не чувствовала его давления. Чего нельзя было сказать о Талли. Та инстинктивно отступила на шаг, прячась за спиной подруги, её пальцы судорожно сжали край её рубахи. Мелисса же, напротив, расправив плечи, решительно встретилась с цепким взглядом наставника.

Мужчина вошёл. Массивный, как скала. Чёрная туника, сшитая из плотной ткани, едва сдерживала бугры мышц. Казалось, ещё немного и швы разойдутся под напором скрытой мощи. Широкий кожаный пояс перехватывал его талию, а за спиной, в ножнах, покоился тяжелый меч. Холодные, пристальные глаза окинули их беглым взглядом. В глубине этого взора мелькнуло что-то… почти одобрительное.

Мелисса не опустила своих глаз.

– Наставник, – произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он не ответил, только его губы слегка дрогнули, обнажив крепко сжатые зубы. Свои длинные белоснежные волосы, словно серебряные нити, мужчина небрежно собрал в низкий хвост, что придавало ему одновременно благородный и слегка диковатый вид. От виска до скулы тянулась длинная белая полоса, след, оставленный зверем хаоса.

Талли за её спиной громко сглотнула.

– Принцесса, – наконец произнёс он низким, тяжёлым голосом. – Королева желает вас видеть.

Мелисса почувствовала, как под ложечкой заныло.

– Но… у меня сейчас тренировка… – её голос дрогнул, став чуть выше обычного. Она подняла глаза, стараясь поймать хоть каплю снисхождения в его каменном взгляде.

Сэр Лестар лишь отрицательно покачал головой.

“Это конец.”

Девушка обречённо закрыла глаза, чтобы успокоить бешено стучащее сердце. Каждая встреча с королевой была для неё испытанием. А сегодня…сегодня ей хотелось этого меньше всего.

“ Глубокий вдох. Выдох. Я готова, от этого всё равно не отказаться.”

Она двинулась к тумбе, где лежал её меч. Прикрепила его к поясу, усиленно затягивая ремешки. Пальцы подрагивали, из-за чего застёжки не поддавались с первого раза.

– Чёрт!

Резко дёрнула последнюю, чуть не порвав её. Подняв взгляд, пересеклась с Талли. В глазах той читалось всё: страх, тревога, безмолвный вопрос. Мелисса поддерживающе улыбнулась. "Всё в порядке", – будто говорила эта улыбка.

– Встретимся на плацу, – она шевельнула губами так тихо, что даже наставник не услышал. А затем, выпрямив спину, вновь надела на лицо маску холодного спокойствия, и вышла из комнаты в сопровождении мужчины.

Талли ещё некоторое время стояла неподвижно, лишь провожая их немигающим взглядом.

"Он даже не посмотрел на меня!"

Радостное настроение от примерки новой покупки мгновенно испарилось, уступая место знакомой тяжести – нежеланной реальности. Она больше других знала, каково это – родиться в семье воинов. С детства, не чувствуешь ни любви, ни заботы. Ты – всего лишь оружие, рядовой воин, который всегда "не дотягивает". Ты существуешь не ради себя, а ради защиты. Ощущая давящую атмосферу крепости, девушка обняла себя за плечи, но тепло так не приходило – лишь одиночество. Как давно оно стало её неотъемлемым спутником?

За окном вновь прозвенел колокол, будто насмехаясь. Талли натянула вымученную улыбку, и направилась на тренировочный плац.

"Вперёд! Не хочу опоздать!"

МЕЛИССА

Коридоры крепости глушили звук шагов, поглощая эхо под тяжёлыми сводами, вырезанными из древнего камня. Стены местами были покрыты потёками сырости, от которых веяло тленом и холодом. Под ногами серый камень то поблёскивал отполированными участками, истёртыми множеством шагов, то трещал под тонкой коркой инея. Здесь всегда было холодно. Не просто зябко – это был холод, въедающийся в кости, пробирающийся под одежду, заставляющий дыхание вырываться белыми клубами. Но не для воинов, благодаря магии, они совсем не чувствовали его. Мелисса едва поспевала за широкими плечами Лестера. Наставник шёл быстро, будто преследуемый невидимой угрозой. Его спина была напряжена, когда они свернули за поворот, она заметила – его ладонь вздрогнула. Незаметно для большинства, но не для неё.

“Неспроста. Что-то не так.”

Тревога накатила резко, будто глоток горького зелья. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полукруглые следы. В животе сжался тугой ком, знакомый с детства – в такие моменты всегда случалось что-то важное, или опасное.

“Только бы не коронация. Я еще не готова.”

Боль в ладонях стала острее, но она лишь сильнее впилась ногтями, и не думая разжимать пальцы. Физическая боль помогала отвлечься, не дать панике прорваться наружу. Под ногами пошли ступени. Винтовая лестница вела вниз, глубже, в нутро крепости. Каменные стены здесь сжимались, будто замок сжимал кулаки. Воздух становился плотнее, тяжелее, с каждой ступенью. Они остановились у массивных дубовых дверей. На их поверхности были вырезаны птицы – огромные, с расправленными крыльями, застигнутые в вечном мгновении перед полётом. Резьба была настолько детальной, что казалось, если провести пальцем, можно ощутить перья. Двое стражников в чёрной броне замерли у входа. Их ладони легли на грудь, головы склонились. Лестер даже не удостоил их взглядом. Взмахом руки разрешил им подняться, и стража бесшумно отошла. Он шагнул к двери и толкнул её вперёд. Массивная створка скрипнула, медленно поддаваясь. Из тёмного зала потянуло свежестью, прохладным воздухом.

– Опять распахнула окно… – буркнул он, поджав губы.

Мелисса застыла в дверях, не переступив порога. Её тело будто сковало. Внутри всё кричало: не заходи! В голове звенело, сердце колотилось в горле так сильно, что заглушало всё остальное. И девушка знала причину своего волнения, пришёл её старый друг. Тот, о ком не принято говорить вслух.

Страх.

Он сжал её грудь ледяными пальцами, проникая под кожу, будто змей, скользящий по позвоночнику. Холодная волна пробежала по спине, и пальцы на руках невольно дрогнули. Их учили бороться с этим чувством с детства. С первого упавшего меча, с первой капли чужой крови на коже.

“Воин не ведает страха. Страх убивает. Делает слабее.”

– Он подвластен мне, – шептала она себе под нос, как заклинание, цепляясь за знакомые слова, как за якорь.

Справа раздалось сдержанное покашливание, напоминание: её ждут. Она повернула голову, их взгляды пересеклись. Он смотрел внимательно, но ничего не говорил. Она выдавила маленькую, призрачную улыбку, больше для себя, чем для него.

– Иду.

Один шаг вперёд. Каменный пол под ногами показался особенно холодным. Дверь за её спиной закрылась с глухим стуком, отрезая путь назад.

Глава 4

Едва Мелисса переступила порог, её накрыл знакомый, тягучий запах паслёна. На первый вдох – сладкий, как ягода, сорванная на рассвете с влажного куста. Но стоило втянуть его чуть глубже, и во рту ощущалась терпкая горечь, будто кто-то растворил в воздухе каплю яда. Он всегда витал здесь, цеплялся за волосы, пропитывал ткань, словно напоминание: здесь никогда не бывает просто.

Комната встретила её молчанием. Кабинет королевы мало чем отличался от прочих помещений крепости: серые грубые плиты на полу и стенах. Здесь не было ни ковров, ни гобеленов, ни мягкой мебели – ничего, что могло бы намекнуть на уют или роскошь. Пространство, где ничто не отвлекало от сути.

В дальнем конце, под высоким сводчатым окном, стоял письменный стол из тёмного дерева. В тусклом свете он походил на чёрную скалу, заваленную бумагами. Свитки с сургучными печатями, письма на плотной бумаге, карты с пометками. Казалось, каждый лист здесь – это часть сложной мозаики, которую королева собирала с кропотливой точностью. Слева тянулся высокий книжный стеллаж, надломленный тяжестью фолиантов. Пыль на полках лежала, ровным, не потревоженным слоем, будто никто не решался прикасаться к ним. На противоположной стене, словно старинное произведение искусств, висела карта материка. Нарисованная вручную, с вычурными изгибами берегов, с тончайшими линиями горных хребтов. Здесь были и королевские земли Бермона, и дикие территории, и север, затянутый серой тенью. Если приглядеться, можно было заметить едва различимые метки – тонкие линии, пометки, вписанные рукой королевы.

На краю стола, в тени кипы документов, едва заметно дымилась чаша с углями и сушёными травами. Металлический поднос тускло поблёскивал в слабом свете, а из сосуда тянулась тонкая спираль дыма, извиваясь в воздухе.

Тишину кабинета нарушал лишь едва слышимый скрежет пера, плавно скользящего по бумаге и оставляющего чёткие, выверенные линии. Чернила ложились ровно, послушно, как и всё здесь. Глубокая складка залегла между светлыми бровями королевы Сицилии. Казалось, она полностью ушла в работу, словно весь мир за пределами этой комнаты перестал для неё существовать. Белоснежные волосы были аккуратно собраны в низкий пучок. Чёрная рубаха с тонким серебрянным кантом плотно облегала хрупкие плечи. В её присутствии хотелось молчать, уменьшиться до тени, чтобы не потревожить напряжённую тишину этой комнаты, потому что даже в молчании она ощущалась как меч, надёжно заточенный и спрятанный в ножны, но готовый в любую минуту обнажить свою остроту.

– Ты опоздала на три минуты, – голос Королевы прозвучал тихо, почти равнодушно. Перо продолжило скользить по бумаге, как будто разговор не заслуживал даже её взгляда.

Мелисса шагнула вперёд. Под её сапогом скрипнул пол, и этот звук, как всегда, показался слишком громким. Она остановилась, нервно сглотнула, быстро приложила ладонь к груди, ощущая под пальцами холод металлической подвески:

– Принцесса Мелисса приветствует вас, Ваше Величество, – произнесла она, опуская голову. – Вы хотели меня видеть? – Голос предал её на последних словах, дрогнув. И пусть в её позе была выученная учтивость, внутри всё сжималось от тревожного предчувствия.

Королева наконец отложила перо. Её тонкие, почти бледные пальцы с синими прожилками на мгновение застыли над бумагой. Она чуть напрягла руку, а затем медленно подняла взгляд. Мелисса едва удержалась, чтобы не отвести свой. В них горела та самая тьма, насыщенная и глубокая, как бездна морской пучины.

Сицилия медленно, будто взвешивая каждое слово, произнесла:

– Король Бермона мёртв.

Девушка замерла, холод прошёл по позвоночнику. Это был совсем не тот ответ, которого она ждала.

– Как это… – она закусила губу, но вопрос уже вырвался наружу. – Как это произошло?

Тень скользнула по лицу Королевы. Она взглянула на принцессу с едва уловимым неодобрением, от которого у Мелиссы внутри всё сжалось в комок.

"Опять я сказала что-то не то…"

Девушка приложила все усилия на то, чтобы не отвести взгляд. Хотелось исчезнуть, спрятаться куда ни будь, куда не доберётся этот ледяной тон.

– Неверный вопрос. Чему тебя вообще обучает Лестар?

Раздался тихий, едва уловимый вздох, который Королева попыталась скрыть, когда медленно поднялась со стула. Сейчас в её обычно плавных, уверенных движениях ощущалась тугость, словно каждое движение давалось с усилием. Её пальцы, опершиеся о край стола, едва заметно дрожали.

Мелисса нахмурилась. Это было непривычно.

"Что-то здесь не так… Неужели это из-за Грани?"

Сицилия подошла к окну. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь морозное небо, беспощадно выхватили всё, что обычно оставалось незаметным: глубокие тени, что залегли под глазами, тонкие морщинки у губ, похожие на паутинку и неестественную прозрачность кожи. Под дрожащими веками скрывался усталый взгляд, в котором отражались и бессонные ночи, и тяжелые решения, принятые в одиночестве. Пальцы её едва заметно подрагивали, выдавая напряжение, которое не могла скрыть даже железная дисциплина. Заметив это, она с коротким раздражением опустила руки, поймав себя на слабости.

– Нас не волнует, почему он умер, – произнесла она, повернувшись. – Нас интересует другое…

Мелисса замерла всего в нескольких шагах, не сводя с неё пристального взгляда. От нее не укрылось, то, как тяжело та дышит, как тонкая испарина выступила на лбу. Но несмотря на всё это, лицо королевы оставалось бесстрастным, словно она совсем не замечала изменений. Тонкая нить беспокойства медленно оплетала девушку. Сначала она почувствовала лишь лёгкое покалывание в пальцах, будто крошечные иголки впивались в кожу. Затем напряжение поднялось выше, к груди, там застыло тугим комком, сжимая своим холодными объятием. Дышать стало труднее. В голове крутилась одна мысль:

“Значит, время действительно на исходе…”

– Вы правы, – вновь заговорила Мелисса, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Договор с Бермоном был разорван много лет назад. Смена короля ничего не изменит, они не рискнут напасть. – Она сделала шаг вперёд, едва сдерживая желание проверить у неё пульс. – Основная угроза сейчас те, кто пытается разрушить Грань. Мы получили важные сведения от…

– Мне уже доложили, – резко перебила Сицилия, взмахнув рукой. Взгляд её не смягчился, но в голосе прозвучала лёгкая, усталая раздражённость. – Нет нужды повторять дважды, то, что я уже знаю.

Она на мгновение замолчала. Лёгкий перекат эмоции пробежал по её лицу, и в уголках губ появилась тонкая, почти зловещая полуулыбка.

– Не рискнут напасть, – повторила она медленно, смакуя это предположение.

Мелисса невольно напряглась. По спине пробежал ледяной холодок.

"Боги… Когда она так улыбается – жди беды."

Сицилия отвернулась, на мгновение погрузившись в молчание. Её взгляд упёрся в окно, но казалось, она смотрела не на крепостные стены и серое небо, а гораздо дальше. Склонила голову набок, тень скользнула по её лицу, подчеркивая резкие скулы:

– Нам пришло письмо… из Бермона.

– Что?! – Мелисса не смогла скрыть своего удивления. Оно вспыхнуло слишком ярко, вырвавшись прежде, чем разум успел его сдержать. – Это невозможно! Они никогда… никогда не присылали нам писем!

Королева перевела на неё долгий, оценивающий взгляд. В нём скользила тонкая, почти уставшая ирония

– А вот теперь прислали, – произнесла она сухо. – Подлинное. Они хотят возобновить договор. Приглашают во дворец, чтобы обсудить условия.

Девушка дернулась, словно от пощёчины.

– Но… – её голос сорвался. – С чего вдруг они решили возобновить договор? Они же сами и нарушили его. Это они первыми предали. Всё это… похоже на ловушку. Они просто хотят выманить нас. Их шпионы так и не смогли пересечь стену, вот и теперь…

– …теперь тебе и предстоит это выяснить, – перебила её Сицилия спокойно, почти буднично, будто поручала ей не судьбу королевства, а список товаров на рынке.

Мелисса замерла. Горло сжалось. На миг ей показалось, что она не может вдохнуть.

“Нет. Нет, это не может быть…”

– Но… приглашение адресовано на имя Королевы…

Королева перевела взгляд к окну.

– Верно. – отозвалась она спокойно. – Но ты ведь уже заметила моё состояние, не так ли?

Мелисса опустила глаза. Моргнула, пытаясь смахнуть пелену, что вдруг застилала взгляд.

– Я чувствую, что моё время подходит к концу, – её голос оставался ровным, бесстрастным, словно она давно приняла этот факт. – Поддержание Грани требует всё больше сил. Я постараюсь продержаться до твоего возвращения. Но…

Она обернулась. Лицо по-прежнему оставалось спокойным, но глаза горели решимостью.

– Потом тебе придётся занять моё место.

Слова ударили, как лезвие. Внутри всё сжалось. Мелисса отступила на полшага, покачав головой.

– Нет… – прошептала она, срываясь на хрип. – Я не готова… Я не могу… Я не хочу…терять и тебя…

И тогда оно сорвалось – слово, забытое, заброшенное в прошлом. Пробилось сквозь страх, боль, годы молчания.

– …Мама.

Слово зазвенело в груди, ударило в сердце, болью, которую она так долго загоняла глубже, в самые тёмные уголки. Она не называла её так с детства. Запретила себе. Отчуждение стало их обыденностью. Но сейчас, глядя на хрупкую фигуру у окна, на женщину, которая была ей всем и стала почти чужой, – что-то внутри надломилось, сломалось. И ни сила, ни долг уже не могли сдержать эту трещину.

С детства Мелисса жила с одной мыслью: заслужить. Не любви – её ей никто не обещал. Не объятий, которых давно разучилась ждать. Хоть бы уважение, хоть бы один взгляд – не холодный, не изучающий. Она старалась. Всегда. Глотала обиды, проглатывала боль, вставала на рассвете и тренировалась до изнеможения. Училась, сражалась, шла шаг в шаг за матерью – такой недосягаемой. Но взгляд той никогда не менялся. Тот же лед, та же тишина в глазах, в которых, казалось, не задерживалось ничего другого. Как будто она всё ещё не соответствовала, всё ещё не дотягивала.

– Нет… – прошептала она. – Я не готова.

Королева посмотрела на неё, и в этот миг, за непроницаемым взглядом, что-то дрогнуло. На секунду – не больше.

– Ты должна заключить выгодный для нас договор, – её голос остался бесстрастным, будто она не услышала этого отчаянного “мама”.

Девушка стиснула зубы. Подступившие слёзы она загнала обратно вглубь. С этим справлялась легко. Их она могла сдержать, но не разочарование. Не это пустое место внутри, которое мать, кажется, не замечала вовсе.

“Она видит. Видит, что мне больно. Почему же всё равно… так?”

Сицилия готовила её к правлению с детства. Холодно, методично, без права на ошибку. Она не могла позволить себе жалость даже к собственной дочери. Корона требовала слишком высокую цену, когда —то её дочь поймет это. И даже теперь, когда сердце внутри королевы едва заметно дрогнуло, глядя на неё, на то, какой она стала, она не подала виду. Потому что знала: впереди – куда страшнее, чем разочарование дочери. И если та сломается сейчас – завтра ей не выжить.

– Раз они сделали первый шаг, – продолжила она, отворачиваясь к окну, за которым ветер рвал флаги на башнях, – значит, у нас есть преимущество. Мы будем диктовать условия.

Она сделала паузу. В её голосе появились стальные ноты.

– Помимо этого, у тебя есть ещё одна задача: найти главаря гильдии Терзающих душ… и уничтожить его. Никто не должен знать наш секрет.

Мелисса едва уловила последние слова. Они терялись в гуле собственных мыслей, тонули в том единственном, страшно обнажённом “мама”, которое всё ещё звучало у неё внутри.

“Она ничего не сказала… совсем ничего.”

Она чувствовала себя ужасно. Её мать никак не отреагировала на её срыв. Лучше бы она накричала, наказала за слабость…проявила хоть какую-то эмоцию. Но нет, она снова выбрала молчание, снова выбрала безразличие, от которого внутри всё сжималось в тугой узел.

– С тобой отправятся Бернар и Талли, – при упоминании последней её брови едва заметно сдвинулись.

Девушка резко вскинула голову, и тяжёлые пряди белоснежных волос скользнули по плечам:

– То есть… – голос сорвался, но она взяла себя в руки. – Это ещё не решено? Мы ведь в одном звене, – добавила она уже твёрже.

– Скажу прямо. Мы не уверены в ней.

Слова прозвучали как холодный, отрезвляющий удар. Принцесса сжала кулаки, ногти вонзились в ладони, оставляя на бледной коже красные следы.

– Талли хорошая лучница. Возможно, одна из лучших. Но… – Сицилия сделала паузу, пальцы нервно постучали по бедру, – её надёжность под вопросом. А идти в бой с тем, кому не можешь доверять, – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно когда идёт речь о твоей жизни, она ценнее любой другой.

Гнев взметнулся мгновенно. Жар ударил в лицо, будто она стояла слишком близко к пламени.

– Вы ошибаетесь! – Мелисса едва сдерживала себя. – Я ей доверяю. Полностью, больше, чем кому бы то ни было. В том числе и свою жизнь.

Королева устремила на неё долгий, тяжелый взгляд.

– Не тебе это решать, – сказала она наконец. – Мы посмотрим, заслужит ли она твоё доверие на деле. Если оправдает себя – хорошо, если нет… ты поймёшь, почему я была права

Затем, после короткой паузы, добавила, почти с насмешкой:

– А раз уж ты считаешь, что не готова… – её губы чуть изогнулись. – Значит, мы усиленно поработаем над этим. Я передам распоряжение наставнику усложнить твои тренировки.

Она уже не слушала. Внутри всё гудело – от обиды, гнева, боли, сдержанных слов.

– Свободна!

Сицилия отвернулась, не глядя больше на дочь. Медленно опустилась на стул с высокой резной спинкой. Её пальцы вновь обхватили перо. Но взгляд, краем глаза, всё ещё следил за ней.

Мелисса застыла. Скулы сжались так сильно, что по вискам отозвались тупые боли. Она стояла, удерживая себя из последних сил, чтобы не сказать больше, не сорваться окончательно. Секунда. Другая. Рывком развернулась, и почти выбежала из кабинета, не стесняясь хлопнуть дверью. Гнев душил.

“Ну зачем я тогда сказала это? "Мама"…Как будто ей не всё равно…”

Коридор встретил её ледяным дыханием. Холод хлестнул в лицо, словно мир сам пытался остудить то, что клокотало в ней. Девушка шла быстро, почти бегом. Каблуки глухо били по каменным плитам.

“Тренировки и так были на грани… Что теперь? Что она ещё придумает?”

Она запрокинула голову, глотая воздух, пытаясь подавить стон.

"Почему всё так сложно?!"

…

Стоило двери захлопнуться, как Сицилия выдохнула сквозь стиснутые зубы. Её пальцы сжались у основания пера. Костяшки побелели. Чернила брызнули на пергамент, оставив кляксу. Она с раздражением, с отчаянием оттолкнула всё со стола. Чернильница со звоном покатилась по полу, оставляя за собой тёмную дорожку. Пергаменты взвились в воздух, перо треснуло. Со стоном королева откинулась на спинку кресла и запрокинула голову. Дыхание сбилось, лицо побледнело, даже губы стали серыми. Тело выгнулось дугой от боли. Из-под рукава, медленно, как ядовитая отрава, вверх по руке потянулись чёрные прожилки. Они пульсировали, жили своей жизнью. Сначала у локтя, потом выше, к плечу – тёмные, будто нечто чужое, обволакивающее изнутри.

– Не сейчас… – хрипло прошептала она. – Только не сейчас…

Боль пронзила плечо. Она вскрикнула, впиваясь пальцами в подлокотник, оставляя на полированной древесине тонкие, острые царапины.

Дверь тихо приоткрылась. В проёме возник Лестар, его высокую фигуру очерчивал тусклый свет коридора. Он вошёл без слов, мягко прикрыв за собой дверь. Его тёмно-синие глаза, глубокие, как омут, сразу уловили её состояние.

– Ты снова перенапряглась, – его голос звучал спокойно, но в нём читалась усталость. – Тебе нельзя оставаться одной в таком состоянии.

Он подошёл ближе. Его глухие, тяжёлые шаги отдавались в тишине кабинета, как удары сердца, слишком громкие.

Сицилия сделала медленный вдох, пытаясь обуздать дрожь в руках, сцепив руки в замок. Веки опустились – на мгновение, всего на мгновение она позволила себе слабость. Когда глаза открылись вновь, в них уже горел привычный холод.

– Она должна быть готова, Лестар, – хрипло произнесла и закашлялась, прижав ладонь к груди. – До того, как станет слишком поздно…

Мужчина сделал шаг вперёд. Его ладонь коснулась её плеча – лёгкое, почти невесомое прикосновение.

– Мелисса сильнее, чем ты думаешь, – сказал он, глядя прямо в её лицо. – Но она ждёт не только приказов и испытаний. Она ждёт… чего-то другого. Чего ты, возможно, уже не можешь ей дать.

– Я готовлю её к тому, что будет, когда меня не станет, – медленно произнесла она. – А не к тому, чего ей хочется.

Он кивнул.

– Вызвать лекаря?

– Не стоит, – короткий жест рукой, – его снадобья больше не действуют. А лишний шум только привлечёт внимание… и новый повод для сплетен.

– Но…

Мужчина хотел возразить, но знакомый ледяной взгляд остановил его. Они знали друг друга слишком долго. Если она сказала нет, то переубедить её невозможно.

– Значит, время скоро придёт… – выдохнул он почти шёпотом. И в этих словах прозвучала боль, которую он редко позволял себе чувствовать. Он отвёл взгляд, будто это могло скрыть сжавшиеся губы и внезапную испарину на лбу.

Сицилия слабо улыбнулась:

– Вот именно поэтому я и позвала тебя. Мелисса должна быть готова ко всему. Необходимо ужесточить особые тренировки.

Лестар вновь смиренно кивнул, не смея воспротивиться.

– И ещё, – добавила, пальцы на подлокотнике слегка дрогнули. – Я должна быть уверена… что твоя дочь способна защитить её. Я ясно выразилась?

Сердце гулко стукнуло в груди. На миг мужчина перестал дышать, но тут же склонил голову в знак согласия.

– Я подготовлю их обеих.

– Я рассчитываю на это, – тихо произнесла она, прикрывая глаза от усталости – Тогда ты свободен.

Лестар быстро поклонился и вышел, не оборачиваясь.

“Где я допустил ошибку в воспитании дочери? Почему с ней столько проблем?”

Он направился к тренировочному плацу, шаг за шагом сбрасывая с себя сомнения. Всё, что он мог – он сделает. Если ещё не поздно – он всё исправит. Потому что теперь не имел права на ошибку.

Глава 5

Грудь тяжело вздымалась, дыхание сбивалось, будто она бежала уже несколько минут, хотя только что сорвалась с места. В висках глухо стучало, пульсация отдавалась в ушах. Мелисса резко повернула голову к окну, где за стеклом уже разливалось золотистое, прохладное утро.

– Ещё успеваю, – прошептала себе под нос.

Ноги сами понесли её вперёд. Времени оставалось в обрез. Она рванула вниз по винтовой лестнице, почти не касаясь ступеней, только ловя перила ладонью, чтобы не сорваться вниз головой. Серебряный браслет, болтающийся на тонком запястье, звенел при каждом рывке. Лестница вывела в главный холл. Её шаги, ещё секунду назад гулкие и резкие, вдруг затихли, поглощённые пространством. Она замерла. Солнечные лучи пробивались сквозь витражи, разбрасывая по полу синие и золотые блики, словно кто-то рассыпал драгоценные камни. Древние, замысловатые узоры на каменных плитах, казалось, шевелились. Но она едва обратила на это внимание. Её взгляд притянуло к центру зала, туда, где на массивном постаменте возвышалась статуя. Чёрная, как сама ночь, отполированная до зеркального блеска. Зверь. Огромный, с вытянутой волчьей мордой, когти – длинные, неестественно острые. Пасть слегка приоткрыта, будто в середине рыка, который никто не услышит. Казалось, ещё мгновение, и он сорвётся с места, прыгнет и схватит. Его глаза привлекали внимания – два алых угля, тлеющих в темноте. Они горели всегда – и днём, и ночью, не угасая ни на миг. Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок.

“Звери Хаоса”

Так их называли. Не просто монстры – а сама тьма, вырвавшаяся из-за границы миров. Каждый день они только и ждут, когда ослабнет завеса, и они смогут прорваться в этот мир. Существа, слепленные запретной магией Хаоса. Они безжалостные, не ведающие ни жалости, ни страха. Единственный способ противостоять им – это использовать их же силу против них самих. Взять в руки то, что должно было остаться погребённым – силу Хаоса. Могущественную, разрушительную и проклятую. Но за каждую крупицу её силы – плата. За каждое прикосновение – шрам на душе. Чёрный, глубокий, как эти алые глаза, что следят за тобой из темноты.

Мелисса сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы. Но эта боль была ничто. Ничто по сравнению с тем, что они сделали. Как же она ненавидела их! Сколько боли они принесли её народу, сколько смертей. Перед глазами всплыли образы: отец, павший в битве; друзья, чьи имена теперь высечены на мемориальных плитах; мать, медленно угасающая под тяжестью этой проклятой силы. Сколько ещё жизней должны быть принесены в жертву?

“Почему только мы расплачиваемся?..”

Отчаяние, долго прятавшееся глубоко в груди, вдруг вырвалось наружу, разливаясь по телу ледяной волной. Ей показалось, что алые глаза статуи вспыхнули ярче, словно зверь услышал её, обратил своё внимание. Сердце ёкнуло, пропустив удар, а потом заколотилось так сильно, что в висках застучало. Паника подкралась внезапно – сначала лёгким холодком по спине, потом дрожью в пальцах и внезапной слабостью в коленях. Воздух стал густым, каждый вдох давался с трудом, будто грудь сдавили невидимые руки. А потом она увидела. Из раскрытой пасти каменного зверя выползал чёрный дым. Он стелился по полу, извиваясь. Она отпрянула. Сделала шаг назад. Ещё один. Ноги не слушались, стали ватными, предательски подкашивались. Пол под ногами вдруг показался ненадёжным.

"Не сейчас. Только не сейчас…"

Но тьма уже расползалась по залу, поглощая свет. Яркие сине-золотые блики от витражей меркли, краски блекли, мир выцветал на глазах. Дверь слева растворилась в дымке. Мелисса опустила взгляд. Чёрные клубы уже обвивались вокруг её сапог, скользили по коже, поднимались выше, цепляясь за края рубахи. В ушах зазвучал шёпот – тысячи голосов, говоривших на языке, который не должен существовать. По спине побежали мурашки, лоб покрылся испариной, сердце колотилось так бешено, что казалось – вот-вот разорвёт грудную клетку. Она стиснула зубы, впилась пальцами в виски, зажмурилась.

– Не сейчас… – прошептала, чувствуя, как ледяные щупальца тьмы обвивают её шею, сжимаясь всё туже. – Только не сейчас…

Но чёрный дым не слушал. Он полз вверх по рукам, цеплялся за подбородок, заползал в нос и рот, заставляя задыхаться. В голове стоял гул, тот самый шёпот, что сводил с ума, обещая показать "истину", "освобождение", "власть"…Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль стала якорем.

– Страх… подвластен мне, – выдохнула она, голос дрожал.

Повторила громче, уже не шёпотом:

– Страх подвластен мне.

Тьма заколебалась, но не отступила, наоборот, будто разозлилась. Чёрные клубы взметнулись вверх, ещё немного и они накроют с головой.

– Страх. Подвластен. Мне! – крикнула она в последнем отчаянном порыве, чувствуя, как голос срывается.

И в этот момент…

– Мелисса!

Звонкий голос, как удар колокола, разорвал кошмар. Тьма вздрогнула и рассыпалась. Свет хлынул обратно: золотые блики на стенах, синие узоры от витражей, знакомые очертания зала. Мелисса дёрнулась, сделала судорожный вдох – воздух снова был просто воздухом, без привкуса гнили и пепла. Перед глазами стояла всё та же статуя. Алые глаза больше не горели, лишь тускло отражали солнечные лучи.

– Мелисса! – голос прозвучал прямо у уха, и в следующее мгновение что-то холодное и стремительное врезалось в неё со всей силы.

Девушка едва удержалась на ногах, инстинктивно ухватившись за плечи налетевшей подруги.

– Что…– начала она, но не успела досказать, поток слов обрушился на неё, подобно бурному течению реки.

– Ты представляешь, я совсем не могла сосредоточиться! Тебя не было целую вечность, и я уже начала думать, что тебя снова оставили на этих дурацких дополнительных тренировках! – Она отстранилась, но тут же схватила её за руки, тряся их. – О чём вы там так долго говорили? Тебя отчитывали? Это из-за того прорыва на границе? Или из-за того, как мы с Бернаром устроили тот бардак в столовой? Хотя… – она на секунду задумалась, нос сморщился, – нет, это было позавчера… Или нет?.. – Но тут же махнула рукой. – Ладно, неважно! Может, это из-за того, что я случайно подожгла манекен на стрельбище? Но это была чистая случайность, честное слово!

Мелисса не ответила. Голос подруги всё ещё доносился до неё приглушённо. Она попыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. В голове ещё гудело, в висках стучало, а перед глазами то и дело всплывали остаточные образы – чёрный дым, алые глаза…

Талли, казалось, совсем не замечала её состояния. Она продолжала трещать без остановки, размахивая руками. Её голос, звонкий и беспечный, был полной противоположностью тому мраку, что только что пытался поглотить её.

– Талли! – голос Мелиссы прозвучал резче, чем она планировала, сорвавшись на неожиданно жёсткую ноту.

Подруга мгновенно замолчала, широко раскрыв глаза. Её пухлые губы обиженно надулись, а брови поползли вверх, создавая самое жалкое выражение, какое только можно представить.

– Что? – её голос дрогнул. – Я всего лишь поинтересовалась…Необязательно было кричать…

Мелисса зажмурилась, чувствуя, как начинается головная боль. Последнее, чего ей сейчас хотелось – это разбираться с чьими-то детскими обидами. Она провела ладонью по лицу, собираясь с мыслями, и почувствовала, как пальцы слегка дрожат.

– Прости, просто… я перенервничала, вот и сорвалась. Не хотела кричать.

Лицо Талли мгновенно прояснилось.

– Ладно, прощаю! – она сияюще улыбнулась. И прежде, чем девушка успела что-то ответить, Талли уже вцепилась ей в руку и потащила вперёд. – А теперь бежим на тренировку, а то старый Гард опять будет ворчать, что мы как последние лентяйки!

И хотя в груди ещё оставалась тяжёлая дрожь, а в висках постукивало, Мелисса позволила себя увлечь. Потому что этот бестолковый, неугомонный солнечный зайчик в человеческом обличии был лучшим противоядием от любых тёмных мыслей. Они выбрались через потайную дверь, искусно скрытую в резных узорах древней каменной кладки. Холодный утренний воздух радостно ворвался в лицо, будто старый друг, который давно не виделся – он щипал щёки, играл непослушными прядями волос, заставляя их танцевать на ветру. Под ногами с приятным хрустом проваливался свежий снег, оставляя чёткие отпечатки сапог.

Перед ними расстилалось огромное тренировочное поле, бурлящее энергией и жизнью. В воздухе звенели мечи, сталкиваясь в учебных поединках, раздавались отрывистые команды наставников, смех и иногда крепкие выражения после особенно неудачных приёмов. Где-то вдалеке группа новичков с красными от напряжения лицами отрабатывала стойки, их дыхание превращалось в белые клубы пара. Кто-то из старших учеников демонстрировал сложный манёвр, вызывая восхищённые возгласы наблюдателей.

Мелисса замерла на мгновение, позволяя этой знакомой суете окутать её. Постепенно, почти физически ощутимо, напряжение начало покидать её тело: плечи опустились, сжатые кулаки разжались, а челюсть наконец расслабилась. Она сделала глубокий вдох – морозный воздух обжёг лёгкие. С каждым выдохом тревога, ещё недавно сжимавшая горло, становилась всё меньше, растворяясь в шуме тренировочного поля.

– Пока это… – тихо произнесла она, не отрывая взгляда от происходящего на поле, – …наша реальность.

Перед ними новобранцы в потных рубахах пытались синхронно выполнить манёвр с копьями. Получилось жалко: первый в шеренге запнулся о собственные ноги, второй, пытаясь его поддержать, сам потерял равновесие, и вся цепочка рухнула, как подкошенная.

Талли, продержавшаяся в молчании невероятные для себя три минуты, наконец не выдержала.

– Ну так что? – выпалила она, подпрыгивая на месте. – О чём вы там так долго…говорили?

Девушка взглянула на неё и лишь покачала головой. Но в уголках её губ дрогнула тень улыбки. "Да уж, не долго она продержалась", – подумала она с теплотой.

– Совсем скоро нас отправят в Бермон для заключения…

– Да! – взвизгнула та, недослушав.

Её вопль прозвучал так оглушительно, что несколько тренирующихся воинов резко обернулись. Один из них, отвлёкшись, пропустил удар и тут же получил увесистый подзатыльник от своего наставника.

– Тише, Талли! – прошипела Мелисса, бросая на подругу убийственный взгляд.

Но та лишь развела руками в театральном жесте и сияла ещё ярче.

– Не могу! Ты не понимаешь, я всю жизнь мечтала об этом! Когда отправляемся? Надолго?

– Отвечу, только если ты пообещаешь не перебивать меня каждые две секунды, – буркнула Мелисса, закатывая глаза.

– Клянусь! – Талли звонко рассмеялась, поднимая руку в шутливой клятве, но тут же спохватилась и прикрыла рот ладонью.

Мелисса вздохнула, но не смогла сдержать улыбки.

– Тебе совсем не интересно, зачем мы туда отправляемся?

– Ну… – замялась она, вдруг став необычно серьёзной. Потопталась на месте, разрисовывая носком сапога узоры на снегу. – Конечно, интересно. Просто…

Неожиданная пауза затянулась. Когда наконец девушка подняла глаза, в них светилось что-то тёплое и ностальгическое.

– Ты помнишь, как мы с тобой в детстве забирались на западную стену? – её голос стал тише, задумчивее. – Сидели там, свесив ноги, болтая ими в воздухе, и смотрели вдаль, пока солнце не начинало садиться? Как старый Гретт у костра рассказывал нам истории про королевства за горами, про города из белого камня, где улицы вымощены золотом? – Она провела рукой по своим белоснежным коротким прядям, сдувая с них снежинку. – Я тогда… пообещала себе, что когда-нибудь обязательно увижу всё это.

Талли улыбнулась – не своей обычной беспечной улыбкой, а какой-то другой, более взрослой, но от этого не менее искренней.

– И вот теперь этот день настал, – тихо заключила Мелисса, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

– Мы куда-то отправляемся? – раздался удивлённый голос сзади.

Девушки резко обернулись на знакомый голос. Бернар стоял в двух шагах, появившись как всегда внезапно, несмотря на свои внушительные габариты. Его мощная фигура, казалась ещё массивнее на фоне хрупких девушек. Он стоял, слегка сгорбившись, опираясь одной рукой на колено – видимо, только что закончил изматывающую тренировку. Его синяя туника, обычно аккуратно подогнанная по фигуре, теперь висела мешком, пропитанная потом до такой степени, что темные пятна расползлись по спине и подмышками. Даже его сапоги, обычно чистые и ухоженные, теперь были в грязи и снегу, оставляя мокрые следы на каменном полу.

"Опять тренировался до изнеможения", – мелькнуло у Мелиссы, когда она заметила дрожащие от усталости пальцы, сжимающие рукоять кинжала.

– Почему опять опаздываешь? – спросила она, легонько толкая его в плечо.

Бернар попытался ухмыльнуться, но вместо этого получилась какая-то жалкая пародия на улыбку – губы дрогнули, обнажив сцепленные зубы, а в уголках глаз собрались морщинки, больше похожие на следы боли, чем на смех. Его глаза, обычно яркие как летнее небо, теперь выглядели выцветшими, с красными ниточками кровеносных сосудов. Даже щетина, которая всегда придавала ему брутальный вид, сегодня росла неровно, кое-где прерываясь свежими царапинами. Он провел ладонью по лицу, смахивая пот, но темные круги под глазами, похожие на синяки, никуда не исчезли. За его спиной, как всегда, висел меч – единственная вещь, которая всегда выглядела безупречно. Лезвие блестело даже сейчас, а кожаные ножны были тщательно навощены.

“Опять этот дурацкий способ носить оружие", – подумала девушка, глядя на перекрещенные за спиной ремни.

– Когда-нибудь ремень порвётся, и ты сам себе ухо отрубишь, – не удержалась она, повторяя старую шутку.

– Зато красиво, – автоматически буркнул он, но в его голосе не было обычного задора.

Он стоял, слегка раскачиваясь, будто его ноги едва держали тело. Даже Талли, вечная болтушка, замолчала, изучая друга внимательным взглядом. Даже она понимала – сегодня тот выжат как лимон. Её нос сморщился, когда она учуяла запах пота, исходящий от друга.

– Ты снова тренировался всю ночь?

Бернар поднял руки в защитном жесте, словно ожидал, что они сейчас набросятся на него с упреками. Его пальцы дрожали, а на костяшках красовались свежие ссадины.

– Да, да, помню. Ты же говорила: "не переусердствуй", "не убей себя раньше времени"… – он вздохнул, и уголки губ дрогнули в попытке улыбнуться. – Но, как иначе? До экзаменов рукой подать, а я… – он резко оборвал себя, сжав кулаки. – Меч держу как надо, но реакция всё ещё хромает.

Мелисса уже собралась развернуться, когда её взгляд упал на его правую ладонь. Посреди загрубевшей кожи зиял свежий порез – багровый, с засохшей по краям кровью. Кожа вокруг воспалилась, покраснела и слегка опухла, но никакой повязки, никакой защиты, будто он даже не удосужился промыть рану. Лицо её изменилось – брови сдвинулись, губы вытянулись в тонкую линию.

– Серьёзно? – бросила она, кивнув на рану. – Ты хотя бы когда-нибудь смотришь, что с тобой происходит?

Юноша посмотрел на свою руку с удивлением, будто заметил её впервые.

– А, это?.. Пустяки. Манекен слишком резко повернулся.

Он попытался отшутиться, но девушка не смеялась. Она шагнула ближе, аккуратно взяла его за запястье. Осмотрела.

– Хоть раз бы пожалел себя. С такими руками ты не сдашь никакой экзамен.

Бернар виновато пожал плечами и посмотрел в сторону, избегая её взгляда. Хоть он стоял и прямо, но было видно – держится из последних сил.

– Всё в порядке, – пробормотал он, будто для самого себя. – Просто… не хочу подвести. Ни вас, ни себя.

Мелисса сжала губы так сильно, что они побелели. В груди бушевало противоречие – хотелось и врезать ему за бестолковость, и тут же затащить в лазарет.

– Что мне с вами делать? – вырвалось у неё сквозь зубы, больше похожее на стон отчаяния, чем на вопрос.

Бернар виновато почесал затылок, оставив в белоснежных волосах дорожку от грязных пальцев. Его улыбка была такой же кривой, как и его логика – он прекрасно знал, что перегнул палку, но в его глазах читалось: "А что поделать, так надо".

– Ой, ну перестань ты его пилить! – Талли, как всегда, ворвалась в момент напряжённости, закатив глаза так выразительно, что казалось, они вот-вот останутся смотреть в потолок. Она с размаху хлопнула ладонями по своим бёдрам. – Он же упрямый как… как… – замялась на секунду, – как ты сама! Лучше слушай сюда!

Она подскочила к Бернару, схватила его за руки, не обращая внимания на его болезненный вскрик, когда она задела рану и, подпрыгнув ещё раз от нетерпения, выпалила:

– Нас отправляют в Бермон! В самый настоящий Бермон!

Юноша медленно прищурился, переводя взгляд с сияющей Талли на мрачноватую Мелиссу. Когда она коротко кивнула, на его лбу собрались тревожные складки.

– Это… правда? – переспросил он глухо, уже чувствуя подвох. Его пальцы непроизвольно сжались, хотя это явно причиняло боль повреждённой ладони.

Но прежде чем кто-то успел ответить, воздух взорвался резким металлическим звоном – гонг прокатился эхом по всему тренировочному полю. В мгновение ока всё замерло. Мечи застыли в воздухе. Смех оборвался на полуслове. Даже птицы на башнях разом замолчали, почувствовали неладное. Все как один повернулись к восточным воротам. Из тени арки медленно выступил сэр Лестар. Он двигался неспешно, словно время подстраивалось под его шаг. Высокий, широкоплечий, в черной как смоль тунике, которая слегка трепетала на ветру. Его белоснежные волосы, собранные в тугой хвост, казались неестественно яркими на фоне темной ткани. Несколько прядей выбились, касаясь резких скул. Ему не нужно было кричать, чтобы его услышали. Одного взгляда хватало, чтобы воины выпрямились, будто по их спинам провели стальной прут. Когда он вышел на середину плаца, Мелисса заметила, как его губы чуть поджались. Она знала этот знак. Так бывало, когда новости были тяжелыми, а решение уже не изменить.

– Построиться! – его голос, усиленный магией, громыхнул, как удар грома в ясный день.

Поле вмиг ожило – со всех уголков плаца к центру сбегались воины. Под ногами хрустел утоптанный снег, серый от грязи и пепла. Этот снег никогда не таял полностью, будто сама крепость хранила его как напоминание о вечных холодах. Мелисса заняла место в строю первой, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу. Талли встала рядом, её пальцы нервно мяли рукав рубахи, оставляя мокрые следы от потных ладоней. Бернар занял позицию справа, скрестив мощные руки на груди.

За считанные секунды перед ним выстроилась идеальная линия – два десятка бойцов, чьи тела стали оружием за годы тренировок. Они казались высеченными из одного камня: высокие, подтянутые, с прямой спиной, будто невидимый прут проходил вдоль позвоночника каждого. Их белые волосы – у некоторых собранные в строгие узлы, у других свободно спадающие на плечи – переливались на утреннем солнце, как первый иней. Бледная кожа, никогда не знавшая южного загара, почти сливалась с белизной тренировочных рубах. Но больше всего поражали глаза – холодные, как горные озёра: бледно-голубые, стальные, ледяные. В этих взглядах не было ни страха, ни тени сомнения, только готовность выполнить любой приказ.

Сэр Лестар начал обход строя, его чёрные сапоги оставляли чёткие отпечатки на снегу. Порыв ветра играл серебряными прядями, выбившимися из его строгого хвоста. Он знал, что двадцать пар глаз следят за каждым его движением, и потому держался с невозмутимостью горной вершины. Дойдя до конца шеренги, он развернулся и вернулся в центр, и в этот момент что-то изменилось в его взгляде – в обычно холодных глазах вспыхнул тот самый огонь, от которого у новобранцев перехватывало дыхание, а у ветеранов напрягались мышцы в ожидании важных слов.

