Абдулразак Гурна
Рай

Сальме Абдалла Басалама

Запретный сад

1

Сначала мальчик. Его звали Юсуф, и на тринадцатом году жизни он внезапно покинул родной дом. Ему запомнилось, что случилось это в сезон засухи, когда каждый день похож на предыдущий. Нежданные цветы рождались и умирали. Странные насекомые порскали из-под камней и в корчах издыхали на беспощадном солнце. Дальние деревья колебались в слепящем зное, дома как будто дрожали, силясь вдохнуть. Каждый шаг вздымал облако пыли; коченящая неподвижность сковывала дневные часы. Так неизменно происходит в конце сезона.

В ту пору он впервые в жизни увидел на железнодорожной станции двух европейцев. Они его не испугали – не с первого взгляда. Он часто ходил на станцию посмотреть, как шумно и изящно прибывает поезд, а потом ждал, пока тот вновь не тронется в путь по отмашке хмурого сигнальщика-индийца, повелителя флажков и свистка. Два европейца тоже дожидались, стоя под тряпичным навесом со своим багажом, в нескольких шагах от них была аккуратно сложена еще какая-то ценная с виду поклажа.

Мужчина был крупный, такой высокий, что пригибался, стараясь не задеть головой навес, под которым укрывался от солнца. Женщина глубже спряталась в тень, обе шляпы отчасти заслонили ее блестящее лицо. Белая блузка с оборками была застегнута под горлом и на запястьях, подол длинной юбки свисал почти до земли. Женщина тоже была высокой и крупной, но по-другому. Если она выглядела пухлой и податливой, как будто способной принять иную форму, то мужчина был словно вырезан из цельного куска дерева. Они смотрели в разные стороны, точно чужие. Подглядывая за ними, Юсуф заметил, как женщина провела платком по губам, ненароком стряхивая хлопья сухой кожи. Лицо мужчины испещряли красные пятна; пока он медленно окидывал взглядом убогую станцию, запертые деревянные склады, высокий шест с огромным желтым знаменем, а на полотнище – хищная черная птица, Юсуф успел хорошенько его рассмотреть. Затем мужчина повернулся и увидел, как таращится на него Юсуф, – на миг отвел глаза, а потом пристально уставился на мальчика. И Юсуф не смог отвернуться. Внезапно мужчина оскалился, скрючил пальцы, будто повинуясь инстинкту. Юсуф понял, что это значит, и бежал опрометью, бормоча слова, которые его научили повторять, когда внезапно понадобится помощь свыше.

В тот год, когда он покинул дом, столбы задней веранды поразил древоточец. Отец сердито колотил кулаком по столбам всякий раз, проходя мимо, давая понять: он знает, что за игру они затеяли. Древоточцы оставляли на бревнах следы, похожие на вывернутую изнанку земли, – такими отвалами мечены ходы подземных животных по пересохшему руслу реки. Столбы отзывались гулким, полым звуком, и когда Юсуф в свою очередь стучал по ним, с них мелкими спорами сыпалась гниль. Если Юсуф ныл, выпрашивая еду, мать предлагала ему поесть гусениц.

– Я голоден! – завывал он, самоучкой освоив жалобную песнь, которая с каждым годом выходила у него все более нахальной.

– Жри червяков! – повторяла мать и смеялась над преувеличенной гримасой отвращения и обиды на его физиономии. – Давай, набей ими вволю брюхо. Я тебе мешать не стану.

Он вздыхал устало и разочарованно – давно отрабатывал эту манеру показывать матери, сколь жалка ее шуточка. Порой они ели кости, мать кипятила их, чтобы получился жиденький суп, поверхность которого блестела цветом, жиром, а в глубине таились комья черного ноздреватого костного мозга. А в самые плохие дни подавалась лишь похлебка из окры, но как бы Юсуф ни проголодался, склизкая жижа не шла в глотку.

В эту пору их посетил дядя Азиз. Визиты его всегда были краткими, редкими, обычно ему сопутствовала толпа помощников, носильщиков, музыкантов. В городке он останавливался посреди долгого перехода от побережья в горы, к лесам и озерам, через безводные равнины и голые скалистые холмы внутренних областей. Обычно его караван сопровождали музыканты с барабанами и тамбуринами, с рогами и сивами [1], и, когда они входили в город, домашний скот с топотом уносился прочь, а дети совсем отбивались от рук. От дяди Азиза исходил странный запах – шкур и благовоний, камеди и специй и еще какой-то непонятный, в котором, казалось, таилась угроза. Одевался он обычно в тонкий развевающийся камзу [2] из тонкого хлопка, маленькую вышитую шапочку куфи сдвигал на затылок. Такой изысканный вид, вежливые несуетливые манеры, больше похож на богача, который вышел погулять вечерком, или на верующего, идущего совершить вечернюю молитву, а не на купца, продиравшегося сквозь колючие заросли, гнезда плюющихся ядом гадюк. Даже в чаду прибытия, посреди хаоса и беспорядка сброшенных наземь тюков, в окружении усталых, шумных носильщиков и зорких, загребущих торговцев дядя Азиз держался спокойно, без напряжения. В этот раз он явился один.

Юсуф всегда радовался дяде Азизу. Отец говорил, для них честь принимать такого богатого и знаменитого купца – таджири мкубва [3], – но Юсуф радовался не только чести, хотя и это дело неплохое. Дядя Азиз каждый раз, без пропуска, дарил мальчику десять анн, когда гостил у его родителей. Взамен от Юсуфа не требовалось ничего, лишь явиться вовремя. Дядя Азиз оглядывался, замечал его, улыбался и дарил монету. Юсуфу тоже хотелось улыбнуться, когда наступал этот момент, но он догадывался, что улыбка будет не к месту, и сдерживался. А еще он восхищался блестящей кожей дяди Азиза и его таинственным запахом. Даже после отъезда дяди облако благовоний висело в воздухе еще несколько дней.