– С сегодняшнего дня тренировки усложняются, – его голос прозвучал спокойно, но каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами напряжения по строю.

Уголки его губ слегка приподнялись – не улыбка, а скорее тень удовлетворения, и это пугало куда больше, чем крик. Он выдержал паузу, давая осознать сказанное. Реакция не заставила себя долго ждать. По шеренге пробежал ропот – кто-то еле слышно ахнул, кто-то сжал кулаки, но всё стихло в тот же миг, когда его взгляд скользнул по лицам.

– Теперь каждая тренировка будет проходить с использованием Хаоса.

Тишина стала такой густой, что можно было услышать, как падает снежинка. Даже ветер, обычно свистящий между башнями, замер. Флаги на стенах обвисли, даже они в страхе затаили дыхание. Лица воинов оставались каменными – годы дисциплины делали своё дело. Но глаза. Глаза выдавали всё. В них мелькало: шок, сопротивление, у некоторых – холодный ужас.

– Вот мы попали… – вырвалось у Бернара громче, чем он планировал.

Он резко замолчал, почувствовав, как тяжёлый взгляд наставника впивается в него. Юноша мгновенно выпрямился: подбородок вверх, плечи расправлены.

Воины переглянулись. Одни – с подавленной злостью, другие – с мрачной покорностью. Но ни в одном взгляде не было радости. Потому что это значило одно: отныне Хаос станет их ежедневным спутником. Той самой силой, что разъедает душу. Тем, что делает их уникальными – и проклятыми одновременно. С детства каждый мечтал стать одним из воинов. Но лишь теперь они понимали истинную цену такой чести.

…

Королевство Бермон держало свою власть не числом солдат, а их нечеловеческой силой. Пока другие королевства завидовали его плодородным землям и серебряным рудникам, никто не смел посягнуть на эти богатства – все знали, какая армия их защищает.

Дети с магическим даром становились собственностью короны едва ли не с пеленок. Если к восьми годам у ребенка проявлялись способности, его забирали навсегда. Родителям оставалось лишь смотреть вслед, пока их чадо уводили в холодные казармы, где из него выбивали все человеческое, оставляя только идеального солдата.

Эти воины двигались быстрее, били сильнее, чувствовали острее. Их мечи, заряженные магией, могли рассечь доспехи как пергамент. Один обученный маг стоил десятка обычных бойцов. Но за такую мощь приходилось платить собственной жизненной силой – каждый заклинательный жест вытягивал энергию прямо из души. Переступи черту – и ты уже не воин, а труп.

Но Асуры нашли другой путь. Их армия не нуждалась в традиционных магах – они создали нечто новое, чудовищное, противоречащее самой природе. Даже дети без врожденного дара могли стать оружием, пройдя через Посвящение.Лагеря отбора не делали различий между мальчиками и девочками – всех ждали одинаковые испытания, одинаковые муки. Детей, едва достигших одиннадцати лет, забирали из семей и бросали в этот ад, где из них выбивали всё слабое, всё человеческое. Те, кто выживал, проходили Посвящение. Ритуал, после которого многие не узнавали себя в зеркале. Их кожа становилась бледной, как снег, волосы – белыми, как пепел. Но главное изменение происходило внутри. Они больше не чувствовали холода, не дрожали от страха, не плакали от боли. Люди шептались, что лучше умереть, чем стать одним из этих "белых демонов". Их сила была особенной – они не рождались с ней, а брали её у своих врагов. Но за эту способность приходилось платить страшную цену.

Хаос, та самая тёмная сила, что давала мощь чудовищам, могла наделить ею и человека. Но она выжигала душу, оставляя лишь пустую оболочку. Тех, кто слишком далеко заходил в слиянии с Хаосом, называли Безликими – они теряли не только человеческий облик, но и саму свою суть. В состоянии Зверя воин становился чем-то пугающим – его движения превращались в молниеносные атаки, раны заживали на глазах, а боль просто переставала существовать. Но чем дольше длилось это состояние, тем труднее было вернуться назад. Сознание затуманивалось, в голове оставалась лишь ярость, а тело начинало меняться, кости хрустели, принимая новые формы.

Лишь самые сильные духом могли контролировать эту трансформацию. Остальных ждала быстрая смерть – их же товарищи закалывали потерявших разум собратьев без колебаний. Потому что безумный воин с силой демона был страшнее любого врага – он не знал страха, не чувствовал боли, и убивал всех подряд, будто слепой ураган смерти.

…

– Я услышал, как вы все рады… – его голос разрезал тишину, холодный и острый, как зимний ветер. Каждое слово падало на плечи воинов тяжелыми ледяными глыбами.

Строй замер. Кто-то сглотнул так громко, что звук разнесся по всему плацу. Другой воин задержал дыхание, будто боясь, что даже шум выдоха привлечет внимание командира. Все взгляды уперлись в снег перед сапогами – никто не осмеливался поднять глаза.Лестар медленно прошелся вдоль шеренги, его тяжелый взгляд скользил по лицам, ища малейшие признаки слабости.

– Прекрасно, – наконец произнес он, и это слово прозвучало как приговор. – А теперь… по наставникам. Приступить к тренировкам. Немедленно.

– Есть, сэр! – рявкнул строй, и голоса слились в едином рёве.

Плац ожил в одно мгновение. Десятки сапог взрыхлили серый снег, раздались резкие команды, металлический лязг оружия. Воины на ходу поправляли тренировочные костюмы, закалывали распущенные пряди волос, перебрасывались короткими взглядами. Общее настроение висело тяжелой тучей, но ни один рот не раскрылся для жалоб – все прекрасно знали, на что подписывались.

– Талли! – её окликнули.

Одно имя, и всё внутри девушки сжалось. Пальцы впились в ткань рубахи у пояса, дыхание перехватило. Она не сразу обернулась, чувствуя, как с каждым его шагом, снег хрустит все ближе, а сердце бьется все чаще.

– Сегодня вы с Бернаром тренируетесь с Виргаром.

Лестар едва заметно кивнул в сторону наставника. Тот, широко расставив ноги, уже орал на группу новичков, размахивая руками. Его лысая голова блестела на солнце. Старый, неровный, будто кто-то провел раскаленным гвоздем от виска до скулы, шрам краснел, как всегда, когда Виргар злился. А злился он часто. Его "уроки" запоминались не знаниями, а сломанными ребрами и ноющими по ночам синяками.

– Поняла, – прошептала Талли, уставившись в промерзшую землю. Только дрожащие пальцы, вцепившиеся в подол рубахи, выдавали, как ей страшно.

Лестар медленно перевел взгляд

– А с тобой, Мелисса…мы поработаем отдельно.

У нее перехватило дыхание. Губы сами собой сжались, чтобы не вырвался стон. Она лишь кивнула, чувствуя, как в животе холодеет от дурного предчувствия.

"Каменный Зал… Опять этот проклятый Каменный Зал…"

Бросив последний взгляд на друзей, она увидела, как Талли грызет губу до крови, а Бернар стоит, скрестив руки, его обычно насмешливый взгляд теперь был серьезен и тревожен. Мелисса попыталась улыбнуться, но получилось только криво. Развернувшись, она побрела за наставником, чувствуя, как ледяной ветер с башен рвет её волосы, а слепящее солнце заставляет щуриться.

Каменный зал. Это место не нуждалось в представлении – каждый воин знал его слишком хорошо. Где-то глубоко под крепостью, скрывалось это огромное подземное пространство. Там, где даже шёпот превращался в гулкое эхо, разлетаясь по чёрным стенам и возвращаясь к говорящему искажённым, чужим.

Стены зала были сложены из особого камня – тёмного, почти чёрного, с лёгким синеватым отливом. Он казался живым, впитывая не только свет, но и силы тех, кто осмеливался войти под эти своды. Лишь один-единственный луч пробивался сверху, падая ровным столбом точно в центр.

Факелы вдоль стен горели тускло, их пламя неестественно синее и слабое, будто и огонь боялся разгораться в этом месте. Массивные колонны по периметру были покрыты древними письменами. Эти символы, происхождение которых никто не мог объяснить, создавали невидимый барьер, сдерживая Хаос, когда тот вырывался из-под контроля.

Здесь проходили самые тяжёлые тренировки. Здесь новички впервые сталкивались с Хаосом лицом к лицу. Многие не выдерживали – их крики ещё долго звучали в памяти тех, кто остался. Мелисса помнила эти бесконечные часы, когда тело отказывалось слушаться, а разум затуманивался от боли. Как они спали прямо на холодном камне, просыпаясь от собственных стонов, когда Хаос начинал пожирать их изнутри.

В этом зале не было понятия дня и ночи. Время текло по-другому – медленно, тягуче. Даже тишина здесь была особенной – густой, насыщенной, словно кто-то огромный и древний дышал рядом, притаившись в тенях.

Световой столб в центре мог обмануть непосвящённого. Кому-то могло показаться, что это святилище, место силы и покоя. Но стоило задержаться подольше, и становилось ясно: свет здесь чужой, неестественный. А в темноте за колоннами что-то ждало, наблюдало, выжидало момент, когда можно будет ухватить за слабину и потянуть в глубину, откуда нет возврата.

Каменные ступени под ногами девушка были протерты до блеска – поколения воинов оставили здесь следы своих сапог. Каждый выщербленный край, каждый скол на этих древних камнях рассказывал историю тех, кто прошел этот путь до неё. Воздух сгущался с каждым шагом вниз, становясь тяжелым и влажным. Знакомый запах ударил в ноздри – смесь плесени, пота, крови и чего-то еще, чего она не могла определить, но что навсегда врезалось в память. Её дыхание участилось, а в груди что-то болезненно сжалось.

"Как давно я не спускалась сюда…"

Пальцы сами потянулись к стене, ища опоры. Шершавая поверхность камня была холодной. Вдруг ногти зацепились за неровность – искусственные бороздки, выцарапанные в камне. Талли. Бернар. И чуть ниже, отдельно – её собственное имя. Перед глазами поплыли образы прошлого:

…

Прошло четыре года с того дня, когда двенадцатилетняя Мелисса впервые столкнулась с Хаосом лицом к лицу. Она до сих пор помнила, как дрожали её худенькие ноги в слишком больших сапогах, как рубаха болталась на ней, как на вешалке. В тот день Каменный Зал казался ей огромным, как целый мир. Она стояла в центре, маленькая и хрупкая, а вокруг сгущалась тьма. Воздух вибрировал, искажаясь. Каждый мускул в её теле напрягся до предела, пытаясь сдержать бурю, что клокотала внутри. Её губы посинели от напряжения, а на висках выступили крошечные кристаллики льда – пот мгновенно замерзал под воздействием вырывающейся магии. В глазах, широко распахнутых от ужаса и боли, читалась отчаянная решимость. Сквозь стиснутые зубы вырывались только сдавленные стоны.

Тьма внутри рвалась наружу, скреблась под кожей, искала слабое место. Она чувствовала, как что-то чужое, древнее и дикое, пытается завладеть её телом. Всё, что она могла – это держаться, сжимая кулаки до крови, не давая Хаосу вырваться. Внезапно зал осветили вспышки – магический вихрь вырвался, рассыпаясь искрами по сторонам. Колонны вдоль стен вспыхнули золотым пламенем. Защитный барьер, окружавший площадку, замерцал, готовый рухнуть в любой момент. Полупрозрачная стена из магии дрожала, искрилась, и казалось, ещё мгновение – и она разлетится на тысячи осколков.

В эпицентре разбушевавшейся магической бури, где воздух дрожал от напряжения, а каменные плиты трещали по швам, стоял невозмутимый остров спокойствия.

Андрэ.

Его черная туника хлопала на ветру неистового вихря, но сам он оставался неподвижным. Тьма обтекала его фигуру, не смея коснуться, создавая вокруг него странную зону затишья. Этот высокий, почти худощавый мужчина с короткими белыми волосами и аристократическими чертами лица выглядел обманчиво спокойным. Прямой нос с едва заметной горбинкой, высокий лоб, тонкие скулы – все дышало холодной, почти отстраненной элегантностью. Но стоило взглянуть в его тёмно-синие глаза – глубокие, как ночное небо над зимней равниной – и становилось ясно: эта внешность лишь маска. Маска, скрывающая лезвие, готовое выскользнуть в любой момент.

Сейчас его обычно бесстрастное лицо выдавало лишь одно напряжение – правая рука, сжатая в кулак до побеления костяшек, сухожилия на запястье напряглись. Он мог вмешаться, должен был, но не делал этого. Его не моргающий взгляд был прикован к хрупкой фигурке девочки, сражающейся с внутренним демоном. Он видел, как её тело сотрясают судороги, как зубы сжаты до хруста, как слезы мгновенно замерзают на щеках. Видел, как в её глазах борются ужас и решимость. И понимал – наступает момент истины. Тот самый, когда рождаются или ломаются навсегда. Его пальцы сжались ещё сильнее, но он продолжал молчать. Потому что иногда самый страшный выбор – это не выбор вообще, а просто ожидание.

Хаос бушевал внутри неё, как дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Он рвал её изнутри, когтями из тьмы скребя по самым уязвимым уголкам души. Каждый удар отзывался жгучей болью, будто кто-то вырывал её внутренности, оставляя лишь пустоту, наполненную яростью. Чёрные узоры расползались по её коже, как живые тени. Они извивались, словно змеи, оставляя за собой следы жжения. Лицо исказилось от муки – челюсть свело так сильно, что казалось, зубы вот-вот треснут. В груди сжалось, будто невидимая рука впилась когтями прямо в сердце, сжимая его в ледяном кулаке. Она попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие ворвался лишь хриплый стон. Глаза, ещё недавно ясные, затянуло мутной пеленой. Мир вокруг расплылся – стены, вспышки магии, даже силуэт наставника превратились в размытые пятна. Слёзы, горячие и солёные, тут же леденели на щеке, оставляя на коже ледяные дорожки. Тело трясло в конвульсиях. Пальцы скрючило судорогой, вены горели, словно по ним текла не кровь, а расплавленный металл. Огонь подбирался к самому нутру – к её воле, к тому, что ещё оставалось ею. Хаос уже не просто атаковал – он заполнял её, вытесняя последние крупицы сознания. Где заканчивалось её тело? Где начиналась тьма? Она больше не чувствовала границ.

Температура резко упала. Изо рта Мелиссы вырвался белый пар, тут же застывающий в воздухе. Камни под ногами покрылись инеем, пот на её висках превратился в крошечные кристаллики льда. Мир сузился до пульсирующей боли.

Андрэ, наблюдавший за ней, замер. В глазах появилось редкое для него напряжение. Он видел, как тёмные узоры на её коже смыкаются, как паутина, оплетая её целиком. Знал: сейчас решается всё. Один шаг, и она пропадёт. Один рывок, и хаос возьмёт вверх.

– Я… вся… горю…

Её голос звучал чужим, раздробленным. Боль пронзила каждую клетку: суставы, рёбра, даже зубы. Всё, что она знала, все воспоминания – лица, голоса, уроки – таяли в этом безумном огне.

– Не могу… больше… терпеть…

Она подняла голову. Её глаза, когда-то ясные, голубые, теперь были чужими. Алыми, горящими, полными ненависти. Не её ненависти, Хаоса. Мир вокруг залился кровавым светом. Боль исчезла, растворившись в злобной, всепоглощающей ярости. Она захлестнула сознание, как прилив, смывая последние остатки её воли. Где-то глубоко, в самом уголке разума, ещё теплился крик: это не я! Это не я! Но голос становился всё тише, а Хаос – всё громче.

Она цеплялась за воспоминания – за ту самую девочку с растрёпанными волосами, что боялась спать без света и прятала под подушкой гладкий камушек, принесённый из ущелья. Он был холодным и шершавым, и когда она сжимала его в ладони, ей казалось, что горы где-то рядом, что они защищают её. Но теперь даже этот образ расплывался, таял в вихре безумия, который кружил в её голове, вырывался наружу вместе с хриплым дыханием. Она чувствовала, как её саму медленно и неумолимо затягивает в эту трясину. Горло горело, каждый вдох был будто глоток раскалённого песка, мышцы сводило судорогой.

“Терпи!”

Голос наставника прорвался сквозь шум в голове, резкий, как удар кнута. Он раскатился по Каменному залу, ударился о высокие стены, покрытые древними рунами, и эхом вернулся к ней, пытаясь встряхнуть:

– Верни контроль. Ты владеешь Хаосом, а не он тобой!

Она сжалась в комок, впилась пальцами в виски, будто могла выдавить из головы этот гул, этот вой, что разрывал её изнутри. Но звук был везде – в костях, в крови, в каждом ударе сердца, которое колотилось так бешено, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.

Тук. Тук. Тук.

Каждый удар отдавался болью. Губы, бледные, потрескавшиеся, шептали одно и то же, снова и снова: "Я сильнее, сильнее…" – но слова уже не помогали, в них не было веры. А Хаос, почуяв слабину, рвался вперёд, как голодный зверь, рвал её изнутри, заливал глаза багровой пеленой. Тьма сгущалась вокруг, обвивала её, как змея, сжимала, пытаясь добить последнее, что оставалось от неё самой.

– Больно…

Андрэ стоял неподвижно, но на миг что-то дрогнуло в его лице – едва уловимая тень. Его челюсть напряглась, губы сжались так сильно, что побелели. Он знал, чем это может закончиться. Знал и всё равно остался, не шагнул вперёд. Это было правило. Их правило.

– Помоги мне… кх… папа… – из её горла вырвались лишь хриплые звуки.

Глаза мужчины на миг потускнели. В них вспыхнула вина, боль, сожаление, но тут же погасло. Он не мог помочь, не имел права.

“Прости, дочка, но это твой путь.”

Вскинув голову, он резко выкрикнул:

– Запомни: помочь себе можешь только ты сама!

Слова ударили сильнее, чем плеть. Мир вокруг пошатнулся, словно под её ногами внезапно исчез пол. Отчаяние обрушилось на неё, накрывая с головой. Горло свело спазмом. Слёзы больше не лились, их просто не было.

“Он не придёт. Никто не поможет.”

Слова вонзились в неё острее стали. Мир закачался, пол ушёл из-под ног, и она почувствовала, как падает – не вниз, а куда-то внутрь себя, в черноту, что разверзлась под ней. Отчаяние накрыло с головой, горло свело так сильно, что она не могла вдохнуть. Слёз не было, только сухая, обжигающая пустота.

"Он не придёт. Никто не поможет."

Эти слова резали её изнутри, как тонкие ножи, оставляя рваные раны в душе. Разум трещал, готовый рухнуть в любую секунду. Сердце колотилось в такт одному-единственному слову: "Прекрати… просто прекрати…" Всё, чего она хотела сейчас – исчезнуть, перестать чувствовать, раствориться в этой тьме, которая уже обнимала её, звала, сулила покой.

Но в тот миг, когда тьма уже почти поглотила её, когда казалось, что нет пути назад – в самой глубине души, под слоями страха, боли и смирения, дрогнула крошечная искра. Не та ядовитая злоба, что разъедала её изнутри, подпитываемая Хаосом. Нет. Это было нечто иное – её собственное, настоящее, глубоко запрятанное. Оно прорвалось наружу, как пламя, задыхавшееся в тесной пещере и наконец вырвавшееся на свободу. Это была злость – чистая, острая, ослепительная. Злость на отца, который стоял и смотрел, как она сгорает заживо, но ни разу не протянул руку. Злость на мать, чьи холодные глаза всегда говорили: “Ты недостаточно хороша”. Злость на Хаос, который украл у неё право выбора. И больше всего – злость на саму себя. За то, что верила. За то, что ждала. За то, что так отчаянно цеплялась за надежду, что однажды, если будет стараться изо всех сил, её наконец полюбят.

Но всё это было ложью.

Каждая слеза, каждая рана, каждое “ещё чуть-чуть” – всё рассыпалось в прах. И в этот миг её осенило. Ей ничего не нужно: ни спасения, ни чьей-то любви, ни разрешения быть собой. Ей нужна была только свобода. Свобода от чужих ожиданий, от страха не соответствовать, от боли быть “не такой”. И тогда девочка сделала выбор. Она приняла свою судьбу. Приняла себя – такую, какая есть. Когда она открыла глаза, в них уже не бушевал Хаос, там горело нечто иное: её огонь, её воля, её ярость.

Она подняла взгляд на мужчину перед ней. И вдруг он показался ей маленьким, хрупким. Потому что она больше не нуждалась ни в нём, ни в его одобрении, ни в его холодной, безмолвной любви. Мелисса закрыла глаза, на мгновение погрузившись в ту самую тьму, что ещё недавно пыталась сломать её. Но теперь тьма была её, и она больше не боялась.

– Хаос, ты подчиняешься мне, – её голос, низкий и звонкий одновременно, ударил по каменным стенам, заставив воздух дрожать.

Тьма, что ещё секунду назад обвивала её, словно живая, вдруг замерла – почувствовала, впервые за всё время она усомнилась.

– Я хозяйка этой силы. Я призвала тебя, и я контролирую тебя!

Каждое слово обжигало язык, как лезвие, накалённое до бела. Но с ними в груди разгоралось нечто новое – власть. Тьма дёрнулась, забилась, как пойманный зверь, завизжала пронзительно, бешено закрутилась в вихре – и рассыпалась. Искры, как золотистые капли дождя, осыпались вниз. Защитный барьер вспыхнул, затрещал, ослепив даже каменные стены. Андрэ резко прикрыл глаза рукой, но даже сквозь пальцы свет резал зрение.

А потом…

Тишина.

Силы покидали её. Ноги подкосились, и она рухнула на холодный, жёсткий пол. Грудь вздымалась прерывисто, каждый вдох давался с хрипом. Мышцы горели, тело ныло, но, несмотря на это, на её лице проступила широкая, искренняя улыбка.

“Я справилась”

Но мир не дал ей передышки.

– Вставай. Сейчас же!

Голос вонзился в сознание, как ледяная игла под рёбра. Она дёрнулась, пытаясь поднять голову, но тело больше не слушалось – мышцы превратились в мягкую, бесформенную массу, будто кто-то вытащил из неё все кости.

“Встать. Надо встать.”

Но даже мысль об этом казалась невозможной. Магия, ещё минуту назад клокотавшая в жилах, исчезла, оставив после себя только выжженную пустоту. Сквозь слипшиеся ресницы она увидела расплывчатые очертания зала. Горло горело, язык прилип к нёбу, во рту стоял вкус крови и пепла.

И вдруг – прикосновение. Холодные пальцы впились в щёку, и по спине пробежали мурашки. Она медленно подняла взгляд, преодолевая туман в голове. Наставник смотрел на неё. Но это был не тот взгляд, которого она ждала: ни тени одобрения, ни намёка на гордость, только плоская, безжизненная усмешка, растянувшая его губы.

– Слабачка.

Он резко отдёрнул руку, будто обжёгся. Её голова беспомощно упала набок. Пальцы наставника медленно вытерлись о грубую ткань брюк, потом он развернулся. Шаг. Два. Уходил так же спокойно, как приходил. Спина прямая, шаги ровные. Уходил, потому что был уверен – она не поднимется.

Но он ошибался.

Воздух с хрипом ворвался в её лёгкие, обжигая изнутри. Челюсти сжались до хруста – металлический привкус крови разлился по рту. Алая струйка сочилась из разбитой губы, падая на чёрный камень пола.

Кап. Кап. Кап.

Не то с воплем, не то с мычанием, она упёрлась ладонями в холодный пол. Пальцы скользили по гладкому камню, оставляя кровавые полосы. Ноги дрожали как в лихорадке, но – поднимались. Мир закружился в вихре, когда она встала. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью на губах. Каждый вдох обжигал, каждый выдох вырывался со стоном. Она смотрела ему в спину. Смотрела так, будто могла прожечь дыру между лопаток одним лишь взглядом. Наставник замер не оборачиваясь, но его плечи слегка дёрнулись

“Всё ради тебя, дочка… Когда-нибудь ты поймёшь.”

Но вслух сказал лишь:

– Хорошо. Тренировка ещё не закончена. Начинай сначала, – и повернулся к ней, скрестив руки на груди. В его глазах не было ни одобрения, ни жалости, только холодная, безжалостная выдержка.

Она выпрямилась во весь рост, стиснув зубы. Кровь продолжала течь по подбородку, капая на тренировочную одежду.

– Да. – прошептала она хрипло, и приняла боевую стойку, хотя каждый мускул в теле кричал от боли.

…

Мелисса шагнула в просторный каменный зал, и холодный воздух обжёг легкие. Камни под ногами, отполированные тысячами шагов, скользили, отражая дрожащий свет факелов. Их колеблющиеся тени плясали по стенам, будто живые существа, наблюдающие за ней. Она остановилась в центре зала, резко развернувшись к наставнику. Его тёмные, как безлунная ночь, глаза изучали её безмолвно. В этот момент тяжёлые железные двери захлопнулись с глухим, окончательным скрежетом, и он провёл ладонью над замком. По стенам тут же побежали золотистые символы, вспыхивая, как звёзды на вечернем небе. Защитный контур активировался. Теперь никто не сможет ни войти, ни выйти.

Шаги наставника глухо отдавались в тишине, каждый удар подошв о камень врезался в сознание Мелиссы, сливаясь с бешеным стуком её сердца. Широкая ладонь лежала на рукояти меча.

Шаг.

Ещё один.

Меч вылетел из ножен с резким свистом, и клинок вспыхнул синим пламенем. Удар был смертельным. Её тело среагировало раньше, чем разум. Она рванулась в сторону, но лезвие всё равно задело её – острая боль рассекла плечо, и горячая кровь тут же пропитала ткань рукава, растекаясь липкой тенью. Она даже не вскрикнула, стиснула зубы, чувствуя, как капли крови падают на камень. Лестар не улыбнулся, не сказал ни слова. Он просто принял боевую стойку, и его глаза сказали всё за него: "Покажи мне, на что ты способна."

Девушка медленно выпрямилась, и достала свой клинок. Тренировка началась. Она цокнула языком, раздражённо поджав губы. Плечо горело, но не от пореза – в глубине раны копошилось что-то, крохотные щупальца, впившиеся в плоть. Она резко встряхнулась, сгоняя оцепенение.

Вокруг вспыхнули золотистые письмена, трепеща в воздухе, пытаясь удержать невидимый напор. Наставник больше не сдерживался. Его глаза налились кровью, превратившись в два алых омута. Лицо исказилось: скулы заострились, кожа натянулась, обнажая оскал. Даже дыхание изменилось – стало тяжёлым, прерывистым, наполненным звериным рыком. Чёрные жилы выползли по его рукам, извиваясь под кожей, как ядовитые корни. Они пульсировали, наполняя его силой, которая не принадлежала этому миру.

Взмах.

Лезвие просвистело в сантиметре от её головы. Она увернулась, чувствуя, как ветер от удара рвёт волосы.

Резкий выпад вперёд. Атака.

Клинки столкнулись с оглушительным звоном. Удар отозвался в запястьях тупой болью. Ещё удар – куда мощнее предыдущего. Она парировала, стиснув зубы, с яростным криком оттолкнула наставника, и, не давая ему ни секунды передышки, напала. Её клинок пронёсся в опасной близости от его шеи.

“Чуть— чуть… Ещё бы чуть— чуть…и задела бы.”

Лезвие её меча зависло в воздухе, и Лестар поймал его голой рукой. Но это уже не была рука человека. Кожа потемнела, словно покрылась инеем, пальцы обросли синеватой бронёй, скованной изо льда. Он дёрнул клинок в сторону, и её швырнуло назад. Подошвы сапог скользнули по камню, высекая искры. Она едва удержалась, не потеряв равновесие, и замерла. Капля пота скатилась по виску. Но в её сознании не осталось ничего, кроме одного – противника. Тишина в зале была гнетущей, прерываемая только её тяжёлым дыханием и низким, животным рыком, доносящимся из груди мужчины.

– Где твой хаос?! – рявкнул он.

Голос его прокатился по коже, поднимая мелкие волоски на затылке. Он не давал времени. Каждый новый удар был тяжелее, быстрее, смертоноснее.Он двигался с нечеловеческой яростью. Его шаги были порывами ветра, удары – ударами бури. Хаос и плоть слились воедино, превращая его в безжалостного зверя.

Мелисса едва поспевала. Сталь визжала в её руках, рукоять меча скрипела в пальцах. Суставы горели, будто ломались изнутри. Если бы не годы изматывающих тренировок – её тело уже давно бы лежало бессильное и окровавленное. На шее вздулась жила. Её лицо оставалось собранным, почти спокойным. Но в глазах пылала ярость.

– Хочешь поиграть? – прошептала она, почти ласково. – Хорошо.

То, что ещё оставалось страхом —исчезло. Внутри осталась пустота, в которую она шагнула осознанно. Она позвалаего.

Хаос.

Он ждал этого. Всегда ждал. Загнанный, заточённый, Хаос теперь поднялся – медленно, с наслаждением, как зверь, наконец сорвавший цепь. Он растёкся по её венам, заполнил мышцы, напитал каждую клетку. По коже поползли чёрные знаки. Они извивались, сплетаясь в узоры, которые невозможно было запомнить – стоило отвести взгляд, как линии уже менялись, жили своей жизнью. Её глаза вспыхнули алым, зрачки сузились в вертикальные щели. Сегодня Хаос был голоден, и она – тоже. Грудь вздымалась в такт бешеному сердцебиению. В ушах стоял грохот прибоя собственной крови. Мир раскололся, стал слишком чётким – она видела каждую пылинку в воздухе, каждый микросдвиг мышц на лице наставника. Слышала, как грохочет его сердце, как шумит кровь в его венах, как дрожит воздух от его выдоха. Из её горла вырвался хриплый рык. Губы растянулись в хищной ухмылке, и на них сверкнули клыки. Она лениво провела языком по острию, смакуя вкус будущей крови.

Защитные символы на стенах вспыхнули ослепительным золотом. Магия барьера завыла, воздух задрожал от напряжения.

Удар слева – он парировал.

Справа – промах.

И снова удар, и снова мимо.

Клинки звенели, сталкиваясь с яростью, в которой не осталось ни капли тренировки. Это был не бой ученика и наставник. Это был танец – жестокий, рваный, каждый шаг мог стать последним. Металл визжал, воздух звенел, каждый выпад рвал пространство между ними. Мелисса двигалась как на инстинктах, то уклонялась, то рвала дистанцию, снова бросаясь вперёд. Всё было на пределе. Сухожилия горели, грудь вздымалась в бешеном ритме.

Хаос шептал.

С каждым ударом, с каждым взмахом меча она уходила всё глубже. Разум —таял, сомнения – исчезали. Боль превращалась в наслаждение. Сила бурлила в венах, разливалась огнём, и в этом было опьяняющее удовольствие. Чем дольше длился бой, тем очевиднее становилось: если она не остановится сейчас, то уже не сможет. Но она не хотела останавливаться, хотела только больше. Каждый взмах меча наполнял её животным восторгом. Пальцы онемели от напряжения, сжимая рукоять так, что кости хрустели. Клинок стал продолжением её руки, её воли, её ярости.

"Еще!" – нашёптывал Хаос, заполняя сознание.

"Еще!" – вторило её тело, жаждущее боя.

Она уже заносила меч для решающего удара, когда на мгновение замешкалась. Этого мгновения хватило. Лезвие Лестара со всей силой врезалось ей в бок, отбрасывая на каменный пол. Воздух вырвался из легких с хриплым стоном. Спина пронзительно заболела от удара о камень. Ладони, разодранные о шершавую поверхность, оставили кровавые отпечатки.

– Хватит. На этом всё, – прозвучало над ней.Звяканье стали – меч возвращался в ножны.

Мелисса лежала на спине, судорожно хватая ртом воздух. В ушах звенело. И сквозь этот звон пробился мерзкий шепот: "Слабачка. Слабачка. Слабачка…" Она зажмурилась, но голос не умолкал.

– Нет! – Вырвалось у нее. Голос сорвался на крик— Я не слабачка!

Рывком поднявшись, она снова сжала рукоять меча. Кровь сочилась между пальцев, но боль только подстегивала ярость. Хаос вскипел в жилах, требуя продолжения. Первым же ударом она рассекла наставнику рубаху, оставив на груди кровавую полосу.

– Что ты творишь?! – взревел он. – Остановись! Контролируй себя!

Но она уже не слышала. В ушах гудела кровь, сознание затягивало красной пеленой. Удар следовал за ударом, каждый мощнее предыдущего. Лезвие свистело в воздухе, выписывая смертоносные дуги. Лестар отступал, парируя с нарастающим усилием. Его глаза, ещё минуту назад холодные, теперь расширились от тревоги. Он видел – ученица теряет контроль. Видел, как черные прожилки расползаются по её шее, как ногти впиваются в рукоять, оставляя в дереве кровавые борозды.

– Мелисса! – в его голосе впервые прозвучала настоящая тревога. – Верни контроль!

Но было уже поздно. Последний удар со звоном сломал клинок наставника пополам. Осколки стали, сверкая, разлетелись по залу. Её меч с мокрым хрустом вошёл в плоть, и тёмное пятно начало расползаться по его простой льняной рубахе, пропитывая ткань. Внутри неё что-то дико завопило от восторга, но этого оказалось мало. Дыхание перехватило, глаза прилипли к тонкой алой струйке, ползущей по его боку. Руки сами просились нанести ещё удар, ещё, чтобы увидеть больше этой тёплой красной влаги.

– Нет… – вырвалось у неё хриплым шёпотом.

Она зажмурилась так сильно, что в глазах зарябило, пытаясь выдавить из себя эту липкую, чужую жажду. Грудь ходила ходуном, будто внутри действительно бились два сердца – её собственное и то тёмное, что поселилось в глубине. В ушах стоял гул. Меч в её руке дрожал, лезвие медленно опустилось, и окровавленный кончик мягко чмокнул о каменный пол. Пальцы то сжимались в судороге, то разжимались, не понимая, кому они принадлежат – ей или той тьме, что заполнила её изнутри. С каждым неровным выдохом сознание прояснялось, оставляя после себя только горькую правду – она поддалась. Чудом вырвалась обратно, но… Меч

– Я… – голос сорвался, стал чужим. – Я потеряла контроль…

Она с ужасом смотрела, как наставник, стиснув зубы, прижимал ладонью рану. Кровь сочилась между его пальцев, текла по мускулистому запястью, оставляя красные дорожки на белоснежной коже. Его лицо оставалось каменным, но в глазах, в этих обычно таких твёрдых глазах было только разочарование.

– Чёрт… – выдохнул он, и это слово повисло в воздухе тяжёлым облаком.

Тишина стала такой густой, что в ушах зазвенело. Он смотрел то на кровь на своей руке, то на неё, и губы его плотно сжались. Морщины на лбу стали глубже, глаза бегали из стороны в сторону. Это был первый раз. Первый раз, когда она действительно потеряла контроль. Когда он поднял на неё глаза, они были тяжёлыми и безжалостными.

– Что это было? – его голос прорезал давящую тишину.

Мелисса не выдержала этого взгляда. Плечи её дрогнули, глаза сами собой опустились вниз. Она чувствовала его разочарование – оно обвивало её, сжимая грудь, ломая изнутри. Ему даже не нужно было её ругать. Он уже всё сказал этим взглядом. Стыд сдавил горло туже любой петли. Она и сама не понимала, почему так вышло. Почему сегодня Хаос был таким живым, таким громким, таким жадным. Почему голос в её голове звучал как её собственный. И почему в тот короткий миг ей так хотелось видеть больше крови.

– Этого больше не повторится, – прошептала она, уставившись в каменный пол, где уже образовалась маленькая лужица крови.

Кап.

Кап.

Кап.

Каждый звук отдавался в висках. Мужчина стоял неподвижно, его взгляд уткнулся в голую стену, будто там были написаны ответы на все вопросы. Потом он резко выдохнул, почти фыркнул, и грубо откинул со лба выбившуюся прядь белых волос, оставив на ней кровавый след.

– Это недопустимо, – его голос был ровным, почти безэмоциональным. – Ты должна держать силу в узде.

Он не кричал, даже не посмотрел на неё, но эти слова обожгли сильнее, чем раскалённое железо.

– Завтра продолжим. А сейчас – уходи.

Он просто махнул рукой в сторону двери, даже не удосужившись повернуть голову.

Она чуть не побежала. Схватила меч, едва не уронив его дрожащими руками, и выскочила из зала. Дверь захлопнулась за ней с таким звуком, будто крепость тоже разочарована в ней. Тёмные коридоры встретили её ледяным молчанием. В голове стучало только одно: "Я потеряла контроль". Слова наставника горели в ушах.

Хаос.

Он всегда был с ней. В каждом заклинании, в каждом ударе меча. Она думала, что приручила его, нашла с ним общий язык. Но сегодня он вёл её, как марионетку, дёргая за невидимые нити. И она позволила этому случиться. Злость подкатила к горлу, горячая и горькая. На себя, на Лестара, на этот мерзкий голос, что шептал, уговаривал, царапался изнутри, как голодный зверь. На повороте она резко остановилась у стрельчатого окна. За ним чернели скалы, а ветер выл в ущельях, словно разделяя её ярость. Один порыв ворвался внутрь, хлестнув по лицу ледяными брызгами дождя. Мелисса впилась пальцами в подоконник. Казалось, ещё немного, и камень треснет под её хваткой.

Атрея.

Земля, где даже воздух казался гуще, тяжелее, словно пропитанный древними страхами. Где тени растягивались длиннее, чем должны, а страх становился твоей второй кожей раньше, чем ты успевал понять почему. Здесь, у самой грани миров, каждый ребёнок с пелёнок знал – ты никогда не бываешь один. Что-то всегда рядом. Дышит тебе в затылок, шепчет за спиной, заглядывает через плечо, когда ты читаешь или спишь.

"Почему… Почему именно сейчас?!"

Глубокий вдох. Морозный воздух обжёг лёгкие. Пальцы впились в ладони так, что под ногтями выступила кровь.

" Я обязана контролировать силу. Но что, если… если я не смогу?"

Эта мысль вползла, как змея, в самое сердце – холодная, ядовитая.

“Нет!”

Она резко тряхнула головой, будто могла стряхнуть сомнения. Глаза поднялись к чёрному, бездонному, затянутому рваными тучами небу. Между ними мерцала одинокая звезда.

“Я не слабая. Нет. Завтра. Завтра я докажу это всем. И себе в первую очередь.”

Девушка расправила плечи. Кровь на руках уже застывала, превращаясь в темные корки.

– Никогда больше, – прошипела она сквозь стиснутые зубы.

Но где-то в глубине, в самом тёмном уголке сознания, тот голос тихонько засмеялся.

После того случая тренировки стали куда жёстче. Её будили ещё до рассвета, когда небо только начинало светлеть на востоке, а воздух был таким холодным, что каждый вдох обжигал лёгкие. Выводили на площадку, где утренний иней хрустел под сапогами, и гнали до тех пор, пока руки не переставали слушаться, а ноги не подкашивались от усталости. Солнце только поднималось, а она уже была на грани. С друзьями она почти не пересекалась. Лишь иногда их мимолётные взгляды встречались через стол в столовой. Даже Талли изменилась. Лицо подруги осунулось, глаза стали напряжёнными. Её, как и Мелиссу, стали забирать на индивидуальные занятия, и никто не объяснял зачем.

Лестар с каждым днём всё больше погружался в мрачное молчание, отдаляясь ото всех, и в его глазах поселилась какая-то глубокая, разъедающая душу тревога, которая медленно, но верно выжигала в нём всё человеческое, превращая в тень прежнего себя, особенно теперь, когда миссия в Бермон неумолимо приближалась, и больше всего его мучили мысли о дочери, её безопасности и том, справится ли она.

В своём тесном кабинете, пропитанном запахом старых книг, выцветших чернил и вековой пыли, он сидел за массивным дубовым столом, заваленным свитками и документами, а бледный свет единственного магического кристалла, витающего у его плеча, отбрасывал неровные тени на измождённое лицо, пока он в который раз перечитывал злополучный отчёт, где красной нитью проходили одни и те же слова: "несобранна, импульсивна, невнимательна, не готова, нестабильна в бою" – и с каждым прочтением его пальцы непроизвольно сжимались сильнее, мня хрустящий пергамент, а глубокие морщины на лбу становились ещё заметнее, пока он не отшвырнул проклятый документ, резко вдохнул, сложил его пополам и засунул во внутренний карман, после чего подошёл к узкому стрельчатому окну.

За стеклом раскинулось низкое, тяжёлое небо Атреи, по которому ползли свинцовые облака, изредка разрываемые бледным светом луны, а за стенами крепости высились чёрные, как сама вечность, зубчатые скалы, за которыми начиналась бескрайняя северная тьма, и ледяной ветер бился в оконную раму, напоминая о приближающейся опасности, пока мужчина стоял неподвижно, всматриваясь в эту пугающую даль, где даже магия становилась бессильной, словно надеясь, что если будет смотреть достаточно долго, то тьма сама выдаст ему ответы на мучившие его вопросы.

Так незаметно пролетел целый месяц.

Глава 6

Раннее морозное утро встретило жителей Атреи громким звоном. Высоко над черепичными крышами, кружилась стая белоснежных птиц. Словно предвестники холода, они рассекали небо лёгкими тенями, задевали крыльями дым из труб и рассыпались звонким щебетом. Их трели сливались с воем ветра, и вместе они становились неотъемлемой частью этой земли, её дыханием. На улицах уже кипела жизнь: горожане, кутаясь в меховые плащи и подбитые волчьим мехом кафтаны, спешили к главной площади. Дети, громко смеясь, бежали вприпрыжку, пуская пар изо рта, а старики шаркали сапогами по обледеневшему булыжнику, придерживая шапки от ветра и чертыхаясь сквозь усы. У прилавков торговки, раскрасневшиеся от стужи, хрипло зазывали прохожих – на их столах дымились круглые караваи, булки с тмином и глиняные кружки с пряным медовым напитком. А над всем этим, словно гигантский страж, высеченный из черного базальта, возвышалась крепость Атреи. Её стены, испещрённые глубокими шрамами от бесчисленных битв, казались живыми: каждая трещина, каждый скол напоминали о ярости хаоса, который не раз пытался сокрушить её. Башни, острые, как клинки, впивались в небо, а на их шпилях трепетали алые флаги. По зубчатым стенам неспешно шагали стражи. Внизу, у массивных ворот, стояли двое часовых – широкоплечие, в плащах с меховыми оплечьями, бороды их были с инеем, а в глазах – напряжённое ожидание. Они молча переглянулись, услышав, как со стороны площади донёсся гул голосов.

Сегодня – особенный день.

Площадь медленно заполнялась людьми. Кто-то переговаривался шёпотом, кто-то нервно мял в руках меховые перчатки, кто-то, затаив дыхание, смотрел на высокий помост, установленный перед крепостью. По краям площади, вплоть до главных дверей, стояли мраморные колонны. Они поднимались вверх – мощные, молчаливые, каждая из которых достигала высоты нескольких человек. Гладкая поверхность чёрного камня холодила ладонь, и не было на них пустого места: всю колонну покрывали имена – тысячи, десятки тысяч. Каждый резной знак – имя воина, павшего в битвах за защиту Атреи. Говорили, что в каждом имени осталась часть души, того, кто отдал свою жизнь ради будущего королевства. И если задержаться у колонны подольше, можно услышать шелест голосов, а иногда ощутить лёгкое, почти невесомое присутствие у плеча. Никто не знал, правда это или просто старая легенда, но жители Атреи верили, и проходя мимо колонн, часто останавливались, чтобы прикоснуться к именам, выбитым на камне. Для многих это был способ почувствовать связь с теми, кто ушёл. Колонны были не просто частью площади, они были её сердцем, частью королевства, напоминанием о цене, за которую выковывается будущее. Каждый камень, каждое имя, каждый шаг, всё здесь – часть великой истории, которую Атрея продолжает писать.

Девчонка лет семи, укутанная в заячий тулупчик, пыталась прочесть имя у самого низа.

– Мама, а почему их так много? – невинно прошептала она.

Мать, не отвечая, лишь крепче сжала её руку в своей потрёпанной перчатке. Старая Лира, старуха, чьи сыновья так и не вернулись в Кровавый день, каждое утро приходила и проводила морщинистыми пальцами по знакомым строчкам, шепча что-то под нос. Иногда на камне оставались слезы, но мороз тут же превращал их в лёд.

На вершинах древних колонн, замерли каменные статуи – свирепые звери хаоса, высеченные из чёрного гранита руками неизвестных мастеров. Крылатые твари с оскаленными пастями и алыми рубиновыми глазами, будто застывшие в момент прыжка волки с выгнутыми спинами – все они смотрели на площадь сверху, и казалось, вот-вот сорвутся с каменных постаментов. Дети, проходя мимо, невольно жалась к матерям, хватаясь за складки их поношенных юбок, но взрослые лишь молча смотрели на статуи. Эти чудовища были частью Атреи, частью её истории, напоминанием о том, что тьма всегда идёт рука об руку. Город не прятался от своего прошлого – он смотрел ему в глаза каждый день. И сегодня, когда ветер гулял по узким улочкам, он казался особенно живым. Он трепал алые флаги на шпилях башен, заставляя их хлопать, как паруса корабля, попавшего в бурю. Порывы скользили по потемневшим булыжникам мостовой, срывали с прохожих шапки, завывали в узких бойницах старых стен. Воздух был наполнен шумом и движением, и казалось, сам город дышал полной грудью, готовясь к чему-то важному. Даже статуи, обычно неподвижные, сегодня казались почти живыми – их каменные глаза следили за площадью, а острые когти будто сжимались от порывов ветра.

День только-только начинал разгораться, когда по площади, заполненной народом, пробежал лёгкий шёпот, словно первый весенний ветерок, трогающий верхушки деревьев. Люди стояли так плотно, что плечо к плечу, локти к локтям, и в их приглушённых голосах, в быстрых взглядах, которые они бросали друг на друга, читалась скрытая надежда. Кузнецы в своих потрёпанных, пропахших дымом фартуках, с руками, покрытыми старыми ожогами и новыми мозолями; торговки, чьи ладони огрубели от постоянной работы, но лица при этом светились неожиданной нежностью; даже мальчишки-подмастерья, обычно такие озорные, – все они сегодня говорили об одном: о принцессе, о её миссии, о том, что, возможно, именно сегодня ход истории сделает тот самый поворот, которого ждали годами. Их шёпот, тихий, но упрямый, как ручей, пробивающий себе дорогу сквозь камни, нёс одну и ту же мысль: “Возможно Атрея снова откроет свои двери”. Двери, которые так долго были закрыты для всего мира. Двери, за которыми, может быть, ждёт новая жизнь. И в этом шёпоте, в этих глазах, обращённых ко входу в крепость, была не просто надежда – была вера. Такая крепкая, что, кажется, её можно было потрогать руками. А солнце между тем поднималось выше, и его лучи, пробиваясь сквозь утреннюю дымку.

– Она справится, – прошептала пожилая женщина, кутаясь в шерстяную шаль. Ее морщинистые пальцысжимали вышитый платок – белоснежная птица с распростертыми крыльями, символ королевства. Это была последняя память о муже, погибшем в тумане рассвета во время последней великой битвы. Она гладила ткань медленными, усталыми движениями, будто пытаясь извлечь из неё тепло, которого уже не было. – Она сильная, вся в своих предков. Она приведет нас к миру.

Рядом с ней стоял мужчина со шрамом, пересекавшим лицо от виска до угла рта. Его грубая, покрытая мозолями рука крепко держала руку жены, словно боялась, что её унесёт ветром. Он помнил запах пепла, прилипший к одежде, и тяжелый металлический дух крови, который не выветривался неделями.

– Мы больше не будем жить в страхе, – сказал он тихо, но так твердо, что слова прозвучали как клятва. – Хватит, наши дети заслужили мир.

Их слова растворялись в гуле толпы, терялись среди сотен таких же голосов, но надежда, хрупкая и упрямая, витала в воздухе, смешиваясь с тревогой. Она не вытесняла страх – они шли рядом, как две сестры, неразлучные с самого рождения. В каждом взгляде, устремленном к воротам, читалось ожидание. В каждом шорохе, долетавшем с мостовой, слышалось сомнение. Жители Атреи не забывали. Никогда. Они знали, что буря приходит тихо, что самый тёмный день начинается с ясного утра. Они помнили, как небо над крепостью внезапно вспыхнуло багровым заревом, и волны тьмы хлынули на улицы, поглощая всё на своем пути. Но сегодня они позволили себе верить хоть ненадолго, хоть на один день. Верили, что шаг принцессы за пределы стен – это не начало новой войны, а дорога к иному будущему.

Старый учитель, прислонившийся к мемориальной колонне, медленно провел ладонью по высеченным именам. Каждое – история, каждое – боль, которую он носил в себе десятилетиями.

– Пусть на этот раз все будет иначе, – пробормотал он, глядя на каменных зверей с рубиновыми глазами, застывших на вершинах. Сегодня их свирепые силуэты казались особенно зловещими.

Толпа замерла, когда где-то впереди кто-то крикнул: “Она идет!” Словно натянутая струна в одночасье лопнула – люди вытянули шеи, затихли, а где-то в глубине толпы заплакал ребёнок. Молодая мать торопливо прижала его к груди, кутаясь вместе с ним в шерстяной й шарф, стараясь унять дрожь, которая исходила не столько от холода, сколько от напряжения, витавшего в воздухе. Двери крепости распахнулись с глухим грохотом. Звук прокатился по древним стенам, ударился в каменные зубцы башен, соскользнул по мраморным колоннам и растворился в той самой тишине, что способна заглушить даже собственное сердце. Воины у входа синхронно склонили головы, один за другим прижали ладони к груди.

Из тени проёма вышла невысокая женская фигура. Её лёгкая поступь едва касалась земли, а прямая осанка и плавные движения говорили о врожденной уверенности. Королева Сицилия двигалась неспешно, будто весь мир мог подождать, пока она проходит по этому коридору из людских взглядов. На её губах играла почти неуловимая улыбка. Её белоснежные волосы были собраны в высокий, выверенный до мелочей узел, открывающий изящную шею, на которой пылало ожерелье – россыпь алых камней, оправленных в тонкое серебро. Камни сияли в утреннем солнце, переливаясь кровавыми бликами. Платье – чёрное, как вороново крыло, – плотно облегало её фигуру, словно вторая кожа. Серебряная вышивка, повторяющая контуры живых птиц, казалась ожившей при каждом движении: крылья трепетали, готовые вот-вот взметнуться ввысь. Она шла, и мир отступал. Никто не смел пошевелиться. Женщины прижимали ладони к сердцу, мужчины невольно выпрямляли спины, расправляя плечи, как будто её присутствие возвращало им забытую гордость. Даже дети, обычно шумные и непоседливые, замолкали, уставившись на неё широко распахнутыми глазами, в которых читался не страх, а благоговение. Она была не просто королевой – она была живой легендой. Могущественный воин, защитница грани, потомок первых королей, чья кровь текла в её жилах вместе с силой древних заклятий.

Позади неё, по левую руку, с глухим звуком подошв по камню, шагал сэр Лестар. Каждый его шаг отдавался тяжёлым эхом, будто сама земля признавала его власть. На фоне королевы он казался великаном – плечи, закованные в стальные латы, широкие, как дверные косяки, и взгляд, скользящий по толпе, холодный и оценивающий. Его хвост, туго стянутый у основания черепа, колыхался с каждым движением, словно хвост раздражённого льва, готового в любой момент ринуться в бой. Мелкие морщинки в углах его глаз говорили о бессонных ночах, проведённых над картами сражений, а глубокие складки у рта выдавали привычку сжимать губы, чтобы не высказать лишнего.

На площади повисла звенящая тишина, когда они остановились в самом центре. Стражи, выстроившиеся по краям, замерли. Даже флаги над башнями, обычно трепетавшие на ветру, будто застыли в почтительном поклоне. Королева Сицилия медленно оглядела собравшихся. Её глаза, холодные и ясные, скользили по лицам, впитывая каждую деталь: сжатые ладони, прижатых к груди младенцев, потёртые амулеты в дрожащих пальцах. Она чувствовала их надежду – горячую, как пламя, и их страх – холодный, как лёд. Это был миг, когда два этих чувства сливались в одно, создавая напряжённое единство, которое висело в воздухе. Лёгкая, почти незаметная усмешка тронула её губы. Сделав шаг вперёд, она подняла руку, и пальцы её слегка дрогнули в воздухе. Её голос, сильный и чистый, разнёсся по площади, достигая даже самых дальних рядов:

– Народ Атреи, – её голос прокатился над застывшей толпой, достигая самых дальних уголков площади, где люди стояли на цыпочках, стараясь не пропустить ни слова. – Сегодня мы собрались здесь, чтобы проводить наших отважных воинов. Не в поисках битвы, а в поисках мира.

Тишина стала такой густой, что слышно было, как где-то далеко крикнули птицы. Подвеска в её ухе дрогнула, и солнечный луч поймал алый камень ожерелья, заставив его вспыхнуть, словно внутри него билось само сердце Атреи.

– Тех, кто покинет крепость сегодня, ждёт опасный и трудный путь – продолжала она. – Возможно, именно он изменит судьбу Королевства навсегда. И те, кто его пройдут, будут не просто воинами. Они станут символом, мостом между нами и теми, кто ещё помнит, как выглядит солнце без тьмы над головой.

На миг показалось, что время остановилось. Даже дыхание замерло в груди. Где-то в первых рядах мальчишка лет двенадцати, с пшеничными волосами и лицом, усыпанным веснушками, не смог сдержать восторга – его рот распахнулся, а глаза сияли, как два изумруда. Но через секунду он получил лёгкий подзатыльник от старшего брата.

– Прикрой, – прошипел тот, не отрывая восхищённого взгляда от королевы.

Воины, выстроившиеся у мраморных колонн, стояли неподвижно, но их лица были мрачнее грозовой тучи. Они не верили в мир с Бермоном – слишком свежи были шрамы на их сердцах и телах. Один из них, крепкий мужчина с перебитым носом и шрамом поперёк подбородка, провёл языком по сухим губам. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, незаметно сжались в кулаки, будто уже чувствуя вес оружия. Он помнил тот день, когда небо почернело от дыма, а камни мостовой стали скользкими от крови. Помнил, и не мог просто так стереть это из памяти.

Сицилия выдержала паузу, дав своим словам осесть в сердцах жителей. Её глаза, холодные и ясные, медленно скользили по лицам в толпе. Она подняла руку, и солнечный луч ударил в массивное кольцо с гербом её рода, заставив серебро и сапфиры вспыхнуть ослепительным огнём.

– И пусть ваша вера станет их щитом, – прозвучало твёрдо, без намёка на сомнение. – И пусть этот день станет не прощанием, а первым шагом в новую эпоху. Да прибудет с ними сила богов!

Толпа взорвалась. Казалось, само небо содрогнулось от этого рёва. Женщины, забыв о сдержанности, замахали платками – белые и синие лоскуты взметнулись в воздух, словно стая испуганных птиц. Мужчины, сжимая кулаки, барабанили ими по груди, выкрикивая имена тех, кто уходил в этот опасный путь. Воздух гудел от надежды, смешанной со слезами. Но один человек не разделял всеобщего ликования. Старый учитель, прислонившийся к подножию колонны, стоял недвижимо. Его пальцы, побелевшие от напряжения, сжимали потёртый амулет – маленький камень с высеченным знаком судьбы. Он не смотрел на толпу, его взгляд был прикован к воротам. И тогда – под гул, под вздохи и взмахи рук – из распахнутых ворот вышли трое. Они шли ровно, сдержанно, как единый механизм, отточенный до совершенства. Солнечный свет бил им прямо в лица, заставляя щуриться, но они не сбавляли шага. Их мягкие сапоги из змеиной кожи почти бесшумно касались каменных плит, но под тонкой подошвой чувствовалась мощь каждого шага. Под куртками из тёмной, переливающейся кожи угадывались очертания спрятанных клинков. Чёрные костюмы, идеально облегающие тела, казались второй кожей. На плечах – серебряные застёжки в виде птиц с расправленными крыльями. Глаза птиц, вырезанные из рубинов, пылали алым огнём, отражая и солнечные лучи, и напряжённое внимание толпы. Руки от локтя до предплечья были защищены жёсткими кожаными наручами, а под расстёгнутыми куртками мелькали белоснежные рубахи – кристально чистые, словно вызов всему мраку, что ждал их за стенами.

Впереди шла Мелисса. Её шаг был твёрдым и уверенным, но дыхание сбивалось, предательски выдавая внутреннее напряжение. Белые волосы, заплетённые в тугую косу, тяжёлым жгутом ложились по спине, и конец её нервно подрагивал при каждом движении, словно живой. На поясе покоился массивный меч – рукоять, обтянутая тиснёной кожей, идеально лежала в ладони, а гарда, украшенная серебряными узорами, блестела под солнцем. Она подняла глаза на площадь – и на миг сбилась с шага. Тысячи лиц, тысячи глаз, их дыхание, их надежды, их ожидание – всё это обрушилось на неё тяжёлой волной. Сердце заколотилось чаще. Сегодня впервые в жизни она покинет пределы крепости. Эта мысль обожгла изнутри холоднее северного ветра. С каждой ступенью, с каждым метром, голоса становились громче. Её имя выкрикивали со всех сторон. Девушка старалась не поднимать взгляд, глядя себе под ноги. Спина оставалась прямой, гордой, но внутри всё сжималось, стягивалось в тугой, болезненный узел. Её никогда не манили дальние земли – здесь, дома, и так хватало дел, обязанностей, решений, от которых по ночам болела голова.

Рядом, чуть сзади, почти вприпрыжку, шла Талли. Её короткие белоснежные волосы танцевали на ветру, переливаясь на солнце. Щёки пылали румянцем, глаза сияли безудержным восторгом, а сдержанная улыбка никак не хотела покидать её лицо. И всё же, если бы кто-то присмотрелся внимательнее, то заметил бы, как дрожат уголки её губ, будто она изо всех сил старается не засмеяться от переполнявших её чувств.

– Нельзя, – твердила она себе в голове, сжимая пальцы. – Не сейчас. Не здесь.

За её спиной, в лёгком кожаном чехле, мерно покачивался лук. Изящный, но смертоносный инструмент, сделанный из гибкого тёмного дерева, укреплённого светлыми полосами металла. Тетива, туго натянутая, казалась струной, сплетённой не из нитей, а из жил древнего зверя, которого никто не решался называть по имени – слухи приписывали этой нити нечеловеческую прочность. Отдельный колчан за спиной был наполнен длинными стрелами, наконечники которых были заточены так тонко, что казались почти невесомыми, но при этом способными пробить даже самую прочную броню.

Ей нравилось быть частью всего этого. Каждый крик, каждое лицо в толпе наполняли её силой. Ведь совсем скоро её мечта исполнится. Она чуть повернула голову, то и дело кивала, бросала быстрые, короткие жесты в сторону тех, кто махал им из толпы. Лица, запомнившие её ещё ребёнком, теперь встречали её как воина. Кто-то улыбался в ответ, кто-то благословлял про себя, кто-то просто смотрел с гордостью.

– Вот он, – пронеслось в голове у Талли, и сердце ёкнуло от восторга. – Мой шанс, и я его не отдам.

Бернар, шедший чуть позади, мрачнел с каждой секундой. Его обычно спокойное лицо застыло маской, челюсть была сжата так сильно, что скулы выделялись резкими тенями. Он провёл языком по внутренней стороне щеки, почти до боли, и его взгляд метался по толпе, выискивая хоть одну пару глаз, в которых отразится не слепой восторг, а хоть капля сомнения. Но вокруг были только сияющие лица, крики одобрения и руки, тянущиеся к ним, как к спасителям.

“Какой ещё мир? С кем? С ними?” – ярость клокотала внутри, горячая и горькая. Сжимая кулаки, он вспоминал: Бермон предал их. Сколько друзей, сколько мирных жителей полегло после того, как договор был разорван. Он помнил слишком хорошо: запах гари и крови, крики раненых, пустые глаза тех, кто не дожил до утра. А теперь – мир?! Бернар стиснул зубы так, что боль отдалась в висках.

“Они предали нас. Они наши враги. И останутся ими.”

Но дело было не только в гневе. Глубоко, под слоем ярости, в нём тлела тревога. Старый, знакомый страх – покинуть стены Королевства, оставить за спиной всё, что было домом. Скоро они пересекут стену и ступят на чужую землю, где нет знакомых улиц, где каждый шаг может таить угрозу. Сердце стучало слишком громко, глухо отдаваясь в ушах, а пальцы нервно подрагивали. Крики толпы слились в один сплошной гул, давящий на сознание. Спина под плотной курткой взмокла, ткань прилипла к коже холодным пятном. Он расстегнул ворот, впуская глоток воздуха, но тот не приносил облегчения, только запах пыли и чужих надежд. И тогда его взгляд – беспокойный, метущийся – упал на Мелиссу. Она шла впереди, неся себя с той же непоколебимой уверенностью, что и всегда. Спина прямая, затылок высоко поднят. Всё как должно быть у лидера. И лишь один жест, едва заметный, выдавал её: пальцы, сжатые в кулаки так сильно, что костяшки побелели от напряжения. Она боялась. Чувствовала то же самое, что и он – этот холодный комок страха где-то под рёбрами, но она не позволяла себе дрогнуть. Ни словом, ни взглядом, ни шагом. И в этой сдержанности, в этой готовности нести груз, даже если он давит до боли, было нечто большее, чем просто смелость – это было истинное лидерство. Бернар медленно выдохнул. Гнев отступил, сменившись странным спокойствием. Он расправил плечи и сделал шаг вперёд, чтобы идти с ней в ногу.

“Истинная Королева,”– промелькнуло у него в голове.

Мелисса остановилась ровно в шаге позади королевы. Она опустила подбородок, прижала ладонь к груди, и за её спиной Талли и Бернар синхронно повторили жест, будто связанные одной нитью. Королева Сицилия чуть кивнула, и они выпрямились – плечи расправлены, руки по швам, взгляды устремлены вперед. Тишина вновь накрыла площадь. Сердце девушки гулко стучало в груди, отдаваясь в висках ровным, настойчивым ритмом.

Талли привычно встала справа, на полшага позади, как всегда. Её дыхание медленно выравнивалось, но плечи всё же подрагивали, выдавая напряжение, которое не могла скрыть даже годами отточенная выправка. Слева замер Бернар – напряжённый, молчаливый, его лицо было каменной маской, но в глазах читалась готовность к бою. Со стороны они казались слишком юными, почти хрупкими в своих боевых куртках, и если бы кто-то из чужих увидел их сейчас, то наверняка подумал бы, что Атрея отчаялась и послала детей надеясь на удачу. Но те, кто знал, не сомневались: перед ними – трое лучших. Боевая элита нового поколения. Они не родились в огне, но прошли через него и остались стоять. Каждый из них был непревзойденным бойцом, отточенным и опасным.

Сицилия медленно обвела их острым и проницательным взглядом. Она видела всё: чёткий изгиб сжатой челюсти Мелиссы, чуть дрожащий палец на руке Бернара, мимолётную судорогу губ у Талли. Она читала их как открытые книги – страх, сомнения, решимость. Это были её бойцы. Её выбор. Её ответственность.

– Вам предстоит сложный путь, – заговорила она наконец, и её голос прозвучал чётко, без единой ноты сомнения. – Мелисса, Талли, Бернар, вы были выбраны, чтобы исполнить долг перед Атреей.

Её слова повисли в воздухе, словно тяжёлые капли дождя перед бурей, заставляя каждого на площади затаить дыхание. Смолкли даже шёпоты, стих ветер, будто прислушиваясь к каждому звуку.

– Ваше путешествие будет опасным, полным испытаний, страха и решений, за которые никто, кроме вас самих, не понесёт цену. – Она сделала шаг вперёд, и её тяжёлый взгляд обжёг каждого поочерёдно. – Вам предстоит ступить на землю, где нас не ждут с распростёртыми объятиями. Там, за границей, нас считают варварами, врагами. – На её губах промелькнула сухая, почти беззвучная усмешка. – Вы совсем не обязаны менять их мнение.

Пауза, которую сделала королева, показалась вечностью.

– Вы должны быть готовы защитить себя, друг друга и весь наш народ, – продолжила она, и каждый её звук отдавался эхом в сердцах слушателей. – Вы – острие меча Атреи, и вы – её щит. Покажите Бермону, что мы не те, с кем можно играть. Если они думают, что смогли сломить нас, то докажите, что это не так!

По толпе прошёл дрожащий шёпот. Кто-то стиснул пальцы на амулете так, что костяшки побелели, кто-то ахнул, прикрыв рот ладонью, кто-то невольно сделал шаг вперёд, будто желая быть ближе к происходящему. Одни переглядывались с тревогой, другие – с молчаливым одобрением, кивая в такт словам королевы.

Она кивнула в сторону, и из толпы отделился юноша в длинном сером плаще, который развевался за ним, как крыло. Он нёс в руках небольшую деревянную коробку, обитую по краям потускневшим металлом. Коробка была старой, местами потёртой до гладкости, но на крышке чётко проступали защитные символы. Юноша остановился перед Лестаром, низко поклонился и передал реликвию. Мужчина принял коробку, и осторожно повернувшись, протянул её королеве.

Сицилия провела кончиками пальцев по крышке, её губы беззвучно шевелились, произнося древние слова, и символы на крышке дрогнули, оживая под её прикосновением.

– Помните, – сказала она, и её голос прозвучал так, будто обращался не только к троим, но ко всей Атрее. – Атрея всегда будет с вами. Она никогда не оставит своих.

С этими словами она потянулась к замку, вплетая в движение частицу своей силы. Раздалось тихое шипение. Замок пришёл в движение и начал медленно вращаться, символы на крышке задвигались, один за другим, сплетаясь в новый, сложный узор, который светился изнутри тусклым синим светом. Изнутри повеяло холодом.

Щелчок.

Шкатулка раскрылась, и на тёмном бархате внутри сверкнули три браслета. Металл отливал на солнце сталью и кровью, а в центре каждого – крупный алый кристалл, гладкий, как капля расплавленного стекла, застывшая в момент падения. Камень пульсировали тусклым светом.

Королева Сицилия медленно вытянула один браслет, затем второй, третий. Подойдя к Мелиссе, она молча надела браслет на её запястье. Металл сомкнулся плотно, будто оковы, но в её глазах не было страха, только решимость. Пальцы королевы при этом чуть дрожали, но голос оставался твёрдым, когда она произнесла:

– Если окажетесь в опасности… если поймёте, что вам нужна помощь… разбейте кристалл.

На мгновение её взгляд задержался на дочери, и в нём читалось нечто большее, чем просто предупреждение – тревога, спрятанная за маской уверенности. Мелисса, поймав этот молчаливый посыл, кивнула, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Она знала, что воспользуется этим браслетом только в самом крайнем случае. Алый кристалл открывал проход через грань, но требовал огромной магической отдачи. А сейчас, когда грань нестабильна, воспользоваться им означало нанести ей ещё больший вред. Девушка опустила взгляд на браслет, ощущая, как его магия тихо пульсирует у неё на запястье – ровно, настойчиво, словно второе сердце. Это было больше, чем просто артефакт; это был последний мост, связывающий их с домом. Она подняла взгляд на мать.

– Мы не подведём.

Сицилия кивнула.

– Пора. – Голос Лестара прозвучал резко. Он бросил короткий взгляд на часы, затем отвернулся, не сказав больше ни слова.

Талли невольно поджала губы, наблюдая за его холодным безразличием. Радость, блеснувшая было в её глазах, угасла, как затухающая искра. Сердце заколотилось так быстро и громко, что казалось, его слышат все вокруг. Она не ждала слов – знала его слишком хорошо: он не скажет ни слова, не подойдёт, не обнимет. Но, чёрт побери, она всё равно ждала. Хотя бы взгляда, хотя бы едва заметного кивка, чего угодно, что могло бы означать: “Береги себя”. Но он так и остался стоять, неподвижный и словно чужой. Его спина была прямее, чем клинок, а взгляд устремлён куда-то вдаль, где не было ни её, ни этого момента, ни всего, что могло бы дрогнуть в его душе.

Королева Сицилия, заметив это, на мгновение задержала взгляд на Талли. Но ничего не сказала, только чуть сжала её запястье, надевая браслет. Тот клацнул, обхватывая руку. И девушка поняла – больше слов не будет, ни от отца, ни от королевы, ни от кого.

– Ну и пусть, – подумала она, откидывая всё лишнее. – Я справлюсь и без него.

Бернар стоял рядом и видел, как побледнело её лицо. Видел, как дрогнули ресницы. И всё же она не отступила, не опустила голову, только слегка отвернулась, будто бы смотрит на крепость.

А потом, как будто всё происходящее было частью большого замысла, небо над площадью вспыхнуло белыми крыльями, ввысь взмыла стая птиц. Они кружили над башнями, крикливыми голосами подхватывая слова королевы, и несли их дальше – за стены, за поля, к самым краям мира.

– Идите с честью! – голос Сицилии прорезал морозный воздух.– Пусть сила предков направляет вас, а тьма боится даже взглянуть вам в спину. Да пребудут с вами силы богов!

На мгновение всё застыло, как перед ударом грома, а потом площадь взорвалась. Люди кричали, выкидывали вверх руки, кто-то рыдал навзрыд, кто-то просто стоял, прижав ладони к груди. Дети визжали, пытаясь заглянуть поверх голов, старики вытирали глаза рукавами, женщины махали платками, утирая слёзы с щёк. Толпа расступилась, открыв дорогу. Мелисса шла первой. Она смотрела вперёд, не позволяя себе ни оглянуться, ни моргнуть лишний раз. Внутри будто всё сжалось: воздух стал плотным, вязким, а сердце билось так сильно, что, казалось, его слышат даже стражи на башнях. Браслет на запястье пульсировал едва заметно, как напоминание: обратной дороги нет. Талли шла чуть в стороне, рядом. Её лицо светилось широкой, улыбкой, но в уголках губ всё же дрожало напряжение. Она здоровалась с народом кивками, поднимала руку, ловила взгляды, черпая в них поддержку. Бернар замыкал тройку. Молчаливый, сосредоточенный. Его шаги были тяжёлыми, лицо мрачным. Он не искал глазами никого, не кивал, не улыбался, лишь крепче сжимал рукоять ножа у бедра. Он шёл туда, где его ненавидели, и был к этому готов.

Королева осталась стоять неподвижно, её тяжелый и пронзительный взгляд не отрывался от одной фигуры в отряде.

“Мелисса…”

В её глазах, в этом неподвижном взгляде, горело не просто беспокойство – это была тихая, сдержанная буря из страха и надежды. Королева не произнесла ни слова, не сделала ни одного жеста, но дочь чувствовала это прощание каждой клеткой своего тела – не обернулась, не замедлила шаг, лишь чуть прямее выпрямила спину. Девушка почувствовала, как в груди болезненно сжалось, и странное предчувствие, холодное, как утренний иней, коснулось её сердца: путь их не будет лёгким, и домой они не вернутся прежними.

Они уходили всё дальше от крепости под гул толпы, под звон голосов, под пронзительные крики птиц, круживших в небе, будто провожая их в дальний путь. Двое воинов замыкали строй. Их шаги глухо отдавались в булыжнике, по которому уже начинал ложиться свежий снег, хрустя под сапогами. Ветер поднимал крохотные вихри, тут же сдувая их с тропы. И вот, среди белой пелены, выросла она. Величественная, несокрушимая ледяная стена. Она будто прорезала небо, упираясь в серые облака, уходя вдаль за пределы видимости. Её гладкая поверхность сияла тусклым синим светом, словно под слоем льда мерцали запертые звёзды. Мороз от неё веял за десятки шагов, обжигая кожу и заставляя дыхание сбиваться. Она отделяла их от остального мира, дарила защиту, и одновременно сдерживала тьму, что копилась по ту сторону. Мелисса замерла. Всего на миг.

– Помнишь, когда мы впервые увидели её? – тихо спросила Талли, подходя ближе.

Мелисса кивнула. Тогда, совсем маленькой, она стояла здесь, вцепившись в руку подруги, и смотрела на стену как на чудо. Сердце замирало от трепета, словно она стоит перед чем-то священным, вечным. И это чувство не ушло даже сейчас, спустя годы, оно стало только глубже, острее.

Двое воинов шагнули вперёд. Их ладони, покрытые шрамами и мозолями, коснулись поверхности ледяной стены. В том месте, где пальцы соприкоснулись с древним льдом, разлился мягкий голубой свет. Он проник глубоко внутрь, растекаясь по структуре стены, пробуждая её из тысячелетнего сна. Воины закрыли глаза. Их зрачки вспыхнули тем же светом. Лёд задрожал, и по его гладкой поверхности пошли трещины, они сплелись в причудливый узор, напоминающий древние руны. Из самого центра медленно открылся высокий узкий проход. Воздух наполнился низким гулом, будто стена пела свою ледяную песню, провожая их. Девушка бросила взгляд через плечо. Где-то позади, в снежной дымке, еле угадывались очертания куполов крепости – её дом, её прошлое, всё, что она знала и любила. Ещё миг – и они исчезнут из виду, растворившись в белой пелене. Она вдохнула полной грудью, задержала дыхание, пытаясь сохранить в лёгких частичку родного воздуха, и решительно шагнула вперёд. Талли практически вприпрыжку последовала за ней, её движения были порывистыми. Она боялась, что проход вот-вот исчезнет, захлопнется, и ей снова придётся остаться там, где она больше не хотела быть. Бернар замешкался. Его взгляд скользнул вверх, к серому, низкому небу. Он попытался запомнить каждый оттенок, каждую тучу на случай, если больше никогда не увидит этого. Затем качнул головой и отгоняя тяжёлые мысли, и шагнул внутрь. Проход тотчас сомкнулся за его спиной, отрезая путь назад.

Внутри было тихо. Стены туннеля изо льда светились изнутри, будто в их толще пульсировали живые звёзды. Проход жил. Он чувствовал их, двигался вместе с ними, затягивая лёд за их спинами. С каждым шагом становилось светлее, глубже. Тишина нарастала, и даже эхо их шагов звучало глухо, приглушённо. А затем – вспышка. Ослепительная, резкая, вырывающая из ледяного плена. И за ней – открытое пространство.

Чужой мир.

Мелисса машинально коснулась рукояти меча. Пальцы легли на знакомую кожаную обмотку, привычно сомкнулись вокруг неё. Она сжала её чуть сильнее, чувствуя, как холод металла проникает сквозь перчатки.

“Всегда быть начеку, даже когда кажется, что всё спокойно.”

Они остановились перед самым выходом. Свет был ослепляющим, как рассвет после долгой ночи, но без тепла, только холодное, пронзительное сияние, заставляющее щуриться.

– Вот оно, – произнесла она почти шёпотом, не то себе, не то остальным, и её голос прозвучал странно громко в этой ледяной тишине.

Девушка скосила глаза на друзей. Талли уже трепетала от нетерпения, переминаясь с ноги на ногу. Её глаза сверкали, а щёки пылали румянцем, будто она только что пробежала несколько миль.

– Ну что вы как дети? Почему стоим? Пошли уже! – воскликнула Талли, хлопнув ладонями по бёдрам с таким энтузиазмом, что эхо отозвалось в ледяных стенах. – Мне не терпится! Хочу увидеть Бермон! Хочу вдохнуть его воздух, почувствовать, как он пахнет! – она вытянула шею вперёд, театрально вдохнув, словно уже ощущала чужой ветер на губах.

Бернар метнул на неё тяжёлый взгляд, потом фыркнул, едва заметно, и закатил глаза. Он выглядел ещё более мрачным, чем обычно. Плечи были напряжены, рука чуть сдвинулась к рукояти кинжала на поясе.

Мелисса бросила на него беспокойный взгляд и беззвучно проговорила, шевеля губами:

– Всё будет хорошо.

Он прочитал это по губам, и не ответил, но коротко кивнул.

Талли в ответ на эту немую сцену громко и с чувством закатила глаза:

– Ох, ну что с вами. Давайте уже, нас ждёт приключение, а вы тут драму разыгрываете, – она подпрыгнула и встала на носки, надеясь увидеть, что там, за ослепительным светом, прямо сейчас.

Мелисса не сдержала лёгкой усмешки. Её собственное напряжение чуть ослабло, растаяв под напором энергии подруги.

– Согласна. От этого не сбежать.

На её слова Бернар лишь кивком указал на выход. Девушка сделала глубокий вдох, ощущая, как холодный воздух обжигает лёгкие, и решительно шагнула вперёд – в ослепительный свет, в неизвестность, в тот мир, что ждал их за ледяной стеной.

Глава 7

МЕЛИССА

Яркий, отраженный от бесконечного снега свет на мгновение ослепил. Мелисса инстинктивно зажмурилась, резко прикрывая лицо ладонью. И в тот же миг на неё обрушился шквал – морозный ветер ударил с такой силой, будто сама стихия решила проверить её на прочность. Он взвился ледяным порывом, подхватил с земли тучи свежего, рыхлого снега и швырнул их ей в лицо, в волосы, за шиворот куртки. Крошечные, острые кристаллики тут же облепили её ресницы, заискрились на обветренной коже. Это был не просто холод – это был сам Север. Живой, дышащий, безжалостный. Он мгновенно забирался под одежду, пробирался сквозь малейшие щели в броне, впивался в кожу ледяными иглами, будто намеревался добраться до самого сердца и заморозить его.

Девушка сделала глубокий вдох, выпрямила спину, сбросив с себя оцепенение, и медленно перевела взгляд вперёд, вглядываясь в белую пелену. На фоне белоснежного, безжизненного пейзажа выделялась группа людей. Их было не так много.

– Ставлю серебряную, что все, кто здесь, не в милости у своих командиров, – произнесла она с едва уловимой, сухой усмешкой в голосе.

Уголки её губ чуть дрогнули, приподнявшись в насмешливом выражении. Рядом Бернар тихо фыркнул, едва заметно качнув головой.

– Ну, по крайней мере, это объясняет их… воинственный настрой, – буркнул он вполголоса, скептически оглядывая нестройный строй.

И действительно, даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять – эти люди совершенно не готовы к свирепости севера. Ледяная пустыня встретила чужаков со всем своим гостеприимством. Их алые плащи, кричаще-яркие на фоне белоснежной монотонности, бессильно трепетали под ударами ветра, словно пытаясь вырваться и улететь в более тёплые края. Шарфы, небрежно намотанные на нижнюю часть лиц, оставляли лишь узкие прорези для глаз. И в этих глазах, слезящихся от холода и ветра, читалась вся гамма нарастающего отчаяния: раздражение, сменяющееся злобой, глубокая усталость и – возможно, самое главное – леденящая капля страха. Они были похожи на беспомощных птенцов, выброшенных в стужу. Кто-то бесконечно переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то согреть замёрзшие конечности. Кто-то яростно тёр в перчатках онемевшие пальцы. Кто-то жалобно втянул голову в плечи, пытаясь полностью исчезнуть внутри собственного обмундирования. Один из солдат, совсем юный, судорожно зажал руки под мышками и принялся мелко приплясывать, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Для большинства из них это был первый визит на Север, и с каждой минутой становилось очевиднее, что он вполне может стать последним. Они могли слышать о нём леденящие душу истории, читать сухие строчки донесений о потерях, слушать пьяные байки бывалых ветеранов. Но ничто не могло передать, что по-настоящему значит – стоять посреди этой бескрайней, безмолвной и абсолютно безжалостной пустыни. Мир за гранью цивилизации не был негостеприимным. Он был враждебен. Северная пустыня уже забрала тысячи жизней, не делая различий между врагами и союзниками. Их путь сюда, к самой границе, был смертельным риском, но выбора у них не было. Приказ есть приказ.

Мелисса почувствовала взгляды сразу, едва её ботинок коснулся утоптанного снега за пределами ледяного прохода. Они обрушились на неё десятками невидимых игл – любопытных, оценивающих, прожигающих. Они щекотали кожу, цеплялись к лицу, к глазам, к каждой детали её облика, словно пытаясь разгадать загадку. В этих взглядах не было прямой враждебности, но в них клокотала густая смесь недоверия, недоумения и почти животного любопытства. Она не стала торопиться, не бросила ответный вызов. Пусть смотрят. Это была вполне ожидаемая реакция, она прекрасно это понимала. Они с Талли и Бернаром вышли из самой толщи ледяной стены – невозмутимые, собранные, абсолютно спокойные. Холод, вынуждавший других сжиматься в комок, казалось, вообще не касался их. Их лёгкая на удивление одежда, не выдавала ни малейшего признака дискомфорта. Словно сам суровый Север признал их своими детьми и даровал им защиту против своей собственной ярости. И этот контраст был разительным. Пока солдаты Бермона, зябко кутались в алые плащи, тяжёлые меха и нелепые шарфы, пряча обмороженные лица, они стояли прямо и свободно. Пока те теснились друг к другу, инстинктивно ища спасения от бури, они были расслаблены и невозмутимы. Пока их тела предательски дрожали, а глаза щурились от колющего ветра, они смотрели на мир прямо и ясно, без тени страдания.

Она медленно провела взглядом по отряду, внимательно их осматривая. Их было не больше десятка. Кто-то выглядел до предела вымотанным, плечи его ссутулились под невидимой тяжестью, кто-то ёрзал на месте, явно раздраженный и не скрывающий своего презрения ко всей этой затее. Один солдат, бледный от боли, почти всей массой опирался на древко копья – было видно, как новые, неразношенные сапоги жестоко натёрли ему ноги. Другой, посиневший от холода, беззвучно шевелил губами, яростно потирая запястья и с трудом сгибая одеревеневшие пальцы. Но был один взгляд, который резал общую картину. Он не просто скользил, а впивался. Мелисса почувствовала его раньше, чем увидела – лёгкое, почти призрачное касание на шее, будто кто-то провел по коже кончиком лезвия. Её сердце пропустило один удар, внутренне всё сжалось, но она подавила мгновенный порыв обернуться. Спокойно, с обманчивой рассеянностью, она продолжала скользить взглядом по лицам, пока он не нашел его сам.

Он стоял чуть поодаль от остальных, прислонившись к обледеневшей скале. Не кутался в плащ, не пытался согреть лицо. Руки были скрещены на груди, а тёмные, пронзительные глаза, смотрели на неё без тени страха, лишь с холодным, наглым любопытством. Он изучал её так, будто хотел разобрать по винтикам, заглянуть под слои кажущегося спокойствия, за стальной взгляд и безупречную осанку, чтобы увидеть саму суть.

“Интересно.”

Мелисса почувствовала, как уголки её губ самопроизвольно дрогнули, складываясь в короткую, почти невидимую усмешку. Невысказанный вызов. Она даже не заметила, как в ответ взгляд незнакомца стал ещё пристальнее, ещё глубже.

“Ты не знаешь, с кем играешь”, – промелькнуло у неё в голове, и она плавно, с королевским равнодушием, отвела взгляд, переводя его на Талли.

Подруга, в отличие от неё, ничуть не скрывала своего живейшего интереса. Её глаза сияли, как у ребёнка, попавшего на ярмарку диковин. Она с нескрываемым любопытством окидывала каждого бермонского солдата, будто разглядывала необычные товары на рыночном прилавке.

– Ну и лица у них, – пробормотала она с преувеличенным сожалением, абсолютно не заботясь о том, кто может услышать. – Будто мы у них последнюю лепёшку отняли.

Мелисса едва заметно качнула головой, и на её губах вновь мелькнула тень усмешки.

– Или принесли ту самую лепёшку, но с ядом внутри. Смотря как посмотреть.

Бернар не вмешивался в их тихий обмен репликами. Он держался чуть позади, в прохладной тени ледяного прохода, где было меньше ослепительного света и режущего ветра, зато предостаточно обзора. В отличие от девушек, он не испытывал ни малейшего любопытства. Его внимательный, настороженный взгляд методично отслеживал каждое движение в отряде, бесстрастно оценивая возможные угрозы и просчитывая варианты.

– Десять человек, – тихо, почти беззвучно бросил он, не отводя глаз от солдат. – Если что, справимся. Без лишнего шума.

Но затем его внимание зацепилось, словно коготь, зацепившийся за ткань. Один из них – не такой, как остальные. Он стоял чуть в стороне, и в этой отстранённости была не робость, а уверенность. Рост, выправка, манера держать плечи – всё в нем кричало не о простом рыцарском звании. Он не ёжился от холода, не переминался с ноги на ногу, и, в отличие от своих сослуживцев, не прятался в груду мехов и шерсти. Его шарф сполз на плечи, обнажив лицо – бледное, с холодным, почти фарфоровым сиянием на фоне свинцового неба. Слишком утончённое для простого солдата: прямой, гордый нос, резко очерченные скулы, подбородок с идеальным, будто выточенным резцом скульптора, изгибом. Светлые, почти льняные волосы небрежными прядями спадали на высокий лоб. А вот глаза, они были тёмными, как спелая ежевика, почти чёрными, и смотрели слишком внимательно и оценивающе. Однако не это привлекло внимание Бернара больше всего. На алой, развевающейся на ветру накидке незнакомца, высоко у горла, сияла брошь. Простая и до боли узнаваемая: голова льва, будто застывшая в момент перед рыком, с холодными сапфировыми глазами. Этот символ невозможно было перепутать ни с чем. Знак Королевского Дома Бермона. Пальцы юноши непроизвольно дернулись, на миг сжавшись в тугой кулак, но тут же расслабились, а на лицо легла привычная маска бесстрастия. Он лишь вскинул подбородок, чуть склонил голову набок, и уголки его губ дрогнули в едва уловимой, ледяной усмешке.

– Значит, нас удостоил встречей сам кронпринц, – процедил он сквозь сжатые зубы. – Какая неожиданная честь.

АДРИАН

Адриан нахмурился, едва его взгляд скользнул по приближающейся группе. Он ожидал увидеть нечто иное – закаленных в боях воинов, чьи лица были бы изрезаны шрамами, а глаза – пусты и холодны, как сама северная пустошь. Он готовился к тяжёлым, испытующим взглядам, к ауре безразличия и смерти, которую обычно источали посланники с Севера. Но реальность оказалась иной. Совершенно иной. Перед ним вышли трое молодых людей. Нет, даже не так. Трое детей, на вид едва ли достигших совершеннолетия. Первой его внимание привлекла светловолосая девушка с короткой, дерзко выстриженной челкой. В её широко распахнутых глазах сверкал живой, почти безрассудный огонек, слишком наивный для того, кто видел ужасы битв. Казалось, это её первое настоящее приключение за пределами родных стен. Чуть позади, в её тени, стоял юноша. Угрюмый, с плечами, напряженными до каменной твердости. Его лицо было сплошной теневой маской с колючим взглядом, словно уже вступал в бой с каждым, кто осмеливался на него посмотреть. И, наконец, вторая девушка – та, что явно вела эту странную группу. Её взгляд был цепким, анализирующим, но лишённым хищной агрессии. В ней угадывалась выучка, внутренний стержень, сила, но не та звериная, неконтролируемая угроза, которую Адриан привык встречать у тех, кто носит оружие не для украшения. Он машинально сжал челюсть, чувствуя, как по спине пробегает раздражение.

– Совсем дети… – вырвалось у него. – Что, чёрт возьми, задумал король Андрэ? Он послал на встречу троих юнцов, – в его голосе плескалась не только злость, но и искреннее, оглушающее недоумение. Эта картина не укладывалась в логику. Она не походила на продуманный стратегический ход. Это было похоже на насмешку, или на отчаянную, безумную ставку, смысла которой он не мог понять.

“Либо в Атрее окончательно сошли с ума… либо всё гораздо глубже.”

– Что-то здесь не так, – раздался рядом низкий, настороженный голос.

Брайан шагнул ближе, его взгляд, острый и цепкий, не отрывался от троицы асуров. На его обветренном лице появился знакомый прищур, тот самый, что возникал, когда он чуял неладное, словно старый волк, улавливающий на ветру запах опасности.

– Почему их всего трое? – проговорил он медленно, растягивая слова. – Это разведка? Иллюзия? Ловушка? Или они всерьёз считают, что этот угрюмый коротышка справится с нами, если что?

Он кивнул в сторону Бернара, и на его губах заиграла кривая, скептическая усмешка.

– Если это и есть вся их охрана, то я не уверен, стоит ли нам вообще беспокоиться. Больше похоже на насмешку.

Адриан медленно, почти задумчиво покачал головой, не отводя взгляда от несостоявшихся переговорщиков.

– Я тоже об этом подумал, – произнёс он тихо. – Но не забывай, кто они. Асуры. А мы о них знаем… катастрофически мало. Если король Андрэ выбрал именно их – значит, за этим что-то стоит. Либо он окончательно безумен… либо мы сильно недооцениваем угрозу.

Брайан молча кивнул, сжав губы. Его изучающий взгляд всё ещё был прикован к троим фигурам.

– Они удивительно похожи.

– Будто близнецы, – согласился мужчина, и в его обычно твердом голосе впервые зазвучала легкая, сбивающая с толку растерянность.

Белоснежные волосы – светлые, как первый иней, без единой тёмной прядки. Голубые глаза, но не безмятежные небесные озера, а ледяные, пронзительные. Даже кожа казалась неестественно прозрачной, тонкой, почти фарфоровой, словно солнечный свет мог проходить сквозь неё, не задерживаясь. Но самым пугающим было не это. Они совершенно не чувствовали холода. Абсолютно. Ни малейшей дрожи, ни попыток укутаться в меха или хотя бы поднять воротник. Их лица оставались невозмутимо спокойными, движения – плавными и раскованными. Северный ветер, сбивающий с ног, яростно трепал края их одежды, вздымал пряди волос, но самих их будто не касался. Они не щурились от колющей метели, не прятали окоченевшие пальцы. Просто стояли – непринужденно, уверенно, будто выросли не просто на севере, а в самом его ледяном, безжалостном сердце.

– Это… ненормально, – хрипло, сдавленно выдохнул Брайан, и в его голосе впервые зазвучал не скепсис, а неподдельная тревога. – Как будто сам холод… обходит их стороной, боится их.

Их наряды лишь подчеркивали эту жутковатую чуждость. Белые, струящиеся туники с тончайшей серебряной вышивкой, напоминающей морозные узоры. Штаны и куртки из незнакомой ткани – гладкой, плотной, переливающейся на свету, не похожей ни на кожу, ни на шерсть, ни на лен. Ни следа привычных мехов, утепленных накидок или грубых шарфов. Только легкая, почти невесомая одежда, будто они собрались не в ледяную пустыню, а на летнюю прогулку.

Адриан продолжал молча наблюдать, чувствуя, как холодная, тяжёлая тревога медленно, но неумолимо поднимается из глубины сознания. Если они и вправду были посланниками Атреи, то, возможно, именно так выглядит настоящая угроза – упакованная в обманчиво хрупкую, улыбающуюся оболочку. И словно в подтверждение его мыслей, впереди вдруг раздался звонкий, насмешливый голос, легко перекрывающий вой ветра:

– Может, нам покрутиться на месте, чтобы вы смогли нас хорошенько рассмотреть со всех сторон? – с лукавой, вызывающей усмешкой произнесла одна из девушек. Её тонкие брови насмешливо взлетели вверх, а ледяные глаза весело сверкнули.