К третьему дню стало ясно, что дядя Азиз вот-вот снова пустится в путь. В кухне поднялась непривычная суета, доносились сложные, ни с чем не перепутаешь, ароматы близящегося пира. Сладкие специи для жарки, томящийся кокосовый соус, булочки из дрожжевого теста и лепешки, тут же поспевало и печенье, и мясо кипело в котле. На протяжении всего дня Юсуф не отлучался далеко от дома на случай, если маме понадобится помощь с готовкой или его мнение о том или ином блюде. Мама ценила его мнение в таких делах, это мальчик знал. Или вдруг она забудет помешать соус, пропустит тот момент, когда нагретое масло задрожит и в него пора бросать овощи. Задача у Юсуфа была непростая: он присматривал за тем, что творилось в кухне, однако не хотел, чтобы мать заметила, как он тут околачивается. Заметит – пошлет его туда и сюда с кучей поручений, что и само по себе нерадостно, а главное – того гляди упустишь возможность попрощаться с дядей Азизом. Всегда именно в этот момент монета в десять анн переходила из рук в руки – дядя Азиз протягивал ладонь для поцелуя, мальчик склонялся над ней, свободной рукой дядюшка поглаживал его по затылку и тут-то ловким, отработанным движением совал Юсуфу подарок.

Отец обычно работал до полудня или чуть дольше. Юсуф знал, что дядю Азиза отец приведет, когда будет возвращаться домой, так что до тех пор надо убить еще немало времени. Отец управлял гостиницей. Последнее на нынешний момент занятие, с помощью которого отец пытался сколотить состояние и составить себе имя. Под настроение он рассказывал родным о других планах, на которые прежде возлагал надежды, – рассказывал так, что все затеи выходили смешными и вздорными. Или же до слуха мальчика доносились жалобы на то, как вся жизнь отца пошла под откос, все, за что он брался, рухнуло. Гостиница – по сути, закусочная с четырьмя чистыми постелями в комнате наверху – находилась в городишке Кава, где семья прожила чуть дольше четырех лет. Прежде они жили на юге, тоже в маленьком городке, посреди сельской местности, там отец держал лавку. Юсуфу запомнились зеленые холмы и тени дальних гор; старик, сидевший на табурете у входа в лавку, вышивал куфи шелковой нитью. Семья перебралась в Каву, потому что город быстро богател: немцы оборудовали здесь перевалочный пункт, строя дорогу вглубь страны, к горной ее части. Но процветание так же скоро и закончилось, теперь поезда останавливались лишь затем, чтобы пополнить запасы дров и воды. В последний свой приезд дядя Азиз отправился из Кавы на запад пешком, но в следующий раз, по его словам, проедет по железной дороге как можно дальше, до конечной станции, а оттуда двинется либо на северо-запад, либо на северо-восток. В тех местах еще удается заключить выгодную сделку, сказал он, не то что здесь. Порой Юсуф слышал, как отец бормотал: весь городишко движется прямиком в ад.

Поезд до побережья отбывал ранним вечером, и Юсуф предполагал, что дядя Азиз поедет на нем. Угадывал по каким-то черточкам его поведения, что дядя собирается домой. Но люди непредсказуемы: кто знает, вдруг он сядет на поезд в горы, а тот уезжает посреди дня. В любом случае Юсуф будет наготове. Отец требовал, чтобы сын каждый день появлялся в гостинице после полуденной молитвы – осваивать семейное дело и готовиться к самостоятельности, как говорил отец, но на самом деле он помогал двум юношам, которые крутились на подхвате в кухне и подавали еду гостям. Гостиничный повар пил, бранился, осыпал ругательствами всякого, кто попадался ему на глаза, и лишь при виде Юсуфа поток непристойностей прерывался на полуслове и повар расплывался в улыбке, да только мальчик все равно боялся, трепетал в его присутствии. В тот день он не пошел в гостиницу, он и полуденные молитвы не прочел, уверенный, что в жуткую жару этих часов никто не станет его разыскивать. Он прятался в прохладных уголках и за курятником на заднем дворе, пока его не выгнала оттуда удушливая вонь, поднимающаяся вместе с дневной пылью. Тогда он притаился на дровяном складе у соседнего дома, в густой лиловой тени под сводом соломенной крыши, вслушивался в настороженное шуршание суетливых ящерок, настойчиво дожидаясь своих десяти анн. Тишина и сумрак дровяного склада нисколько его не угнетали: он привык играть в одиночестве. Отец не разрешал ему отлучаться далеко от дома. «Мы живем среди дикарей, – твердил он, – среди вашензи [4], которые не верят в Бога, поклоняются духам и бесам, обитающим в деревьях и скалах. Самое милое дело для них – украсть малыша и творить с ним все, что вздумается. Или ты пойдешь с другими, с теми, кому на все наплевать, бездельниками, сыновьями бездельников, а те не уследят за тобой, и тебя сожрут дикие псы. Оставайся тут, поблизости, здесь безопасно, здесь за тобой всегда кто-нибудь присмотрит». Отец хотел бы, чтобы мальчик играл с детьми индийского торговца, жившего неподалеку, вот только маленькие индийцы, стоило к ним подойти, швыряли в него песком и бранились. «Голо-голо», – распевали они и плевались в его сторону. Порой Юсуф пристраивался к компании ребят постарше, рассаживавшихся в тени под деревом или под навесом дома. С ними было хорошо: парни подшучивали друг над другом и хохотали. Их родители работали вибаруа [5] – строили дорогу для немцев, носили багаж путешественников и торговцев. Платили им сдельно, а работы часто не бывало никакой. От старших парней Юсуф слышал, немцы вешают тех, кто недостаточно прилежно трудится, на их взгляд. А если по малолетству и не повесят, отрежут орешки. Немцы ничего не боятся. Делают что хотят, никто им не указ. Один парень говорил, его отец видел, как немец сунул руку прямо в пылающий огонь и не обжегся, словно он не человек, а призрак.

Их родители-вибаруа сбрелись в город со всех сторон – с гор Усамбара к северу от Кавы, от знаменитых озер к западу от гор, из растерзанных войной саванн юга, а многие и с побережья. Парни смеялись над родителями, передразнивали их трудовые песни, сравнивали, у кого отцы противнее воняют, когда приходят домой. Они выдумывали прозвища для тех мест, откуда были родом, вздорные, скверные клички, дразнили и унижали друг друга. Порой дрались, пинались, катались по земле, пытались уже не в шутку причинить боль. Кто постарше, пристраивался на работу – прислугой, на посылках, но чаще всего они болтались вот так, без дела, ждали, пока подрастут и смогут приняться за мужскую работу. Если ему позволяли, Юсуф усаживался рядом, слушал их разговоры, иногда его посылали куда-то с поручением.

От скуки ребята играли в карты и сплетничали. От них Юсуф впервые услышал, что младенцы прячутся в пенисе. Когда мужчина хочет зачать ребенка, он засовывает младенчика женщине в живот: там места больше, и малыш созревает. Такое объяснение показалось неправдоподобным не только ему, и все извлекли члены, принялись их мерить под разгоравшийся все более пылко спор. Вскоре о младенцах забыли, пенисы оказались достаточно занятны сами по себе. Старшие гордо предъявляли свое хозяйство и заставляли меньших выставлять свои абдаллы, чтобы посмеяться над ними.

Иногда играли в кипанде. Юсуф был слишком мал, и бита ему не доставалась, поскольку очередность определялась возрастом и силой, но он никогда не отказывался, лишь бы разрешили присоединиться к полевым игрокам, которые опрометью мчали в пыли за летящим по воздуху деревянным обрубком. Однажды отец заметил, как он несется по улице вместе с орущими, гонящимися за кипанде ребятами. Отец смерил Юсуфа недовольным взглядом и, отвесив затрещину, послал домой.

Мальчик вырезал себе кипанде и приспособил правила так, чтобы играть в одиночку: притворялся, будто игроков много, и по очереди превращался в каждого из них с тем преимуществом, что мог орудовать битой сколько вздумается. Носился взад-вперед по дороге перед домом, возбуждено крича и пытаясь поймать кипанде, ударом биты запускал деревяху как можно выше в воздух, чтобы успеть добежать до нее.

2

Итак, в день, когда намечался отъезд дяди Азиза, Юсуф без малейших угрызений совести растрачивал время, карауля свои десять анн. Отец и дядя Азиз пришли домой вместе в час. Мальчик видел, как мерцают в жидком свете их тела, когда мужчины медленно двигались по каменной дорожке к дому. Они шли молча, опустив головы, сгорбив от зноя плечи. Обед уже был накрыт – только для них – в гостиной, на лучшем ковре, Юсуф самолично поучаствовал в последних приготовлениях, чуть подвинул одну-две тарелки для пущей красы, заслужил широкую благодарную улыбку выбившейся из сил мамы. Заодно и проверил, что за угощение. Два разных карри, с курицей и с мелко порезанной бараниной. Лучший пешаварский рис, блестящий от гхи, усыпанный изюмом и миндалем. Пухлые ароматные булочки, маандази и махамри [6], до краев переполняют накрытую полотенцем корзину. Шпинат в кокосовом соусе. Тарелка желтого лотоса. Полоски сушеной рыбы, обожженные в догорающих углях после того, как были приготовлены все остальные блюда. Юсуф чуть не заплакал от зависти, взирая на это обилие, столь непохожее на обычные их скудные трапезы. Мама при виде его страданий нахмурилась, но мальчик так выразительно гримасничал, что в итоге она рассмеялась.

Мужчины уселись, и тогда Юсуф вошел к ним с медным кувшином и тазом, с чистым льняным полотенцем, переброшенным через левую руку. Он медленно лил воду, пока дядя Азиз, а следом отец споласкивали руки. Мальчику нравились такие гости, как дядя Азиз, очень нравились. Об этом он размышлял, сидя на корточках за дверью гостиной и прислушиваясь, не понадобятся ли его услуги. Он бы лучше остался в комнате, при них, но отец зыркнул сердито и выгнал мальчика вон. Когда появлялся дядя Азиз, всегда происходило что-нибудь интересное. Он ел только у них в доме, хотя на ночлег отправлялся в гостиницу. То есть после трапезы частенько оставались всякие интересные кусочки, если только мама не добиралась до них первой – в таком случае объедки отправлялись в соседский дом или прямиком в желудки бродячих попрошаек, которые порой являлись на порог, бормоча и вереща свои молитвы. Мама говорила, богоугоднее раздать еду соседям и нуждающимся, чем предаваться обжорству. Особого смысла в этих словах Юсуф не видел, но мама говорила, добродетель – сама себе награда, и по внезапной резкости ее голоса мальчик догадывался: одно лишнее слово – и придется выслушивать очередную длинную проповедь, а ему их более чем достаточно перепадало от учителя Корана. С одним попрошайкой Юсуф даже не против был делиться остатками. Звали его Мохаммад – истощенный, с пронзительным голосом, вонял гнилым мясом. Однажды Юсуф обнаружил его возле дома, нищий горстями поедал красную землю, выкапывая ее из разрушенной внешней стены. Рубаха засаленная, вся в пятнах, немыслимо драные, сплошь в дырах, короткие штаны, ободок шапочки потемнел от пота и грязи. Юсуф с минуту разглядывал чужака, соображая, случалось ли ему видеть таких грязных людей, а потом сходил и принес миску оставшейся с обеда тапиоки. Проглотив несколько ложек, испуская благодарные вопли, Мохаммад поведал мальчику трагедию своей жизни и причину этой трагедии: марихуана. Некогда он был богат, сказал он, у него была поливная земля и скот и мама, которая его любила. День напролет он изо всех сил усердно обрабатывал милую свою землю, а вечером садился рядом с мамой, и она пела хвалу Богу и рассказывала чудесные истории про большой мир.

Но потом грех нашел на него, напал с такой силой, что Мохаммад оставил свою мать и свою землю и отправился на поиски зелья, и с тех пор бродил по свету, получая тычки и зуботычины, и жрал землю. Ни разу в этих странствиях не доводилось ему отведать еду, приготовленную с таким совершенством, с каким готовила его мать, – разве что эта тапиока сравнится с ней. Он рассказывал Юсуфу истории о своих странствиях, сидя у боковой стены дома, пронзительный голос оживлялся, морщинистое молодое лицо словно трещинами рассекали улыбки, ухмылки, обнажавшие сломанные зубы. «Учись на моем ужасном примере, юный друг! Заклинаю тебя: не притрагивайся к зелью!» Визиты его никогда не затягивались надолго, но Юсуф всякий раз был рад видеть этого бродягу и послушать о новых его приключениях. Особенно он любил рассказы об участке орошаемой земли к югу от Виту, о тех счастливых годах. На втором месте в списке предпочитаемых мальчиком сюжетов значилась история о том, как Мохаммад впервые попал в сумасшедший дом в Момбасе. «Валлахи, я говорю тебе всю правду, как есть, юный друг! Они сочли меня безумцем! Можешь в такое поверить?»