За её спиной девушка с короткими белоснежными волосами прыснула в ладонь, едва сдерживая взрыв смеха.

– Язва, – пронеслось в его голове с резкой, но почему-то лишённой настоящей злобы досадой. И к собственному удивлению, он ощутил лёгкий, непрошеный оттенок удовольствия. Впервые с начала этой странной встречи его губы коснулась почти незаметная усмешка.

Он сделал несколько уверенных шагов вперед, нарушая разделявшую дистанцию. Снег под его сапогами хрустнул глухо и предательски громко в наступившей тишине. Он остановился на идеально выверенном расстоянии – не слишком близко, чтобы не спровоцировать мгновенную реакцию, но и не так далеко. Асуры отреагировали мгновенно. Почти неуловимое движение плеч, едва заметное изменение стойки, пальцы, скользнувшие чуть ближе к скрытому оружию – для обычного взгляда это осталось бы незамеченным, но его навыки и чутье были отточены годами. И все же, он не почувствовал исходящей от них угрозы. Это была не готовая к бою ярость, а глубокая, въевшаяся в плоть настороженность. Если бы их целью было нападение, их бы здесь просто не было. Сам факт их явления был жестом, и этот жест говорил громче любых слов. Он слегка склонил голову в почтительном поклоне, собравшись с мыслями, и заговорил чётким, ясным голосом, который легко перерезал ледяной воздух:

– Уважаемые асуры, примите мою искреннюю благодарность за то, что приняли приглашение и почтили нас своим присутствием для обсуждения продления соглашения между нашими Королевствами. – Его слова висели в морозном воздухе, обрамлённые облачками пара. – Я искренне верю, что наше сотрудничество, основанное на взаимном уважении и доверии, принесёт благоприятные плоды для обоих наших народов.

Сделал едва уловимую паузу прежде чем добавить:

– Позвольте представиться. Адриан Д’Альбон, кронпринц Империи Бермон, наследник престола. – Он выпрямился, встречаясь с ними взглядом, в котором читалась не только формальная почтительность, но и любопытство. – Для меня большая честь приветствовать Вас от имени королевской семьи и сопроводить в столицу, где вам будет обеспечен самый радушный прием.

МЕЛИССА

Мелисса уловила это мгновение – едва заметное движение в уголках губ темноглазого мужчины. Внутри неё вспыхнуло острое, почти азартное любопытство. Она не ожидала увидеть даже намека на улыбку от наследника Бермона, и потому эта мимолетная тень реакции зацепила её сильнее, чем самый искусный придворный поклон. Когда он назвал свое имя, она не удивилась. Лишь мысленно кивнула, собирая пазл в единую картину.

– Не ожидала, что нас удостоит встречей сам наследник престола, – отозвалась она. Её голос звучал ровно, но в самый последний момент в интонацию вкрался лёгкий, почти неуловимый оттенок иронии, тонко намекающий: “Выделили нам слишком уж щедрое приветствие, не находите?”

Она сделала лёгкий, но исполненный достоинства шаг вперёд, её белые волосы колыхнулись на ледяном ветру.

– Мелисса Лиотти, принцесса Королевства Атрея, – представилась она, выдержав идеальную, краткую паузу. – Мои спутники: Талли и Бернар. – Её голова едва заметно качнулась в сторону друзей. – Нам поручено провести переговоры о возобновлении мирного договора. Мы надеемся на честный и открытый диалог. – Её взгляд твердо встретился со взглядом Адриана. – На сотрудничество, которое принесет стабильность и процветание обеим сторонам.

Сделав ещё несколько плавных, почти бесшумных шагов по хрустящему снегу, девушка остановилась перед мужчиной и протянула руку в классическом жесте приветствия. Уголки её глаз слегка прищурились от лёгкой, едва уловимой улыбки, играющей на губах. Выражение её лица было мастерски двусмысленным – оно могло сойти как за вежливую учтивость, так и за замаскированную насмешку. Казалось, она наблюдала за ним с пронзительной внимательностью, оценивая каждую мельчайшую реакцию на её вызывающе прямой жест.

На краткий миг Адриан замешкался – почти неуловимое колебание, заметное лишь тому, кто умел читать язык телодвижений. Но почти мгновенно тут же восстановил контроль, и его черты вновь застыли в привычной маске холодной невозмутимости. Он твёрдо и уверенно ответил на рукопожатие. И все же что-то в этом прикосновении было иным. Её пальцы были не просто холодными от морозного воздуха, они были ледяными. Он на миг задержал взгляд на их соединенных руках, но тут же отмел сомнения.

“Разумеется, им холодно. Мы в самой глубине ледяной пустыни.”

– Принцесса Мелисса, – произнес он, наконец слегка склоняя голову в почтительном поклоне. Его голос звучал ровно и учтиво, без единой ноты неподобающего любопытства. – Ваше присутствие здесь – явный знак того, что оба наших королевства по-прежнему верят в возможность диалога. Я уверен, что мы сумеем найти общий язык и достичь взаимовыгодного соглашения.

Мелисса застыла. В его прикосновении было то, чего она не чувствовала, казалось, целую вечность – живое, человеческое тепло. Неожиданное, обжигающе настоящее. Оно кольнуло её изнутри, заставив сжать его руку чуть крепче, почти инстинктивно, будто она пыталась удержать это ощущение хоть на мгновение дольше. Их взгляды встретились. В эти доли секунды, растянувшиеся в вечность, между ними пробежала хрупкая, почти неосязаемая, искра. Девушка с внезапной ясностью осознала, что игра, в которую она, казалось, уверенно вела с самого начала, вдруг обернулась чем-то гораздо более сложным и непредсказуемым. Она вглядывалась в его глаза, пытаясь прочитать: почувствовал ли он то же самое? Но мужчина не дрогнул, лишь позволил себе лёгкую, едва уловимую улыбку и почти невесомое движение – его большой палец скользнул по её запястью. Невинно, случайно, но она ощутила это с обжигающей остротой. Она резко отдёрнула руку и спрятала её за спину, а вместе с ней – уязвимость, которая на мгновение мелькнула в её обычно непроницаемом взгляде.

– Надеюсь, ваше королевство ценит время так же, как и мы, – произнесла она, и её голос вновь обрёл привычную строгость, лишь одна бровь слегка приподнялась, выдавая лёгкое напряжение. – Предлагаю не тратить его на излишние формальности.

Адриан едва уловимо улыбнулся, заметив её порывистое движение. Он не стал комментировать её внезапную сдержанность, лишь позволил лёгкой тени интереса мелькнуть в глубине взгляда. Прикосновение всё ещё отзывалось в его ладони – странное, ледяное, но почему-то тревожаще памятное. Он не мог точно понять, что именно почувствовал, но ощущение никак не желало уходить.

Внезапный порыв ветра взметнул с земли облако снежной пыли. Белая пелена закружилась между ними, окатив всех стоящих ледяным шквалом. Плащи бермонских рыцарей трепетали на ветру, шарфы прилипли к обветренным лицам, тяжёлые меха бессильно хлопали по броне. Некоторые из солдат едва заметно передёрнулись, кто-то машинально потер рукавицы, пытаясь вернуть ощущение в онемевшие пальцы. Но троица напротив стояла недвижимо, словно буря не имела к ним никакого отношения. Ни малейшей дрожи, ни единой попытки укрыться от пронизывающего холода. Они выглядели так, будто сам Север признал их своими кровными детьми и отказался причинять им вред.

Мужчина невольно нахмурился, его взгляд скользнул по их легким, почти летним одеждам, а затем вернулся к их невозмутимым лицам.

– Вам совсем не холодно? – спросил он, не в силах скрыть растущее недоумение. – Вы так… легко одеты для такой стужи.

– Наша магия позволяет нам не чувствовать холода, – дан был простой ответ.

Он кивнул, но не отвел взгляда. Теперь, стоя ближе, он мог разглядеть детали, ускользавшие раньше. Глаза. Сначала ему казалось, что у всех троих один и тот же ледяной, пронзительный голубой цвет. Но теперь он видел различия: у принцессы они были насыщенного, глубокого оттенка, словно в них застыла самая глубина древнего ледника. У её спутницы – светлее, почти прозрачные, с серебристыми искорками, вспыхивающими при каждом движении зрачка. У юноши – холодные, стальные, без единого проблеска.

"Почему голубой? Почему у всех? Что это за знак?" – вопросы крутились в его голове назойливым роем, не находя ответов.

– Мы так и будем стоять? – протянула Талли, внезапно нарушив тишину своим звонким, смеющимся голосом. – Здесь немного прохладно, а ваши рыцари, похоже, уже замерзают. Вон тот, – она с притворной заботой кивнула в сторону одного из них, который поспешно сунул посиневшие руки под мышки, – сейчас точно попрощается со своими пальцами.

Мелисса скосила глаза на подругу, едва заметно приподняв бровь в безмолвном предупреждении. Бернар просто закатил глаза к небу, его угрюмое выражение лица не изменилось ни на секунду.

Адриан медленно перевел на неё рассеянный взгляд, моргнув, будто выныривая из глубокой задумчивости. Он машинально потянул за узел своего шарфа у горла, внезапно почувствовав, как плотная ткань душит его.

– Есть… одна небольшая проблема, – его голос прозвучал глухо, с лёгкой, смущенной хрипотцой. Он чуть отвел взгляд, разглядывая узоры на снегу. – Мы… не ожидали, что прибудут именно девушки. Поэтому отдельная карета для вас не была подготовлена.

Девушки переглянулись. Наступила короткая, напряженная тишина, а затем её разорвал звонкий, абсолютно искренний смех Талли. Даже угрюмый Бернар сдержанно усмехнулся, коротко качнув головой. Он мгновенно представил себе эту абсурдную картину: они, запертые в неуклюжей королевской карете, беспомощно вязнут в глубоких сугробах, заваливаются набок на первом же склоне и подскакивают на каждой кочке, как марионетки. Этого было достаточно, чтобы сцена показалась ему до смешного нелепой.

Мелисса сделала глубокий вдох, прикрыла рот ладонью и, чуть откашлявшись, с трудом вернула лицу серьезное выражение. Но в ее глазах все еще плясали веселые искорки.

– Простите, – спокойно сказала она, и её голос дрогнул от сдерживаемого смеха. – Просто… представьте себе это. Карета. Здесь? Мы бы застряли в первом же сугробе минут через тридцать. К тому же, – её тон стал чуть более деловым, – оставаться в открытой пустыне слишком долго опасно. Буря может налететь внезапно.

Она чуть склонила голову набок, и в её голосе зазвучала мягкая, но непоколебимая уверенность:

– Я уверяю вас, кронпринц, в седле мы держимся ничуть не хуже ваших самых опытных рыцарей.

Адриан на секунду задержал на ней взгляд. Его бровь едва заметно поползла вверх, а в уголках губ мелькнула лёгкая, заинтересованная усмешка.

– Прошу прощения, если мои слова прозвучали неуважительно, – вежливо произнес он, слегка склонив голову. – Просто… в столице не каждая знатная юная леди с такой готовностью и уверенностью говорит о верховой езде. Для наших придворных дам это скорее исключение, чем правило. Ваша… прямота приятно удивляет.

Он повернулся к ближайшему рыцарю, коротко кивнул, и вскоре к группе подвели троих жеребцов. Это были не парадные кони для прогулок, а настоящие боевые животные – рослые, с рельефной мускулатурой, под гладкой блестящей шерстью играла стальная сила. Их тёмные шкуры, сильные ноги и живые, энергичные движения выдавали суровую выучку. Один из них, вороной жеребец, особенно выделялся. Его чёрная грива струилась по мощной шее, ноздри широко раздувались, выпуская густые клубы пара в морозный воздух. Он нетерпеливо бил острым копытом по снегу, взметая вверх облако ледяной пыли, и вскидывал голову с гордым, почти вызывающим видом.

Бернар молча взял поводья своего гнедого коня. Он не проронил ни слова, но Адриан уловил его пристальный, оценивающий взгляд, скользящий между Мелиссой и им самим. И это молчаливое наблюдение ему даже понравилось. Осторожность – качество, без которого в их мире давно бы уже не осталось в живых.

Кронпринц сам взял поводья вороного и, уверенным движением успокоив его короткое сопротивление, подвёл могучего жеребца к принцессе.

– Северный вороной, – пояснил он, протягивая ей поводья. – Вынослив, умён и чертовски упрям, но безошибочно чувствует настоящую силу в седоке. Думаю, вы найдете общий язык, принцесса.

Она бросила на него короткий, пронзительный взгляд, но вслух ничего не сказала. Вместо этого она уверенно положила ладонь на мощную шею жеребца. И произошло неожиданное – конь сразу же притих, его нервное напряжение ушло.

– Красавец, – тихо, почти ласково прошептала она, и её рука уже скользнула в глубину дорожной сумки, чтобы извлечь оттуда сочное красное яблоко.

Несколько плавных шагов, и она уже стояла перед могучим жеребцом, протянув раскрытую ладонь с угощением. Тёплое, влажное дыхание коня коснулось её пальцев, окутав кожу мягким облачком пара. Вороной фыркнул, втянул воздух, оценивая предложение, и затем с удивительной аккуратностью взял яблоко своими бархатными, чувствительными губами. Один громкий, сочный хруст, и от плода не осталось и следа. Он громко чавкнул, довольно мотнув головой, и его тёмные, умные глаза блеснули удовлетворением.

– А вы, я вижу, умеете завоёвывать сердца, – с легкой усмешкой заметил мужчина.

Мелисса ответила короткой, почти застенчивой улыбкой. Затем, не отводя взгляда от вороного, она провела ладонью по его горячему, мускулистому боку, чувствуя под рукой живую силу.

– Как его зовут?

– Ветерок.

Она резко вскинула бровь, а затем рассмеялась – звонко, искренне, с живой иронией в голосе. Смех сорвался легко, без всякой попытки его сдержать.

– Это придумал не я, – тут же поспешил пояснить он, тоже усмехнувшись и слегка качнув головой. – Имя выбрала моя младшая сестра, когда он был еще жеребенком. Это её любимый конь, хотя она и боится на нём ездить.

– Значит, он самый быстрый? – прищурилась, и её голос стал игриво-лукавым. – Мне нравится.

Она уверенно провела ладонью по его густой, струящейся гриве. Конь фыркнул, громко выдохнул, словно в знак признания, и вдруг нежно ткнулся мощным лбом в её плечо, требуя ласки. Она на мгновение замерла от неожиданности, а через секунду снова рассмеялась и ласково потрепала его по шее.

– Вы ему явно понравились, – с тенью неподдельного восхищения в голосе отметил Адриан, не сводя с неё пристального взгляда.

Тем временем чуть поодаль Брайан подводил к Талли её коня. Рыжий жеребец, словно пылающий факел в снежной пустыне, выделялся ярким пятном на фоне белоснежного безмолвия. Его шерсть искрилась под зимним солнцем, переливаясь оттенками меди и золота, а мощные мышцы играли под кожей при каждом движении, будто живые волны. Конь громко фыркнул и нетерпеливо топнул копытом, заставляя снег хрустеть, и мотнул густой гривой.

Девушка смерила его ленивым, оценивающим взглядом, взвешивая все достоинства и недостатки его характера, но не спешила брать поводья. Вместо этого она медленно повернулась к незнакомцу, и её губы изогнулись в игривой, чуть вызывающей улыбке.

– А вы не представитесь? – спросила она, и её голос прозвучал нарочито легко, мимоходом, но глаза – глаза внимательно, почти хищно следили за каждой его реакцией. – Я Талли.

Мужчина, казалось, на долю секунды замер. Лёгкое, почти невидимое напряжение скользнуло по его плечам, заставив спину выпрямиться чуть прямее. В её манере было слишком много непринуждённости, слишком откровенный, почти бесцеремонный интерес, и это заставляло его внутренне насторожиться. Тем не менее, он ответил вежливо, хотя и с заметной сдержанностью в голосе:

– Капитан рыцарского отряда, сэр Брайан.

Он протянул ей поводья, ожидая, что она тут же заберёт их и закончит этот странный диалог. Но девушка и не думала торопиться. Вместо этого она наклонила голову, будто снова рассматривая коня, и вдруг резко подняла на него лукавый, почти невинный, из-под длинных, темных ресниц, взгляд.

– Капитан, а вы не поможете мне сесть? – спросила она полушёпотом, будто доверяя ему какую-то сокровенную тайну. – Что-то стремя сегодня высоковато для меня.

Он замер, явно не ожидая такой просьбы. Его лицо оставалось каменной маской, но в глазах мелькнула тень растерянности. Брайан бросил короткий, почти умоляющий взгляд в сторону друга, надеясь на подсказку, но в ответ получил лишь насмешливый, откровенно веселый, полный немого издевательства, прищур.

Сбоку раздался короткий, сдержанный смешок. Мелисса не удержалась – легкий, живой смех вырвался у неё прежде, чем она успела прикрыть рот рукой, искусно превратив его в подчеркнуто вежливый кашель. Адриан, услышав это, скосил глаза на принцессу. Его взгляд поймал её смущение с полуслова. Казалось, он видел её насквозь. Девушка вдруг ощутила, как по щекам разливается предательский румянец. “Что за глупость?” – мысленно выругалась она, поспешно отводя взгляд. Но тот краткий миг, когда их взгляды встретились, словно растянулся в вечности. И все, что оставалось в памяти – это его карие глаза и тот легкий, дразнящий блеск в них.

Тем временем Брайан обреченно выдохнул, смирившись с неизбежным.

– Разумеется, – проговорил он сдержанно, но в его ровном голосе проскользнула едва уловимая нотка иронии. – Только не обвиняйте потом, что я проявил чрезмерное рвение.

Он шагнул ближе, остановился у неё за спиной, и его высокая фигура нависла над ней, отбрасывая длинную тень на искрящийся снег. Талли, несмотря на всю свою показную уверенность, вдруг почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Тёплое дыхание мужчины коснулось её шеи, а в воздухе повис легкий, свежий цитрусовый аромат.

Лимон.

Чистый, редкий запах, словно кусочек далекого лета, затерявшийся в этом ледяном аду. Она знала этот запах – лимоны на Севере были немыслимой роскошью, почти мифом, и каждый год она ждала торговых караванов, чтобы выторговать себе хотя бы пару драгоценных, солнечных плодов.

Сильные, уверенные руки обвили её талию, и прежде, чем она успела опомниться или что-то сказать, её ноги легко оторвались от земли. Легкий, точный рывок – и вот она уже в седле, чувствуя под собой упругое тепло лошадиного бока. Талли инстинктивно поймала равновесие и выпрямилась, стараясь не показать, как странно дрожат кончики её пальцев. Сердце отбивало быстрый, сбивчивый ритм, совершенно неуместный в данной ситуации. Она перевела взгляд вниз, на мужчину, который стоял, глядя на неё снизу вверх. Их глаза встретились всего на долю секунды, но в его взгляде не было ни усмешки, ни дразнящей иронии – только спокойное, внимательное молчание.

– Спасибо, капитан, – произнесла она едва слышно, но с такой ноткой в голосе, что это могло значить что угодно – от искренней благодарности до тонкой насмешки.

Он лишь коротко кивнул, и отступил на шаг, разворачиваясь к своему собственному жеребцу.

Мелисса, уже сидя в седле рядом с Адрианом, с трудом подавила новую улыбку, пряча её в складках своего высокого воротника. Тем временем Бернар одним ловким, отработанным движением вскочил в седло, с той молчаливой, выверенной грацией, что дается лишь сотнями часов, проведенных в пути. Его пальцы уверенно сжали поводья, и он направил лошадь к Талли. Его лицо было застывшей маской, но в напряженной челюсти ходили желваки.

– Что это было? – бросил он, поравнявшись с ней, не скрывая раздражения. Его голос был низким, сдержанным, но внутри явно бушевала буря. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять всё. Она флиртовала. Откровенно, глупо и опасно.

“Не дай бог, если эта дуреха влюбится на миссии… это обернётся катастрофой для всех нас.”

У них не могло быть будущего. Ни с кем из этого мира. И потом, когда всё неизбежно рухнет, когда её сердце окажется разбито в пыль, залечивать её раны снова придётся им с Мелиссой.

Талли раздражённо повела плечом и упрямо отвернулась, не удостоив его ответом. Ветер яростно развивал её светлые волосы, а она упрямо смотрела куда-то вдаль, на бескрайние снежные просторы, избегая его осуждающего взгляда.

Юноша фыркнул, сжав губы, но больше ничего не сказал. Слова были бесполезны.

– Выдвигаемся! – громко, властно скомандовал Адриан, его голос легко перекрыл завывание ветра. – Мы должны добраться до деревни до наступления темноты.

Он окинул взглядом отряд, коротко кивнул и легонько пришпорил жеребца. Тот, вскинув гордую голову, рванул вперёд, взметая облако снежной пыли. Остальные тронулись следом, и вскоре замерзшая равнина оглушительно загудела под мощным грохотом копыт. Снег вздымался под ногами могучих коней, превращаясь в плотную, утрамбованную дорожку. Они мчались быстро, слаженно, не сбавляя темпа. Ветер безжалостно бил им в лица, впивался в кожу ледяными иглами, вытягивая дыхание в тяжёлые, обжигающие клубы пара. Алые плащи рыцарей трепетали на ветру позади них, как окровавленные боевые знамёна. Но только трое в этом отряде не дрожали, не съёживались, не втягивали головы в плечи от холода. И ветер, казалось, знал их. Он не бил, а ласково трепал их белоснежные волосы, мягко касался кожи, неся в себе то ли прощание, то ли тихое приветствие родной стихии.

Мелисса приподнялась в стременах и, забыв обо всем, раскинула руки в стороны, ловя потоки воздуха. Лошадь неслась под ней – горячая, живая, словно продолжение её собственного существа. Ветер хлестал по лицу, спутывал пряди волос, срывал с губ счастливый, беззаботный смех. На её лице расцвела широкая, по-настоящему искренняя улыбка, какой не было давно. В это мгновение она чувствовала себя по-настоящему живой. С каждым километром, отдалявшим её от каменных стен, с плеч спадал невидимый груз, копившийся годами. Здесь, в этой бескрайней заснеженной пустыне, она могла наконец быть просто собой. Без изнурительных тренировок, без давящей тяжести титула, без необходимости постоянно соответствовать чьим-то ожиданиям. Только бешеный ритм сердца, острый, как клинок, воздух в лёгких и головокружительный полёт по бескрайней белой равнине, где не было никого, кроме неё и вольного ветра. Она крепче сжала поводья и, смеясь, летела вперёд. Это была свобода. Да, краткая, как один глубокий вдох, но абсолютно настоящая.

Рядом, закутавшись в меховые воротники до самых глаз, рыцари Бермона из последних сил подгоняли лошадей, стараясь не отстать. Их щёки пылали румянцем, губы побелели от холода, а руки в перчатках цепенели, теряя чувствительность. Пустыня сегодня была милостива – не поднимала снежных смерчей, способных за минуту похоронить весь отряд. Но даже без них путь был сущим испытанием: ветер резал кожу, снег хрустел под копытами, а густой пар из ноздрей скакунов тут же превращался в ледяную пыль, растворяясь в морозном воздухе.

Талли неслась рядом, подгоняя рыжего жеребца. Ветер свистел в ушах, вырывая из груди смех, а волосы развевались за спиной словно белоснежное знамя. В её глазах, обычно таких насмешливых, теперь плясали искры настоящей, ничем не омраченной радости. Не было вечно недовольных наставников, тяжёлого, разочарованного взгляда отца, под которым хотелось провалиться сквозь землю, не было удушающей рутины, отравлявшей каждое утро. Не было и того вечного, гнетущего ощущения опасности, что преследовало её в родных стенах. Была только она, пылающий жеребец под ней и этот опьяняющий ритм свободы. Неделя в Бермоне – всего лишь передышка, она знала. Временная отсрочка перед неизбежным возвращением в позолоченную клетку. Но всё равно, где-то глубоко, как крошечная, но острая заноза в груди, жила навязчивая мысль: а если сбежать? Просто исчезнуть, оставить прошлое позади и начать всё с чистого листа.

– Они не позволят тебе уйти, – тут же отозвался другой, холодный и безжалостный голос внутри. – Никто. И уж точно не живой.

Бернар мчался вперёд, его тело автоматически подстраивалось под ритм скачки. Он не замечал ни скрипучего снега под копытами, ни ледяного ветра, хлещущего по лицу. Руки крепко держали поводья, но мысли уносились далеко, в тёмные уголки его сознания. Светлые брови сдвинулись над переносицей, взгляд был сосредоточенным, почти мрачным. Всю жизнь его учили бороться с чудовищами. Но сейчас весь его мир рушился. Как поднимать оружие на тех, у кого есть лица, имена, свои страхи и свой смех? Как смотреть в глаза человеку, зная, что иногда самое страшное чудовище скрывается не в тёмной пещере, а под человеческой кожей?

В это время Адриан, чуть отстав, украдкой наблюдал за принцессой. Она стояла в стременах, раскинув руки, словно хотела обнять всё небо. Ветер играл её белоснежными волосами, а её лёгкий, чистый смех казался совершенно неуместным в этой суровой, безжалостной северной земле. Он мысленно перебирал всё, что слышал о Севере, о холодных, безжалостных воинах, о тех, кто не знает ни жалости, ни пощады. И не мог поверить, что одна из них сейчас вот так, по-детски радуясь, ловит снег на ладонь и улыбается так искренне, будто в мире не существует ни политических интриг, ни скрытых угроз. Возможно ли, что всё, что ему рассказывали об Атрее, – сплошная ложь? Что кто-то намеренно сеял страх и ненависть, чтобы навсегда отвернуть их друг от друга? Он продолжал смотреть на неё. И чем дольше длилась эта погоня по снежной пустыне, тем меньше он верил в те страшные сказки, в которые обязан был верить.

Небо впереди затянулось свинцовыми, тяжёлыми тучами, предвещающими новую волну непогоды. Воздух стал гуще, мороз – злее, а ветер завывал теперь с колючей, режущей остротой. И вот – вдали, на самом краю белого безмолвия, показалась тонкая, тёмная полоска на горизонте. Скромная, притихшая под невыносимой тяжестью вечной зимы, деревня. Крыши низких, приземистых домов прогнулись под толстым слоем снега, кое-где облупившиеся ставни жалобно дребезжали и дрожали от каждого порыва ветра. Из кривых, покосившихся труб лениво поднимался жидкий, серый дым. В крошечных, подслеповатых окнах тускло тлел золотисто-оранжевый свет.

– Отлично, —пробормотал Адриан, щурясь от пронизывающего ветра. – Ещё немного.

ГЛУБОКО ПОД ЗЕМЛЕЙ

Там пахло мёртвой землёй. Запах был вязкий, тяжёлый, липкий, словно сама почва под ногами медленно разлагалась, гнила заживо. Здесь всё казалось навсегда забытым – временем, богами, самими людьми. Сырые, покрытые плесенью каменные стены плакали солёной влагой, которая стекала по ним тёмными ручейками. Огонь факелов трепетал и дрожал, отбрасывая на стены дёрганые, беспокойные тени. Из-под прогнивших половиц доносилось настойчивое, противное шарканье – крысы, вечные хозяева этого места. Тишину разорвал грубый, сиплый смех.

– Прятался под столом, – прохрипел мужчина, облизывая потрескавшиеся, кровоточащие губы. – Думал, спрячется от меня. А я… я стоял за дверью. Слушал, ждал, и когда он вылез…

Он резко, смачно чмокнул губами, шумно, с нескрываемым удовольствием, будто смаковал самую сочную, кровавую деталь своего рассказа.

– Воткнул нож прямо в глотку. Как же он визжал, аж уши закладывало… прямо как поросёнок под ножом.

Он закрыл глаза, запрокинул голову, глубоко вдохнул спёртый воздух, ловя в нём привкус той недавней расправы. Его сальные, грязные волосы прилипли ко лбу и вискам, тяжелыми, жирными прядями свисая на плечи. Грубая рубаха липла к вспотевшему, могущему телу. Широкая грудь ходила ходуном, как у запыхавшегося зверя после удачной охоты. Глаза сияли нездоровым блеском.

В углу послышался низкий, бархатный смешок, больше похожий на воркование. Мадам Гортензия стояла, непринужденно привалившись бедром к старому деревянному столу. Свет факела скользил по её пышной, соблазнительной фигуре, задерживаясь на лице, нарочито подчеркнутом гримом: тонкие, как ниточки, брови, густые тёмные тени, делающие взгляд томным, и алые, будто окровавленные, губы. Русые волосы были убраны в сложную, высокую причёску – точь-в-точь как у столичной знати. Но кто здесь всерьёз верил в её «благородное» происхождение? Все знали истинную цену её положения. И то, сколько тел – живых и уже холодных – осталось в её тени. Белая меховая накидка небрежно сползла с одного плеча, открывая матовую кожу, а чёрное платье, обтягивающее каждую выпуклость, не скрывало ни одной складки, ни одного соблазнительного изгиба. На груди, под тонкой тканью, четко проступали очертания подвязанных ореолов. Она жаждала внимания и купалась в вожделенных, голодных взглядах, которые бросали на неё мужчины. В её длинных, алых ногтях, острых, как когти хищной птицы, покоилась изящная курительная трубка из чёрного дерева. Гортензия сделала медленную, томную затяжку. Белый дым, густой и приторно-сладкий, поднялся вверх и лениво обвил её лицо, скрывая ухмылку, до боли похожую на усмешку сытого хищника.

– Жестокий ты, – она томно закатила глаза, полные фальшивого укора, и, будто случайно, провела когтистой рукой по глубокому вырезу на платье, привлекая внимание к округлостям груди. – Но это… даже возбуждает.

Она сделала шаг вперёд. Каблуки её туфель гулко, вызывающе простучали по каменным плитам, нарушая гнетущую тишину подвала. Остановившись у самого факела, она позволила свету упасть прямо на своё лицо, безжалостно выхватывая из тени сетку мелких морщинок у глаз и следы бессонных ночей, упрямо замазанных толстым слоем пудры. Её глаза, узкие, хитрые щёлочки, скользнули в сторону высокой, неподвижной фигуры, стоявшей у дальней стены – в самой гуще теней, в полном отстранении от разворачивающегося спектакля.

– А тебе не смешно, Тень? – голос Гортензии прозвучал сладко и ядовито. Она томно прищурилась, наклоняя голову набок. – Ты всегда был таким… невыносимо скучным. А жизнь, милый, состоит не только из грязи и убийств. В ней должна быть… игра.

Она сделала паузу.

– Или ты всё ещё наивно играешь в того, кто слишком чист для этой грязи?

Мужчина молчал. Безмолвный, как сама скала. Полумаска из темного, отполированного металла, закрывающая левую половину его лица, сидела с пугающей плотностью, будто вросла в кожу и срослась с костью. Её острый край обрамлял скулу, врезаясь в грубый, старый шрам, который тянулся от виска к самой линии челюсти, скрываясь под высоким воротником. Правый глаз, единственный открытый, смотрел прямо на неё – холодный, светло-голубой, как осколок зимнего льда, без единой искры тепла или жизни. Тень стоял недвижимо. Тёмная, почти чёрная одежда из плотной ткани облегала его фигуру, скрывая любые очертания, делая его силуэтом, призраком. Высокий воротник скрывал горло и нижнюю часть лица, оставляя миру лишь гладко выбритые, застывшие черты и тот леденящий взгляд. Наконец он заговорил.

– Гортензия, – его голос был низким, сиплым, скрипучим, будто ржавые шестерёнки, которыми редко пользовались. – Я не трачу время на бессмысленный трёп.

Он даже не моргнул. Лишь лёгким, почти невесомым движением запястья серебристый кинжал появился в его руке, описав в воздухе короткую, смертоносную дугу. Тень лениво подбросил его, будто от скуки, и лезвие сверкнуло в тусклом свете факела, отражая пляшущие, кровавые отблески огня. Он перехватил его другой рукой – плавно, без усилий, словно дразня – и провёл подушечкой большого пальца по идеально острому лезвию. На бледной коже мгновенно проступила тонкая, алая ниточка крови.

Гортензия едва заметно дёрнулась. В её глазах, на долю секунды, промелькнула чистая, животная паника. Но она тут же спрятала её, прикрыв нервный вздох широким, театральным жестом в сторону Грэга.

Тень всё видел. Он быстро, почти машинально, облизнул свои губы, будто пробуя на вкус её внезапный страх. Пальцы сжались на рукояти кинжала, костяшки побелели, и он уже сделал тихий, скользящий шаг вперёд, готовый сократить расстояние… Но в этот миг дверь в комнату с грохотом распахнулась.

Первым вошёл невысокий облачённый в дорогой, но нарочито сдержанный наряд, мужчина. Тёмный камзол из толстого сукна с тусклыми, почти незаметными золотыми пуговицами плотно облегал его коренастую фигуру. Сапоги до колен, покрытые пылью дорог, громко хрустнули под его тяжёлым, уверенным шагом. Он прошёл мимо, не удостоив собравшихся ни единым взглядом, обогнул массивный дубовый стол с замысловатыми, вырезанными узорами по краям и медленно, с чувством собственного достоинства, опустился в высокое резное кресло во главе. Кожа сиденья под ним жалобно скрипнула. Он сцепил короткие, мощные пальцы в замок на столешнице и наклонился вперёд, его быстрый, пронзительный взгляд скользнул по каждому присутствующему, оценивая и припечатывая к месту.

За его спиной бесшумно, как призрак, вошёл другой – высокий, худощавый юноша в чёрном с головы до ног. Его шаги были абсолютно беззвучны, а движения плавны. Лицо почти полностью терялось в глубокой тени капюшона, глаза были опущены в пол. Он встал позади кресла хозяина, чуть склонив голову, и замер, превратившись в ещё одну деталь интерьера.

– Вы уже знаете, зачем я вас собрал, – начал мужчина без прелюдий. Его голос был глухим, низким, срывающимся на ярость, еле сдержанную, готовую прорваться наружу в любой момент. – Делегация Севера. Мы знаем, где они, знаем их маршрут, знаем состав охраны. И если они доберутся до столицы и заключат этот проклятый договор – всё, конец. Это сорвёт наш план.

Он резко откинулся на высокую спинку кресла, и кожа снова жалобно заскрипела под его весом.

– Кто возьмётся?

Грэг выступил вперёд почти сразу, его массивная фигура заслонила свет одного из факелов. Голос прозвучал глухо, с явным, почти дерзким вызовом:

– Глава. Позволь мне заняться этим. Мои люди справятся.

Взгляд Главы остановился на нём. Острый, пронзительный, молчаливый. Казалось, он сверял каждое слово, каждый мускул на лице Грэга с неким внутренним эталоном, как опытный меняла сверяет монету с подделкой. Затем последовал медленный, обдуманный кивок.

– Хорошо. – Слово прозвучало как приговор. – Нил введёт тебя в суть. Не подведи.

Юноша за креслом, тот самый безмолвный призрак в чёрном, чуть склонил голову, словно тень, повторяющая движение своего хозяина. Его глаза, скрытые в глубине капюшона, ни разу не поднялись от пыльного каменного пола.

Тишина повисла в подвале на секунду, но тут же её прорезал неприятный, нарочито кокетливый голос:

– Ну, если с этим скучным делом всё ясно… у меня есть вопрос поважнее.

Все головы, как по команде, повернулись к ней. Гортензия неторопливо, с наслаждением выдохнула струю густого, сладковатого дыма, купаясь во всеобщем внимании. Она сидела, развалившись в кресле, и небрежно поправляла свою белую меховую накидку, чуть сдвигая её с плеча, обнажая ещё больше кожи. Дым стелился по спёртому воздуху, обвивая её лицо бледной, зловещей вуалью.

Во взгляде Главы не было ни любопытства, ни терпения, только чистое, острое, как лезвие, раздражение. Но он сжал губы и промолчал, позволив ей говорить.

– Мне нужны новые девочки, – заявила она, словно обсуждала поставку свежего мяса или вина. В её голосе не было ни капли просьбы, ни тени стыда или сомнения. – Твои люди, – она лениво кивнула в сторону одного из мрачных бойцов, прислонившихся к стене, – подпортили троих. Пришлось… избавиться. Теперь у меня нехватка рабочего материала. – Она произнесла это спокойно, почти лениво, только алые, отточенные ногти нервно постукивали по чёрному дереву её курительной трубки.

Глава скривился, будто почувствовал во рту вкус чего-то отвратительного. Он медленно сжал кулак на столе, и костяшки его пальцев хрустнули в гнетущей тишине.

– Гортензия, – проговорил он, сдержанно, но с таким стальным нажимом в голосе, что воздух, казалось, наэлектризовался, – разбирайся сама.

Он смотрел на неё тяжёлым, немигающим взглядом, полным такого немого обещания насилия, что, казалось, он вот-вот встанет, схватит её за эти напудренные волосы и впечатает её лицо в холодную каменную кладку стены.

“Высокомерная, неблагодарная потаскуха”, – пронеслось у него в голове, и ему пришлось приложить усилие, чтобы не позволить гневу вырваться наружу. “Забыла, кто здесь на самом деле держит поводок”.

– Но… – Она сделала попытку отыграть назад, её голос снова стал сладким и вкрадчивым. Женщина едва заметно повела бедром, и на её губы вернулась та самая, отработанная до автоматизма, соблазнительная улыбка.

Он перебил её, и его голос, низкий и безжалостный, разрезал воздух, как лезвие:

– Постой. Если ты не можешь справиться с этим сама… тогда зачем ты мне вообще нужна, Гортензия?

Комната замерла в абсолютной, гробовой тишине. Даже крысы за стеной будто притихли, почуяв опасность. Плечи мадам дёрнулись в мелкой, предательской судороге, но она мгновенно взяла себя в руки, натянув обратно привычную маску. Выученная, сладкая улыбка снова заняла свое место на губах, хотя глаза оставались холодными и настороженными.

– Конечно, Глава, – пропела она тягуче, голосом чуть ниже обычного, почти мурлыча, стараясь вернуть утраченные позиции лаской и покорностью. – Всё будет. Я разберусь. Не сомневайся.

Он усмехнулся – коротко, сухо, без тени веселья.

– Рад, что мы наконец поняли друг друга, – бросил он, потирая виски усталым жестом, будто эта сцена отняла у него последние силы. Потом резко махнул рукой, отгоняя назойливую муху. – А теперь все вон. У меня ещё дел по горло.

Никто не спорил. Тени зашевелились, одна за другой фигуры в комнате начали бесшумно исчезать в тёмных зевах коридоров, растворяясь в лабиринте подземелья. Гортензия встала последней. Она метнула на Главу короткий, испод лба взгляд – в нём мелькнула смесь страха, злобы и расчетливости. Натянула на плечи меховую накидку с преувеличенной небрежностью и, сделав первый шаг в темноту, растворилась в ней, оставив за собой лишь бледный, тающий след сладкого дыма. Нил остался за спиной Главы, не шевелясь, застывшая статуя в черном, словно верный пес, не получивший команды следовать. А Тень задержался на мгновение дольше других. Его единственный видимый глаз вспыхнул в полумраке холодным, безжизненным блеском. Он чуть склонил голову в сторону кресла – не в знак уважения, а скорее, как хищник, в последний раз оценивающий жертву перед прыжком. Затем, без единого звука, он отступил назад и исчез в тени, будто его и не было.

Глава 8

Самая северная точка границы была местом, где мир замер и забыл, что такое тепло; земля здесь навсегда скована льдом и укрыта толстым, одеялом снега, который не таял даже в самые жаркие дни. Здесь, у самой линии с Королевством Атрея, воздух был обжигающе холодным, он хватал за горло и больно щипал лёгкие при каждом вдохе. Лютый мороз впивался в тело тысячами невидимых игл, моментально покрывал ресницы и брови инеем, превращая их в хрупкие белые сосульки, и безжалостно пробирался сквозь любую одежду, словно вор, крадущий последние крупицы тепла. Даже густая меховая опушка капюшона, покрытая изморозью, не была надежной защитой – холод находил малейшие лазейки: липнул к влажной коже губ, заставлял зубы выбивать дробь, в такт каждому шагу по хрустящему насту.

Жизнь вдали от шумных городов и щедрого солнца, в этом суровом краю, наложила на всё свой отпечаток. Здесь никто и не думал строить вычурные дворцы или украшать дома позолотой – каждый кусок хлеба добывался потом и кровью, ценой тяжелого, изнурительного труда. Люди возводили только крепкие, приземистые срубы из тёмного, смолистого дерева, с крутыми покатыми крышами. Порой на ставнях или на фронтонах проступали сквозь слой инея резные узоры: застывшие в дереве сцены охоты на оленя, древние символы родов, оскалившиеся волчьи морды с сосновыми глазами и северные звезды. Земля здесь была скупа и капризна, она неохотно, сквозь зубы, принимала семена, и её приходилось уговаривать, умолять, заклиная солнцем и дождём, но даже тогда урожай был невелик. Потому вся надежда была на скот – коренастых, выносливых животных с густой, свалявшейся шерстью, спасавшей от холода не только их, но и людей. Из этой грубой шерсти местные мастерицы, пальцы которых вечно были красными и огрубевшими, ткали невероятно плотные, тяжёлые ткани. Они были настолько качественными и надёжными, что даже изнеженные аристократы с юга, привыкшие к шелкам и бархату, готовы были платить за них целые состояния.

Но не одна лишь шерсть кормила и согревала эту забытую богом деревню на краю света. Здесь, в глубокой тени от спин почерневших амбаров, под покровом метелей и долгой полярной ночи, велась другая торговля – той, о чём не кричали на рыночных площадях. Той, что передавали из рук в руки быстро и молча, украдкой, под полами тяжёлых плащей, в глухих закоулках за сараями с покосившимися дверями. Торговали с асурами, чьи глаза блестели холодным металлом, с теми, кто предпочитал навсегда оставаться без имени и прошлого. Никто и никогда не спрашивал, что за свертки переходят из рук в руки, и уж тем более – никто не повторял историй, услышанных шёпотом у ночного костра. Молчание здесь было не просто проявлением осторожности – оно было высшим, нерушимым законом, таким же вечным, как и лёд вокруг. Ибо одно-единственное слово, сорвавшееся не в тот момент и не с того языка, могло легко оказаться последним, что ты успеешь сказать перед тем, как холодный ветер навсегда поглотит твой голос.

Чужаков здесь не ждали и не любили. Стоило незнакомцу появиться на единственной дороге, ведущей в деревню, как из-за тёмных, почти слепых окон и узких щелей в ставнях появлялись десятки пристальных, недобрых, изучающих глаз. Женщины, выходившие за дровами или водой, молча и резко отшатывались, хватая детей за плечи и пряча их за свои широкие, потертые юбки из грубой шерсти. Мужики, чинившие плетень или разгружавшие сани, замирали на месте, их движения становились нарочито медленными, а руки сами собой опускались к поясам, где у каждого торчала из-за замшелой куртки надежная, проверенная рукоять ножа. Никто не выходил навстречу, не кричал «Добро пожаловать», не предлагал обогреться. Лишь пронизывающий ветер гнал по улице колючую поземку и шуршал сухой, мерзлой соломой на крышах, и этот шёпот казался единственным предупреждением: «Уходи пока не поздно, пока тебя не укрыл этот снег навсегда».

Солнце давно скрылось за сплошной пеленой свинцовых туч, и деревня тонула в холодной полутьме. Кое-где в окнах зажигались тусклые, масляные фонари – их оранжевые, прыгающие пятна едва разгоняли мрак, дрожа и расползаясь по обледеневшим стенам. Один за другим, с глухим стуком, захлопывались ставни. Воздух стал густым и тягучим, словно сама деревня затаила дыхание в тревожном предчувствии. У ворот, на въезде в деревню, показались тёмные, расплывчатые силуэты. Несколько всадников в длинных, промороженных дорожных плащах, покрытых слоем колкой снежной пыли. Их лошади шли устало, медленно и нехотя, опустив головы. Свет ближайшего фонаря скользнул по ним, заиграл на заиндевевших плащах, отбросил на снег длинные, искаженные и дрожащие тени.

Мелисса ехала впереди, её внимательный, острый взгляд скользил по каждому дому, каждому забору. Она впитывала все детали этого незнакомого места. Эти простые, крепкие срубы с обледенелыми крышами, эти заиндевевшие окна, этот запах дыма и снега – всё это было до боли знакомо.

– Странно… – вырвалось у неё почти шёпотом, слова застыли в воздухе маленьким облачком пара. – Почему всё так похоже?

Она окинула взглядом всю деревню, и во взглядах её друзей читалось то же немое недоумение. Эти деревянные дома с крутыми скатами крыш, с тёмной древесиной и ставнями, украшенными незамысловатой, но гордой резьбой – были точь-в-точь как в родной Атрее, словно кто-то вырезал кусок их родины и перенес сюда, в эти безмолвные снега. Даже горьковатый, смолистый запах дыма щекотал ноздри и вызывал упрямое, щемящее чувство ностальгии. И все же что-то было не так, какая-то тонкая, но важная разница, будто они смотрели на родной пейзаж в кривом, потрескавшемся зеркале. Улицы здесь были уже и хаотичнее, они вились, петляли и обрывались тупиками, словно их нарочно строили так, чтобы запутать и завести в ловушку любого незваного гостя. И все же здесь, в этой суровой простоте, жила своя, особая гордость. В причудливых завитках на ставнях угадывались целые истории: вот волки, бегущие по льду, вот вереница груженых саней, уходящая в метель, вот солнце. Казалось, будто сам бесконечный северный мороз был тем художником, что оставил свои ледяные узоры на этих стенах, пока все спали.