Там ему сыпали в рот соль и били по лицу, чтобы не отплевывался. Его оставляли в покое, только если он сидел неподвижно и позволял кускам соли таять во рту, стекать в кишки, проедая их насквозь. Об этой пытке Мохаммад рассказывал с содроганием, но и словно посмеиваясь. Имелись у него и другие истории, которые Юсуфу вовсе не нравились, о том, как у него на глазах насмерть забили камнями слепого пса, о детях, над которыми измывались. Иногда Мохаммад упоминал молодую женщину, которая жила в Виту. Мать хотела женить его, добавлял он с глуповатой улыбкой.

Поначалу Юсуф его прятал, опасаясь, как бы мама не прогнала Мохаммада, но тот, завидев маму Юсуфа, столь благодарно вопил, извиваясь всем телом, что сделался одним из ее любимцев среди попрошаек. «Заклинаю тебя, почитай свою мать! – восклицал он, услаждая ее слух. – Учись на моем ужасном примере!» Известны случаи, говорила потом Юсуфу мать, когда мудрецы и пророки или же султаны переодевались нищими бродягами и якшались с простонародьем и бедняками. Благоразумнее всегда обращаться с ними уважительно.

При появлении отца Юсуфа Мохаммад неизменно вскакивал и убегал, столь же пронзительно выражая воплями свое почтение.

Однажды Юсуф украл из кармана отцовской куртки монету. Сам не понимал, зачем так поступил. Пока отец, вернувшись с работы, умывался, Юсуф сунул руку в карман пахучей куртки, висевшей на гвозде в родительской спальне, и вытащил монету. Заранее он такого не планировал. Позднее он разглядел добычу – это оказалась серебряная рупия, и мальчик не осмелился расплачиваться ею. И без того чудо, что не попался. Он подумывал положить монету назад. А еще можно бы ее отдать Мохаммаду, но опять же Юсуф боялся, как бы нищий не изобличил его. Серебряная рупия – столько денег Юсуф никогда прежде в руках не держал. В итоге он сунул монету в трещину под стеной и время от времени тыкал туда палкой, проверяя, на месте ли рупия.

3

Дядя Азиз разместился после обеда в гостиной, прилег отдохнуть. Юсуфа такая задержка раздражала. Отец тоже ушел к себе в комнату, как всегда после трапезы. Непонятно, размышлял мальчик, зачем люди укладываются после обеда спать, исполняют какой-то ритуал. Называют это дневным отдыхом, даже мама порой уходит в спальню и задергивает занавески. Сам он попробовал раз или два и так извелся от скуки, боялся, не хватит сил даже встать. Во второй раз он решил, что это похоже на смерть: будешь лежать без сна в кровати, не в силах пошевелиться. Как страшная кара.

Пока дядя Азиз спал, Юсуфу велели прибраться в кухне и во дворе. Уклониться от такого поручения он не мог, поскольку хотел поучаствовать в распределении остатков. К удивлению мальчика, мать оставила его наедине с тарелками и ушла поговорить с отцом. Обычно она зорко наблюдала за ним, отделяя объедки в строгом смысле слова от того, что можно было еще подать на стол. Юсуф торопливо нанес урон остаткам пищи (насколько отважился), почистил и спас что мог, выскреб и вымыл горшки, подмел двор, а затем уселся на посту в тени у заднего крыльца, вздыхая о выпавших на его долю тяготах.

На вопрос матери, чем он сейчас занят, он ответил: «Отдыхаю». Невольно вышло слишком торжественно, мама улыбнулась – и вдруг потянулась к мальчику, обняла его, оторвала от земли. Он яростно заколотил ногами: отпусти! Терпеть не мог, чтобы с ним обращались словно с младенцем, она же прекрасно это знала. Его стопы тянулись к голой земле двора, стремясь вернуть мальчику достоинство, а сам он извивался, насколько позволяли тесные объятия. Все потому, что он мал ростом для своих лет, вот она и проделывает это – подхватывает его на руки, щиплет щеки, обнимает, обцеловывает слюняво, а потом смеется над ним, как над малышом. А ему-то уже двенадцать! И тут мать еще больше удивила его: так и не разжала руки. Обычно она отпускала его, как только он забьется всерьез, только успевала шлепнуть по проворно удиравшей заднице. А на этот раз так и держала, прижимала к мягкой своей выпуклости, ничего не говоря, и совсем не смеялась. Лиф ее платья промок от пота, от тела исходил запах дыма и усталости. Мальчик вдруг перестал сопротивляться, и мать смогла крепче прижать его к себе.

Таков был первый знак, первое предостережение. А когда он увидел на глазах матери слезы, сердце трепыхнулось в ужасе. Никогда прежде мать не плакала так. Он видел, как она выла на похоронах у соседа, словно мир рушился, и слышал, как она призывала милость Аллаха к тем, кто еще жив, ее лицо сминалось в мольбе, но никогда прежде не было безмолвных слез. Что-то случилось между ней и отцом, подумал мальчик, наверное, тот резко поговорил с ней. Может, угощение оказалось недостаточно хорошим для дяди Азиза.

– Ма-а! – ласково протянул он, но мама шикнула на него.

Может, отец заговорил о том, как прекрасна была его прежняя семья. Юсуф слышал от него такие слова, когда отец злился. Однажды сказал матери, что она дочь дикаря с гор Таиты, который ютился в задымленной хижине, кутался в вонючую козлиную шкуру и считал, что пять коз и два мешка бобов – отличная цена за любую женщину. «Случись с тобой что, продадут мне другую такую же из своего хлева», – заявил он. И пусть не напускает на себя важность потому лишь, что росла на побережье среди цивилизованных людей. Юсуф ужасно пугался, когда они ссорились, злые родительские слова точно вонзались в него, и мальчику вспоминались рассказы других ребят о жестокости и о брошенных детях.

О первой жене отца ему в свое время рассказала мама – с улыбкой и тем тоном, каким обычно рассказывала сказки. Женщина та была арабка, из старинной семьи Килвы [7] – не принцесса, конечно, однако благородного происхождения. Отец Юсуфа женился на ней вопреки воле ее гордых родителей, не считавших его подходящим женихом, ибо, хотя он носил славное имя, всяк, кто не слеп, видел, что мать его, наверное, была дикаркой и сам он не благословен преуспеянием. И пусть славное имя не бесчестится кровью матери, мир, где мы живем, налагает свои требования. Эти люди желали своей дочери лучшей доли и не могли допустить, чтобы она стала матерью бедных детей с дикарскими лицами. Неудачливому жениху было сказано: «Благодарим за оказанную нам честь, однако наша дочь еще слишком молода, чтобы думать о браке. В городе множество дочерей куда более достойных, чем наша».