Главная, едва угадываемая под снегом дорога, в конце концов, вывела их к большому дому. Он стоял на небольшом пригорке и возвышался над остальными, словно старый страж, наблюдающий за всем своим холодным царством. Это был постоялый двор «У Старого Гарта» – самое оживлённое и излюбленное место для тех, кому нужно было согреться, обменяться новостями или просто перевести дух после долгой дороги. Дом был крепкий, тёмный, словно вырубленный из самой гущи полярной ночи. Брусья, почерневшие от времени и бесчисленных бурь, отливали угольным глянцем. Над крутой двускатной крышей лениво вился тонкий столбик дыма, а у входа снег лежал толстым, нетронутым слоем. Вывеска над массивной дверью жалобно поскрипывала на ветру. На выцветшей от непогоды доске угадывалось изображение переполненной кружки, с которой через край свисала густая пена, и еле читаемая надпись: «У Старого Гарта».

На первом этаже, за низкой, чуть покосившейся дверью с потемневшей от бесчисленных прикосновений латунной ручкой, располагалась таверна – настоящее сердце и душа постоялого двора. Там всегда было шумно, тесно и невероятно тепло, словно само солнце укрылось здесь от северной стужи. Стены, обитые потемневшими от копоти и времени досками, были украшены охотничьими трофеями: ветвистые рога северных оленей, медвежьи шкуры с глухими пустыми глазницами, пожелтевшие карты, где границы между землями уже давно выцвели и рассыпались, как и воспоминания о тех, кто их чертил. Воздух был насыщенным, настоящей смесью ароматов: едкий дым от огромного каменного очага, где на вертеле шипело мясо, душистый запах свежеиспеченного хлеба, пряности и добрый, крепкий эль. Этот запах не просто встречал – он обволакивал с порога, как одеяло, впитывался в одежду, в волосы, в кожу, и от него слегка кружилась голова и нападал зверский аппетит. Гул десятков голосов, громкий смех, звон глиняных и деревянных кружек, переборы лютни, глухие хлопки ладоней по столам в такт и тягучие баллады бардов – всё это сливалось в одну живую, дышащую музыку вечера. Здесь собирались свои: пастухи с красными от жара лицами спорили о цене шерсти, купцы с хитрыми прищуренными глазами – о торговых проходах и пошлинах, охотники, размахивая руками, – о чудовищах, которых, по их словам, они видели в тумане, но которых, конечно, никто другой и никогда не видел.

Когда всадники подъехали ко двору, Адриан осадил коня и резко вскинул руку, подавая сигнал остановиться. Снег под копытами громко хрустнул, нарушая звенящую тишину. Где-то вдали, за тёмными силуэтами домов, тянулся в небо протяжный, одинокий вой собаки.

– Сегодня остановимся здесь, – коротко бросил он, не оборачиваясь. – Дадим лошадям отдых, завтра выезжаем с рассветом.

Мелисса не стала ждать помощи. Ловко соскользнула с седла, и когда ноги коснулись промерзлой земли, их пронзила тупая, ноющая боль – затёкшие мышцы жаловались на долгую и тяжелую дорогу. Она чуть согнулась, затем выпрямилась, закинув голову назад, и потянулась – резкий холодный воздух обжёг лицо, но в груди стало легче и свободнее. Перекинув через плечо потрёпанную дорожную сумку, она подошла к друзьям, которые уже собрались неподалёку.Голубые глаза Бернара внимательно, почти неотрывно следили за рыцарями, что молча расстёгивали сумки и снимали с уставших лошадей потное снаряжение. Потом его взгляд скользнул по улицам – дома казались совершенно вымершими. Ни малейшего движения, ни единого огонька в окнах, только слепая темнота. Он чувствовал, как между этими тёмными срубами стелется напряжённая тишина.

– Здесь что-то не так… – пробормотал он себе под нос, нахмурив брови.

Но прежде, чем тревожная мысль успела сложиться во что-то конкретное, её грубо перебил уверенный голос принца:

– Все готовы?

Юноша вздрогнул и быстро кивнул. Остальные сделали то же самое. Лошади позади них тревожно храпели, выбрасывая в морозный воздух короткие, горячие облака пара.

– Пойдёмте, – Адриан махнул рукой, решительно поворачиваясь к массивной двери постоялого двора. – Отдохнём, я проведу вас в ваши комнаты.

Он потянул на себя железную скобу, и тяжёлая дубовая дверь отворилась с протяжным, чуть ворчливым скрипом, словно возмущённая вторжением ледяного воздуха. Изнутри на них сразу же дохнуло волной жара, громким гомоном десятков голосов и насыщенным, аппетитным запахом еды. Полы таверны тут же заскрипели под их сапогами, будто приветствуя давно ожидаемых гостей. Доски под ногами были местами потёрты до серого, матового блеска бесчисленными шагами. В воздухе висела плотная, почти осязаемая смесь запахов: душистый свежеиспечённый хлеб с золотистой хрустящей коркой, тушёное с кореньями мясо в глиняных горшках, и терпкий, густой аромат пряного эля, от которого у всех моментально приятно сжалось под ложечкой. Зал был почти полон. Люди тесными группами сидели за длинными столами, кто-то жадно ел, кто-то не спеша пил, кто-то оживлённо разговаривал, пока дверь не захлопнулась за спинами вошедших с оглушительным стуком. В тот же миг в таверне всё стихло. Разговоры оборвались на полуслове, тяжёлые кружки замерли на полпути к губам. Десятки любопытных, настороженных и открыто враждебных глаз уставились на порог, и задержались на асурах. Видеть их живьём, без прикрас и легенд, доводилось не многим, особенно так близко. Даже здесь, на самом краю королевства, где все границы стирались, как следы на снегу после метели, асуры оставались ходячей загадкой, порождением чужих земель.

– Как здесь вкусно пахнет! – воскликнула Талли. Её звонкий, лёгкий голосок прозвучал неестественно громко и ярко на фоне внезапно повисшей тишины.

Несколько местных жителей напряжённо переглянулись. Один из них, рыжебородый парень у самой стены, смущённо отвёл взгляд и уставился в свою почти пустую кружку, будто надеялся в ней утонуть и избежать внимания.

– Нам на второй этаж, – коротко, без лишних эмоций бросил Адриан.

Девушка устало вздохнула. Она чуть прихрамывала, и каждый шаг отзывался ноющей болью и гулом усталости во всех мышцах.

– Надеюсь, нас хотя бы накормят, – пробормотала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы это услышали стоящие рядом.

Адриан ничего не сказал в ответ, только уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой усмешке. Он развернулся и уверенно направился к узкой, неприметной лестнице в самом дальнем углу зала. Деревянные ступени под его сапогами жалобно, предательски скрипели.

Коридор наверху оказался узким и тесным, с низким, чуть покосившимся потолком, давившим на голову. Стены, сложенные из толстых бревен, источали густой запах старой древесины, смолы и въевшегося за века кедрового дыма. Настенные масляные лампы горели тускло и неровно, их пламя дрожало и отбрасывало на стены прыгающие, беспокойные тени. На некоторых дверях висели самодельные таблички с кривыми, местами выгоревшими или стёршимися номерами. Он остановился у одной из дверей, на которой угадывалась потемневшая от времени цифра 13. Достал из-за пояса длинный, простой ключ, вставил его в массивную скважину, провернул дважды – старый замок скрипнул, щёлкнул с усилием, и дверь нехотя распахнулась внутрь, открывая темноту комнаты.

– Ваша комната, принцесса, – произнёс он, отступая в сторону, чтобы пропустить её. Сделал лёгкий, почти что вежливый наклон головы.

– Соседняя комната приготовлена для ваших спутников, – продолжил, слегка смутившись. – Мы, правда, не ожидали, что в делегации будет девушка… поэтому юноша, с вашего позволения, переночует вместе с моими людьми в общем помещении.

– Благодарю за заботу, но в этом нет необходимости.

Её слова, казалось, поставили его в лёгкое замешательство. Он замер на несколько мгновений, словно его застали врасплох таким простым, но уверенным отказом. Затем рассеянно кивнул, быстро возвращая себе прежнюю холодную невозмутимость.

– Мы… можем поесть внизу? – поинтересовалась она, вспомнив о своей голодной подруге. Впрочем, и сама она уже давно ощущала, как настойчиво сосёт под ложечкой.

– Конечно. Всё будет готово к вашему приходу, располагайтесь.

Адриан коротко поклонился и, развернувшись, зашагал вниз по скрипучей лестнице.

Мелисса проводила его взглядом. Когда его шаги окончательно стихли за поворотом, она выпрямила плечи и обернулась к остальным.

– Всё слышали? Через пять минут встречаемся внизу, – бросила она через плечо, не дожидаясь отклика, и вошла в свою комнату под радостный, почти детский визг Талли.

Комната оказалась простой, но на удивление опрятной. В центре стояла крепкая деревянная кровать с толстым матрасом, застеленная аккуратно подоткнутым серым шерстяным одеялом. У изножья стоял невысокий комод из тёмного дерева. Единственное окно, затянутое инеем по краям, выходило на заснеженную улицу, где уличные лампы отбрасывали тусклые золотые пятна на искрящийся, хрустящий снег.

– Не густо, – пробормотала она, бегло осматривая скромное помещение. – Но хотя бы ванная есть.

В углу, под старинным кованым краном стояла тяжёлая медная ванна с высокими бортами. Из неё поднимался лёгкий, соблазнительный пар, окутывая угол комнаты уютным ароматом нагретого дерева, горячего металла и чуть слышного, горьковатого запаха сухих трав – кто-то, видно, бросил в воду пучок иссушенного шалфея, чтобы отогнать усталость. Вид горячей воды после долгого и морозного пути показался настоящим чудом, редкой, почти сказочной роскошью.

Мелисса не стала сразу раздеваться. Бросив потрёпанную дорожную сумку на край кровати, она с глухим стоном облегчения рухнула рядом. Матрас под ней жалобно заскрипел и пружинисто прогнулся. После целого дня, проведенного в седле, и это казалось верхом блаженства. Она раскинула руки в стороны, глядя в потрескавшиеся балки деревянного потолка, позволяя усталому телу наконец-то расслабиться. Но длился этот миг безмятежности недолго.

Дверь в её комнату распахнулась так резко, что ударилась о стену с оглушительным, возмущённым стуком. И тут же, не дожидаясь приглашения, раздался громкий, возмущённый, звенящий на весь второй этаж голос подруги.

– Нет, ты только представь! У нас в номере нет ванной! Вообще! Никакой!

Мелисса даже не открыла глаз, только чуть шевельнула бровью, сохраняя невозмутимость.

– Как нам, по-твоему, прикажут мыться?! – продолжала греметь она, не унимаясь, широким, негодующим шагом входя в комнату и с размаху задевая плечом косяк двери. – Я что, должна въехать в столицу, пропахнувшая лошадиным потом и пылью дорог?! Прямо как боевая кобыла! – она театрально заламывала руки, и было ясно, что ответа она не ждет, ей нужно было излить душу.

– Талли… Успокойся. У меня есть ванна.

– Что?! – возмущенный монолог оборвался на полуслове.

– Вон там. Пар ещё не совсем рассеялся, – Мелисса лениво кивнула подбородком в сторону угла, даже не поднимая головы.

Повисла красноречивая пауза. Талли застыла на месте, уставившись на медную ванну с таким видом, будто та прямо на её глазах превратилась в сундук с сияющими драгоценностями.

– Я тебя люблю, – с внезапной, почти благоговейной искренностью выдохнула она и в следующее мгновение уже мчалась к заветному углу. Сапоги полетели в один угол, куртка – в другой.

– Пять минут на сборы, помнишь? – лениво напомнила Мелисса, поворачиваясь на бок и с наслаждением протягивая затекшие мышцы.

– Пф, ты же принцесса – тебя и подождут, – отмахнулась подруга, уже засучивая рукава и с наслаждением проверяя рукой температуру воды. – А я заслужила эту горячую ванну, как никто другой! Я, между прочим, сегодня три раза чуть не слетела с седла!

Девушка снова прикрыла глаза, давая себе ещё пару украденных мгновений покоя. Сквозняк, пробивавшийся из щелей в раме, шевелил занавески у окна, а воздух в комнате постепенно наполнялся аппетитным ароматом жареного мяса, доносящимся снизу, смешанным с душистым запахом трав из ванны и влажного пара. Было уютно, почти безопасно. Почти, и этого пока было достаточно, чтобы её сознание начало медленно и неотвратимо проваливаться в пучину сна.

– Я быстро, – раздался уже приглушенный голос подруги.

– Хорошо, – пробормотала она, не открывая глаз. Она и не думала спорить. Каждая мышца ныла и гудела, тело налилось свинцовой тяжестью. Всё, чего она хотела сейчас – это тишины, покоя и хотя бы одного нормального, непрерывного сна. Без навязчивых голосов, без тревожных шёпотов, без того чужого, холодного присутствия, что иногда дышало в самой глубине её сознания. Но, как это часто бывало, её скромным мечтам не суждено было сбыться.

– А я и не планировал мыться, – раздался знакомый, беззаботный голос, и в комнату, словно ни в чём не бывало, ввалился Бернар, лениво облокотившись на дверной.

Он выглядел совершенно невозмутимо, с привычным лукавым блеском в голубых глазах. На нём была свободная светлая льняная рубаха с расстегнутым воротом, едва заправленная в пояс ремня. Мягкая ткань обтягивала широкие плечи, на закатанных до локтей рукавах проступали жилы. На его губах играла хитрая, совершенно неуместная для этого уставшего вечера улыбка.

– Фу! – Талли скривилась, обернувшись на звук его голоса, – тогда ты однозначно спишь на полу!

Она схватила первое, что попалось под руку – сложенное полотенце с комода – и швырнула в него без особой точности. Но Бернар поймал его с ленивой, отработанной ловкостью, даже не моргнув, и с той же глупой усмешкой метнул обратно, целясь ей прямо в голову.

– Что-то я не припоминаю, чтобы ты так возмущалась во время наших тренировочных походов, когда мы неделю спали в сырых пещерах под горным ветром, – заметил он с поддельной невинностью в голосе, делая пару шагов внутрь комнаты. – А там, между прочим, мы не только не мылись, но и ели с одной тарелки.

– О, я прекрасно помню этот «романтический» опыт, – отозвалась она, скептически приподняв бровь и показывая ему язык. – Именно тогда я и приняла твердое решение, что ты впредь будешь спать строго отдельно, желательно в соседнем ущелье.

Бернар лишь хмыкнул в ответ, его улыбка стала ещё шире.

– Всё, хватит, – устало выдохнула Мелисса, с неохотой поднимаясь с кровати. Порой ей искренне хотелось влепить им обоим – не сильно, но так, чтобы запомнили надолго. – Ведёте себя как малые дети, честное слово…

Она потянулась, поправила помятую дорожную рубашку, заправила выбившийся из-за пояса кожаный ремешок и решительно направилась к двери.

– Давайте спускаться, нас уже наверняка заждались. Пахнет так, что у меня живот сводит от голода.

Бернар с Талли всё ещё перешептывались позади, обмениваясь колкостями и будто нарочно затягивая эту словесную дуэль до самого выхода. Она обернулась на полпути к лестнице, смерила их обоих одним строгим, испепеляющим взглядом, который заставил их мгновенно замолкнуть. Они лишь виновато кивнули и двинулись следом, наконец притихнув. Тёплый, неровный свет масляных ламп колыхался на стенах, отбрасывая мягкие, золотистые тени, которые плясали в такт их шагам. Каждый их шаг отдавался по старому деревянному полу таверны тихим, но отчетливым скрипом. Мелисса спускалась первой, осторожно придерживаясь за резные, местами стертые перила. На самом повороте, где лестница уходила вниз, она вдруг чуть не врезалась в высокую фигуру, поднимающуюся им навстречу. Плащ на нём был уже расстёгнут, тёмные волосы слегка влажные у висков – он явно успел умыться и привести себя в порядок. В этом мягком, приглушённом свете его обычно суровое лицо казалось спокойнее, почти тёплым, но в глубине глаз всё так же стояла та самая непроглядная глубина, за которой невозможно было угадать, о чем он думает и что чувствует на самом деле.

– А вы не будете ужинать? – спросила Мелисса, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти отстранённо, хотя глубоко в душе ей отчаянно хотелось, чтобы он составил им компанию.

– Я присоединюсь позже, принцесса, – ответил он с неизменной учтивостью. – Ваш стол уже накрыт. Третий по левой стороне, у дальней стены.

Опять этот ровный, спокойный, ничего не выражающий тон. И всё же что-то в этом мужчине цепляло её, заставляло внутренне сжиматься. Она лишь молча кивнула, их взгляды на миг пересеклись – не дольше секунды, но этого оказалось достаточно. Где-то глубоко в животе будто сжалось тонкой, напряжённой нитью, заставив дыхание замереть.

«Что это? Что со мной? Почему я так реагирую на него?»

Резко отвернувшись, она оборвала этот мимолетный контакт. Сделала шаг в сторону, уступая ему дорогу на узкой лестнице, и сразу ощутила, как сердце застучало чаще и громче. Он прошёл мимо, и их плечи чуть-чуть, едва ощутимо соприкоснулись. Касание было мимолетным, почти случайным, но внутри у неё всё затихло и замерло. На мгновение она оказалась слишком близко – почувствовала исходящее от него тепло, уловила его запах: пряный, тёплый, с оттенком мускуса, древесной горечи и чего-то ещё, неуловимого. Совершенно неожиданный и, что уж там, абсолютно приятный. Она даже не заметила, как замедлила шаг, увлекшись этим ощущением. Краем глаза поймала, как у него дёрнулся кадык, будто он тоже что-то почувствовал в этот миг.

– Кхм, – раздалось сзади, с плохо скрытым ехидством. Это была Талли.

Мелисса вздрогнула, резко мотнула головой, отгоняя наваждение, и поспешила вниз, не глядя ни на кого. Подруга, конечно, всё поняла с полусмысла, но, к счастью, на этот раз великодушно промолчала.

Зал встречал их привычным уютным гомоном: переплетающиеся голоса, смех, звон кружек, скрип половиц под ногами. Но в голове у девушки всё ещё гудело от того короткого момента, от одного мимолетного дыхания рядом. Найти их стол оказалось легко – он был единственным свободным во всём зале. Уютно устроившийся у дальней стены, в мягкой полутени, он словно ждал именно их. Чуть в стороне от основной суеты, с хорошим обзором на вход и весь зал – место было выбрано на удивление предусмотрительно.

– Удобно, и… продуманно, – с лёгким облегчением подумала она, отмечая про себя, как тонко всё было организовано.

На столе уже стояли массивные глиняные миски. В них дымилась простая, но невероятно аппетитная еда: густое мясное рагу с подрумяненными луковицами и морковью, крупная картошка в мундире, щедро политая ароматным соусом, от которого пахло перцем, чесноком и лавровым листом. Сбоку лежал душистый хлеб, толстые ломти, ещё тёплые, словно их только что вынули из печи. Аромат был настолько насыщенным и соблазнительным, что от него перехватило дыхание, и желудок тут же ответил громким, предательским урчанием. Рядом стояли кружки из темного дерева, наполненные густым, почти чёрным напитком. Живот Талли отозвался ответным радостным бурчанием.

– Это что ещё за зелье? – Бернар склонился над кружкой, принюхался и скептически скривился. – Пахнет, как… сладкая вода из лужи. Или, Талли, помнишь, тот твой «компот» из похода на пятом году обучения? Где плавала какая-то ветка и пара дохлых насекомых в придачу?

– Ешь, а не ной, как старая бабка у колодца, – буркнула она, не отрываясь от изучения миски. Она провела рукой над едой, и на её пальце вспыхнул холодным белым светом камень массивного серебряного кольца. Мгновение – и вспышка погасла, не оставив и следа.

– Всё чисто, – выдохнула она с явным облегчением. – Слава всем богам, никто не пытался нас отравить… пока что.

Не дожидаясь остальных, она схватила ложку и с жадностью начала есть. От миски поднимался густой пар, и он мгновенно коснулся её щёк, окрашивая их в розовый цвет. Она шумно втянула носом пряный, мясной аромат, и с почти блаженным видом отправила первый огромный кусок в рот. Бернар между тем всё ещё с подозрением вертел свою кружку в руках, надеясь найти на дне какое-то разумное объяснение, что это вообще такое. Его брови сходились всё ближе к переносице.

– Ну нет, – наконец выдал он, решительно вставая. – Так дело не пойдёт. Я не могу это пить.

Он поднял руку, чтобы привлечь внимание. Мимо в этот момент проходила полноватая, с тёмными растрёпанными волосами, собранными в спешке в небрежный пучок, официантка. Передник сбился набок, а на рукаве её простой холщовой рубахи было большое пятно от соуса.

– Девушка! Нам три эля, самых крепких, что есть!

Она вздрогнула, как будто его громкий голос выдернул её из собственных невесёлых мыслей, и резко обернулась. Несколько мгновений смотрела прямо на него широко раскрытыми глазами, словно не понимая, что от неё хотят.

– Кон-н-ечно, – девушка запнулась, и на её щеках выступил румянец.

Её взгляд на мгновение задержался на лице юноши, и Мелисса уловила, как в глазах официантки застыла сложная смесь из смущения, робкого восхищения и, возможно, лёгкой тревоги. Да, с такими широкими плечами, уверенной посадкой головы и голосом, который легко заглушал гомон половины зала, он явно не был заурядным гостем.

– Се-сей-час всё принесу, – пробормотала она, вся покраснев, и поспешила к стойке, неуклюже придерживая подол передника.

Бернар самодовольно хмыкнул и снова уселся на свое место. Взял ложку, сделал вид, что внимательно изучает кусок мяса, но девушка прекрасно знала – сейчас он думает вовсе не о еде.

– Даже здесь, на краю света, умудряется находить поклонниц, – тихо, с легкой иронией заметила она, отламывая кусок хлеба.

– Я просто хочу пить что-то нормальное, а это… – он с отвращением указал ложкой на свою кружку, – это для девчонок.

Талли фыркнула, не отрываясь от своей миски.

– Девчонки хотя бы не жалуются каждую минуту на напитки.

– Я не жалуюсь. Я выражаю обоснованное мнение, – парировал Бернар и, наконец, сдался, принявшись за еду. Словно вкус мяса его всё-таки устроил, он одобрительно кивнул. – Ну… ладно, готовить они тут хотя бы умеют. Это похвально, но без доброго эля вечер не считается вечером.

– Ты совершенно неисправим, – покачала головой Мелисса, но краешек её губ дрогнул в легкой улыбке. Впервые за весь этот долгий и трудный день внутри у неё стало хоть немного тепло и спокойно.

Прошло всего пара минут, прежде чем на их стол с мягким, влажным стуком опустились три огромные кружки, наполненные тёмным, почти чёрным элем, из-под густой белоснежной пены которого медленно ползли пузырьки. Пена капала через края, оставляя на столешнице жирные, мокрые следы. От напитка тянуло густым ароматом мёда, хмеля и чего-то ещё, тёплого и пряного. Глаза Бернара вмиг загорелись азартным огоньком.

– Ну что, поднимем за нас? За то, что добрались! – Он с размаху поднял свою кружку повыше, так что пена чуть не плеснула через край. – До дна!

– До дна! – дружно, с широкими ухмылками подхватили девушки, поднимая свои тяжёлые кружки.

Три кружки гулко стукнулись друг о друга, пена брызнула на пальцы и на стол, но никто не обратил на это внимания. Пили залпом – с размаху, как и положено после долгого и утомительного пути. Глоток был насыщенным, плотным, обволакивающим. Легкая горечь пронеслась по горлу, оставив на языке приятную медовую сладость и тёплый жар, который почти мгновенно разлился по груди, наполнил руки приятной тяжестью и прогнал остатки холода.

– А это даже неплохо, – выдохнула Талли, смачно облизав губы и вытирая их тыльной стороной ладони. Глаза у неё весело блестели, отражая пламя свечей. – Почти как на той ярмарке помнишь, Бернар? Где ты потом в конюшне уснул, обняв ведро с яблоками.

– Я не спал, я медитировал, – хмыкнул он, картинно закатывая глаза к потолку. – На душистой соломе, в позе… в общем, неважно в какой. Это была глубокая внутренняя работа над духом.

Подруга прыснула со смеху, чуть не поперхнувшись элем, а она просто наблюдала за ними, позволив улыбке тронуть свои губы. Это простое, мирное мгновение казалось почти нереальным после всех тревог и тягот пути. Тепло от эля приятно растекалось по телу, усталые мышцы начинали наконец отпускать своё напряжение, оно таяло в мягком гуле голосов, смехе и насыщенных запахах еды. Но вдруг Талли замерла, её лицо на секунду стало серьёзным, почти настороженным, взгляд прищурился, будто она что-то уловила краем сознания – какой-то далёкий звук, чужое внимание.

– Не думал, что вы пьёте, – раздался за спиной у Мелиссы спокойный, низкий, с лёгкой хрипотцой голос.

Она обернулась и встретилась взглядом с Адрианом. Его карие, внимательные, с лёгким прищуром глаза смотрели на них с тем самым выражением, которое она уже начала узнавать: там читалась легкая насмешка, тень удивления и… что-то ещё. Что-то, что она почувствовала в груди, как будто кто-то легко коснулся струны, которую она сама давно перестала слышать. Свет от настенной лампы скользил по его плечам, подчеркивал высоко застёгнутый ворот рубахи и строгую, уверенную линию подбородка.

– Не ожидал, что принцессе придётся по вкусу наш местный, довольно грубый напиток, – добавил он и, не дожидаясь приглашения, опустился на свободное место на скамье прямо напротив неё, подзывая официантку почти незаметным движением руки.

Мелисса чуть наклонилась вперёд, отставляя пустую кружку, и усмехнулась, чувствуя, как легкое головокружение от эля смешивается с новым, острым ощущением его присутствия.

– Местный напиток был в самом верху моего списка желаний на это путешествие, – спокойно парировала она, забирая новую, только что принесенную кружку и поднося её к губам. – Говорят, чтобы понять людей, нужно попробовать их хлеб… и их эль. А ваш эль, должен признать, обладает характером.

– Хочу напомнить, вы здесь не для отдыха, – бросил он жёстче, чем следовало.

Девушка встретилась с ним взглядом, не моргнув. Сделала демонстративно медленный, почти чувственный глоток, всё ещё смотря прямо на него через край кружки. Её губы касались влажного ободка, а взгляд, казалось, насмешливо спрашивал: ну и что ты сделаешь?

– Одно другому не мешает, – произнесла она после небольшой, выдержанной паузы, поставив кружку на стол с негромким, но чётким стуком.

Адриан прищурился. На его лице не дрогнул ни один мускул, маска полного контроля оставалась непроницаемой, но она уловила – он напрягся. Это был не открытый гнев, что-то другое. Интерес? Раздражение? Или та самая сдержанная, острая злость, что возникает, когда тебе бросают вызов, а ты не можешь позволить себе ответить прямо. Она знала, что делает. Каждое слово, каждый взгляд, каждый жест были частью тонкой, опасной игры. Внутренней дуэли, где каждый шаг был на грани дозволенного. Ей отчаянно хотелось понять, где пролегает его предел. Увидеть, хоть раз, как треснет эта безупречная маска хладнокровия, которую он носил, как вторую кожу.

– Точно Язва, – пробормотал он себе под нос, и уголки его губ едва заметно дрогнули, будто против его воли. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на влажных от эля губах, и затянувшаяся пауза стала ощутимой.

Она сделала ещё один глоток, нарочито неспешный. С уголка её губ медленно, почти лениво скатилась тёмная, липкая капля. Мелисса машинально провела подушечкой пальца по коже, стирая её, но она видела, что он это заметил. Видела, как его зрачки чуть расширились, а взгляд на мгновение потерял фокус. И почувствовала, как по её щекам разливается горячий, предательский румянец.

Адриан резко, почти порывисто отвёл взгляд, будто обжёгшись. Его пальцы сжались в тугой кулак на столе, костяшки побелели, а глаза потемнели, стали глубже и суровее, как небо перед внезапной бурей.

«Играю с огнём…» – промелькнуло у неё в голове, и внизу живота отозвался тёплый, тонкий, пугающе приятный трепет. Она вдруг осознала, как бешено и громко бьётся её собственное сердце. Стук. Стук. Стук. Оно отдавалось в висках. И именно в этот момент под столом что-то резко и ощутимо ударило её по ноге.

– Ай! – дёрнулась она и нахмурилась, больно потирая ушибленное место.

Талли, сидевшая рядом, невозмутимо допивала из своей кружки, уставившись в её дно. Она и бровью не повела, лишь бросила на неё красноречивый, испепеляющий боковой взгляд, а уголок её губ дёргался в сдержанном, нервном ритме. Она всё видела, всё заметила. И этот пинок был предельно ясным посланием: «Хватит флиртовать с потенциальным врагом».

Мелисса закусила губу, стараясь скрыть непослушную усмешку. Сделала вид, что ничего не произошло, и снова взяла свою кружку, но теперь пальцы её чуть заметно дрожали.

– А ваш капитан не присоединится к нам? – невзначай, слишком невинно поинтересовалась Талли, лениво отпивая свой эль. – Было бы веселее.

– Нет, – коротко, почти отрубил Адриан, не глядя на неё. – Он сейчас с моими людьми обходит периметр, чтобы убедиться, что ночь пройдёт спокойно.

– Понятно… – протянула она, и в её глазах на мгновение мелькнула задумчивость, которая тут же уступила место чему-то шаловливому и расчётливому. Уголки её губ предательски приподнялись. – А знаете, здесь как-то внезапно стало душно, – она театрально взмахнула рукой перед лицом, будто отгоняя невидимый жар. – Пойду подышу свежим воздухом. Мне необходимо проветрить голову.

Сказав это, она бросила на подругу многозначительный, полный немой мольбы взгляд. Та с трудом сдержала ответную улыбку и едва заметно кивнула. Лёгкого движения было достаточно. Талли мгновенно выскользнула из-за стола, отодвинув стул с громким скрипом, и поспешно направилась к выходу. Её волосы прыгали на плечах в такт решительным шагам.

– И всё-таки она что-то затевает, – пробормотал Бернар, не отрывая взгляда от её удаляющейся спины. – Готов поспорить на свой последний серебряник, она опять «случайно» с кем-то столкнётся.

Мелисса прикрыла губы краем кружки, пытаясь скрыть смех.

Глухой, резкий стук раздался внезапно. Адриан поставил свою кружку на стол с такой силой, что тёмный эль выплеснулся через край, растекаясь по дереву липкой лужей. Его светлые брови грозно сдвинулись, словно две тучи перед грозой.

– Вам не стоило её отпускать, – произнёс он холодно. – Снаружи может быть небезопасно. Вы не знаете этих мест.

Девушка медленно повернулась к нему, наклонив голову чуть вбок. В её глазах вспыхнул стальной огонёк – спокойный, но отточенный до остроты, будто клинок, только что извлечённый из ножен.

– Если вы считаете, что с вашим собственным капитаном ей может что-то угрожать… тогда да, возможно, не стоило отпускать, – отрезала она, и её слова повисли в воздухе. – А вам, возможно, не стоило назначать его ответственным за нашу безопасность, или я ошибаюсь? – Её губы изогнулись в лёгкой, почти невинной улыбке, но глаза оставались холодными и ясными.

Мужчины прищурился. Он не сказал ни слова в ответ, только крепче сжал челюсть, отчего под скулами резко обозначились жёсткие желваки. Внутренний монолог зазвучал в его голове, как мантра: Контроль. Просто держи себя в руках. Она провоцирует, не поддавайся.

Он вцепился в эту мысль, как утопающий в соломинку. Но внутри всё кипело и бурлило. Она знала, куда бить, и делала это безжалостно и намеренно.

Он вцепился в это слово, как утопающий в спасательный круг. Но внутри всё кипело. Она знала, куда нажимать, и делала это намеренно.

«Успокойся. Она – важный гость. Почему её слова так задевают? Просто дыши, не позволяй ей увидеть слабину.»

Его затянувшееся молчание только подстегнуло её. Она высоко приподняла бровь, взгляд её стал вызывающим, будто говорил: Ну? И что дальше? Так и будешь молчать?

Непроизвольно его кулаки на столешнице сжались так, что костяшки побелели. Он физически чувствовал, как по жилам разливается жар. Воздух между ними сгустился, наполнился невидимым электричеством. Протяни руку – и искры вспыхнут сами собой. Ещё мгновение, и что-то должно было неминуемо случиться: либо вспышка гнева, либо взрыв, который уже нельзя будет контролировать.

– Ух ты… тут прям запахло жареным, причём не только из кухни, – раздался нарочито беззаботный голос сбоку.

Бернар, залпом допивший остатки эля, резко поднялся.

– Пойду, эээ… осмотрю наши комнаты. Ещё разок. На всякий случай, – пробормотал он, избегая смотреть на них.

Он, не оглядываясь, поспешно направился к лестнице, его шаги гулко и торопливо стучали по деревянному полу.

– Комнаты уже проверены, – сухо, сквозь зубы бросил Адриан ему вслед, но Бернар делал вид, что не слышит, и лишь ускорил шаг, стараясь поскорее убраться из эпицентра надвигающейся бури.

Мелисса не удержалась – коротко, резко фыркнула то ли от нервозного смеха, то ли от накопившегося раздражения.

– Мы уже поняли, что с вашими людьми может быть небезопасно, так что пусть он всё проверит ещё раз, – бросила она ядовито, не отводя вызывающего взгляда. – Вдруг ваш капитан что-то упустил.

Он тяжело, почти с шумом выдохнул, опустил глаза в свою почти пустую кружку.

– Я вас чем-то обидел? – спросил он, и его голос звучал приглушенно, но в нём слышалось искреннее недоумение, смешанное с усталостью. – Не совсем понимаю, почему вы так остро реагируете на каждое моё слово.

Она нахмурилась, внезапно осознав, что не может найти логичного, достойного ответа. Она отвела взгляд, чувствуя, как жар стыда заливает её щёки.

«И вправду, что я творю? Почему каждое его слово, каждый взгляд цепляется за что-то внутри и выводит меня из себя? Ничего не понимаю. Нужно скорее уходить, пока не наговорила ещё больше глупостей и не усугубила всё окончательно.»

– Вы правы, – выдохнула она наконец, разжимая пальцы и опуская плечи. – Я перешла черту. Вы ни в чём не виноваты. Я просто… очень устала с дороги, вот и не сдержала себя. Мне лучше пойти отдохнуть и прийти в себя. – она подалась вперёд, собираясь встать, но он внезапно протянул руку.

– Подождите. – его тон смягчился, стал почти деловым. – Я хотел обсудить с вами проведение бала. Времени осталось совсем немного, его организацией займётся леди Эбигейл, старшая дочь графа Даррена. Вам не стоит беспокоиться – всё уже практически…

Её лицо резко изменилось. Брови приподнялись от изумления, а взгляд сузился, становясь острым и подозрительным.

– Простите… какой ещё бал? – голос её прозвучал тише, но в нём явно читалось нарастающее непонимание.

– Бал в честь нашего будущего союза, – спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся, пояснил он. – Это необходимость. Жители обоих королевств должны своими глазами увидеть, что, между нами, больше нет былой вражды, что мы движемся к миру.

Она помолчала, осмысливая услышанное, а потом медленно откинулась на спинку стула.

– О-о-о, вы так самоуверенны, – её голос прозвучал натянуто. Она скрестила руки на груди, защитный жест, а нижняя губа попала под зубы; она чуть прикусила её, сдерживая нарастающее раздражение.

– Не совсем понимаю, – мягко, почти с искренним любопытством отозвался он, но в его глазах мелькнула тень настороженности.

– Ах, не понимаете, – в её голосе вспыхнула откровенная, колкая язвительность. – Я о том, что ещё даже не ясно, договоримся ли мы вообще, а вы уже собрали весь свой высший свет, чтобы показать им нас, как цирковых зверей. Показать, как хорошо у вас получилось приручить дикарей с севера.

Вокруг них по-прежнему слышались звуки жизни таверны: смех, звон кружек, чьё-то весёлое, пьяное бормотание, но за их столом, в самом углу, воцарилась почти мёртвая, гнетущая тишина. Воздух вокруг них сгустился, стал тяжёлым и зыбким.

– Это не так, – резко, почти отрывисто возразил Адриан, и его голос впервые за вечер потерял всю свою выдержанность.

Мелисса выпрямилась в стуле, её подбородок поднялся чуть выше – едва заметное движение, но его хватило, чтобы её голос зазвучал твёрже, холоднее, полным презрения:

– Уверены? Не вижу, где я ошиблась. – голос её дрожал от едва сдерживаемого, кипящего внутри гнева. – Вы же просто хотите доказать своей знати, что достойны стать королём. Блеснуть, показать всем: «Смотрите, какой я великий правитель! Я сумел организовать пышный бал даже с демонами, которых вы все так боитесь!»

Желваки на его скулах резко заиграли, выдавая ярость, которую он с таким трудом сдерживал.

И тут девушка почувствовала, как глубоко внутри неё начинает клокотать и подниматься тёмная, живая волна магии. Воздух в зале задрожал, стал вибрировать. Магические лампы на стенах мигнули, вспыхнули неровно и тревожно, отбрасывая прыгающие тени. Она наклонилась вперёд через стол, сокращая расстояние между ними до минимума.

– Какой же вы лицемер, – прошипела она так тихо, что слова были слышны только ему. – Всё это – лишь игра для вас, и вы используете нас как разменные фишки в своей политике. Хотите доказать им, что справитесь с теми, кого никто и никогда не мог контролировать.

Её голубые глаза ярко вспыхнули холодным светом – всего на миг, но этого было достаточно. Один из гостей за соседним столом беспокойно обернулся. Он что-то почувствовал – сдавленность в груди, внезапный холодок страха, шедший от их угла.

Лицо кронпринца оставалось бесстрастной маской, казалось, он даже перестал дышать. В его голове бились, сталкиваясь, обрывки мыслей: «Как они могли узнать о последней воле отца? Они не могли, это государственная тайна. Тогда почему она так сказала? Или… для них со стороны это действительно выглядит именно так? Не понимаю…»

Он медленно, с усилием выдохнул.

– До чего же вы невыносимы.

Но Мелисса уже не слышала. В ней всё кипело. Всё: тело, разум, кровь. Магия, до сих пор спрятанная глубоко внутри, теперь вырывалась наружу, обжигая изнутри ледяным огнём. Пальцы непроизвольно дрожали. Древний, дикий хаос рвался к свободе, требуя выхода.

«Нет… нет… нет. Нельзя. Нельзя позволить ему выйти. Держи себя в руках! Контролируй!»

Она резко зажмурилась и медленно, почти беззвучно выдохнула сквозь стиснутые зубы. Внутренним усилием она старалась втолкнуть разбушевавшееся пламя обратно внутрь – загнать бурю в самые глубины, пока та не сорвалась с цепи окончательно. Ещё мгновение, и будет поздно. Она чувствовала это каждой клеткой своей кожи, каждым нервом.

«Плохо. Дела очень плохи. Надо уйти. Сейчас.»

– Лучше я пойду. Провожать не нужно, – бросила она глухо, голос звучал хрипло и неестественно.

– Лучше я пойду. Провожать не нужно, – бросила глухо.

Стул с резким, пронзительным скрипом отозвался по деревянному полу. Её движение было настолько порывистым, что шнуровка у горла рубахи развязалась сама собой. Ткань распахнулась, обнажив тонкую, бледную линию шеи и ключиц. Белая прядь волос выскользнула из-за уха и упала на воспалённую щеку. Мелисса раздражённо, почти грубо откинула её назад и шагнула прочь от стола, не глядя на него. Пока она шла, её губы беззвучно шептали яростные проклятия в адрес этого кареглазого мужчины, чьё самоуверенное спокойствие выводило её из себя сильнее любой открытой угрозы.

«Нахальный. Самодовольный. Высокомерный…»

Она была так поглощена своими яростными мыслями, что едва не врезалась в молодую официантку, появившуюся перед ней внезапно, словно из ниоткуда. Та несла поднос, на котором дрожали полные кружки с тёмным элем. От толчка пена плеснула через край, проливаясь на деревянный пол.

– Простите! – девушка в испуге попятилась, глаза её расширились от страха.

– За всё заплатит тот мужчина, – резко, почти отрывисто бросила Мелисса, не глядя на неё и указывая пальцем через плечо в сторону Адриана, который продолжал сверлить её спину пристальным, тяжёлым взглядом.

Официантка лишь испуганно кивнула, прижимая поднос к груди. Мелисса не стала задерживаться, прошмыгнула мимо, почти касаясь плечом, и решительно шагнула на первую ступеньку лестницы. Дерево под её ногами жалобно заскрипело.

«Как он посмел? Как он посмел решать за нас? До чего же самоуверенный, напыщенный индюк. Нет, просто нет слов.»

Магия внутри неё бурлила, словно разъярённый шторм, готовый в любой момент вырваться наружу и смести всё на своём пути. Пальцы покалывало, будто по ним ползли сотни невидимых раскалённых иголок. Она знала этот тревожный знак. Это происходило каждый раз, когда эмоции брали верх над разумом, и она начинала терять контроль над силой, дремавшей в её крови.

«И кто он такой, чтобы назначать этот дурацкий бал? Что он вообще знает о нас? О наших обычаях? О нашей боли? Может, он ещё и станцевать с ним прикажет? Для потехи своей знати?»

Она крепко сжала кулаки, так что ногти впились в ладони, оставляя на коже резкие красные полумесяцы.

«Чёрт.»

Её Королевство голодало. Звери Хаоса выжгли дотла их склады, разорили деревни, обратили в пепел поля. Караваны с продовольствием перестали приходить – купцы отказывались рисковать жизнями, опасаясь нападений. Всё, что раньше можно было достать через теневые каналы, контрабандой, теперь стало почти недоступным. Её народ, её люди отчаянно нуждались в этой сделке, в этом союзе, в любой помощи. И всё же, как же ей до боли хотелось бросить всё это к чёрту и просто развернуться, уйти. Вернуться домой. Сказать ему прямо в лицо, глядя в эти непроницаемые карие глаза: «Нет. Бала не будет, и соглашения не будет.»

«Посмотрела бы я тогда на его вечное спокойное лицо. Срывался ли он хоть когда-нибудь по-настоящему?»

Но нет, она не могла. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком многие жизни зависели от её выдержки, и именно это осознание своей связанности, этой вынужденной уступчивости злило её сильнее всего.

«Как же всё сложно.»

Мелисса остановилась на пороге своей спальни. Грудь поднималась в резком, рваном дыхании, магия клокотала внутри. Она прикрыла глаза, понимая, что сейчас необходимо взять себя в руки.

«Просто вдох… выдох… дыши, соберись.»

Снизу, почти неслышно, скрипнула доска, она мгновенно напряглась. Скрип повторился – кто-то медленно, предельно осторожно поднимался по лестнице. Девушка задержала дыхание, прислушиваясь. И вдруг звук оборвался. Больше ни шагов, ни дыхания, лишь её собственное сердце билось с нарастающей, глухой силой.

«Странно… Очень странно.»

Её рука легла на холодную бронзовую ручку. Она толкнула дверь спальни и вошла, стараясь двигаться естественно, как будто всё в полном порядке. Сделала шаг, будто случайно обронила на пол лёгкий шёлковый платок. Медленно присела, давая себе время осмотреться. Повернула голову, скользнула быстрым, острым взглядом в глубину коридора. За поворотом, ведущим к лестнице, мелькнула быстрая, почти неуловимая тень. На её лице тут же появилась кривая, беззвучная ухмылка. В глазах блеснул холодный азарт.

«А вот это уже интересно…»

Она вошла в спальню, но не захлопнула дверь до конца, оставив тонкую, почти невидимую щель. Прислонилась ухом к прохладному дереву, прислушалась. В коридоре стояла мёртвая тишина. Никто не двигался, даже скрип не повторился.

«Значит, ночью. Ждут, когда усну.»

Единственный логичный вывод, который пришёл ей на ум. Подойдя к кровати, она опустилась на колени. Руки нырнули под неё и нащупали знакомую, потрёпанную сумку. Притянула её к себе, молния разошлась с сухим, отрывистым звуком.

– Не то… тоже, не то…

Пальцы торопливо рылись в сумке пока наконец не наткнулись на шершавую кожу ножен. Кинжалы. Мелисса достала их осторожно, почти благоговейно, будто приветствуя старых, верных друзей. Тонкий, с чуть изогнутым лезвием, ушёл к голени – она крепко зафиксировала его ремешком. Второй, покороче, но увесистый, пристроился на бедре – скрытый под складками рубахи, но доступный за долю секунды. Последний – с выбитым на рукояти знаком её рода – лёг под подушку, его рукоять удобно упиралась в ладонь. Теперь – всё. Она была готова. Кто бы ни прятался за тем углом, пусть только попробует сунуться сюда. Сюрприз будет незабываемый.

Девушка подошла к выключателю магической лампы. Лёгкий щелчок, и комната утонула в мягкой, пульсирующей полутьме. Тени потянулись по стенам, как живые существа, а бледный свет от уличного фонаря за окном едва касался пола, рисуя на нём причудливые узоры. Она легла с грацией кошки, лениво растянувшейся после удачной охоты. Рубаха чуть приподнялась, обнажив полосу кожи на бедре и рукоять кинжала. Пальцы правой руки, лежащей поверх грубого серого одеяла, ритмично, почти бесшумно постукивали по ткани. Глаза прикрылись, но веки не были сомкнуты полностью. Уголки губ изогнулись в напряжённой, готовой улыбке ожидания.