Но будущий отец Юсуфа уже увидел ту девушку и не мог ее забыть. Он влюбился! Любовь сделала молодого человека упрямым и опрометчивым, он искал способа заполучить желанную. В Килве он был чужаком, посредником, доставившим груз глиняных кувшинов по поручению своего нанимателя, но он подружился с капитаном корабля-дау, этот капитан, находха, как их именуют, от всей души поддержал приятеля в его страсти, помог ему составить план и завладеть любимой. Помимо всего прочего, это унизит ее самодовольное семейство, решил находха. Будущий отец Юсуфа втайне сговорился с девушкой и в конце концов похитил ее. Находха, знавший все бухты побережья от Фазы на дальнем севере до Мтвары на юге, увез их на материк, в Багамойо. Будущий отец Юсуфа устроился работать к индийскому купцу на склад изделий из слоновой кости – сначала сторожем, потом стал писцом и по мелочи торговал. После восьми лет брака эта женщина решила вернуться в Килву, написав для начала родителям письмо с мольбой о прощении. Обоих маленьких сыновей она взяла с собой, чтобы защититься от родительских упреков. Дау, на котором они отправились в путь, называлось Джичо, «Око», и это «Око» никто больше не видел с тех пор, как оно покинуло Багамойо. Юсуф не раз слышал рассказ о прежней семье и от самого отца, обычно когда тот на что-то сердился или его планы оборачивались крахом. Мальчик знал, что воспоминания причиняют отцу боль и вызывают у него великий гнев.

Во время одной из тех ужасных ссор, когда родители, сцепившись, видимо, забыли про сидевшего под открытой дверью ребенка, он слышал, как отец простонал:

– Моя любовь к ней была неблагословенна. Тебе знакома эта боль.

– Кому ж она неведома? – откликнулась мать. – Кто ж незнаком с этой болью? Или ты думаешь, я не знаю боли разбитой любви? Думаешь, я ничего не чувствую?

– Нет, нет, не вини меня! Только не ты! Ты – луч света на моем лице! – кричал отец, возвышая голос, и голос срывался. – Не обвиняй меня. Только не начинай все заново.

– Не стану, – отвечала она, и ее голос стихал, шипел.

Наверное, они снова поссорились, думал мальчик. Он ждал каких-то слов матери, объяснений, и злился на себя за то, что не в силах сам задать вопрос, вынудить ее рассказать причину своих слез.

– Отец тебе сам скажет, – вот и все, что он услышал в итоге. Мать отпустила его и ушла в дом. Миг – и ее поглотил сумрак коридора.

4

А вот и отец – пришел за ним. Только что проснулся, глаза еще красные спросонья. Левая щека тоже покраснела, наверное, намял во сне. Приподняв край рубашки, отец почесал живот. А другая рука в то же время задумчиво почесывала пробивающуюся щетину на подбородке. Борода у него отрастала быстро. Обычно он брился второй раз в день после сна. Он улыбнулся Юсуфу, расплылся в широкой ухмылке. Юсуф так и сидел у задней двери, там, где мать оставила его. Отец подошел и присел на корточки рядом с ним. Мальчик догадался, что отец только делает вид, будто все в порядке, и встревожился.

– Как насчет небольшого путешествия, осьминожка? – спросил отец, обхватив его рукой и обдавая запахом мужского пота.

Юсуф почувствовал тяжесть отцовской руки на своем плече и с трудом удержался от порыва уткнуться лицом в грудь отцу. Для таких порывов он уже чересчур взрослый. Он уставился прямо в глаза отцу, пытаясь понять, о чем тот говорит. Отец со смешком прижал его к себе, сильно сдавил.

– Ну, ты хоть притворись, что не рад, – сказал он.

– Когда? – Юсуф осторожно высвободился.

– Сегодня! – громко, бодро ответил отец, а затем усмехнулся и слегка зевнул: мол, ничего особенного.

– Прямо сейчас.

Юсуф приподнялся на цыпочках, слегка согнул колени. Внезапно ему захотелось в уборную, но он все так же неотрывно смотрел на отца, ожидая полного объяснения.

– Куда я поеду? А как же дядя Азиз? – решился спросить он.

Внезапно охвативший его липкий страх вытеснила мысль о десяти аннах. Он не двинется с места, пока не получит свою монету.

– С дядей Азизом и поедешь, – ответил отец и тут улыбнулся, слегка и как бы с горечью, так он улыбался, услышав от сына какую-нибудь глупость. Юсуф все еще ждал, но больше отец ничего не стал говорить, а только рассмеялся и снова попытался его схватить. Юсуф отпрыгнул и тоже засмеялся.

– Поедешь на поезде! – сказал отец. – Далеко, на побережье. Ты же любишь поезда, верно? Вот уж будешь радоваться – всю дорогу до самого моря.

И снова Юсуф ждал каких-то слов отца и никак не мог понять, почему его вовсе не обрадовало предстоящее путешествие. Наконец отец хлопнул его по бедру и велел идти к матери собирать вещи.

Когда настало время уезжать, все происходило будто не взаправду. Он попрощался с мамой на переднем крыльце дома и пошел с отцом и дядей Азизом на вокзал. Мама не стала его обнимать, целовать. Не проливала над ним слез. Он-то боялся, что она станет. Впоследствии Юсуф не смог припомнить, что его мама сказала или сделала, но помнил, что она казалась больной или потерянной, устало прислонилась к дверному косяку. Если его мысли обращались к моменту отъезда, ему представлялась мерцающая от жары дорога, по которой они шли, и спины мужчин впереди. Во главе их небольшой группы брел, покачиваясь, носильщик, тащил на плечах вещи дяди Азиза. Юсуфу велели самому нести свой маленький узелок: две пары коротких штанишек, канзу – еще новый, с прошлого Идда [8], – рубашка, Коран и старые четки матери. Все, кроме четок, мама сложила в старую шаль и стянула ее концы прочным узлом. Улыбнувшись, воткнула в узел трость, чтобы Юсуф мог вскинуть ношу на плечо, как делали носильщики. Четки из бурого песчаника она сунула ему в руку в последний момент, тайком.