ТАЛЛИ

Дверь с глухим, окончательным щелчком захлопнулась за её спиной. Девушка шагнула в ночь и сразу же зажмурилась – резкий, колючий мороз ударил в лицо. Она вдохнула глубже, позволяя ледяному воздуху прочистить лёгкие и вытянуть из неё всё напряжение, что копилось весь этот долгий, невыносимый вечер. Деревня спала, укутанная густой тишиной и тяжёлым снежным одеялом. Словно всё живое затаилось, спряталось от пронизывающего ветра и назойливых тревог. Немногие фонари едва покачивались на ветру, отбрасывая тёплые, золотистые пятна света на искрящееся снежное покрывало. Отдельные хлопья медленно кружились в воздухе, несколько сели ей на волосы, одна задержалась на щеке, совсем не тая. Она выдохнула, и перед самым лицом зависло маленькое, плотное и неторопливое облачко пара. Здесь, под этим бесконечно чёрным, бархатным небом, усеянным бриллиантовыми звёздами, под монотонным, успокаивающим хрустом снега под сапогами, было на удивление спокойно. Она прикрыла глаза, затаившись в этом мгновении, в этой хрупкой тишине.

– Где же ты можешь быть?..

Она пошла вперёд, вглядываясь в смутные силуэты домов и навесов, в тёмные провалы между ними. Снег пружинил под её сапогами, издавая тот самый умиротворяющий звук. И вдруг – тихое, едва различимое, но такое знакомое ржание. Она остановилась, как по команде, замерла на месте. Прислушалась, снова тот же звук, приглушённый стенами. На её губах заиграла лёгкая, почти детская, беззаботная улыбка.

– Для начала конюшня, – сказала она себе вслух, уже более уверенно, и двинулась туда, откуда донёсся звук.

С самого детства лошади были для неё чем-то бесконечно большим, чем просто животные. В них было врождённое достоинство. Упрямая, ничем не сломленная свобода и какая-то глубокая, бездонная мудрость, от которой замирало сердце. Эти тёплые, внимательные, выразительные глаза, казалось, могли прочесть в тебе всё – любую тревогу, ложь, спрятанный страх. Лошадь или принимала тебя сразу, всем сердцем, или не подпускала к себе вовсе. Эту простую, честную прямоту она любила в них больше всего. Она выросла среди людей, их интриг и условностей, но по-настоящему собой, настоящей чувствовала себя только с ними. Когда просто сидела на корточках у стойла, наблюдая, как крупная, тёплая морда доверчиво тянется к пригоршне сена. Когда терпеливо мыла их крепкие, твёрдые копыта от налипшей грязи. Когда вплетала в густую гриву яркие ленты, хотя прекрасно знала, что он стряхнёт их с первым же энергичным взмахом головы. Лошадям она могла отдать всю ту нежность, ту заботу, что так редко и так осторожно позволяла себе дарить другим.

Конюшня показалась впереди – массивное, добротно сколоченное здание с чуть покосившейся крышей и широкими воротами, затянутыми грубой верёвочной петлёй. Из щелей между досками пробивался слабый, тёплый свет, а воздух вокруг был густо насыщен знакомыми запахами: сухого сена, свежего навоза и старого, смолистого дерева. В этих суровых краях лошадей ценили не меньше, чем коров, поэтому местные жители старались поддерживать в конюшне относительный комфорт и чистоту.

Талли ловко поддела пальцами верёвочную петлю и толкнула тяжёлую дверь. Та нехотя отворилась, громко скрипнув. Пара ближайших лошадей лениво подняли головы, одна из них тихонько, приветственно ржала. Остальные оставались в полудрёме, свернувшись в углах своих стойл, их дыхание было ровным и спокойным, убаюканное ночным покоем. Она медленно пошла вдоль центрального прохода, пальцы её скользили по деревянным перегородкам. Сапоги глухо шуршали по слежавшейся, душистой соломе. В полутьме её глаза внимательно шарили по стойлам, пока не наткнулись на знакомую морду.

– Моя хорошая… – её губы тронула широкая, беззаботная улыбка.

В стойле неподалеку стоял её любимец. Грациозный, мощный жеребец, его шерсть отливала тёмной медью, а густая грива ложилась на сильную шею тяжёлыми, ровными волнами. Он повернул голову, фыркнул знакомым, бархатистым фырканьем и медленно, величаво шагнул к ней, к самой решётке. Не было никаких сомнений – он узнал её. Она сделала шаг навстречу, вытянула руку. Её пальцы скользнули по его бархатистой морде, а он с тихим урчанием уткнулся тёплым носом в её плечо, дыша ровно и глубоко.

– Вот и ты, – выдохнула она с облегчением, – держи, это тебе.

Она рассмеялась, доставая из глубокого кармана заветный кусочек сушёного яблока. Тёплая морда немедленно потянулась вперёд, и её холодные пальцы ощутили влажное прикосновение упругого, шершавого языка. Конь бережно, почти деликатно взял угощение. Захрустел с явным удовольствием, а потом неожиданно ткнулся тяжёлым лбом ей в ладонь, настойчиво требуя ещё.

– Ах ты, жадный подлиза, – выдохнула Талли, качнув головой, но улыбка не сходила с её лица. – Всё, больше ничего нет. Разве что мой сапог… хочешь попробовать на вкус?

Он громко фыркнул, будто понял шутку, и брызнул слюной. Она погладила его по морде, медленно, с рассеянной, почти машинальной нежностью, полностью забыв о времени и оставшемся позади напряжённом вечере. А потом шагнула ещё ближе и, не торопясь, провела ладонью по его широкой, могучей груди. Под пальцами чётко ощущалась мощная грудная клетка, игра сильных мускулов под плотной, тёплой шерстью. Её ладонь поднялась выше, к шее, к густой, немного спутанной после дня гриве. Она присела прямо на край низкого стойла и, перебирая толстые пряди пальцами, принялась медленно, ритмично чесать его за ухом. Конь блаженно прикрыл глаза. Его дыхание стало глубоким и ровным, почти сонным. На одно мгновение – такое короткое, что его не хватило бы даже на полный вдох – весь остальной мир перестал существовать. Не стало никаких тревог, сомнений, сложных разговоров и колющих взглядов. Была только она, он и эта глубокая тишина, пронзённая лишь запахом сена и тихим скрипом старых досок. Девушка и не заметила, как пролетело время. Пора было уходить. Она глубоко вздохнула, опустила руки, затем осторожно обняла его за шею, прижалась лбом к его тёплому, упругому боку, застыв так на несколько последних секунд.

– Мне пора, не скучай без меня, – прошептала она, и губы её коснулись его тёплой, бархатистой шеи. Она отступила на шаг. Он потянулся за ней, протянув шею, но тут же остановился, будто поняв. Она ещё раз провела ладонью по его гладкой шее, сжала в пальцах прядь густой гривы, прощаясь, и развернулась к выходу. За спиной протянулось тихое, почти вопросительное ржание.

Дверь заскрипела, закрываясь за её спиной. Снаружи её снова встретил колючий мороз и тонкий, рассыпчатый снег, громко хрустящий под подошвами сапог. Она шагнула за порог, потянулась к массивному деревянному засову, уже собираясь наглухо закрыть ворота амбара. Но в тот самый момент, как будто внутри её сознания щёлкнул невидимый выключатель, всё её тело резко, до судороги, напряглось. Сердце ухнуло в пятки, замерло, а потом забилось с бешеной силой. Но прежде, чем она успела обернуться на подозрительную тишину, что-то тяжёлое и тупое со всей силой обрушилось на её голову. Мир перед глазами взорвался ослепляющей белой вспышкой, затемнение съело края зрения. В ушах зазвенело, как будто раскачали гигантский бронзовый колокол, и его оглушительный гул застыл, врезался в кости черепа. Ноги предательски подкосились, потеряв опору, и она рухнула лицом в снег. Воздух вырвался из груди коротким, приглушённым вскриком. Плечо больно ударилось о мёрзлую, жёсткую землю, затылок снова получил приглушённый, но от этого не менее болезненный удар. Сознание начало затягивать мутной, чёрной пеленой. Всё плыло, мерцало, расплывалось в серых пятнах. Но тело сработало по памяти – среагировало раньше, чем смог опомниться разум. Она инстинктивно перекатилась в сторону, одновременно выхватывая короткий, верный кинжал, спрятанный под поясом. Что-то горячее и липкое залило левую сторону лица, затекло за воротник. Она моргнула, и мир вновь болезненно качнулся.

Кровь.

Она медленно текла по виску, заливала щёку, тёплыми струйками стекала на шею, пропитывая воротник рубахи липкой темнотой. Сердце бешено колотилось в панике, и с каждым его ударом боль в голове усиливалась, пульсируя раскалённым железом. Талли инстинктивно коснулась раны пальцами и тут же зашипела от резкой боли, отдёрнув руку. Она с силой стряхнула прилипшие ко лбу мокрые пряди и чуть расфокусированным, затуманенным взглядом скользнула по фигуре нападавшего.

Перед ней стоял высокий, крупный незнакомец. Его лицо скрывала чёрная, плотно облегающая маска, оставляющая открытыми лишь глаза. И в этих глазах не было ни тени сочувствия, ни сомнений, ни колебаний, только бешеный, хищный блеск, холодный и злой, как у голодного зверя, почуявшего близкую добычу и запах крови. В его руке, затянутой в грубую перчатку, был зажат окровавленный булыжник. С его неровного края тяжёлые, алые капли неторопливо стекали на идеально белый снег, оставляя на нём яркие, багряные пятна. Одна. Вторая. Третья.

– Кто ты… – выдохнула она, не узнавая свой собственный, прерывистый и хриплый голос.

Пальцы перехватили рукоять кинжала покрепче, до белизны на костяшках. Зрение расплывалось, плыло, левая сторона лица горела огнём, но адреналин уже глушил боль, заставляя сосредоточиться.

– И это прославленные Асуры? – его голос прозвучал хрипло, с грубой, циничной издёвкой. Он склонил голову набок, будто изучал беспомощную жертву. – Твой удел, крошка, – греть мою постель, не более того.

Он громко, мерзко рассмеялся, и Талли почти физически ощутила ту мерзкую ухмылку, что скрывалась под тканью маски. Её взгляд, обычно светлый и ясный, потемнел, сгустился до цвета грозовой тучи. В глазах сверкнула холодная, отточенная сталь. Она с силой сплюнула на снег кровь, скопившуюся во рту. Кинжал в её руке чуть дрогнул, и она медленно, но уверенно сместила центр тяжести, перенеся вес на переднюю ногу. Мышцы спины и ног натянулись, тело заняло низкую, собранную боевую стойку, готовую к мгновенному броску.

Наёмник этого не заметил, или решил, что всё уже под контролем. С ленцой, с показным пренебрежением он разжал пальцы, и окровавленный булыжник с глухим, мягким грохотом рухнул в снег у его ног.

– Сегодня не твой день, дружище, – хрипло, сдавленно бросила она, и её голос прозвучал чужим, полным обещания мести.

И в тот же миг её свободная рука метнулась вниз. Пальцы сжались, вырвали из-под ног пригоршню сырого, слежавшегося снега, перемешанного с комьями мёрзлой земли. Всё случилось молниеносно. Талли метнула грязную, слепляющуюся массу ему прямо в лицо резким, хлёстким движением запястья. Он дёрнулся назад, но не успел увернуться. Снег с землёй и гравием с хлопком ударили по глазам, забились под веки, ослепив его. Наёмник громко, похабно выругался, захлопал веками, в панике попятился, пытаясь стереть липкую грязь с лица тыльной стороной руки. Она только этого и ждала. Девушка бросилась вперёд. Её тело превратилось в размытое, быстрое пятно в темноте. Она резко нырнула под его занесённую для удара руку, клинок чиркнул по воздуху у самых его рёбер, разрезая ткань одежды. И вот она уже у него за спиной, развернувшись на каблуке, готовая к следующему движению.

Замах.

Сталь вошла в плоть с противной, влажной податливостью. Не дав опомниться, почти не прерывая движения, она сделала новый замах. Острый металл, будто и не встречая на своем пути ни мышц, ни сухожилий, с мерзким хрупким звуком рассёк подколенное сухожилие. Все произошло быстрее, чем успевает дважды качнуться стрелка на часах. Он не сумел даже как следует вскрикнуть, только коротко, рвано выдохнул. Его тело, ещё секунду назад могучее и непоколебимое, вдруг дрогнуло, потеряв всякую опору. Колени предательски подкосились, и он тяжело, с глухим стуком рухнул в рыхлый, цепкий снег. И тут же холодное лезвие, от которого шёл легкий пар на морозе, легло ему на горло, неприятно царапая загрубевшую кожу.

– Кто тебя послал?

Ответом ей стал лишь низкий, хриплый смех, больше похожий на предсмертный хрип.

– Вы все умре… – начал он, но это были его последние слова.

В воздухе блеснуло лезвие – одно точное, отточенное до автоматизма движение. Клинок без усилия скользнул по горлу. Изначально белый, искрящийся на утреннем солнце снег вокруг мгновенно окрасился в густой, ужасающий алый цвет. Голова наемника беспомощно откинулась назад, а его глаза, еще секунду назад пылающие ненавистью и злостью, вдруг стали пустыми и стеклянными. Его тело резко обмякло, стало невероятно тяжелым и безжизненным.

Скорчив гримасу отвращения, Талли с силой оттолкнула его от себя, и он с глухим шлепком рухнул на землю. Машинально, почти не глядя, она вытерла окровавленный клинок о толстую кожу своего бедра, оставляя на ней ржавую, неопрятную полосу. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела, как алая лужа медленно, но, верно, расползается по снегу, впитываясь в него. Ее грудь судорожно вздымалась, сердце бешено колотилось где-то в горле, не желая успокаиваться.

– Лучшего приема я ожидать и не могла, – прошипела она сквозь стиснутые зубы, с отвращением глядя на свою окровавленную дрожащую руку.

БРАЙАН

Он только что завершил очередной обход, и снег под тяжёлыми сапогами скрипел с особой, тревожной податливостью, будто подсказывая, что эта ночная идиллия – не более чем обман. Казалось бы – полная, оглушающая тишина, ни единого признака опасности, но под кожей у него настойчиво свербело, и спина сама собой напряглась. Ночь будто затаила дыхание, замерла в неестественном, зловещем оцепенении. Улицы вокруг таверны, обычно ещё шумные в этот час, сейчас были пустынны и мертвы: ни заплетающихся языков пьяниц, ни перебранок, ни даже привычного тоскливого лая дворовых псов. Будто все жители разом попрятались по домам, затаившись. Он невольно нахмурился, морща лоб.

«Что-то здесь не так. Слишком… тихо.»

Пальцы сами собой, почти без его ведома, легли на знакомую шершавую рукоять меча у бедра. Его люди все проверили, облазили каждый закоулок, заглянули под каждый подозрительный ящик – не должно было остаться ни единой лазейки для засады. Но под кожей продолжало назойливо зудеть, а внутренний голос, холодный и настойчивый, твердил одно: «Опасность здесь. Она рядом». Он уже почти свернул к освещенному входу в таверну, как со стороны конюшни донесся глухой, короткий звук, будто кто-то попытался вскрикнуть, но ему резко и грубо перекрыли дыхание. Звук оборвался, не успев начаться. Брайан замер на месте.

– Странно… – прошептал он себе под нос, и пар от дыхания застыл в воздухе мутным облачком. – Надо проверить.

Он медленно двинулся вперёд, скользя взглядом по сгущающимся теням, которые плясали и извивались в такт пламени одинокого фонаря. Снег продолжал падать крупными, ленивыми хлопьями, застилая глаза. И тогда он увидел. У стены конюшни, в расплывчатом круге света, стояла стройная, высокая женская фигура. Она с каким-то почти леденящим бесстрастием оттолкнула от себя большое безжизненное тело мужчины, и оно рухнуло в сугроб с мягким, тяжелым звуком. После она наклонилась, и свет скользнул по клинку в её руке, выхватив из мрака движение – быструю, брезгливую попытку вытереть лезвие о кожу своего бедра, счищая с него тёмную, почти чёрную в этом свете кровь.

Брайан застыл, не в силах сделать ни шагу, чувствуя, как ледяная волна ужаса и понимания сковывает его тело.

Она медленно подняла голову. Фонарь, раскачиваемый ветром, качнулся, и жёлтый свет скользнул по её лицу. Половина его была залита кровью, широкая багровая полоса тянулась от виска до самой шеи, теряясь в вороте рубахи. Пряди волос прилипли ко лбу и щекам. Губы, приоткрытые в напряженном усилии, выдыхали прерывистые клубы пара. А глаза… Те самые глаза, которые он видел то смеющимися, то горящими азартом, теперь источали что-то дикое, тёмное и до жути опасное.

Почувствовав его присутствие, Талли резко, почти с яростью развернулась всем телом. Рука с кинжалом молнией взметнулась вверх, и зазубренное лезвие вспыхнуло в воздухе холодным огнём, направленное прямо в его сторону.

– Мисс Талли!

Её взгляд прояснился, мгновение, и рука дрогнула, опускаясь. Плечи вдруг поникли, а все мышцы, напряжённые до дрожи, разом сдали. Она едва держалась на ногах, её слегка покачивало.

– Капитан… – её губы беззвучно шевельнулись.

Он двумя прыжками преодолел разделявшее их расстояние, снег хрустнул под его тяжелыми сапогами.

– Что здесь произошло? Вы… Вы ранены? – его голос сорвался на высокой ноте, выдавая тревогу, которую он тщетно пытался скрыть.

Он остановился вплотную, его глаза метнулись к её лицу, впитывая каждую деталь. Тонкая алая струйка всё ещё сочилась из раны на виске, медленно сползая по щеке и пропитывая ткань ворота тёмным, ржавым пятном. Вопрос был чистой формальностью – ответ был слишком очевиден. Он инстинктивно протянул руку, желая стереть кровь, но девушка резко, испуганно отшатнулась, сделав шаг назад.

– Всё нормально, – коротко, отрывисто бросила она, отводя взгляд.

Но голос, который она пыталась сделать холодным и ровным, слегка дрожал, а Брайан видел гораздо больше: её плечи мелко подрагивали, она скрестила руки на груди, пытаясь согреться. По всему телу пробежала судорога – её буквально трясло от перенапряжения и адреналина.

– Это глубокая рана, её нужно осмотреть, – его собственный голос стал тише, мягче, обрел те самые успокаивающие нотки, которыми он обычно говорил с испуганными лошадьми перед грозой. – Позволь, я буду осторожен.

Талли метнула на него быстрый, настороженный взгляд из-под опущенных ресниц. В её глазах всё ещё плавала тревога и неуверенность. Она замерла в нерешительности, но через мгновение её подбородок едва заметно дрогнул, и она коротко кивнула, позволяя ему сделать шаг ближе.

Брайан медленно приблизился, его тень накрыла её, и он, затаив дыхание, аккуратно провел подушечками пальцев по её виску, раздвинув слипшиеся волосы. Рана оказалась глубже, чем он сначала надеялся – края были рваными, кровавая трещина уходила вглубь, и его сердце сжалось от холодной дрожи.

«Черт. Это нужно зашивать», – пролетело в голове, и хоть голос его звучал ровно и спокойно, внутри всё закипало от бессильной злости. «Я должен был это предвидеть. Моя вина, я не доглядел, не предусмотрел, и теперь она вот здесь, вся в крови…»

На его скуле дернулся мускул. Он сжал кулак свободной руки, до боли впиваясь ногтями в ладонь, сдерживая порыв выругаться, выплеснуть всю ярость, что клокотала в груди. Но нельзя было пугать её ещё больше.

Талли сама не понимала, почему её так трясет. Ноги сводила судорога, колени подкашивались. Сердце колотилось с бешеной силой, каждый удар отдавался глухой болью в висках. Дыхание сбилось, стало частым и рваным, воздуха катастрофически не хватало. Внезапно, она почувствовала тепло. Опустив взгляд, с удивлением увидела, как её дрожащие, побелевшие от холода пальцы оказались заключены в большие, крепкие и удивительно тёплые ладони мужчины. Она даже не поняла, как это произошло – он не спрашивал, просто взял её руки в свои, словно так и должно было быть.

– Ледяные… – тихо пробормотал он, глядя на её пальцы, и начал медленно, аккуратно растирать их своими грубоватыми, покрытыми лёгкими мозолями большими пальцами, делая круговые движения, согревая.

Она не помнила, когда в последний раз кто-то касался её с такой осторожностью. Его руки были обжигающе горячими, сильными, но в них сейчас была нежность, которую она не ожидала. Жар от его ладонь проникал под её кожу, поднимался по предплечьям, растекался по плечам и груди, разгоняя ледяное оцепенение. Она даже не сразу осознала, что дрожь постепенно отпускает её. Непроизвольно она сделала маленький шаг вперёд, инстинктивно стремясь к источнику тепла. Ей захотелось, чтобы это мгновение растянулось.Её нос уловил его запах – свежий, с легкой горчинкой цитруса. Талли глубже вдохнула, и постепенно дыхание начало выравниваться, а паника отступать, тая под его прикосновениями.

«Как приятно…»

Где-то внизу живота вспыхнуло странное, тёплое напряжение. Не пугающее, а согревающее изнутри. Она чуть приподняла голову и встретилась с его прямым, потемневшим взглядом. Его глаза, глубокие, тёмно-зеленые, как хвойный лес в сумерках, казалось, смотрели прямо в неё, завораживали, не позволяя отвести взгляд. Они так и стояли под раскачивающимся фонарем, и весь мир сузился до их переплетенных пальцев. Секунда. Другая. Талли резко, почти грубо выдернула свои руки из его тёплого захвата. Её глаза расширились от внезапно нахлынувшего ужаса, в них снова застыл страх.

– Мелисса! Она в опасности! – выкрикнула она, и, не думая, не оглядываясь, помчалась обратно к таверне, оставив мужчину одного в кольце падающего снега.

МЕЛЛИСА

Девушка лежала на своей узкой постели, уставившись в потолок с таким напряжением, будто силой мысли могла прожечь в нём дыру прямо в ночное небо. Она то хмурила светлые брови, то нервно покусывала нижнюю губу, а её нога под шерстяным пледом мелко и часто подрагивала, выдавая внутреннюю бурю. Мысли неслись вихрем, подобно вьюге, завывавшей за окном, снова и снова возвращая её к недавнему разговору с кронпринцем. Этот надменный тон, этот взгляд, полный холодного превосходства. Он смотрел на неё свысока, говорил так, будто её мнение уже было ничего не значащей пылью под его сапогами.

«Ха, как же. Найдем мы, кому ты будешь указывать»

– Напыщенный индюк, – прошипела она сквозь сжатые зубы, и её глаза, обычно ясные, метнули в темноту злые искры. – Думает, всё будет только по его… Вот чёрта с два!

Её рука с такой силой впилась в край подушки, что суставы пальцев побелели. Гнев, горячий и густой, пульсировал где-то глубоко под рёбрами, требуя выхода. Светлые брови сошлись в одной сердитой складке, губы поджались в тонкую, упрямую линию. Она уже собиралась выпалить в пустоту еще пару отборных, ласковых слов в адрес высокородного особа, как вдруг услышала тихий, едва уловимый скрип за дверью. Мелисса замерла в одно мгновение. В ушах сразу же оглушительно загудел собственный пульс. Все мышцы тела напряглись. Почти не думая, пальцы её руки скользнули под подушку и обхватили знакомую, уютно лежащую в ладони рукоять кинжала.

Дверь отворилась медленно. Слишком медленно и неестественно, как будто кто-то намеренно тянул время, стараясь не издать ни единого лишнего звука. Скрип петель казался оглушительно громким в гнетущей ночной тишине комнаты. Шаг. Ещё один. Осторожный, но тяжелый, мужской.

«Наконец-то, мне необходимо отвлечься.»

Сердце заколотилось чаще, девушка сузила глаза, вглядываясь в густой полумрак. Через узкую щель между занавесками в комнату пробивался тусклый свет уличного фонаря, выхватывая из темноты смутный, но грозный силуэт. Высокий, широкий в плечах, он заполнял собой весь дверной проем. Он стоял почти без движения, но его дыхание было слышно даже издалека. В нос ударила тяжелая волна запаха – дешевый эль и кислый пот. Он смотрел на нее, не отрываясь. Его тусклые, словно мутное стекло, глаза обшаривали её с ног до головы с той же низменной жадностью, с какой хищник разглядывает застрявшую в силке беззащитную птицу.

Ее стройная нога, бледная в полумраке, лениво высовывалась из-под сбившегося одеяла, будто случайно, обнажая изящную лодыжку. Длинные, серебристо-белые волосы, похожие на расплавленное серебро, раскинулись по подушке причудливыми, спутанными прядями, словно после беспокойного сна. Тонкая шёлковая рубашка, почти прозрачная, мягко облегала каждый изгиб её тела. Ткань медленно, предательски сползла с одного плеча, обнажив хрупкую ключицу и кожу цвета слоновой кости, такую гладкую и безупречную, что на ней, казалось, не могло быть ни пятнышка. В тусклом, обманчивом свете фонаря, пробивающемся сквозь щель в занавесках, она казалась неземным видением, слишком прекрасной и беззащитной, чтобы быть настоящей.

Наёмник застыл у кровати, вглядываясь в неё, как голодный хищник, заворожённый лёгкой добычей. Его взгляд стал тяжелым, липким, влажным. Он медленно, почти физически ощутимо скользил по её ноге, бедру, талии, задерживаясь на обнаженном плече.

– Красивая… – хрипло выдохнул он, смакуя слово, перекатывая его на своем языке, покрытом налетом. – Жаль будет убивать.

Его язык нервно, быстрым движением облизал потрескавшиеся, шершавые губы. Запах, исходящий от неё, ударил в нос, опьяняя и кружа. Её кожа в этом свете казалась фарфоровой, хрупкой, готовой расколоться от одного неверного прикосновения. Где-то на задворках сознания всплывали байки, которые он слышал у костров – о северянах, холодных и безжалостных, режущих глотки во сне и убивающих без единого звука. Но сейчас, стоя здесь, он лишь усмехнулся про себя, отбрасывая глупые суеверия. Перед ним спала просто девушка, всего лишь изнеженная, хрупкая дева, за которой некому было присмотреть.

– Дурацкие страшилки, – пробормотал он, не сводя с неё жадных глаз. Победа будет легкой, даже слишком.

Он уже чувствовал тяжесть кошелька с золотом в руке, уже видел уважающие взгляды товарищей, уже мысленно возвращался с её головой, уже почти ощущал терпкий вкус дешёвого вина на своих губах. Но вдруг что-то изменилось в воздухе, что-то щёлкнуло.

Глаза.

Те самые, что были мирно закрыты всего секунду назад, теперь были широко открыты и смотрели прямо на него. Два зрачка, холодных, как отполированный лед, пронзили его насквозь. В них не было ни тени испуга, ни капли растерянности или слабости, только бездонная, мертвенная холодность охотника, который уже прицелился и вот-вот спустит стрелу.

Наёмник непроизвольно сглотнул комок в горле, и звук вышел удивительно громким в тишине. По его позвоночнику побежали противные, ледяные мурашки. Он узнал этот взгляд. Видел его однажды у пленного дикаря с Севера, который, не моргнув глазом, откусил себе язык, лишь бы не выдать сородичей. Это был взгляд человека, уже мертвого внутри и готового в последний миг утащить с собой на тот свет как можно больше жизней. Он даже не успел выругаться. Резкий, короткий свист разрезал воздух. Клинок, блеснувший холодной сталью, вылетел из-под подушки с такой ослепительной скоростью, что глаз не успел уловить даже движение, лишь внезапную вспышку смерти, уже летящую прямо к его горлу.

Мужчина резко отшатнулся, сработал чистейший инстинкт самосохранения. Сталь с тонким свистом рассекла воздух у самого его виска и с глухим, злым стуком вонзилась в деревянный косяк двери, застыв там и подрагивая от удара. Он судорожно выдохнул.

Мелисса лишь недовольно, с досадой цокнула языком, коротким движением головы сбросила с лица мешающую прядь белоснежных волос. Одним резким движением она скинула с себя одеяло, перекатилась через край кровати, создавая дистанцию. Ее рука молнией скользнула к бедру, раздался почти неслышный щелчок, и из специального кожаного ремешка на её бедре выскользнул второй клинок, его лезвие холодно блеснуло в полумраке.

Наёмник криво, по-волчьи усмехнулся, его губы растянулись в некрасивой гримасе. В его глазах, наконец-то, вспыхнула та самая звериная, хищная искра азарта. Он резко взмахнул руками, и из-под его широких рукавов вылетели тонкие, отточенные металлические сюрикены, несясь прямо в её сторону.

Она рванула в сторону, её пальцы впились в первую попавшуюся подушку, и в тот же миг она швырнула её перед собой, создавая импровизированный щит.

Тх-тх!

Металл с противным, влажным звуком вонзился в ткань, прошив пух и перья насквозь. Не теряя ни доли секунды, она со всей силы, с разворота, запустила вторую подушку ему прямо в лицо. Та, беспомощно кружась, полетела в цель. Тот инстинктивно прикрылся рукой, на мгновение ослепленный и сбитый с толку, то ли этой глупостью, то ли внезапной хитростью. Этого мгновения ей хватило. Мелисса прыгнула на кровать, её босые ноги с силой впились в упругий матрас, мощно оттолкнулись, и в следующее мгновение она уже была перед ним, так близко, что видела, как его зрачки от неожиданности резко сузились. Её кинжал скользнул по воздуху, тонко взвизгнув, и оставил на его шее тонкую, аккуратную алую черту.

– Чёрт! – зарычал он, больше от злости, чем от боли, и резко, яростно пошёл в ответную атаку.

Лезвия сверкали, сталь звенела, сталкиваясь с короткими, прерывистыми вздохами и скрежетом зубов. Каждый шаг, каждый взмах, каждый парированный удар могли стать последними. Она не пыталась пересилить его – это было бессмысленно. Вместо этого она двигалась, словно в смертоносном танце, где музыкой был лишь, звон стали и свист рассекаемого воздуха. Она не думала, её тело действовало само, годами натренированное, отточенное до автоматизма. Она кружила вокруг него, как неудержимый вихрь вокруг неповоротливой скалы, и каждый её удар был точен, выверен и нацелен в слабые места – сухожилия, артерии, глаза.

Однако наёмник, вопреки своему грузному телосложению, двигался с обманчивой лёгкостью. Его массивные, покрытые шрамами руки играючи отбивали её быстрые удары, а все его тело, казалось, заранее знало, куда придется следующий выпад. Кривая ухмылка всё ещё не сходила с его губ, выражая непоколебимую уверенность. В его глазах плясали азартные, дерзкие, как у хищника, которому наконец-то попалась добыча, умеющая по-настоящему кусаться, искры. Для него это пока была всего лишь забава, разминка перед основной работой. Но с каждой секундой в его взгляде появлялось всё больше сосредоточенности, азарт постепенно вытеснялся холодной расчетливостью. Он начал замечать. Её движения были не просто быстрыми – они были выверенными до миллиметра, чистыми и смертоносными. Никакой истерики, никакой паники, только ледяная ясность. Каждый удар следовал невидимой, но четкой схеме: висок, горло, подмышка, солнечное сплетение, основание шеи. Она не просто размахивала клинком – она знала, куда бить, чтобы оборвать жизнь в одно мгновение. И если бы хотя бы один из этих ударов достиг цели…

Хлест!

Клинок просвистел так близко от его горла, что кожа на шее вздрогнула от ледяного сквозняка, оставленного лезвием. Он резко, почти панически отшатнулся, отступая на шаг, и впервые за весь бой его уверенность дала трещину. Улыбка вмиг исчезла, челюсть сжалась в тугой узел, а густые брови грозно сдвинулись. Игра внезапно перестала быть игрой.

– А ты неплох, – выдохнула Мелисса, не сбавляя темпа атаки. Её голос звучал почти насмешливо, легковесно, но в глазах, холодных и ясных, плясала лишь сосредоточенная расчетливость. Она склонила голову чуть набок, точно кошка, оценивающая расстояние перед решающим прыжком, и смерила его взглядом с ног до головы: от мощной груди до уязвимого горла. – Может, скажешь, кто тебя нанял? Сэкономишь нам обоим время.

Наёмник лишь хрипло, с присвистом усмехнулся, с легкостью бывалого бойца отбивая очередной выпад, от которого у обычного человека онемела бы рука.

– Смотрю, у тебя еще и время на болтовню находится, – процедил он сквозь стиснутые зубы.

И вдруг – резкий, мощный рывок. Его левая рука дернулась вперёд, словно клешня, в то время как правой он с силой отвел её клинок в сторону и, вложив всю мощь своих плеч и спины, резко толкнул её. Девушка, не ожидавшая такого прямого натиска, отступила на пару шагов назад, едва удерживая равновесие. Этого мгновения ему хватило. Мгновенно развернувшись, он схватил массивную дубовую прикроватную тумбу. Схватил её, словно это была не мебель, а перышко, и с низким рыком метнул в неё с такой неистовой яростью, будто хотел раздавить её насмерть одним ударом. Она едва успела вскинуть руки, инстинктивно заслоняясь от летящего на неё тяжеленого предмета.

Грохот был оглушительным.

Тяжелая тумба с громким треском разлетелась на острые, щепки, разбросав обломки по всей комнате. Один из осколков, длинный и зазубренный, с силой вонзился ей в плечо, другой – резко полоснул по ребрам, оставив на коже огненную полосу боли. Все её тело вздрогнуло от шока, дыхание сорвалось с тихим, шипящим звуком, и она, пошатнувшись, сделала неуверенный шаг назад, не глядя под ноги. И он моментально уловил её слабину.

Рывок.

Резкая, техничная подсечка.

Её ноги буквально выбили из-под неё, и она с тяжелым стуком рухнула на спину. Затылок с глухим, отвратительным ударом врезался в грубые половицы, вырвав из её груди сдавленный, хриплый стон. По голове пронеслась ослепительная вспышка боли, которая тут же осела в ушах густым, навязчивым звоном. Перед глазами поплыли красноватые, расплывчатые пятна, растекаясь и сливаясь в мутный, непроглядный туман. Язык нащупал что-то тёплое и соленое – собственную кровь, сочившуюся из разбитой губы. Она едва успела моргнуть, пытаясь отогнать наступающую темноту с краев зрения, как на неё сверху всей своей тушей навалилась тяжёлая, потная масса.

Наёмник прижал её к полу всем своим весом, грубо вдавив в пыльные доски. Она инстинктивно дернулась, пытаясь вырваться, но он только сильнее зажал её ноги своими мощными бедрами, полностью обездвижив. В его правой руке, словно продолжение его воли, блеснул клинок с едва заметной кровавой насечкой у острия. Мелисса, не успев толком вдохнуть, из последних сил вскинула руку. Её собственный кинжал с резким лязгом встал крестом – лезвие в лезвие.

Раздался противный, скрежещущий звук.

Сталь заскользила, визжа и искря, срываясь вниз под невыносимым давлением. Металл дрожал в её ослабевающих руках, передавая всю мощь, что давила на неё сверху. Он навалился всем телом, всей своей тушей, и лезвие его ножа неумолимо ползло к её горлу, медленно, как сама смерть. Мышцы её рук натянулись до предела, будто вот-вот лопнут. Пальцы побелели от напряжения, предательски дрожа. Вены на шее набухли, бешено пульсируя. Дыхание стало хриплым, судорожным, губы плотно сжались в тонкую, бескровную линию. По подбородку стекала струйка крови. Она чувствовала, как преимущество ускользает, как сила покидает её мышцы, как кончики пальцев начинают неметь и предательски разжиматься. Острие его клинка уже впилось в кожу над ключицей, оставив тонкую, жгучую борозду, из которой медленно сочилась алая нить.

«Могла бы…» – пронеслось в голове короткой, ядовитой мыслью, полной горького сожаления. Как же ей хотелось призвать силу. Один резкий, запретный импульс, и этот увалень захлебнулся бы собственной кровью, даже не успев понять, что случилось. Сила, дремавшая где-то в глубине, рвалась наружу, суля мгновенную, кровавую расплату. Но она сжала зубы до хруста, загнав её обратно в самые потаенные уголки сознания. Не сейчас, не здесь, никто не должен был узнать их секрет. Она знала, что грохот из её комнаты точно кто-то услышал, и уже бежал сюда. Совсем в скоро к неё ворвутся неожиданные гости.

Мелисса зарычала – низко, по-звериному, срываясь на хриплый выдох. Одним резким, отчаянным движением она толкнула его руку вбок, вложив в этот рывок всю ярость, всю силу.

Хруст.

Лезвие с глухим стуком вонзилось в пол всего в сантиметре от её ребер, подрагивая от удара. Не давая ему опомниться, она взметнула кулак. Короткий, хлесткий удар, и его челюсть резко дернулась в сторону с противным щелчком. Он закачался, пошатнулся, едва не рухнув на нее всем весом. Она тут же согнула ногу, пальцы уже потянулись к холодной рукояти ножа, спрятанного в ножнах на голени.

«Почти… ещё чуть-чуть…»

Но он опомнился быстрее. С диким, яростным криком его грубые пальцы сомкнулись вокруг её горла. Раз. Два. Сдавили с нечеловеческой силой. Шея словно вспыхнула адским огнём. Резкая, удушающая боль пронзила все её существо. Тело непроизвольно выгнулось в дугу, мышцы дергались в конвульсиях. Воздуха не было, совсем. Зрачки расширились, вбирая в себя наступающую темноту, словно она проваливалась в чёрную, бездонную пучину. Сердце бешено, неровно колотилось в сдавленной груди, пытаясь вырваться наружу. Она судорожно, беззвучно хватала ртом пустоту, пока её пальцы отчаянно скребли по голени, пытаясь нащупать спасительный холод стали. Но он всей своей тушей навалился на неё, придавил, сделав любую попытку движения невозможной. Хватка на её горле лишь усилилась. Она не могла дышать, не могла пошевелиться. Грудь судорожно вздымалась и падала, не в силах захватить ни грамма воздуха. Легкие горели огнём, кричали в безмолвной агонии. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность. Пульс яростно барабанил в висках, стучал в ребра, как загнанный в клетку зверь.

Мелисса царапала его – ногтями рвала кожу на его руках, на лице, на шее. Тонкие, острые коготки оставляли на ней рваные, алые борозды. Кровь сочилась из ран, капала на её запястья, стекала липкими ручейками по груди.

Но он не отпускал, лишь шире скалился, обнажая жёлтые, неровные зубы. Ему нравилось это. Он пристально смотрел ей в глаза, наблюдая, как в них медленно угасает свет, как кожа наливается багровым оттенком, а губы синеют. Он чувствовал, как её частый, испуганный пульс отчаянно бьётся под его пальцами, и ждал, когда же он окончательно затихнет. Он оттягивал этот момент, смаковал его, наслаждаясь собственной силой и её беспомощностью. Девушка ещё пыталась бороться. Слепая, отчаянная ярость полыхала в её груди, не находя выхода. Пальцы дрожали, судорожно цепляясь за жизнь, всё ещё скользили вниз, к голени, туда, где у голенища был спрятан последний шанс. Дыхание уже превратилось в хриплый, прерывистый свист, зрачки расплывались, теряя фокус, а сознание медленно ускользало.

– Ты будешь помнить мой оскал, – прошипел он, склоняясь к ней так близко, что она почувствовала его кислое, тяжёлое дыхание. В тусклом свете, пробивающемся в комнату, блеснули его зубы в звериной, почти безумной ухмылке.

Ба–бах!

Дверь с оглушительным грохотом распахнулась, врезавшись в стену и отскочив обратно. Звук, подобный взрыву, прокатился по маленькой комнате, заставляя воздух вибрировать. На пороге, ошеломленный, застыл Адриан. Его глаза, широко распахнутые, впитывали картину хаоса и насилия, и его рука инстинктивно рванулась к эфесу меча на поясе.

Наемник вздрогнул, отвлекаясь на внезапный шум, и его голова резко повернулась к двери. Давление на её горло на мгновение ослабло.

«Это мой шанс!»

Мысль пронеслась со скоростью молнии. Мелисса не теряла ни секунды. Резким, отчаянным движением вывернулась в сторону, освобождая шею. Её пальцы, наконец-то, нашли то, что так долго искали. Движение было выверенным до автоматизма, отточенным тысячами повторений ещё в далёком детстве.

Короткий свист. Резкий, точный удар снизу вверх.

Клинок без малейшего сопротивления вошёл между рёбер. Глубоко, до самого упора. Она толкала его дальше с немой яростью, с последним отчаянием, со всей силой, что оставалась в её изможденном теле, пока не почувствовала, как тепло хлынуло на её руку, заливая ладонь липкой, горячей кровью. Его глаза дико распахнулись, отражая шок, невыносимую боль и полное непонимание происходящего. Он попытался вдохнуть, но из горла вырвался лишь сдавленный, булькающий хрип. Все его тело разом обмякло, потеряв напряжение. Он тяжело осел набок и с глухим, влажным стуком рухнул на пол. Под ним мгновенно начало расползаться багровое, почти чёрное пятно, заливая деревянные доски тёплой, тягучей лужей, которая медленно впитывалась в древесину.

Девушка, почти всхлипывая от остаточного спазма, откинулась на локти, судорожно, жадно хватая ртом воздух. Каждый вдох обжигал изнутри, как будто она глотала битое стекло. Горло горело огнем, и по виску, смешиваясь с кровью, медленно стекала капля пота. Все её тело мелко и часто дрожало, руки предательски тряслись, не желая подчиняться.

– Что здесь, чёрт возьми, произошло?! – выдохнул Адриан, застыв на мгновение в дверном проеме и обескураженно окидывая взглядом произошедшее. Затем резко вбежал в комнату, почти не глядя перепрыгнув через распростертое на полу тело.

Он молча, решительно подхватил её под руки, помогая ей подняться. Она пошатнулась, на мгновение полностью повиснув на его сильных руках, но все же устояла на ногах. Его ладонь почти автоматически, крепко и уверенно легла ей на талию, поддерживая. Его беспокойный взгляд молниеносно пробежался по её фигуре, выискивая раны, но задержался на её ногах, на том, как мокрая от пота и крови тонкая ночная рубашка практически слилась с её телом, обрисовывая каждый изгиб, каждую линию – очертания груди, рёбер, плоского живота, едва прикрытый изгиб бедра. Он резко, почти грубо отвёл взгляд в сторону. Крепче сжал её плечо, пытаясь переключиться. Но его лицо исказилось от ярости, когда он увидел, как на её белоснежной, почти фарфоровой коже уже проступали отчётливые багрово-синие, жестокие отпечатки чужих пальцев. Адриан заметно побледнел, его собственные ладони сжались в тугие, белые кулаки.

– Он… тебя душил…

Мелисса лишь коротко кивнула, упрямо не глядя ему в глаза. Кровь на её губах уже начала запекаться, но она все равно провела по ним тыльной стороной ладони, смазывая остатки.

– Душил, – глухо повторила она, и её голос, пропитанный ещё не остывшим адреналином, предательски дрогнул. – Думаю, это… такой своеобразный подарок в честь нашего приезда, – сипло усмехнулась она, и уголок её рта нервно дернулся. Она осторожно, кончиками пальцев коснулась шеи. Кожа под ними болезненно пульсировала.

«Синяки будут яркие.»

Сжав челюсти до хруста, она сделала шаг вперёд и с силой, со всей злости, что была в ней, пнула ногой бездыханное тело. Ото тяжело перекатилось на спину, застыв в неестественной позе. Присев на корточки рядом, она безжалостно, без тени сомнения вдавила два пальца в его шею, в место, где должен был прощупываться пульс. Подождала несколько секунд, вслушиваясь в тишину, и резко отдёрнула руку.

– Мёртв, – коротко, без эмоций констатировала она, поднимаясь во весь рост и отряхивая руки, будто только что прикоснулась к чему-то грязному.

Пальцы уверенно обхватили рукоять ножа, засевшего в теле. Лезвие вышло наружу с тихим, влажным, хлюпающим звуком. Не моргнув, с ледяной, методичной аккуратностью она вытерла клинок об грубую ткань штанины мертвеца. Сначала одну заляпанную сторону, затем, перевернув, другую. Кровь впиталась в материю, оставив тёмные, рваные пятна.

Адриан смотрел на это, не в силах оторвать взгляд. Полуголая девушка, с перепачканными в крови руками, с холодным стальным клинком, с глазами, полными нечеловеческого, стального спокойствия, стояла над бездыханным телом. Ни тени испуга, ни намека на истерику. Картина была одновременно пугающей и завораживающей, сюрреалистичной и откровенно животной.

«Черт возьми…» – промелькнуло у него в голове, и по спине пробежал холодок. Но это был не страх, это было что-то другое – странное, тугое ощущение, завязавшееся глубоко в груди.

Снаружи донёсся быстрый, тяжёлый топот. Кто-то взлетал по лестнице, не разбирая ступеней, сломя голову. В следующую секунду в комнату, словно ураган, влетела взъерошенная Талли. Её глаза мгновенно округлились, а дыхание сбилось от быстрого бега.

– Что за… – только и выдохнула она, её взгляд лихорадочно метнулся по комнате, выхватывая разбросанную мебель, щепки и тело на полу. Она замерла, приоткрыв рот, пытаясь осмыслить увиденное.

Мелисса медленно подняла голову, встретившись с ней взглядом. Её глаза были пустыми и усталыми.

– Опоздала, – коротко, без эмоций бросила она и, разжав пальцы, отбросила окровавленный нож в сторону. Лезвие звякнуло о деревянный пол.

Позади Талли в дверях резко остановился Брайан. Его лицо было напряженным, а взгляд, быстрый и оценивающий, мгновенно прошёлся по всей комнате, останавливаясь на каждом разрушении, на каждом пятне крови. Он нахмурился, задержавшись на принцессе Губы его уже готовы были излить поток вопросов, но… Адриан резко шагнул вперёд и встал между ними, своим телом полностью заслоняя Мелиссу, словно живой щит.

– Собери рыцарей, мы должны найти всех, кто к этому причастен. Сейчас же.

Брайан сначала метнул короткий, обеспокоенный взгляд на Талли, а затем молча кивнул и, развернувшись, исчез в темноте коридора

Адриан повернулся к Мелиссе, его лицо было каменным.