Ему ни разу не пришло в голову, даже мимолетно, что он расстается с родителями надолго, тем более что может никогда их больше не увидеть. Ему не пришло в голову выяснить, когда ему предстоит вернуться. Он не догадался спросить, почему его отправляют с дядей Азизом и почему решение принято столь поспешно. На вокзале Юсуф увидел рядом с желтым флагом с той свирепой черной птицей еще один, с черным, обведенным серебряной каймой крестом. Этот флаг вывешивали, когда на поезде приезжали высокопоставленные немецкие офицеры. Отец наклонился к мальчику, пожал ему руку. Что-то долго ему втолковывал, и под конец глаза отца увлажнились. Впоследствии Юсуф не мог сообразить, что именно говорил отец, но имя Бога в его речи прозвучало не раз.

Поезд уже ехал какое-то время, прежде чем новизна путешествия повыветрилась, и тогда мысль, что дом остался вдали, сделалась невыносимой. Мальчик припомнил легкий мамин смех и заплакал. Дядя Азиз сидел рядом на скамье, и Юсуф сквозь слезы виновато оглянулся на него, однако купец уснул, втиснувшись между краем скамьи и поклажей. Несколько мгновений спустя Юсуф почувствовал, как слезы высыхают, но расставаться с самим ощущением печали не хотелось. Он вытер слезы и принялся изучать дядю Азиза. Ему еще не раз представится такой случай, но то был первый раз с тех пор, как дядя появился в жизни Юсуфа, когда мальчик мог в упор разглядывать его лицо. Войдя в поезд, дядя Азиз снял куфи, и Юсуф с удивлением увидел, какие жесткие у него черты лица – без шапочки лицо показалось приплюснутым, пропорции нарушились. Сейчас, когда он откинулся и тихо дремал, исчезли изысканные манеры, обычно привлекавшие к себе внимание. Пахло от него по-прежнему великолепно. Это Юсуфу всегда нравилось в дяде – это и еще тонкие, развевающиеся халаты и вышитые шелком шапочки. Когда он входил в комнату, аромат его присутствия струился как нечто отдельное от самого дяди, свидетельствуя о процветании, изобилии, отваге. Теперь, когда он полулежал, прислонившись к куче багажа, пониже груди проступило небольшое округлое брюшко. Раньше Юсуф такого не замечал. Он присмотрелся и увидел, как живот поднимается и опадает с дыханием, а однажды по нему вбок пробежала волна.

Кожаные мешочки с деньгами были, как обычно, привязаны ремнем вокруг чресл, свисали на бедра и сходились между ногами, переплетаясь и выступая, будто кольчуга. Юсуф никогда не видел, чтобы дядя расставался с поясом, даже когда спал после обеда. Он подумал о серебряной рупии, спрятанной в щели внизу стены, и задрожал при мысли, что монету найдут и его вину обнаружат.

Поезд был шумный. Пыль и дым летели в открытое окно, а с ними запах огня и обугленного мяса. По правую руку местность, где они ехали, тянулась плоской равниной с длинными тенями в густеющих сумерках. Там и сям разрозненные фермы цеплялись за поверхность, приникая к быстро мелькающей земле. По другую сторону бугры гор, их вершины вспыхивали ореолом в лучах закатного солнца. Поезд не спешил, двигался рывками, урчал, пробиваясь к побережью. Порой тормозил и почти останавливался, движение становилось едва уловимым, потом внезапный рывок вперед, пронзительно, протестующе взвизгивали колеса. Юсуфу не запомнилось, чтобы поезд останавливался в пути, но потом он понял, что такие остановки на станциях, конечно же, случались. Ему досталась часть еды, которую мама приготовила для дяди Азиза: маандази, вареное мясо, бобы. Дядя умело и аккуратно распаковывал еду, бормотал «бисмилла», слегка улыбаясь, и наполовину раскрывал ладонь, приглашая мальчика присоединиться к трапезе. Он ласково поглядывал на Юсуфа, пока тот ел, и улыбался в ответ на его тоскливый взгляд.

Заснуть не получалось. Ребра скамейки глубоко впивались в тело и будили Юсуфа. Порой он задремывал, чаще лежал в полусне, мучаясь от потребности облегчиться. Открыв среди ночи глаза, он чуть не вскрикнул громко при виде наполовину заполненного сумрачного вагона. Снаружи – тьма, бездонное море тьмы, он испугался, что поезд слишком глубоко в нее погрузился и уже не найдет безопасного пути назад. Сосредоточился на шуме колес, очень старался, но ритм их был неровен и чужд, только раздражал и мешал уснуть. В полусне привиделось, что мама – одноглазая сука, та, что у него на глазах была раздавлена когда-то колесами поезда. Потом привиделось: вот его трусость лежит, блестит-переливается в свете луны, покрытая слизью последа. Он знал, что это его новорожденная трусость, потому что кто-то из тьмы сказал ему, и сам он видел, как она дышит.

На следующее утро они добрались до места назначения, дядя Азиз спокойно и уверенно провел Юсуфа через вопящую толпу торговцев сначала внутрь станции, а оттуда наружу. Он не разговаривал с мальчиком, пока они шли по улицам, усеянным остатками недавнего праздника. Дверные косяки все еще были украшены арками из пальмовых веток. На дорожках растоптанные гирлянды бархатцев и жасмина, потемневшие очистки фруктов на обочине. Впереди шел носильщик, тащил их багаж, потел, отдувался на утренней жаре. Юсуфу велели отдать свой маленький узелок. «Носильщик заберет его», – сказал дядя Азиз, указывая на ухмыляющегося мужчину, который стоял, раскорячившись, над прочими вещами. На ходу носильщик подпрыгивал, переносил вес на здоровую ногу, оберегая хромую. Дорога – ее поверхность – была раскалена, и Юсуф, чьи стопы не были защищены, сам бы охотно пустился вприпрыжку, но знал (ему это не требовалось объяснять), что дяде Азизу это не понравится. Судя по тому, как дядю приветствовали прохожие, Юсуф понял: он – важный человек. Носильщик покрикивал, веля расступиться: «Дайте сеиду пройти, ваунгвана! [9]» – и хотя сам он был такой оборванный, больной на вид, никто не возражал.

Порой он оглядывался с кривой ухмылкой, и Юсуфу мерещилось, будто носильщик знает о какой-то угрозе, о какой сам он понятия не имел.

Дядя Азиз жил в длинном приземистом здании на краю города. Дом стоял в нескольких метрах от дороги, перед ним был большой расчищенный участок, окаймленный деревьями. Невысокие нимы, кокосовые пальмы, хлопковое дерево и огромное манго в углу двора. Были там и другие деревья, незнакомые Юсуфу. В тени мангового дерева уже сидело несколько человек – надо же, еще даже не полдень. Рядом с домом тянулась зубчатая белая стена, по ту сторону Юсуф разглядел верхушки деревьев, в том числе пальм. Мужчины, сидевшие под манговым деревом, завидев дядю Азиза, поднялись, вскинули руки, выкрикивая приветствия.

Навстречу из магазина перед бунгало выбежал юноша по имени Халил, громко восклицая и многословно приветствуя хозяина. Он почтительно поцеловал руку дяде Азизу и готов был целовать ее снова и снова, пока дядя не отнял у него свою руку, что-то раздраженно пробормотав. Халил умолк, застыл перед ним, сцепив пальцы так, словно пытался удержаться и не потянуться снова за отнятой рукой. Они обменялись приветствиями и новостями по-арабски, Юсуф пока наблюдал. На вид Халилу было лет семнадцать-восемнадцать, тощий, нервный, усики едва пробиваются на губе. Юсуф сообразил, что речь зашла и о нем, – Халил обернулся, смерил его взглядом, взволнованно закивал. Дядя Азиз двинулся вперед к боковой стене дома, и Юсуф увидел там открытый проем в длинной белой стене. Сквозь эту распахнутую дверь он на миг заглянул в сад и вроде бы заприметил там плодовые деревья, цветущие кусты, мерцающую воду. Он шагнул следом, но дядя, не оборачиваясь, выставил ладонь, отодвинув слегка руку от тела, и так и держал ее неподвижно, удаляясь. Юсуф никогда прежде не видел такого жеста, но почувствовал в нем упрек и понял, что это означает запрет следовать за дядей. Он оглянулся на Халила – тот осматривал его оценивающе, с широкой улыбкой. Махнул, подзывая к себе, и двинулся обратно в магазин. Юсуф поднял палку с узлом, которую носильщик оставил на земле, когда понес багаж дяди Азиза внутрь, и пошел за Халилом. Четки из бурого песчаника уже потерялись, он забыл их в поезде. На скамье перед магазином сидели трое стариков, их спокойные взгляды проводили Юсуфа, когда тот поднырнул под прилавок во внутреннюю часть магазина.

5

– Это мой младший братец, будет работать на нас, – сообщил покупателям Халил. – Он выглядит таким маленьким, слабым, потому что явился прямиком из диких мест, по ту сторону гор. Там они едят лишь маниоку и сорную траву. Вот почему он похож на ходячий скелет. Эй, кифа уронго [10]! Только посмотрите на бедняжку! На его слабые ручонки, на его вытянутую физиономию. Но мы накормим его рыбой, цукатами и медом, и очень скоро он сделается достаточно упитанным для ваших дочерей. Поздоровайся с покупателями, малыш! Улыбнись пошире!

В первые несколько дней Юсуфу улыбались все, за исключением дяди Азиза – его мальчик видел раза два в день. Люди спешили навстречу дяде, целовали ему руку, если он позволял, или почтительно кланялись с расстояния в несколько метров. Его лицо оставалось бесстрастным, сколько бы приветствий и молитв ни раздавалось вокруг, и, вытерпев достаточно, чтобы соблюсти правила вежливости, он шествовал дальше, бросив горсть монет самым жалким из своей свиты.

Юсуф безотлучно находился при Халиле – тот объяснял, как будет устроена его новая жизнь, и расспрашивал о старой. Халил работал в лавке, жил в лавке и вроде бы ничем больше не интересовался. Все его силы были, по-видимому, посвящены лавке, он стремительно переходил от одного дела к другому, со встревоженным видом, торопливо и бодро перечисляя все мыслимые напасти, которые постигнут его хозяйство, стоит на миг передохнуть. Ты себя до рвоты доведешь, столько болтая, предупреждали покупатели. Не мечись так во все стороны, юноша, зачахнешь до времени. Но Халил усмехался в ответ и не замолкал. В его речи ощущался заметный арабский акцент, хотя суахили он владел свободно, а некоторую вольность в построении фразы ухитрялся выдать за вдохновение и своеобычность. Разволновавшись или разозлившись, он взрывался неудержимым потоком арабского, и тогда покупатели молча, снисходительно отступали. В первый раз, когда Халил проделал этот фокус на глазах у Юсуфа, мальчик рассмеялся от такого неистовства. Халил шагнул к нему и шлепнул ладонью точно по мясистой части левой щеки. Старики на террасе захохотали, отфыркиваясь, раскачиваясь и переглядываясь со знающим видом, будто давно этого ожидали. Они являлись каждый день и сидели на скамье, переговариваясь между собой, улыбаясь проделкам Халила. В отсутствие покупателей Халил полностью сосредотачивался на них, превращал их в хор, комментирующий его нелепую болтовню, вмешивался в их негромкий обмен новостями и слухами о войне со своими глубокомысленными соображениями и неотступными вопросами.

Юсуфа он неутомимо наставлял на путь истинный. День начинался с рассветом и не заканчивался вплоть до распоряжения Халила. Кошмарные сны, плач по ночам – глупость, и с этим надо немедленно покончить. Иначе решат, что его сглазили, и отправят к знахарю, тот прижжет ему спину раскаленным железом. Засыпать, привалившись к мешкам сахара в кладовке, – подлое предательство: а вдруг он обмочится и испортит сахар? Когда покупатель шутит, улыбайся, улыбайся вовсю, хоть лопни, улыбайся и не вздумай напустить на себя скучающий вид. «А что касается дяди Азиза, первым делом запомни: он тебе не дядя, – твердил Халил Юсуфу. – Вот что тебе надо понять. Слушай меня внимательно, кифа уронго. Он тебе не дядя». Так Халил называл его в ту пору: кифа уронго, бледная немочь, ходячая смерть. Они спали на земляной террасе перед магазином, днем служили продавцами. Ночью превращались в сторожей, закутывались в грубые ситцевые покрывала. Головы сближали, а тела, наоборот, отодвигали подальше, чтобы тихо беседовать, но при этом не касаться друг друга. Если Юсуф подкатывался слишком близко, Халил яростно отпихивал его. Вокруг вились комары, пронзительным писком требовали крови. Стоило покрывалу сползти, и комары сразу же слетались на грешный пир. Юсуфу грезилось, он видит, как их зазубренные сабли пилят его плоть.