– Сегодня ночью вы останетесь у меня, – его голос прозвучал жёстко, не оставляя ни малейшей возможности для обсуждения. – Соберите вещи.

– Подожди! – голос девушки сорвался чуть громче и резче, чем она планировала, и она сама не заметила, как в порыве перешла на «ты», отбросив формальности. – Мы должны сначала понять, откуда он пришёл. Кто его послал.

Талли решительно шагнула к распростертому телу. Ловко опустилась на корточки, её пальцы, не брезгуя, впились в окровавленный ворот разорванной рубахи наёмника и оттянули его. Под грубой тканью мелькнуло тёмное пятно на коже.

– Что это?.. – пробормотала себе под нос, губы сжались в тонкую линию, а на лбу залегла легкая складка.

На уровне ключицы проступал странный тёмный узор. Она сильнее поддела воротник, отодвигая ткань дальше. На коже, словно живой и готовый к прыжку, чернел паук. Чёткий, угольно-чёрный, с вытянутым хищным тельцем и длинными, тонкими лапками, которые опоясывали всё плечо.

– Тот же знак… Такой же, как у того, кто напал на меня. Они идентичны.

Мелисса неосознанно шагнула ближе, её взгляд скользнул с татуировки на подругу, и сердце сжалось от тревоги. Талли выглядела ужасно. Засохшая, тёмная кровь покрывала правую половину её лица, спускаясь на шею. Белоснежные волосы, обычно сияющие, теперь были сплошь окрашены в багровый цвет. Прядь прилипла к щеке, ресницы слиплись. Но та, казалось, вообще не обращала на это внимания.

– Мне знаком этот знак… – проговорил Адриан, и его голос вдруг прозвучал совершенно иначе. Он сделал шаг ближе, и его глаза, тёмные и расширенные, впились в татуировку. – Это знак гильдии «Нечистых».

Мелисса ощутила, как кожа на её руках и спине мгновенно покрылась мелкими, ледяными мурашками. Даже Талли замерла, медленно поднимая на него взгляд.

– Самые опасные, отвязные головорезы, каких только можно встретить, – продолжил он, и глубокая складка между его бровями стала ещё заметнее. – Их гильдия держит в своих руках всю теневую деятельность Королевства: торговлю людьми, контрабанду ядов, нелегальное оружие, заказные убийства, исчезновения без вести. Наемники, у которых хватило смелости к ним примкнуть, либо законченные безумцы, либо фанатики.

Он говорил глухо, почти монотонно, но в каждом слове чувствовалась напряженная, сдерживаемая ярость.

– Мы уже годами пытаемся выйти на их логово. Но каждый раз, когда кажется, что они вот они – они растворяются в воздухе, будто у них есть могущественный покровитель, который вовремя подает сигнал к отступлению.

– Гильдия Нечистых… – повторила Мелисса почти беззвучно.

«Это может быть именно та ниточка, которую мы так долго искали.»

Но продолжить она не успела.

– Что за шум среди ночи? Почему вам не спится? – низкий, раскатистый, чуть хриплый голос раздался из коридора.

В дверном проеме, заполнив его собой, появился коренастый, широкоплечий юноша. Его взгляд, ленивый и насмешливый, медленно, с преувеличенным интересом пробежался по разрушенной комнате, залитой кровью, и остановился на теле.

– Бернар, ты, как всегда, мастерски пропустил всё самое интересное, – язвительно, с едва скрываемым раздражением отозвалась Талли, метнув в него из-под опущенных ресниц укоризненный взгляд.

– Я решил проявить великодушие и дать вам возможность блеснуть своими талантами без помех, – усмехнулся он в ответ, переступая через порог. Но в его глазах, обычно беззаботных, сейчас не было и тени веселья, только пристальное, едва уловимое напряжение, скрытое под маской бравады.

– Ваше высочество, – осторожно, вернувшись к холодной формальности, начала Мелисса, – Нам необходимо привести себя в порядок и переодеться. Не могли бы вы оказать нам эту любезность и подождать в ваших покоях? Мы присоединимся к вам в самое ближайшее время.

Адриан помедлил. Он всем существом не хотел уходить. Они обе были измотаны и ранены, им требовалась немедленная помощь, но формальных причин оставаться больше не было. Его взгляд снова, против воли, скользнул по её шее, где на фарфоровой коже уже проступали зловещие, багрово-синие отпечатки пальцев. Его собственные пальцы сжались в тугой кулак – всего на долю секунды, прежде чем он снова обрел контроль. Затем он лишь молча, коротко кивнул и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Как только звук его шагов затих в коридоре, атмосфера в комнате сменилась мгновенно и кардинально.

Талли, уже не пытаясь изображать стойкость, тяжело опустилась на край развороченной кровати. Её плечи сгорбились под тяжестью усталости и адреналинового отката. Рука предательски дрожала, когда она попыталась стереть липкую кровь с виска. Часть пряди белых волос намертво прилипла к щеке, смешавшись с кровью и потом, но она даже не пыталась её отлепить или привести себя в порядок. Энергии на это просто не осталось.

– Это было спланировано, – выдохнула она. – И мы были главной целью с самого начала.

– Круг подозреваемых сужается, – отозвалась Мелисса, не оборачиваясь. Её взгляд был прикован к закрытой двери, за которой исчез Адриан. – О нашем прибытии знали единицы, только те, кто вхож в ближний круг короны, только те, кому доверяют.

Талли молча провела подушечкой пальца по лезвию своего кинжала, очищая зазубренный край от засохших, тёмных сгустков.

– Они совсем не боятся нас. Уверены, что мы ничего не найдем и ни до кого не докопаемся.

Мелисса коротко, беззвучно хмыкнула:

– Значит, пора показать им, как сильно они ошибаются.

Бернар, всё это время молча стоявший в стороне и внимательно наблюдавший, наконец двинулся вперёд. Он опустился на одно колено рядом с бездыханным телом наёмника, наклонился так близко, что его дыхание смешалось с запахом смерти. Он прищурился, вглядываясь в застывшие черты лица: щетина, тонкий, почти незаметный белый шрам, пересекающий подбородок, характерный разрез глаз.

– Я узнал его.

Две пары глаз – усталые и яростные – мгновенно повернулись к нему.

– Он был на ужине, сидел за соседним столом, пил и смеялся. А значит, они были здесь, среди нас, еще до того, как мы успели прибыть… – Он медленно перевёл тяжёлый взгляд на Мелиссу, стоявшую у окна. – Крыса гораздо ближе, чем мы всегда думали.

Девушка поджала нижнюю губу, едва заметно кивнув, её собственные мысли уже лихорадочно работали, выстраивая мрачную картину.

– Если кто-то думает, что может ударить нам в спину и остаться незамеченным, они очень плохо выбрали цель, – произнесла она на удивление спокойно, но внутри всё уже клокотало от холодной, целенаправленной ярости. – Как только доберемся до дворца, свяжись с нашим человеком в городе. Узнай всё, что можно, об этой гильдии. Пусть копает глубже.

Бернар коротко кивнул, его обычно насмешливое лицо потемнело и стало серьезным.

– Понял, постараюсь проскользнуть незаметно.

Он мрачно усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья.

– Хотя, если честно, теперь не уверен. После такого представления… за нами будут следить в два раза пристальнее.

Талли слегка склонила голову набок, изучая его. В её уставших, запавших глазах мелькнул тот самый знакомый огонь, опасный, хищный блеск, который юноша знал чертовски хорошо и который всегда предвещал бурю.

– Не беспокойся, – она прищурилась, и её губы изогнулись в хищной, почти кошачьей улыбке, полной тёмного предвкушения. – У меня уже есть одна идейка, как отвлечь их бдительность. Довольно… шумная.

Бернар лишь выразительно приподнял бровь, но вопросов не задал, даже не попытался. За долгие годы, проведенные бок о бок с ней, он давно усвоил простое правило: чем меньше знаешь о её планах заранее, тем крепче сон ночью и целее нервы днём. Некоторые сюрпризы лучше встречать уже по факту.

Мелисса тем временем подошла к кровати и нащупала руками свою сумку. Она легла на плечо, заняв своё привычное положение.

– Отлично. Тогда придерживаемся нашего первоначального плана.

Она решительно шагнула к двери и распахнула её настежь. Тёплый, жёлтый свет из коридора широкой полосой ворвался в комнату, безжалостно вырывая из теней все детали: пятна крови на стенах, глубокие царапины на полу, следы ожесточенной борьбы, перевернутый стул и бездыханное тело, лежащее в неестественной позе. Девушка обернулась на пороге, и её губы растянулись в улыбке – холодной, отточенной, от которой по спине невольно пробежал легкий холодок.

– Не будем заставлять юного короля томиться в ожидании.

Талли фыркнула, одобрительно хмыкнув, а Бернар демонстративно, с преувеличенным страданием закатил глаза к потолку.

– Иди давай, а то он там уже, небось, весь извёлся от нетерпения, – буркнул он ей вслед, с преувеличенным вниманием перебирая застежки на своих поясных мешочках.

– Терпение, Бернар, – отозвалась она, уже не оглядываясь. – Куда делся твой хваленый самоконтроль?

В ответ из комнаты донеслось протяжное, почти театральное завывание. Юноша схватился за голову, будто его пронзила внезапная агония, изображая наивысшую степень страдания. Но в уголках его губ уже играли знакомые искры веселья, а в глазах вспыхнуло то самое выражение, которое говорило красноречивее любых слов: «Скучно с вами, девчонки, точно не будет.»

Мелисса подмигнула им через плечо. В коридоре её уже ждали рыцари Бермона. Без единого лишнего слова они выстроились по бокам от неё, образуя живой и двинулись в сторону покоев кронпринца. Она шла медленно, через силу, каждое движение отзывалось в теле глухой, ноющей болью. Шея горела огнем, запястья пульсировали от ссадин и перенапряжения, а в голове всё ещё стоял навязчивый, высокий звон.

У дверей в покои кронпринца один из рыцарей, шагнул вперёд и плавно распахнул их пропуская её внутрь. Комната встретила тишиной и мягким, тёплым полумраком. Та же дубовая отделка стен, тот же устойчивый запах старого дерева, воска и чего-то травяного, та же тяжёлая, добротная мебель, что и в её собственных покоях. Лишь одно кресло выделялось – массивное, из тёмной кожи, стоящее прямо у высокого окна. В нём она и застала мужчину. Он сидел, откинувшись на спинку, опираясь локтем о подлокотник, и задумчиво, почти отрешенно смотрел в окно, за которым тускло, постепенно разливался ранний рассвет, окрашивая небо в бледные, пастельные тона. Брови его были сведены в напряженной, глубокой складке, пальцы сцеплены перед собой. Даже её тихие, но отчетливые шаги по скрипучему полу не вывели его из задумчивости.

Мелисса молча прошла мимо, чувствуя, как усталость тяжёлыми, свинцовыми гирями повисла на её плечах. Подойдя к большой кровати с балдахином, она опустилась на край, позволив себе наконец выдохнуть. Сумка с глухим, мягким хлопком упала рядом. Пальцы предательски дрожали, когда она потянулась к застежке и начала копаться внутри, перебирая содержимое.

– Сколько же тут ненужного барахла… – пробормотала она себе под нос, с раздражением отодвигая в сторону сверток с какими-то картами, маленький, туго набитый монетами мешочек, и тот самый глуповатый, смешной талисман, который Джастин когда-то всучил ей «на удачу» перед отъездом. Как будто удача – это то, что действительно может сработать, когда на тебя в собственной спальне нападает наемный убийца.

Боль в шее нарастала, становясь всё острее и невыносимее. Кожу саднило и жгло, будто по ней провели раскаленным железом. На её белой, почти фарфоровой коже уже начали расплываться синевато-лиловые, жутковатые пятна. Она стиснула зубы, с силой, почти рывком отодвигая в сторону кожаный футляр, аккуратный свёрток пергаментов, пару запасных ножей в ножнах. Все было не то, нужного не было.

«Где же, черт возьми, эти мази?» – мысль пронеслась с раздражением, пока её пальцы бестолково рылись в сумке.

Наконец она нащупала знакомый ларец – прямоугольный ящичек из дерева, чуть потрепанный по углам, но всё ещё прочный и надёжный. Она вытащила его, откинула крышку, и на мгновение в воздухе повис тонкий, сложный аромат сушеных трав и кореньев. Внутри, аккуратно уложенные в бархатные ячейки, лежали маленькие стеклянные флаконы и керамические баночки, подписанные аккуратным, убористым почерком. Некоторые были помечены крошечной, выжженной ветвью лозы – личной меткой тетушки Равии, знаменитой целительницы Королевства. Если бы не эти снадобья, Мелисса даже не знала, как они пережили все те изматывающие тренировки, падения и раны. Сколько раз она засыпала с этим терпким, травяным запахом на коже, а утром просыпалась почти без боли. Она взяла один из флаконов, запечатанный синим воском, открутила пробку. Воздух тут же наполнился свежим запахом мяты, успокаивающей лаванды и чем-то еще горьковатым. Она обмакнула кончики пальцев в прохладную, густую мазь и уже потянулась к воспаленной коже на шее, как вдруг чья-то рука мягко, но неумолимо перехватила её запястье. Она вздрогнула от неожиданности и резко подняла взгляд.

– Позволь мне, – тихо, но твёрдо попросил мужчина.

Она не успела ничего ответить, возразить или отдернуть руку. Он уже аккуратно забрал у неё флакон, зачерпнул мази своими собственными, тёплыми пальцами и медленно, с невероятной осторожностью прикоснулся к её коже. От его прикосновения по всей её спине пробежала мелкая, предательская дрожь.

– Все такая же холодная… – пробормотал он себе под нос, и его брови снова сдвинулись в лёгкой, озабоченной складке.

Мелисса сидела неподвижно, вцепившись пальцами в колени, чтобы они не дрожали. Все её чувства, всё внимание сузилось до одного-единственного ощущения – его прикосновений. Как прохладная мазь таяла на её коже под теплом его пальцев, как острая, жгучая боль постепенно отступала, уступая место приятной прохладе, как мышечное напряжение растворялось, вытесняемое этим редким, почти забытым чувством – простой, ни к чему не обязывающей заботы. Она невольно прикрыла глаза. Медленно, почти бессознательно откинула голову назад, обнажая поврежденную шею, позволяя ему продолжать. Просто позволила себе на мгновение перестать быть несокрушимой, позволила быть слабой.

Он не торопился. Его пальцы двигались вдоль линии скулы, под подбородком, с невероятной нежностью касаясь каждого синяка, каждой ссадины, каждого участка опухшей, воспаленной кожи. Каждое его движение было будто безмолвным извинением за то, что она вообще оказалась в этой ситуации, за то, что он не сумел предотвратить это.

«Хочу, чтобы это мгновение не кончалось, – пронеслось в её голове, ясно и тревожно. – С ним я почти забываю, каково это – постоянно мёрзнуть изнутри.»

Адриан стоял так близко, что она могла чувствовать исходящее от него тепло, словно от раскаленного камня в холодную ночь. Его запах полностью окружил её – терпкий, с глубокими нотами древесной коры, кожи и едва уловимым, далёким следом дыма. Запах, который врезался в память и который было невозможно стереть, даже если бы она очень захотела. Её собственное сердце вдруг забилось неровно, сбившись с привычного ритма. Его дыхание, прерывистое и тяжёлое, касалось её щеки, и весь мир внезапно сузился до этих нескольких секунд. До тепла его рук на её коже, до ритма пульса, который она чудила в его запястье.

Она приоткрыла глаза и украдкой, из-под чуть опущенных ресниц, взглянула на него. Свет раннего рассвета, пробивающийся сквозь окно, мягко скользнул по его лицу, выделяя высокие скулы, отбрасывающие чёткие тени, и губы, сжатые в тонкую, напряженную линию. Щетина, пробившаяся на его щеках и подбородке за эти дни, придавала его обычно безупречному облику небрежную, грубоватую мужественность. Теперь, она была близко, что могла рассмотреть его глаза. Карие, но не просто тёмные – в них горели крошечные янтарные искры. Они казались бездонными и притягивали взгляд с почти магнитной силой.

Мужчина медленно убрал руки, и она почувствовала, как вместе с его прикосновением исчезло и его тепло, оставив кожу холодной. Он сделал шаг назад, и внутри неё что-то болезненно дрогнуло – возникло дикое, иррациональное желание потянуться за ним, схватить его за запястье, удержать хотя бы на мгновение дольше. Но она не пошевелилась, скованная внезапной робостью. Румянец вспыхнул на её щеках, и она резко отвела взгляд, поймав себя на ощущении, будто только что переступила какую-то невидимую, но очень важную границу, о существовании которой даже не подозревала.

«Что со мной творится?..»

Её сразу же стало не по себе от этой непрошеной, обнажающей слабость мысли.

Тишина между ними стала густой, почти осязаемой. Адриан, словно только сейчас осознав, как пристально смотрел на неё, сдавленно откашлялся и резко отвёл глаза. Почти неуклюже, будто его пальцы вдруг онемели, он положил флакон с мазью на край кровати и выдавил глухим, неестественным голосом:

– Отдыхайте. На рассвете выдвигаемся.

Он резко развернулся и большими шагами направился к двери, не оглядываясь. Дверь была уже на полпути к тому, чтобы захлопнуться за его спиной, когда он неожиданно замер. Его рука с силой уперлась в косяк, а другая легла на грудь, туда, где сердце колотилось с такой бешеной силой, что гул, казалось, отдавался в самых кончиках его пальцев.

АДРИАН

«Что за черт?» – мысленно выругался он, пытаясь перевести дух и отогнать нахлынувшее смятение.

Перед глазами снова всплыл её образ – с румянцем на щеках, чуть приоткрытыми губами и дрожащими ресницами. Она не умоляла, не жаловалась, не искала защиты. Смотрела с достоинством, сдержанно, но в этой сдержанности сквозила опасная уязвимость, от которой у него перехватывало дыхание и всё внутри переворачивалось. Он провел ладонью по лицу, пытаясь стереть её образ.

«Нет. Это не интерес, просто… усталость, напряжение.»

Он снова резко мотнул головой, но навязчивые мысли не отступали.

«Сначала – работа, всё остальное – потом.»

Глубоко, с усилием вдохнув, он вышел на улицу. Ночной воздух ударил в лицо холодом, и это немного прояснило сознание. Он натянул на плечи тяжелый алый плащ и твёрдыми шагами направился к конюшне, вглядываясь в предрассветную мглу.

«Нужно во всём разобраться, и чем быстрее, тем лучше.»

У входа в конюшню его уже ждал Брайан. Тот стоял в глубоком полумраке, опершись плечом о грубый косяк, почти сливаясь с тенью, отбрасываемой козырьком. Свет от единственного фонаря дрожал и прыгал, выхватывая из темноты лишь часть его лица – резко очерченную скулу, уголок напряженного глаза, прядь тёмных волос. Руки были скрещены на груди, а указательный палец правой руки нервно, ритмично постукивал по рукаву плаща. Увидев Адриана, он лишь молча, коротко кивнул, и его глаза блеснули в темноте.

– Нашел что-то? – тихо, почти вполголоса спросил он, подходя ближе и кутаясь в тяжелый плащ от пронизывающего ветра. Его слова слились с завыванием порывов, пробирающихся под одежду.

Брайан провел ладонью по лицу, будто он пытался стереть не только следы усталости, но и ту тревогу, что глодала его изнутри.

– Пока нет, – тяжело выдохнул он, и в его голосе звучало горькое разочарование. – Они были чертовски хорошо подготовлены.

Он устало, почти с раздражением взъерошил свои каштановые волосы и прищурился, вглядываясь в густую темноту двора, где в неровном свете лениво качались и плясали длинные, искажённые тени.

– Мы допрашиваем всех, кто остался в таверне и не сбежал, но пока безрезультатно. Одни твердят, что ничего не видели, другие – что спали. Некоторых не можем найти, думаем, либо они покинули деревню сразу после нападения, почуяв неладное, либо их уже нет в живых.

Он замолчал, и в этой паузе повисло невысказанное. Казалось, он борется с собой, с чем-то ещё, что гнетет его сильнее неудачи. Адриан не торопил, давая ему время. Ветер поднял с земли клочья перемерзшего сена и бросил им под ноги. Из глубины конюшни донеслось отдаленное, тревожное ржание лошади, резко разрезавшее ночную тишину.

Наконец Брайан заговорил снова, и его голос стал ещё тише, ещё мрачнее:

– Но, Адриан…Я видел, как она убила его без малейшего колебания. Ни страха, ни сомнения в глазах, просто… перерезала горло.

Он умолк, и его слова повисли в холодном ночном воздухе. Край его плаща хлестнул по ноге от очередного порыва ветра. Адриан остался неподвижен, его взгляд стал тяжёлым, непроницаемым, дыхание почти замерло.

– Это была самооборона, – наконец выговорил он, и слова прозвучали глухо, будто он пытался убедить в этом прежде всего себя, а не своего друга.

– Я знаю, – коротко кивнул тот, но его выражение лица не изменилось. – Но ты и сам прекрасно понимаешь, что это значит. Мы почти ничего о них не знаем. Ни кто они на самом деле, ни откуда у девушки такие… навыки. Ни что на самом деле движет ими.

Он отвернулся, уставившись в узкое, пыльное оконце амбара, за которым клубилась тьма. Его брови сдвинулись, делая взгляд суровым, а подбородок стал резче, острее. Он больше не пытался скрывать свое беспокойство.

– Они могут скрывать что-то куда более серьезное, чем мы предполагаем.

Адриан молча кивнул, опустив взгляд, но его мысли блуждали далеко отсюда. Он видел перед собой не бревенчатые стены амбара и не озабоченное лицо друга, а другое лицо – с сине-лиловыми пятнами на шее, с запекшейся кровью на губах, с острым, уставшим взглядом и с тем едва заметным румянцем, что выступил на щеках, когда их пальцы случайно соприкоснулись у флакона с мазью. Он с силой прикусил внутреннюю сторону щеки, пытаясь прогнать навязчивый образ.

– Я не знаю, кто они такие на самом деле, – тихо, почти про себя сказал он. – Но, если они действительно скрывают такую силу и умение… мы должны выяснить это как можно скорее. До того, как станет слишком поздно.

Брайан кивнул, но не смог скрыть глубокой тревоги, отразившейся в его глазах. В животе у него неприятно сжалось. Вся эта ситуация оставляла во рту горький, липкий привкус опасности. Все шло не так, как планировалось. Что-то в этой истории было гораздо глубже, чем просто попытка нападения. Он посмотрел на друга ещё раз, задержал на нём взгляд и, понизив голос до доверительного, но твердого шепота, сказал с особой настойчивостью:

– Я просто прошу тебя быть осторожным. Очень осторожным. Особенно с ней.

Адриан на мгновение опустил глаза, потом медленно, с усилием выпрямился во весь рост, и в его голосе, обычно сдержанном, вдруг прорезались стальные нотки непоколебимой решимости:

– Не переживай. Мы установим за ними слежку. Круглосуточную. Если они что-то скрывают, мы обязательно это узнаем, и тогда уже будем действовать соответственно.

Он остановился, сделав паузу. Его светлые брови сомкнулись в глубокой складке на переносице. Он что-то обдумывал, взвешивая каждую возможность, каждый рискованный ход.

– Возможно, нам стоит использовать заинтересованность одной юной особы, чтобы выведать правду, – наконец произнес.

Брайан напрягся. Его руки медленно, почти непроизвольно скрестились на груди, принимая защитную позу.

– Чью заинтересованность? – спросил он внешне спокойно, но в его голосе уже прокрались первые, едва уловимые острые нотки. Он знал Адриана слишком давно и хорошо, чтобы не услышать это особенное, опасное напряжение в его тоне.

Адриан не торопился с ответом. Его лицо оставалось спокойным, даже отстраненным, маской полного самообладания. Но глаза, в них вспыхнул тот самый ледяной огонь, с которым он отдавал самые жёсткие приказы и никогда не позволял себе сомнений.

– Я заметил, что леди Талли проявила к тебе… особое внимание, – его голос был ровным, лишенным всякой эмоциональной окраски. – Она явно интересуется тобой. Используй это, узнай, что можно. Улыбнись, поддержи разговор. Ты умеешь это делать.

Брайан резко выпрямился, казалось, слова друга обожгли его, как пощёчина.

– Ты предлагаешь мне… играть её чувствами?! – его голос сорвался на высокой ноте, в нем звучало неверие и горечь. – Я отказываюсь!

Он стоял, сжав кулаки так крепко, что ногти впивались в ладони, оставляя красные следы. Плечи напряглись, готовые к бою. Лицо стало резким, каменным. Порыв ветра сорвал с крыши хлопья слежавшегося снега, закружил их в воздухе и с силой швырнул в стену амбара. Где-то вдалеке хлопнула незакрепленная дверь, заржал испуганный конь. Ни один из мужчин не пошевелился. Они смотрели друг на друга, как два бойца перед смертельной схваткой, где ставки были выше жизни.

– Ваше высочество, – вскоре Брайан процедил сквозь стиснутые зубы, и его голос больше не был голосом друга. Он стал формальным, холодным. – Это приказ?

Пальцы на его запястьях мелко дрожали от ярости и обиды, но он стоял непоколебимо, не отводя взгляда.

Адриан напрягся. Его челюсти сжались так, что на скулах заиграли жёсткие, напряжённые желваки. В его глазах вспыхнула знакомая холодная сталь, но под ней клокотало что-то другое – обжигающее, гнетущее чувство вины. Внутренний разлом, который он уже не мог скрывать. Он знал, что просит невозможное. Знал, что это подло. Знал, что окажись он на месте друга, он бы никогда не смог пойти на это. Но другого пути к правде не было. Не сейчас, когда каждый шаг к разгадке был как шаг по тонкому, трескающемуся льду над бездной.

– Если только так ты согласен… – его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо, а комок в горле пришлось с усилием проглотить, чтобы выдохнуть, – то да, это приказ.

Он тут же пожалел об этом, увидев, как рука Брайана медленно сжалась в кулак. Костяшки его пальцев побелели от напряжения, кожа натянулась так, что вот-вот лопнет. Адриан не выдержал и отвёл взгляд в сторону, к тёмным силуэтам конюшен, чувствуя, как по спине бежит холодок стыда. Не нужно было слов, чтобы понять – он только что перешагнул через что-то важное, что-то хрупкое, что годами стояло между ними и называлось дружбой. И самое ужасное было в том, что он знал – друг подчинится.

Раздался глухой, едва слышный выдох, больше похожий на стон. Плечи Брайана дрогнули и тут же опустились, будто на них взвалили неподъемный груз. А когда он поднял глаза, в них не осталось и следа от прежнего тепла.

– Будет исполнено.

Адриан кивнул, но вместо ожидаемого облегчения почувствовал, как у него внутри всё сжимается в один тугой, болезненный узел. Он готов был к гневу, к спору, но не к этой ледяной покорности.

Внезапно из густой темноты, что клубилась за углом конюшни, вынырнула сбившаяся с ног фигура. Это был молодой рыцарь, совсем ещё мальчик, его лицо было бледным и залитым потом. Он дышал тяжело и прерывисто, почти захлебываясь, будто бежал без остановки несколько километров. Его дорожный плащ съехал набок, обнажив потрепанный дублет, а тёмные волосы прилипли ко лбу и вискам.

– Сэр! – выдохнул он, едва успевая отдать честь.

– Что?

– Мы нашли хозяина постоялого двора! – юноша старался отчеканить слова, но в его голосе проскальзывала одышка.

Брайан, будто вынырнув из оцепенения, резко вскинул брови, и в его взгляде на мгновение мелькнула прежняя живость. Адриан сделал шаг вперёд.

– Где он?

– Мертв, в переулке за рынком. Похоже, убили недавно… – посыльный запнулся, сглатывая, его глаза метнулись в сторону. – В карманах… нашли золото. Много золота.

Адриан выругался сквозь стиснутые зубы:

– Черт!

«Единственная зацепка, единственный свидетель, который мог пролить свет на ночное нападение, теперь лежал в переулке с перерезанным горлом. Кто-то опередил их. Кто-то, у кого были деньги и информация.»

Мысли неслись вихрем, перескакивая с ужасной картины на подозрения.

«Это не было случайным ограблением. След ведёт к тем, кто имеет доступ к королевским маршрутам и секретным расписаниям.»

Он резко провел рукой по волосам, сжал пальцы на затылке, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи.

– Меняем планы, – его голос сорвался, но тут же стал твёрдым. – Кони должны были отдохнуть. Выезжаем через час.

– Есть! – молодой рыцарь коротко кивнул и, развернувшись, пустился бегом обратно.

Замерший было двор мгновенно взорвался движением. Усталые рыцари, только что дремавшие, сорвались с мест, торопливо натягивая ремни подпруг, проверяя тетиву луков, застегивая плащи на потускневшие пряжки. Воздух наполнился скрипом кожи, резкими щелчками застежек, приглушенными командами и фырканьем встревоженных лошадей. На их лицах читалась неподдельная усталость, но ни один не подумал возмущаться – приказ есть приказ.

МЕЛИССА

Беспокойные мысли не давали ей уснуть. Девушка металась по комнате взад-вперёд, её босые ноги бесшумно скользили по прохладному полу, а складки ночной рубашки шелестели при каждом резком повороте. Она остановилась лишь тогда, когда сквозь толщу ночной тишины до неё донеслись приглушённые, сдавленные голоса и отрывистый, угрожающий металлический лязг, словно кто-то торопливо вынимал меч из ножен. В спину будто бы ударил ледяной ветер. Внутри всё сжалось в один тугой комок.

«Что-то не так.»

Пальцы сами собой легли на резную рукоять кинжала, висевшего у бедра. Холодная кость гладкого дерева и шершавая насечка на металле успокаивали. В этот самый миг в дверь прозвучал резкий, настойчивый стук. Один удар, второй. Она рванула дверь на себя, так и не отпуская рукоять кинжала, и взглянула прямо в суровое, обветренное лицо незнакомого мужчины в алом плаще. Тот, не ожидая такого стремительного появления, на мгновение замер, но тут же, с вымуштрованной вежливостью, чуть склонился в коротком поклоне:

– Простите, если потревожил вас, принцесса. По приказу командира, выезжаем в Белград через час. Будьте готовы.

Мелисса, не сводя с него холодного взгляда, лишь хмуро кивнула, сжимая пальцы на дверном косяке:

Рыцарь поклонился ещё раз, уже чуть ниже, и растворился в клубящемся хаосе коридора, где уже слышались торопливые шаги, звяканье доспехов и приглушенные команды. Резко захлопнув за собой дверь, она вышла в коридор. Сделала всего пару шагов, как мимо неё с шумом пронёсся запыхавшийся юноша-оруженосец, волоча за спиной тяжёлую кожаную сумку. Грубая лямка глубоко впилась в его худое плечо, лицо было раскрасневшимся от натуги, а дыхание сбивалось на бегу. Мелисса молча отступила в сторону, покачав головой. И не стучась, повернула дверную ручку и распахнула дубовую дверь в комнату подруги.

Воздух в комнате был густым и спёртым, пах мятой, дымом от потухшей свечи и сладковатым, тревожным запахом крови. Бернар сидел на краю грубой деревянной кровати. Его ловкие пальцы, обычно такие уверенные в держании меча, теперь с нежностью касались раны на виске Талли. Он наносил тонкий слой мази, и та блестела на её бледной коже, словно влажное серебро, отбрасывая блики от тусклого света из окна. На столике рядом стоял маленький медный таз с водой, где плавали розовые разводы и одинокий, окровавленный клочок ткани. Дверь скрипнула, впуская узкую полосу света из коридора, и в комнату вошла Мелисса, бесшумно прикрыв её за собой.

– Все в порядке?

Талли медленно повернула к ней голову, и на её лице дрогнула слабая, старательная улыбка.

– Подумаешь, пара царапин.

– Я зашил. Всё заживёт. – без тени шутки или улыбки отозвался Бернар. Он оторвал взгляд от своей работы и вытер пальцы о серую, грубую полоску ткани, полностью игнорируя показное веселье подруги. Его глаза были серьезны.

– Вы слышали? – Мелисса скрестила руки на груди, чувствуя холод деревянного косяка под плечом, на которое оперлась. – Выезжаем через час.

Юноша резко, почти с раздражением, швырнул остатки бинтов в свою потертую кожаную сумку.

– Не слабо их напугало это нападение.

– Что?! – Талли рывком попыталась приподняться на локтях, но лицо её тут же исказилось от боли, и она с театральным, но вполне искренним стоном рухнула обратно на жесткие подушки, беспомощно раскинув руки. – Нет, только не это… Я просто хотела выспаться. Хоть немного, на настоящей кровати… – простонала она, закрыв глаза ладонью, и в её голосе прозвучала настоящая, детская усталость.

– А я рад, – сказал Бернар, мрачно глядя на неё сверху. Его широкая фигура заслонила скудный свет от окна, и тень легла на её лицо, скрыв его выражение. – Чем быстрее доберёмся до дворца, тем быстрее вернёмся обратно.

Мелисса молча кивнула соглашаясь, но бросив взгляд на подругу, она заметила мимолетную, но отчетливую тень разочарования в её глазах – ту, что та даже не пыталась спрятать за маской усталости.

ДВОР

Ровно через час, с первыми робкими лучами солнца, которые только-только начали золотить самые высокие крыши и верхушки деревьев, отряд был готов к отправке. Воздух был холодным и колким, пар от дыхания людей и лошадей клубился белым туманом. Брайан отдавал последние, отрывистые приказы, его голос был глух и лишён всяких эмоций.

Мелисса подошла к своему вороному коню. Она положила ладонь на его горячую, бархатистую холку, почувствовав под кожей напряжение готовых к движению мышц. Ей пальцы сами собой, по привычке, проверили каждую пряжку, каждый ремень уздечки и подпруги – всё должно было сидеть идеально, надёжно. Впереди был долгий путь, и любая оплошность, даже самая мелкая, могла обернуться гибелью. Она опустила стремена на палец ниже обычного – на случай, если придётся резко спрыгивать.

В отряде чувствовалась разительная перемена. Те самые мужчины, что ещё вчера громко хохотали за кружками крепкого эля, сейчас хранили гнетущее, мрачное молчание. На их лицах читалась усталость, но куда больше напряжение и настороженность. Некоторые украдкой поглядывали на немногочисленных асуров в их отряде, и те самые страшные сказки про «северных демонов» внезапно перестали казаться такими уж нелепыми.

Девушка подняла голову. Небо над ними было без единой тучи, но почему-то казалось, что над самым затылком по-прежнему нависает что-то тёмное, опасное. Рядом Талли, пересилив боль и усталость, ловко и легко вскочила в седло своего жеребца. Один короткий, упругий толчок, и она уже сидела идеально прямо, поводья лежали в её уверенных руках. Бернар, не переставая хмуриться, с силой дернул за крепление её дорожной сумки, проверяя надежность узла. Девушка, как ни странно, даже не попыталась поддеть капитана ни одной своей колкой фразой. Его сжатые челюсти, напряжённые плечи говорили сами за себя – сейчас было не до игр и не до шуток.

«Ничего, – мелькнуло у неё в голове, и уголок губ дрогнул в подобии улыбки. – Придумаю что-нибудь веселое и язвительное, когда мы доберёмся до дворца», – подумала она, украдкой бросая на него быстрый взгляд.

Когда все приготовления были завершены, во дворе постоялого двора воцарилась гулкая тишина. Все замерли в ожидании, взгляды устремились к Адриану. Ждать пришлось недолго.

– Вперёд! – его голос решительно разрезал утреннюю морозную тишину.

Отряд рванул с места. Десяток всадников помчались вперёд, поднимая вихри из снежной крупы и мёрзлой земли. Копыта забили по утрамбованной дороге глухим, яростным барабанным боем. Они неслись вперёд, навстречу белоснежным стенам Белграда, которые виднелись на горизонте далекой и пока ещё недостижимой точкой.

Глава 9

Яркое, беспощадное солнце висело в зените, словно раскалённый щит. Оно заливало всё вокруг золотистым светом. Его лучи пробивались сквозь листву платанов, отбрасывая на дорогу замысловатые тени, будто рассыпанные по земле узоры старинного кружева. Воздух дрожал над дорогой, как над кузнечной наковальней. Высоко над городом медленно плыли белые облака.

Гул копыт становился громче. Он вплетался в шум Белграда – грохот колёс, звон телег, визг мальчишек, крики торговцев с рыночной площади. Взмыленные лошади с раздувшимися ноздрями несли всадников по улицам, обдавая прохожих вихрем пыли и пара. Сначала мимо проносились скромные дома – побелённые, с выцветшими крышами и аккуратными палисадниками, где в глиняных горшках алели цветы. Чем ближе к центру, тем внушительнее становились фасады: высокие особняки знати с колоннами, как резьба из слоновой кости, витражи, в которых играло солнце, рассыпая на мостовую синие, багряные, золотистые блики. Впереди уже вырисовывались золочёные шпили дворца.

Проезжая через торговый квартал, отряд погрузился в гул. Воздух дрожал от голосов – продавцы перекрикивали друг друга, будто боролись за каждую секунду внимания. Они размахивали товарами, выставляли под солнце блестящие ткани, разрезали фрукты на сочные дольки, демонстрировали амулеты, ещё тёплые лепёшки с корочкой, пышущей жаром.

–Сладкие персики! Мягкие, как губы красавицы! – выкрикивал румяный торговец, щедро поливая фрукты водой из медного ковша.

– Шёлк, что тоньше паутины! Расцветки, как закаты над Изумрудным заливом! – нараспев звала стройная девушка, разворачивая рулоны ярких тканей с изяществом танцовщицы.

– Обереги от дурного глаза! Освящённые в храме! – гремел старик, потрясая связкой амулетов, блестящих клыков и кусочков бирюзы на кожаных шнурах.

У старинного фонтана, перед зданием городской стражи, стоял бродячий актёр. Его плащ был поношен, локти протёрты, но глаза горели. Он с жаром разыгрывал сцену из «Саги о героях Королевства», выкрикивая реплики так, будто сам был на поле битвы. Толпа, сгрудившись полукругом, с любопытством следила за каждым движением. Кто-то бросил монету, и она со звоном покатилась по мостовой, прямо под копыта жеребца Талли. Лошадь резко взвилась на дыбы, захрапела. Девушка едва удержалась в седле, крепче сжав поводья. Отряд резко сбавил ход, но уже через секунду восстановил строй.

Тем временем улицы столицы продолжали жить своей безмятежной жизнью. Люди едва ли замечали вооружённый отряд, проносящийся мимо. Дамы в воздушных платьях пастельных тонов неспешно гуляли по улицам, изящно покачивая кружевными зонтиками. Их лёгкий, звонкий смех напоминал хрустальные колокольчики. Юбки едва касались пыльной мостовой, оставляя после себя тонкий, почти неуловимый след дорогих духов – жасмин, ваниль и чуть-чуть лимона.

– Вы слышали, маркиза де Ламбер вчера появилась на балу в том самом ожерелье. – прошептала одна из них, изящно прикрывая губы веером.

– Говорят, это подарок от самого герцога, – тут же подхватила её подруга, бросая многозначительный взгляд. Глаза её блестели, будто она только что поделилась самой сочной сплетней сезона.

– Ой… – женщина ахнула и застыла, едва не столкнувшись с посыльным.

В тот же миг, едва не задев её локтем, мимо пронёсся мальчишка, ловкий, как уличный кот. За ним следом мелькнул второй, чуть моложе, с корзиной, доверху набитой сверкающими рулонами шёлка. Ткань развевалась за его спиной, как праздничный флаг, переливаясь пурпуром и золотом. Они мчались, петляя между прохожими, будто играли с самим городом в живую чехарду. Один с лёгкостью перепрыгнул через лужу, другой – юркнул под рукой торговца, не уронив ни дюйма товара. Но самый ловкий из них: рыжий, веснушчатый, с царапиной на носу, в пылу бега едва не налетел на важного господина в чёрном камзоле. Тот, грузный и надутый, как индюк на празднике урожая, уже собирался вспыхнуть праведным гневом: трость в руке задрожала, губы вытянулись в осуждающее «Ах!», но мальчишка опередил его. Он отпрыгнул в сторону, ловко перекатился, и, уже ускользая в толпу, крикнул через плечо:

– Виноват, ваша милость! Дела не ждут!

И исчез, оставив господина стоять с открытым ртом и пунцовыми щеками.

Сквозь эту ярмарочную круговерть спокойно и размеренно двигались лошади. Мощные, тренированные, с тугой кожей, под которой перекатывались мускулы, они несли своих всадников сквозь шум и людские взгляды, будто не замечая ни толпы, ни криков, ни разговоров.

– Кто это?.. – прошептала одна из дам, резко захлопнув веер. Её глаза, блестящие от любопытства, следили за фигурой в капюшоне.

– Королевские гонцы, может быть, – предположил её спутник, прищурившись от солнца, что отражалось от позолоченных шпилей и ослепляло всё вокруг. Он приподнялся на цыпочки, пытаясь разглядеть лица всадников. Но капюшоны скрывали их намеренно, тени от них ложились на лица, словно вуаль.

– Или… рыцари принца? – выдохнул кто-то из толпы, и в его голосе звучало не просто удивление – благоговейный страх. Глаза его не отрывались от боевых коней, чьи шаги отдавались глухим эхом по вымощенной камнем улице.

Талли украдкой скосила взгляд в сторону. Возле лавки, у которой выстраивалась очередь, в воздухе витал тёплый аромат сдобы и пряной корицы. Девушка невольно прикусила губу, представив, как свежая булочка тает во рту, оставляя сладкий след и каплю пряного масла на пальцах.

«Точно загляну сюда позже»

На её лице мелькнула мечтательная улыбка. Она перевела взгляд вперёд, и не смогла сдержаться, её рот приоткрылся от удивления. Перед ними, за последним поворотом, распахнулся вид на сердце столицы— величественный, сияющий, словно выточенный из света, замок.

Голос Адриана прорезал воздух:

– Вперёд!

В тот же миг лошади рванулись вперёд, выбивая из мостовой искры и пыль. Подковы грохотали, отряд понёсся к воротам. Стражники у входа, заметив принца, замешкались, переглянулись и тут же закричали:

– Открывать! Немедленно!

Скрип железных петель пронёсся эхом. Гигантские створки с гулом разошлись в стороны, пропуская отряд внутрь. Мелисса непроизвольно задержала дыхание, её глаза широко раскрылись. Белоснежные, гладкие стены дворца вздымались к небу. Башни венчали купола из стекла и тончайшего металла, они ловили солнечные лучи и рассыпали их в сотни брызг по крышам и шпилям. По галереям с резными перилами уже толпились придворные: дамы в шелках, перешёптывались за веерами; советники в бархатных камзолах бросали быстрые, цепкие взгляды вниз. Над всем этим великолепием, трепеща на ветру, развевались алые знамёна с золотым львом, его оскал казался таким живым, что девушке на мгновение почудилось, будто зверь вот-вот сорвется с полотна. Она подняла голову, и в небе, на фоне ослепительного света, пролетела белая птица. Её крылья мерцали, как чистое серебро. Губы тронула едва заметная, хитрая улыбка.

Она спрыгнула с коня – легко, как будто всю дорогу только и мечтала об этом моменте. Слуга тут же оказался рядом, принял поводья. Рядом остановилась Талли. Её светло-голубые глаза были прикованы к дворцу.

– Как же красиво… – прошептала она, не в силах скрыть своего восхищения. – Это даже не сравнится с тем, что я себе представляла.

Талли запрокинула лицо к небу, позволяя лучам солнца согреть её кожу. Она прикрыла глаза, и под тонкими веками заплясали золотые искры. В этом простом движении была такая чистая, безудержная радость, будто она впитывала сам свет, а не просто грелась под ним.

Брайан стоял чуть поодаль, наблюдая за ней. Вспомнив холодный приказ принца, его губы невольно сжались в тонкую, жёсткую ниточку. Она стояла посреди сияющего внутреннего двора, этого вычурного великолепия из белого камня и позолоты, и казалась здесь абсолютно чужой. И в то же время – она идеально сюда подходила, как самый живой и драгоценный камень в этой бездушной оправе. Её лицо светилось изнутри искренним, детским восторгом, будто она впервые видела не просто дворец, а самое настоящее чудо. Он перевел тяжелый взгляд на фасад. Да, дворец был роскошным. Высоким, ослепительно белым, отполированным до зеркального блеска, но он не чувствовал в этих стенах ничего, кроме холодного расчета и показного величия. Только камень, только металл, только желание подавить и ослепить.

«Дворец как дворец, или у них в Атрее всё иначе?»

Он снова взглянул на неё, и в груди, привыкшей к тяжести доспехов и грузу ответственности, что-то неожиданно и слабо дрогнуло. То самое напряжение, что копилось в нём с самого выезда, с того момента, как прозвучал роковой приказ, вдруг отступило, растаяло под теплом её беззащитной улыбки. Он сам не заметил, как суровые складки вокруг его рта разгладились, а уголки губ сами собой дрогнули, почти позволяя родиться редкой, непривычной улыбке. В ней не было ни игры, ни притворства, ни придворной лести – давно он не видел таких юных леди.

Она вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Её сердце сделало в груди непроизвольный, тревожный толчок. Открыла глаза и сразу же встретилась с ним взглядом. Брайан смотрел прямо на неё не скрываясь, не отводя глаз. Его глубокие зелёные глаза, смотрели на неё с таким непривычным выражением, что у неё внутри все перевернулось и дыхание застряло в горле. В лучах солнца они казались ещё ярче, ещё ближе, и в них читалось что-то настолько открытое и личное, что стало почти неловко. А ямочки, проступившие на его щеках, придавали обычно суровому лицу неожиданную мягкость, почти мальчишескую озорность, будто он был готов в следующую секунду рассмеяться или выкинуть какую-нибудь шалость. По её щекам разлился горячий, предательский румянец. Она резко, почти дернув головой, отвела взгляд в сторону и сделала вид, что поглощена оживлённым, но совершенно неразборчивым разговором Мелиссы с принцем, стараясь поймать хоть одно знакомое слово, лишь бы не встречаться с этими пронзительными зелеными глазами.

– Мы бы хотели немного отдохнуть, прежде чем начать обсуждение, – голос Мелиссы прозвучал приглушённо.

Путешествие выдалось не просто долгим – оно было изматывающим. Бесконечные мили пыльных, раскалённых дорог, под безжалостным палящим солнцем, которое выжигало все мысли, оставляя лишь одно желание – добраться. Ночь, проведенная без сна, лишь усугубила общую усталость. Сейчас, стоя в этом сияющем, но чужом дворце, меньше всего на свете ей хотелось вести тонкие и важные переговоры, особенно под пристальными, оценивающими взглядами незнакомых придворных.

Адриан кивнул с пониманием, его взгляд на мгновение задержался на её осунувшемся лице, на тёмных тенях под глазами.

– Конечно, – его голос прозвучал хрипло. – Сегодня у вас будет время привести себя в порядок, отдохнуть, осмотреться. Все разговоры подождут до завтра.

Он сделал легкий, почти неуловимый жест рукой, и словно по волшебству, из-за тени массивных мраморных колонн бесшумно выплыла женщина. Она была воплощением сдержанности и собранности, лет сорока, с лицом, на котором ещё сохранились следы былой красоты, но теперь главным была строгая уверенность. На ней было идеально выглаженное платье простого серого цвета, без лишних украшений, лишь белый воротник, ослепительно белый на фоне ткани, и на нём – крошечный, но искусно выложенный золотой нитью герб королевского дома. При взгляде на неё глаза принца заметно потеплели.

– Позвольте представить вам Сьеру, нашу главную горничную, – произнес он, и в его голосе прозвучали почтительные нотки.

Женщина склонила голову в их сторону. В её спокойном, внимательном взгляде, скользнувшем по каждому из путников, угадывалась скрытая, живая заинтересованность и тонкая, почти профессиональная внимательность, будто она уже сейчас составляла в уме список необходимых дел.

– Если у вас появятся какие-либо вопросы или потребности, пожалуйста, без колебаний обращайтесь непосредственно к ней, – продолжил он. – Она позаботится о том, чтобы ваш отдых был максимально комфортным.

Сьера сдержанно, едва заметно улыбнулась уголками губ, и, сделав плавный, но уверенный приглашающий жест изящной рукой, развернулась и направилась к огромным резным воротам, ведущим вглубь дворца.

– Прошу, следуйте за мной.

Девушки переступили массивный порог, и дворец встретил их не просто светом, а настоящим потопом сияния. Солнечные лучи, густые и почти осязаемые, лились сквозь высокие арочные окна и огромные стеклянные купола, рассыпаясь тысячами молочно-золотых бликов по отполированному до зеркального блеска мрамору пола. Казалось, он был покрыт не холодным камнем, а тончайшим слоем искрящегося инея, который никогда не растает. Повсюду – в кадках из темного дерева, в подвесных корзинах, оплетая колонны и оконные арки – вились живые, сочные лозы, усыпанные мелкими белыми цветами. Здесь, в самом сердце вечнозеленого королевства, не знали лютых морозов. Даже в самые холодные месяцы земля здесь дышала теплом, никогда не укрываясь снежным саваном. Воздух был теплым, чуть влажным, и пах он пьянящей смесью ночного жасмина, свежего цитруса и сладковатого аромата прелых листьев – запахом вечной, не знающей увядания жизни. Камень стен под пальцами был прохладным, но не леденящим, лишь приятно холодил кожу, нагретую снаружи. Девушки шли медленно, едва сдерживая восхищенные вздохи. Их глаза, широко раскрытые, скользили по расписным потолкам, где в облаках парили прекрасные богини, по стенам, украшенным фресками с батальными сценами, по причудливым световым пятнам, танцующим на полу. Каждый шаг глубже в эту сияющую галерею казался шагом в другой, волшебный мир, столь далекий от их привычной реальности.

А вот Бернар, замыкавший их небольшую группу, смотрел на всё это великолепие совершенно иначе. Его прищуренный, привыкший к суровой действительности взгляд скользил по хрустальным люстрам с сотнями подвесок, по массивным золотым карнизам, по витражам в окнах, где цветное стекло играло всеми цветами радуги. Но видел он не красоту и не блеск, а лишь их немыслимую, ошеломляющую цену. Каждая крошечная мозаичная плитка под ногами означала для него недели, а то и месяцы чьего-то каторжного, слепящего глаза труда. Каждая изысканная гравировка на дверной ручке – чьи-то сломанные, изуродованные инструментами пальцы и испорченное зрение. Каждый искусно выточенный лепесток в каменном орнаменте – чей-то скудный паек, чей-то недоеденный ужин.

«Сколько бы буханок хлеба, сколько бы тёплых плащей для голодных и замерзших можно было бы купить всего лишь за один этот позолоченный потолок?» – пронеслось у него в голове. И от этой горестной, ядовитой мысли во рту появился отчетливый металлический привкус гнева и бессилия.

Талли же не могла оторвать восторженного взгляда от бесконечного коридора. Каждый новый поворот открывал перед ней что-то неожиданное и прекрасное: резные двери из темного дуба, на которых изящные нимфы, будто вырезанные из живого дерева, замерли в вечном танце; глубокие ниши в стенах, где в высоких алебастровых вазах стояли невиданные прежде цветы невероятных расцветок и форм. Она то и дело замедляла шаг, позволяя кончикам пальцев легонько, почти с благоговением, коснуться прохладной, искусной лепнины на стенах.

«Как здесь можно остаться равнодушной?»– подумала она, и в этот самый миг мимо неё, едва не задев плечом, стремительно пробежала юная служанка с огромной охапкой белоснежных лилий. От цветов шел такой резкий, пьяняще-сладкий аромат, что девушка не удержалась и вдохнула его полной грудью, чувствуя, как голова слегка кружится от этого благоухания.

Дворец жил своей собственной, кипучей жизнью – насыщенной, многоголосой, гудящей, как гигантский улей. Вот горничная, прижав к груди огромный ворох белья, от которого пахнет свежестью и солнцем, торопливо неслась по коридору, но, завидев медленно идущих гостей, растерялась, споткнулась о собственные ноги, и из её рук выскользнула одна из простыней. Она медленно, почти грациозно, опустилась на отполированный пол, легким облаком распластавшись на мраморе. Чуть поодаль поварёнок, с перекошенным от усилия лицом тащил тяжёлый деревянный поднос, доверху наполненный спелыми, ярко-красными гранатами. Увидев чужеземцев, он замер на месте. Его глаза округлились от изумления, рот приоткрылся. Один из круглых фруктов, поддавшись инерции, покатился по подносу, сорвался за край, за ним другой, и вскоре мраморная плитка у его ног наполнилась тихим, сухим шуршанием катящихся во все стороны алых шаров. Даже старый, видавший виды камердинер в безупречном черном сюртуке, застыл на полпути к почтительному поклону, будто его кто-то заморозил. Его глаза расширились, а холеная рука в белой перчатке сама собой, по старой привычке, легла на грудь.

– Это же они… – прозвучал чей-то сдавленный, полный благоговейного ужаса шёпот за спиной у Талли.

Асуры.

Те самые, о подвигах и ярости которых слагали баллады и страшные сказки. Те, чьи имена шептали поздно вечером у костров, оглядываясь через плечо.

В этот момент из-за угла, неся тяжёлое ведро с холодной, плескавшейся водой, выскочила ещё одна служанка, совсем юная. Она едва успела повернуть и буквально наткнулась на процессию. Девушка побледнела моментально, до синевы вокруг губ, словно перед ней предстали не люди, а самые настоящие живые призраки. Руки её задрожали, мускулы ослабли, и ведро с оглушительным, нелепо громким грохотом опрокинулось на бок. Вода с шумом хлынула на пол, растекаясь широкой, блестящей лужей, в которой на мгновение отразились их перекошенные, дрожащие силуэты. Служанка отскочила назад, сжавшись в комок, всячески стараясь стать меньше, и замерла в ожидании неминуемого крика, брани, может быть, даже удара. Её бледные губы беззвучно дрожали. Она бросила умоляющий, испуганный взгляд на старшую горничную Сьеру. Но та даже бровью не повела, не повысила голоса, лишь смерила виновницу холодным, уничтожающим, полным молчаливого осуждения взглядом, который был страшнее любого крика.В коридоре повисла гробовая, неловкая тишина, нарушаемая лишь тихим журчанием воды, растекающейся по полу. Мелисса, шедшая немного впереди, обернулась на этот грохот. Её усталые глаза встретились с широко раскрытыми глазами Талли. И вдруг она негромко, сдавленно хмыкнула, а затем тихо рассмеялась, прикрывая рот ладонью.

– Что? – Талли с искренним удивлением приподняла бровь, глядя на неё. – Что вообще в этой ситуации может быть такого смешного?

– Просто… Вспомнила, как мы когда-то в дороге шутили, будто наша странная компания – это одна большая, шумная и вечно голодная семья. Ну знаешь, со своими дурацкими традициями и общим несчастьем, а теперь взгляни на них, – она чуть заметным движением подбородка указала на замерших слуг. – Выглядит так, будто вся наша «семейка» явилась с незваными визитом.

Талли фыркнула, скептически закатив глаза к расписному потолку:

– И ты думаешь, им подойдет такое милое объяснение про «семью»? Да они смотрят на нас, как на ожившие легенды или мифических чудовищ. Неужели эти люди до сих пор верят в те детские сказки?

Девушка лишь усмехнулась в ответ, пожимая плечами. Как бы там ни было, куда бы они ни приходили, их появление всегда вызывало переполох.

Они продолжили путь, поднимаясь по широкой мраморной лестнице, которая плавно закручивалась спиралью вверх. Ступени, белые с тонкими золотыми прожилками, искрились в мягком свете массивных бронзовых бра. Вдоль лестничного пролета тянулась галерея, украшенная огромными полотнами: на них замерли сцены былых великих битв, пышных коронаций и старых, суровых героев в сияющих доспехах. Там, наверху, начиналась другая, более приватная часть дворца – гостевые покои.

– Ваша комната, принцесса Мелисса, – произнесла Сьера, останавливаясь перед высокой дверью, украшенной тонкой, почти филигранной резьбой, изображавшей переплетающиеся виноградные лозы. – Леди Талия, ваши покои здесь же, по соседству. Между комнатами есть внутренний проход, – добавила она, указывая на едва заметную узкую дверцу рядом.

Талли бросила на подругу многозначительный, игривый взгляд, и на ее лице расплылась довольная ухмылка:

– О, как удобно устроилось.

Тем временем Бернар, шедший позади всех, незаметно замедлил шаг. Его острый взгляд скользил по углам, нишам и оконным проемам, он проверял: всё ли под контролем, нет ли лишних ушей за тяжелыми портьерами, не наблюдает ли за ними кто-то свысока с галерей. Но в этот момент горничная обернулась, ловко и безошибочно перехватив его настороженное внимание.

– А вы, молодой человек, пройдемте со мной, пожалуйста, – сказала она ровным, но не допускающим возражений тоном. – Ваши покои подготовлены в другом крыле, в конце этого коридора.

Он кивнул, но перед тем, как сделать шаг, его взгляд ещё раз скользнул по Мелиссе.

– Я зайду к вам чуть позже, —почти шепотом произнёс он, но она услышала. И с этими краткими словами он развернулся и последовал за женщиной, скрывшись за поворотом.

Переступив порог своих покоев, Мелисса замерла на месте. Дыхание её перехватило, а сердце на мгновение замерло от внезапно нахлынувшего восторга. Она будто шагнула не просто в другую комнату, а в другой, сияющий и безмятежный мир. Помещение было огромным, просторным, утопающим в мягких, светлых пастельных тонах. Стены цвета тёплого молока и бежевого песка плавно переходили одна в другую, создавая ощущение невероятного уюта и воздушного простора одновременно. Воздух здесь был прохладным и свежим, и в нём витал тонкий, едва уловимый аромат – смесь ночного жасмина и свежего лимонного вербена, точь-в-точь как в садах, что цвели за окнами. Высокие арочные окна, почти от самого пола, впускали внутрь потоки солнечного света. Он был золотистым и мягким, рассыпался по отполированному мраморному полу причудливыми бликами, отражался в глянцевых поверхностях лакированной мебели, играл и застревал в бесчисленных подвесках хрустальной люстры, превращая её в парящее под потолком мерцающее звездное облако. Тонкие, почти невесомые занавеси из самого легкого шёлка тихо шевелились, колышимые едва уловимым сквозняком.

В центре комнаты возвышалась огромная кровать с высокими позолоченными колоннами, поддерживающими балдахин. Бархатные покрывала цвета песочного золота и слоновой кости выглядели столь плотными и тяжелыми, что, казалось, могли стать надежной защитой от любых тревог и дурных снов. Поодаль стоял изящный туалетный столик, инкрустированный сложной мозаикой из перламутра и мелких темных драгоценных камней. Но вся эта роскошь меркла перед тем, что открывалось за стеклянной дверью балкона. Девушка распахнула её настежь и вышла под лёгкий ветерок. Её руки автоматически, легкими движениями, поправили прическу, убрав выбившиеся пряди. И она застыла, охваченная видом, открывающимся с высоты. Внизу, прямо под балконом, раскинулись дворцовые сады. Казалось, они простирались до самого горизонта, утопая в буйной зелени и цветущих арках. Ветви деревьев гнулись под тяжестью спелых плодов и ярких бутонов, а изящные песчаные аллеи вились между клумбами. Белоснежные мраморные беседки прятались в зарослях плетистых роз, а фонтаны в центре площадей играли с лучами солнца, разбивая свет в мириады сверкающих золотых и алмазных брызг. А за пределами самих садов, за высокой стеной, лежал город. Крыши домов, улицы, площади, и люди, крошечные с этой высоты, двигались по ним размеренно и неторопливо, издалека напоминая части одной огромной, идеально выверенной и живой картины.

Она стояла неподвижно, вцепившись пальцами в прохладный, отполированный камень перил балкона. Её дыхание, наконец, выровнялось, стало глубоким и спокойным – впервые за долгие недели тревог и недосыпа. В груди, под самой грудной клеткой, словно растаял тот тугой, болезненный узел, что сжимал всё внутри, уступив место чему-то хрупкому, едва уловимому, но бесценному – тихому покою. Он был таким легким, почти невесомым, что его, казалось, можно было спугнуть одним неловким движением, одним резким звуком. Тёплый, ласковый ветерок, словно угадав её настроение, нежно тронул её щеки, принялся играть с непослушными прядями, выбившимися из сложной прически. Он пах – нет, он был пропитан самим сущностью этого места: цветущим садом, нагретым за день камнем балкона, далеким дымком очагов и сладковатой свежестью вечера. Этим воздухом хотелось дышать без остановки, заполнять им легкие до самого дна, до боли.

Девушка медленно перевела взгляд вдаль. Горизонт был кристально чист – тёмно-синий, бархатный купол неба постепенно опускался на город, окрашиваясь на западе в персиковые и золотые тона. Башни, мосты, крыши домов – все это выглядело умиротворенным, застывшим, почти игрушечным и сказочным с такой высоты. И в этой внезапно наступившей тишине и волшебстве наконец-то нашлось место для её собственной, небольшой, но абсолютно настоящей, не вымученной улыбки. Это был её личный, крошечный островок безмятежности, тот редкий миг, когда можно было просто быть, а не сражаться или принимать судьбоносные решения.

– Вот это вид! – позади неё прозвучал взволнованный, полный неподдельного восторга голос Талли.

Девушка вбежала на балкон на всех парах и тут же едва не споткнулась о порог, стремительно схватившись за перила обеими руками. Последние солнечные лучи легли на её белоснежные, шелковистые волосы жидким золотом, заставляя их светиться изнутри. Её лицо светилось той самой искренней, безудержной, детской радостью, которую так редко встретишь.

– Здесь так красиво… – прошептала она почти благоговейно, опустив голову и глядя вниз, в сторону шумных улиц и безмолвных, темнеющих садов, где уже зажигались первые крошечные огоньки.

Мелисса молча наблюдала за подругой. Что-то внутри неё болезненно сжалось – не зависть, а скорее горькое понимание. Она понимала её. Правда. Но Атрея была их домом. Каким бы прекрасным ни казался этот сияющий город, её сердце навсегда осталось там, среди суровых скал и ветров. Да, их жизнь была тяжелой, полной лишений. Но каждое сражение, каждая победа дарили такое острое, животное чувство полноты жизни, какого никогда не даст эта размеренная, предсказуемая роскошь. Именно там, на поле боя, с мечом в руке и пылью в легких, она чувствовала себя настоящей, нужной, частью чего-то великого и важного. Да, там не было шелковых балдахинов и перламутровых столиков. Но там был её долг, её ответственность перед людьми и тот огонь в груди, что согревал куда лучше любого камина. Как можно променять этот огонь, эту грань, на которой ты живешь, на спокойное существование в позолоченной клетке?

– Пойдем, – наконец сказала она, и её голос прозвучал ровно, но чуть приглушённее обычного. – Нужно осмотреть остальные комнаты, пока светит солнце.

Талли даже не пошевельнулась, лишь чуть приподняла брови, не отрывая завороженного взгляда от кипящей жизнью улицы внизу.

– Да… Сейчас, – откликнулась она рассеянно. – Только дай мне еще чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Я хочу всё разглядеть как следует. Запомнить каждую улочку, каждую крышу, каждый флюгер… – Она говорила почти шёпотом, зачарованно, как будто боялась, что стоит ей моргнуть, и этот волшебный город растает, как мираж.

Она обернулась к ней, и на её лице сияла такая искренняя, беззаветная радость, что у Мелиссы перехватило дыхание. Ее улыбка была ясной и чистой, как солнце в безоблачное утро. И все бы ничего, но где-то в самой глубине души девушки кольнула знакомая, тупая боль. Это восхищение подруги… оно было таким настоящим, таким безоговорочным, без малейшей примеси сомнений или тоски по дому. Наверное, именно поэтому его было так тяжело принять. Талли искренне, всеми фибрами души наслаждалась этим моментом – мягким светом, высокими балконами, дорогими шелками, этим незнакомым городом, этим чужим, но таким манящим миром. И чем ярче горел её восторг, тем отчетливее, тем болезненнее она ощущала ту самую невидимую пропасть, что медленно, но верно росла между ними, разделяя их два таких разных сердца.

– Мелисса, ты ведь и представить не могла, что здесь будет так красиво, правда? – голос Талли звенел, как колокольчик, наполненный искренним восторгом.

Девушка чуть кивнула, натянув на лицо вежливую, ничего не значащую улыбку. Слова застряли у неё в горле комом. Она хотела ответить по-настоящему, разделить этот миг, но не смогла, потому что для неё все это великолепие оставалось чужим. Дворец, сияющий город, этот переливающийся в закатном свете балкон – всё казалось пустым, как богато украшенный, но наглухо запертый сундук, в котором нет ни души, ни настоящего тепла. Не произнеся ни слова в ответ, она развернулась и бесшумно, вошла обратно в комнату, оставив подругу одну.

«Талли дома совсем другая…» – мелькнула у неё в голове короткая мысль. И эта мысль отозвалась в сердце тупой, ноющей болью. В глазах подруги жил тот самый наивный, безудержный восторг, которого Мелисса боялась больше всего на свете. Он мог ослепить, мог увлечь в чужой, соблазнительный мир. В мир, где слишком легко забыть, кто ты на самом деле и откуда ты родом.«Нужно поскорее вернуться домой… Пока она не натворила глупостей, пока этот город не затянул ее окончательно.»

Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, она принялась методично осматривать комнату. Её взгляд скользил по каждому углу, каждой тени, каждой щели в резных панелях. Она заглянула за шторы, проверила пространство под массивным столом, пробежалась пальцами по стыкам камня. Комната была безупречно чиста, без малейшего намека на скрытую угрозу или постороннее присутствие.

«Можно выдохнуть… Хоть что-то сегодня прошло без сюрпризов.»

Её взгляд наконец упал на кровать. Огромную, широкую, с высоким изголовьем, украшенным замысловатой резьбой и золотыми завитками. Подушки были аккуратно взбиты и уложены стопкой. Покрывало из плотного шёлка, будто светилось своим собственным, мягким и тёплым светом, беззвучно маня: «Ты заслужила этот отдых».

«Мне нужен сон, и срочно! Пока голова не пошла кругом от всех этих мыслей.»

Решительно подойдя к кровати, Мелисса одним движением откинула покрывало, сбросила с ног потрепанные дорожные сапоги, забралась на высокую постель и не удержалась, с лёгким, сдавленным смешком запрыгнула в самый центр, позволив себе раскинуть руки в стороны. Матрас мягко, но упруго прогнулся под её весом, идеально принимая форму её уставшего тела. Она словно утонула в огромном, пушистом облаке. Спина с облегчением расслабилась, напряженные плечи наконец опустились.

«Как же это непривычно… И как блаженно.»

Она плотнее укуталась в прохладное шёлковое одеяло, зажав его край между коленями, стараясь сохранить внутри себя это хрупкое, неожиданное ощущение тепла и абсолютной защищенности. Пушистая ткань приятно шуршала при каждом её движении. Простыня из тончайшего льна ласково облегала кожу, будто пыталась убедить её – ты в безопасности, здесь тебе ничто не угрожает. В своей родной крепости, где она провела всю жизнь, они спали на жестких, узких матрасах, и теперь эта царская мягкость казалась почти неприличной, странной, но невероятно приятной.

Мелисса сладко зевнула, уткнулась лицом в прохладную наволочку, чувствуя, как остатки напряжения наконец отпускают её. Веки налились свинцовой тяжестью. Дыхание стало медленным и ровным. Тревожные мысли, одна за другой, как листья, медленно срывались с ветвей сознания и тихо оседали где-то на самой границе сна. Перевернувшись на бок, она зарылась в подушку ещё глубже, и впервые за долгие, долгие месяцы позволила себе просто заснуть. Не думая о завтрашнем дне, без привычного страха и бесконечной вереницы забот, что обычно стояли у её изголовья по ночам.

…..

Холод.

Он пришел без предупреждения, без стука, без единого звука. Как незваный гость, просочившийся в щели между мирами. Промозглый, липкий, он не просто окружал – он будто прокрался под кожу, проникая в самое сердце ледяными иглами. Каждый вдох обжигал легкие, горло сжималось в спазме, а грудная клетка стыла изнутри, словно её наполнили колотым льдом. Мелисса резко распахнула глаза, но не увидела ничего.

Тьма.

Не просто отсутствие света, а густая, плотная, беспросветная пелена, будто её поглотила сама ночь.

– Где я?.. – выдохнула она, и собственный голос прозвучал хрипло.

Тук. Тук. Тук.

Собственный пульс забился в висках с бешеной скоростью, каждое биение отдавалось в черепе глухим, болезненным эхом. Паника вспыхнула мгновенно, безудержно, как огонь по сухой траве. Она хотела вскочить, но тело не слушалось, было ватным, чужим. Руки предательски тряслись, дыхание перехватывало, вырываясь короткими, прерывистыми порывами.

«Это сон… должно быть, просто сон… очередной кошмар…»

Но что-то было не так. Не так, как обычно. Эта тишина была слишком реальной, слишком физической. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах. Даже собственные мысли казались чужими, нашептанными кем-то посторонним прямо в самое ухо. И на самом краю восприятия, там, где отказывало зрение и сдавалась логика, что-то шевельнулось. Мелькнула тень, быстрая, как взмах крыла, так близко, что побежали мурашки по коже, – и тут же исчезла, растворившись в темноте. Мелисса замерла, напряглась. Она всматривалась в черноту до боли в глазах, но не видела ничего.

Вдруг – шёпот.

Глухой, будто доносящийся из глубины пещеры. Низкий, неясный, без единого разборчивого слова. Она вздрогнула, съежившись. Шёпот прошелся снова, теперь ближе, прямо у уха, холодный, как прикосновение мертвых губ.

И тогда раздались голоса – их были десятки, сотни – разом обрушились на неё. Они сплетались, наслаивались друг на друга, сливаясь в единый, бесформенный, оглушительный гул. Ни одного слова нельзя было разобрать, но их давление росло с каждой секундой, будто невидимые пальцы впились в её виски.

– Что вам нужно?! – закричала она, в панике зажимая уши ладонями, но это не помогало – голоса звучали не снаружи, а внутри, разрывая сознание. Её собственный голос сорвался в хрип, потерянный в этом безумном гуле.

Она сорвалась, побежала вперёд, повинуясь слепому инстинкту. Ноги подкашивались, скользили по невидимому полу, она спотыкалась о неосязаемые преграды, которые темнота будто нарочно подставляла ей под ноги, смеясь её беспомощности. А голоса нарастали, обрушиваясь на неё лавиной. Всё ближе. Всё громче. Они были повсюду – сверху, снизу, внутри.

Резко, как по команде, шёпот стих. Наступила тишина – настолько плотная и глубокая, что от неё заложило уши. Мелисса замерла на месте, едва переводя дыхание. Сердце колотилось так яростно и громко, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку изнутри. И тогда она почувствовала его. Чей-то взгляд. Леденящий, абсолютно чужой, лишенный всего человеческого. Он был где-то рядом. Невидимый, неслышимый, но каждое её нервное окончание кричало о его присутствии.

Хаос.

Он был здесь. Не как существо, а как сама суть тьмы, тень, слившаяся с мраком, яд, просачивающийся сквозь поры кожи. Он был везде – в каждом вздохе, в каждом мурашке на коже. Пронзительный холод, острый как лезвие, вползал под кожу, царапая изнутри. Вдоль позвоночника пробежал противный, щекочущий зуд, от которого волосы на руках и затылке встали дыбом. Страх, знакомый и оттого ещё более отвратительный, медленно впивался в самое сердце, сковывая конечности ледяными цепями паралича. Она знала это чувство. Оно уже приходило к ней прежде.

Голоса вернулись. Но теперь они были другими – вязкими, пронзительными, шипящими, будто тысячи невидимых, неведомых существ склонились прямо над её ухом, готовые коснуться её ледяным дыханием. Мелисса задохнулась от ужаса. Колени предательски подкосились, но она с силой выпрямилась, вонзив ногти в ладони до боли.

«Нет. Не сейчас. Не снова.»

Она сделала глубокий, судорожный вдох. Кровь густо стучала в висках, оглушая внутренним грохотом. Она физически чувствовала, как паника наваливается на неё всей своей тяжестью, накрывает с головой, тянет на дно, но она с яростью оттолкнула её от себя. Из глубины души, сквозь оглушительный гул, пробился её собственный, настоящий голос:

«Я не поддамся. Ни за что.»

– Я сильнее тебя! Слышишь?! – выкрикнула она в слепую тьму, уже не скрывая дрожи в голосе, но и не позволяя ему сорваться в истерику. – Оставь меня в покое!

Но в ответ раздался лишь тихий, растянутый смех, полный холодной насмешки. Он висел в воздухе, обволакивая её со всех сторон. Тьма играла с ней, как кошка с мышью, и знала, что та бессильна. Это осознание было таким горьким и очевидным, что от него мутило сильнее, чем от любого яда. Она не видела его, но каждой клеткой тела знала – он здесь. Совсем рядом. Он не боялся её. Он лишь ждал, с холодным любопытством наблюдая, как она медленно сходит с ума, зная, что рано или поздно та сломается. По виску медленно скатилась капля пота. На шее вздулась и застучала тонкая вена, пульсируя судорожно и часто, будто маленькое живое существо, пытающееся вырваться из заточения под кожей. Девушка до боли сжала зубы, все её тело мелко и предательски дрожало.

– Ну же… проснись! – прошептала она, и в голосе её прозвучала настоящая мольба. Она вцепилась пальцами в собственную руку, сжимая плоть так сильно, что на коже тут же выступили красные, почти багровые следы.

Но как бы она ни пыталась вырваться из этого кошмара – ничего не менялось. Она щипала себя до синяков, бормотала заклинания, выученные в детстве, молилась всем богам, каких только могла вспомнить, но все было бесполезно. Мрак не рассеивался, он лишь сгущался, становясь плотнее и тяжелее. Он давил на грудь, затрудняя дыхание. Воздух стал тяжелым, влажным, будто пропитанным чернилами, – его было трудно вдыхать, он обжигал легкие. Она почувствовала движение – сначала едва заметное, легкий холодок на коже, будто чье-то ледяное дыхание коснулось её плеча. Но ветра здесь не было и быть не могло. Ощущение поползло медленно, неумолимо вверх по позвоночнику к шее, вдоль лопаток, оставляя за собой мурашки и леденящий ужас.

Мелисса опустила взгляд, и кровь застыла в её жилах. На её бледной, чистой коже начали проступать тёмные знаки. Древние символы. Они выползали из ниоткуда, извиваясь и переплетаясь, словно живые чёрные змеи. Каждый их изгиб, каждый завиток прожигал её тело изнутри, будто тонкое раскаленное лезвие царапало по нервам, оставляя за собой следы из пепла и пульсирующей, жгучей боли. Она знала эти метки. Слишком хорошо знала, откуда они и что они означают. Хаос нашел её. Снова. Он всегда находит. Каждый узор, каждая изгибающаяся линия – это был не просто шрам. Это был знак, метка, прикосновение самой тьмы. Напоминание о том, что она снова здесь. Снова заперта. Снова одна в этой бескрайней, безликой, вечной темноте. Она затаила дыхание, чувствуя, как горячие, беспомощные слезы подступают к глазам.

– Не могу… не могу больше… – шептала она, почти беззвучно, губами, которые едва слушались её.

Холод медленно полз в грудь. Он вгрызался в ребра, заполняя лёгкие ледяной тяжестью. Он проникал в суставы, в кончики пальцев, в самое сознание, заставляя каждую мысль замерзать на месте, цепенеть и умирать. Но страх был сильнее любого холода; он сжимал её сердце изнутри стальными когтями, сдавливая всё крепче и больнее с каждым ударом. Её глаза метнулись в сторону, и тогда она увидела их. Два алых огонька, внезапно раскрывшиеся в темноте. Зловещие, бездонные, лишённые всякого выражения, кроме холодного, нечеловеческого интереса. Взгляд был чужеродным, почти божественным в своей абсолютной, безразличной жестокости. В нем не было ни злобы, ни гнева, ни милости, лишь любопытство. То самое любопытство, с которым ребенок разглядывает муравья, прежде чем отнять у него жизнь.

«Пришёл.»

Существо рассмеялось. Этот смех не был предназначен для человеческих ушей. Он был похож на треск камня, рассыпающегося под чудовищным давлением, будто сама реальность трещала по швам, пытаясь сопротивляться чему-то настолько чужеродному, что ему не было места ни в одном мире. У Мелиссы спазмом сжалось горло. Она не могла глотать, не могла издать ни звука. Грудная клетка скрипела, её взгляд в отчаянии метался по беспросветной тьме, безуспешно ища хоть малейшую щель, выход.

Неожиданно раздался пронзительный, полный нечеловеческой боли и чистого безумия крик. Он вонзился прямо в барабанные перепонки, разрывая их изнутри. Она зажала уши ладонями, но это не помогало – звук оставался внутри, бился о стенки её черепа, раскалывая голову.

– Что это?! Кто кричит?! Что происходит?! – её собственный выдох сорвался с губ, больше похожий на захлебывающийся всхлип.

Алые глаза в темноте блеснули холодным, раздраженным огнем.

– Не бойся, дитя… – голос прозвучал глухо. – Мы ещё увидимся.

Тьма вокруг неё дрогнула. Она начала рассеиваться, девушка сделала судорожный, хриплый вдох, и её тело внезапно обмякло, а глаза закрылись.

…..

– Мелисса, проснись!

Голос прорезал остатки темноты. Он был отчаянным, срывающимся на крик, дрожащим от неподдельного ужаса. Знакомым и до боли чужим одновременно. Он звучал издалека, словно пробивался сквозь толщу воды, но с каждым словом приближался, больно впиваясь в её сознание, как железные крючья.Чьи-то руки вцепились в её плечи. Пальцы дрожали, но хватка была до боли крепкой. Её тело трясли с такой яростью, что голова беспомощно моталась из стороны в стороны. Белоснежные волосы, выбившиеся из косы, рассыпались по лицу, цеплялись за влажную от холодного пота кожу, прилипали ко лбу и щекам.

– Мелисса, пожалуйста! Открой глаза! Скажи что-нибудь!

Талли была на самой грани. Паника накрывала её с головой, душила, выжимала из груди последние остатки воздуха. Она склонилась над подругой, чье тело выгибалось и сотрясалось в конвульсиях на роскошной постели. Глаза метались по её лицу, но веки Мелиссы оставались плотно сомкнутыми.

– Нет… нет, только не это…

Она чувствовала его. Хаос. Он был здесь, в этой комнате. Он пронзал воздух, как ядовитое дыхание, обвивал её, скользил по коже ледяными щупальцами. Здесь, за этими толстыми стенами, за сотни километров от Проклятых земель. Он не должен был сюда дотянуться, не имел права.

– Этого не может быть… – выдохнула она почти беззвучно, и голос её дрогнул, готовый оборваться на полуслове. – Мы же так далеко… Его не должно быть здесь…

Но холод никуда не уходил. Он проникал под тонкую ткань рубашки, скользил вдоль позвоночника мерзлой змеей, сжимал ребра ледяными тисками, вынуждая сердце бешено колотиться. Пальцы Талли сжались на плечах подруги до боли, ногти впились в кожу, но та не реагировала, запертая в своем кошмаре.

– Ах!

Мелисса судорожно, со свистом вдохнула. Веки дёрнулись и резко распахнулись. Два кроваво-красных огня расцвели в полумраке комнаты. Её зрачки сузились в тонкие, вертикальные щели, острые, как лезвия. Они мелко дрожали, вибрируя от чудовищного внутреннего напряжения. Девушка села на кровати резким рывком, грудь судорожно вздымалась, словно легкие отказывались работать и не могли захватить необходимого воздуха.

Талли испуганно отпрянула назад, сердце застучало где-то в самом горле, перехватывая дыхание.

– Что произошло? – прошептала она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал твердо. Но он предательски срывался, выдавая весь её ужас. – Что ты видела?

Мелисса не ответила. Только захрипела, издавая сдавленные звуки, будто её горло перетянули тугой петлёй. Руки бесконтрольно дрожали. Губы посерели, подрагивая и обнажая зубы, стиснутые до скрежета. Все её тело выгибалось и билось в мелкой, неукротимой дрожи. Кожа покрылась гусиной сыпью, по ней пробегали волны судорог.

– Дыши! – закричала Талли, в отчаянии схватив её за щеки и заставляя смотреть прямо в эти незнакомые, пугающие глаза. – Мелисса! Слышишь меня?! Дыши, чёрт возьми!

Но дыхание будто застряло где-то глубоко внутри. Каждый вдох давался с нечеловеческой болью – короткий, рваный, прерывистый, будто лёгкие судорожно отталкивали воздух вместо того, чтобы впустить его. Внутри Мелиссы всё клокотало и бурлило. Магия, та самая, что была её силой и оружием, теперь вела себя как дикий, загнанный в угол зверь, вырвавшийся на свободу. Она чувствовала, как неукротимый поток энергии срывается с цепи, рвет её изнутри, проходит по жилам, словно раскаленная лава. Мышцы сводило судорогой, сухожилия натягивались до предела, кости хрустели под невидимым давлением.

– Н-не… могу… – ее голос сорвался на хриплый, бессильный шёпот.

Талли схватила ее за запястья, чтобы удержать, и тут же отдёрнула руки, едва сдержав вскрик. Кожа подруги пылала неестественным жаром. Сквозь неё, словно из самой глубины, пробивалась тьма. Чёрные, извилистые жилы мерцали под тонким слоем кожи, словно ядовитые змеи, пульсируя в такт её бешеному, сбивчивому сердцебиению.

– Чёрт… – выдохнула она, бросив быстрый, панический взгляд на закрытую дверь.

«Бернар… Чёрт… Надо было уйти именно сейчас…»

– Мелисса… – с трудом сдерживая собственную дрожь, она опустилась на колени рядом с кроватью и осторожно, почти боязно, коснулась её леча. – Что происходит? Ты… ты не контролируешь его! Он рвётся наружу!

Девушка с неимоверным усилием повернула голову, не поднимая взгляда. Её тело всё ещё содрогалось, белые волосы прилипли к влажному, бледному лицу. Веки нервно подрагивали, лоб покрылся мелкими каплями испарины, губы побелели. Она едва заметно, почти незаметно качнула головой:

– Я знаю… Я не могу вернуть контроль. Он не поддаётся… он бушует.

Талли сжала пальцы в кулаки до боли, проглотив подступающий к горлу горький ком.

– Но как? Ты же всегда справлялась. Ты – сильнее нас всех. Ты знала, как держать его в узде!

Ответа не последовало, только долгий, судорожный, болезненный вдох, и тихие, предательские слезы. Горячие капли внезапно скатились по щекам и затерялись в её белых прядях.

– Я снова была там… – прошептала она, и в её голосе звучала усталость. – Я думала, что хотя бы здесь, вдали, в этом новом городе, в этой проклятой мягкой постели… я смогу избежать этого места, но я ошиблась. Он… всегда находит меня.

Талли онемела. Ужас сковал её мысли и язык. Она знала. Слишком хорошо знала, что это значит.

– Грань…?

Мелисса медленно подняла глаза, и в их глубине, за краснотой и болью, отразилось то, что не нуждалось в словах. Там был настоящий, глубокий, выедающий душу изнутри страх. И не за себя – за всех них. Она больше не справлялась, а это значило лишь одно: Хаос снова нашел лазейку, снова пробрался сквозь её, казалось бы, нерушимые щиты.

– И… – её голос сорвался на шёпот, – впервые я расслышала их.

– Голоса? – Талли едва слышно повторила, не веря собственным ушам. Это слово, вырвавшееся из губ подруги, упало между ними, как камень, и эхом отозвалось внутри, холодным звоном стали. Её пальцы медленно сжались в бессильных кулаках, ногти впились в ладони, но она не почувствовала боли, лишь ледяное оцепенение, ползущее по венам. Лицо побледнело до мертвенной белизны, а взгляд стал отстраненным, стеклянным, будто разум начал защищаться, отказываясь принимать невыносимую реальность. – Нет… Нет, это не может быть правдой… Этого не может быть…

– Они говорили со мной, Талли. Я слышала их…

– Это невозможно…Мы слишком далеко. Мы должны быть в безопасности… Мы заслужили хоть немного покоя…

Талли покачала головой, пытаясь встряхнуться, вытолкнуть из сознания чудовищные мысли, что заполняли его. Она так надеялась, что здесь, вдали от снежных полей и вечных сражений, они смогут наконец перевести дух. Но реальность оказалась куда жёстче и беспощаднее. Хаос настигал их, словно тень, неотступная и ненасытная, готовая поглотить даже самую маленькую, самую хрупкую искорку надежды. Она прикусила губу до крови, пытаясь сдержать предательскую дрожь, и все-таки выдавила из себя:

– Я думала, мы хотя бы здесь сможем выдохнуть… хоть немного. Хоть одну ночь без страха… без этой чёртовой тьмы. – её голос оборвался, не выдержав.

В Атрее его чувствовали все без исключения. Каждый, кто хоть раз ступал на земли, близкие к Грани, знал это ощущение – тяжёлую, тёмную силу, что пропитывала воздух, словная ядовитая влага. Она была в каждом вдохе, в каждой капле кислого дождя, даже в свете звезд, который казался тусклым и густым. Хаос не нуждался в форме или облике. Он просто был. Всегда. И чем ближе ты был к нему, тем глубже он проникал в разум, в плоть, в самые сны. Особенно остро его чувствовали воины – те, кто носил на себе невидимую, но вечную печать Грани. Их связь с обычным миром истончалась, а с Хаосом – углублялась, становясь болезненной и неразрывной. Со временем он начинал пульсировать в жилах вместо крови. Легкие наполнялись тревогой, как удушливым дымом, а под кожей шевелилась чужая, тёмная сила, то разгораясь слепым гневом, то навевая беспричинный, леденящий страх. Сначала это казалось мелочью – раздражительностью, внезапными вспышками ярости, ночами без сна. Но потом это затягивало, как трясина, и скрыться от этого не было возможности. Постоянная внутренняя война отнимала все силы. Стоило лишь раз дрогнуть, на мгновение потерять контроль, и ты уже почти не жилец. Вернуться из этой бездны удавалось единицам. Остальные либо сгорали заживо изнутри, либо становились частью самой тьмы.

Мелисса тяжело, с хрипом выдохнула, её взгляд остановился на Талли, и в нём читалась тревога. Та, что сидит под кожей, не дает спать по ночам и перехватывает дыхание в самый неожиданный момент. В груди зашевелилось, закралось плохое, липкое предчувствие, что ситуация может быть намного, намного хуже, чем она представляла себе даже в самых худших кошмарах. Перед её мысленным взором вспыхнул образ – бледная, почти прозрачная королева, едва держащаяся на ногах, с глазами, в которых погас последний огонек жизни. Она поморщилась, пытаясь отогнать это видение, мучившее её с самого отъезда.

«Если мы не успеем, если не проведем обряд вовремя… Грань рухнет окончательно. И тогда мир столкнется с ужасом, который не снился ни в самых страшных снах ни одному из нас.»

– Мы же так далеко от зон прорыва… – голос Талли прозвучал надломлено, в нем слышалась мольба и отрицание. – Мы… мы должны быть в безопасности. Мы заслужили это!

Девушка не ответила. Она сама уже не была ни в чем уверена.

– У меня… очень плохое предчувствие, – прошептала она, судорожно обхватив себя за плечи, пытаясь согреть холод, пробравшийся глубоко под кожу и до самых костей. – Он сказал: «Мы скоро увидимся».

Эта фраза не выходила из головы, засев в сознании, как заноза. Слова крутились, не давая ни на секунду забыться. Она не понимала, что это значит. И это незнание, эта неизвестность пугали больше всего.

«Что он имел в виду? И… сколько у нас еще осталось времени?»

Талли почувствовала, как в груди болезненно и резко сжалось. Будто ледяной ком стиснул сердце, не давая сделать полный вдох. Слова Мелиссы: «Мы скоро увидимся» – висели в воздухе, звуча как зловещее предвестие чего-то неминуемого и страшного. Её пальцы непроизвольно сжались в бессильных кулаках, ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы.

Мелисса резко вскинула голову, и в её взгляде, еще не до конца свободном от ночного кошмара, вспыхнула знакомая решимость.

– Мы должны разобраться во всём, как можно скорее, и вернуться домой. – Она сделала короткую, тяжелую паузу, собираясь с мыслями. – Где Бернар?

– Он ушёл на встречу с информатором. Ты ещё спала. Он сказал, что наблюдение за нами сейчас слабое, у них другие заботы. И решил, что в одиночку будет меньше риска и шума.

Мелисса промолчала. В обычной ситуации она бы вспылила, потребовала немедленных объяснений, упрекнула обоих за беспечность и самонадеянность. Но сейчас всё было иначе. Мысли путались, сбиваясь с привычного ритма. В груди ещё глухо пульсировал отголосок недавнего ужаса, а мир вокруг всё ещё казался зыбким, ненастоящим, вот-вот готовым рассыпаться. Она лишь тихо кивнула, механически соглашаясь. Потом медленно, будто сквозь сопротивление воздуха, откинула со лба прядь белых волос, прилипших к влажной коже, и сделала шаг к распахнутому окну. В лицо ей ударил резкий порыв прохладного ночного воздуха.

– Так даже лучше, – сказала она, и на её губах дрогнула слабая, почти призрачная улыбка. – Прогуляемся? Мне нужно… развеяться после такого сна, и проветрить голову.

Она сделала глубокий, почти жадный вдох, впуская в себя всё: ночную прохладу, чужие запахи, пытаясь вытеснить остатки липкой тьмы, что еще цеплялись клубами за края её сознания.

Талли молча подошла ближе, осторожно коснувшись её плеча.

– Мне тоже не помешает. – Её улыбка была натянутой, искусственной. Она изо всех сил старалась держаться бодро, но Мелисса отлично видела: тень тревоги еще не отпустила её, затаившись в глубине глаз.

– Отлично. Тогда пошли.

Девушка резко развернулась, направляясь к двери, но, проходя мимо большого, в пол, зеркала в позолоченной раме, вдруг замерла на месте. Взгляд машинально скользнул по отражению, и она увидела там незнакомку.

То же строение лица, та же бледная кожа, те же знакомые до боли черты, но как будто что-то самое важное внутри погасло, умерло. Щёки слегка впали, отчего скулы выступили резче, а кожа казалась почти прозрачной, мертвенно-фарфоровой. И глаза, когда-то яркие, полные огня и непоколебимой воли, теперь смотрели пусто и отрешенно. В них не было ни привычной ярости, ни страха, ни даже тени прежней веры. Лишь тихая, вязкая, бездонная пустота, какая бывает у человека, что продолжает двигаться и дышать, но внутри уже давно и безнадежно сломлен. Уголки её губ дрогнули, сложившись в едва заметную, горькую и бесконечно уставшую усмешку.

– Мне никогда не убежать, – выдохнула она так тихо, что звук потерялся в шепоте вечернего ветра за окном, и она сама едва расслышала собственные слова.

И всё же, это была единственная правда, что у неё оставалась. Она не успела договорить фразу вслух, но её израненная, уставшая душа беззвучно допела: …от него. От себя. От этого вечного холода внутри.