Халил объяснил:

– Ты здесь, потому что твой Ба задолжал денег сеиду. Я здесь, потому что мой Ба задолжал ему – только он уже умер, помилуй Бог его душу.

– Помилуй Бог его душу, – откликнулся Юсуф.

– Наверное, твой отец не умеет вести дела…

– Умеет! – воскликнул Юсуф, он понятия не имел, как было на самом деле, но не мог допустить подобные вольности.

– Уж во всяком случае он не настолько плох, как мой марехему [11] отец, помилуй Бог его душу, – гнул свое Халил, не обращая внимания на протесты Юсуфа. – С ним никто не сравнится.

– Сколько твой отец задолжал ему? – спросил Юсуф.

– Неприлично задавать такие вопросы, – добродушно ответил Халил, а затем протянул руку и резко ударил мальчика по щеке, наказывая за глупость. – И не говори «ему», говори – «сеиду».

В подробностях Юсуф не разобрался, да и не видел ничего плохого в том, чтобы работать на дядю Азиза, пока не выплатит отцовский долг. Выплатит все – его отпустят домой. Только вот могли бы и предупредить перед отъездом. Он не запомнил, чтобы хоть словом упоминалось о долгах, и жили они вроде бы неплохо по сравнению с соседями. Он так и заявил Халилу, и тот долгое время молчал.

– Одно тебе скажу, – заговорил он наконец очень тихо. – Ты – глупый мальчик, ничего не понимаешь. Плачешь по ночам и кричишь во сне. Где были твои глаза и уши, когда они договорились продать тебя? Твой отец задолжал ему изрядно, иначе ты бы сюда не попал. Твой отец вернул бы деньги и ты остался бы дома, ел бы каждое утро малай [12] и мофу [13], да? Выполнял бы поручения своей мамы и тому подобное. Ты ему даже ни к чему тут, сеиду. Лишней работы нет…

Миг спустя он договорил так тихо, что Юсуф догадался: Халил не хотел, чтобы он услышал его слова и понял их:

– Наверное, у тебя нет сестры, а то бы он забрал ее.

Юсуф промолчал, он выдержал долгую паузу, чтобы показать: последняя реплика Халила не вызвала у него недолжного любопытства, хотя на самом деле он заинтересовался. Но мать частенько ругала его за манеру лезть не в свое дело, расспрашивать о соседях. Что-то сейчас поделывает мама, подумал он.

– Долго тебе еще работать на дядю Азиза?

– Он тебе не дядя! – резко ответил Халил, и Юсуф дернулся, опасаясь очередной пощечины. Миг – и Халил тихо рассмеялся. Вытянул руку из-под простыни и стукнул мальчика за ухом.

– Усвой это поскорее, зума! [14] Тебе это пригодится. Он не любит, когда нищие мальчишки вроде тебя называют его дядя, дядя, дядя. Он хочет, чтобы ты целовал ему руку и говорил «сеид». Это слово значит «господин» – может, ты не знал? Слышишь, что говорю, кипумбу ви [15], мелкое яичко? Сеид, так ты должен его называть. Сеид!

– Да! – поспешно ответил Юсуф, ухо еще горело от последней затрещины. – Только – долго тебе еще работать на него, прежде чем ты освободишься? Как долго мне придется оставаться тут?

– Пока твой Ба не выплатит долг или не умрет, – жизнерадостно пояснил Халил. – А в чем дело? Тебе что, не нравится тут? Он хороший человек, сеид. Он тебя не бьет, ничего такого. Если проявишь уважение, он за тобой присмотрит, чтобы с тобой плохого не случилось. Всю твою жизнь обустроит. Но если будешь плакать по ночам и видеть страшные сны… Выучи-ка арабский, тогда ты больше ему угодишь.

6

Иногда по ночам им досаждали собаки, бродившие по темным улицам. Псы передвигались стаями, хищные, настороженные, прятались в сумраке, в кустах. Юсуфа будил шорох лап на дороге, потом он видел свирепые силуэты тел – собаки пробегали мимо. Однажды он пробудился от глубокого сна и увидел четырех псов – они замерли неподвижно через дорогу от него и от Халила. Юсуф сел, растревоженный. Глаза собак – вот что напугало его больше всего, вырвало из сна. Блеск их казался безжизненным в бледном свете неполной луны, он выражал лишь один вид знания. В этих глазах мальчик увидел жестокое расчетливое терпение, цель которого – разорить, уничтожить его жизнь. Когда Юсуф дернулся и резко сел, псы взвизгнули и убежали. Но они вернулись на следующую ночь, постояли молча какое-то время, затем ушли, словно подчиняясь некоему плану. Так они приходили ночь за ночью, и их настойчивость возрастала с ростом луны. Каждую ночь они придвигались ближе, окружали росчисть, выли в кустах. Разум Юсуфа полнился кошмарами, страх смешивался со стыдом: он видел, что Халил вовсе не обращает внимания на собак. Если молодой человек замечал, как они подкрадываются, то швырял в них камень, и они удирали. Похоже, по ночам они приходили именно за Юсуфом. Во сне они поднимались на задние лапы, нависали над ним, длинные пасти слюняво разверсты, безжалостный взгляд скользит по его мягкому распростертому телу.

Однажды ночью они набросились – он знал, что это случится! – разойдясь веером, так что ему приходилось все время переводить взгляд с одного на другого. Было светло как днем. Самый крупный пес подошел совсем близко, встал на росчисти перед магазином. Напряженное тело гудело затяжным низким рыком, ему откликался тихий шелест лап – остальные псы расходились дугой по двору. Юсуф слышал, как они пыхтят, видел, как рты распахиваются в беззвучном рыке. Внезапно, сразу же, его внутренности раскрылись и потекли. Он вскрикнул в изумлении и увидел, как резко рванул вожак. Крик разбудил Халила, тот сел в тревоге, увидел, что собаки подошли совсем близко. Они утробно рычали, возбуждая в себе ярость, чтобы напасть. Халил выбежал во двор, вопя, размахивая руками, он швырял в обезумевших псов камни и пригоршни грязи, все, что подворачивалось под руку. Псы развернулись и сбежали, поскуливая, щелкая друг на друга зубами, как обычно делают напуганные животные. С минуту Халил постоял во дворе, выкрикивая по-арабски проклятия вслед удирающим псам, грозя кулаком. Потом бегом вернулся, Юсуф увидел, что руки Халила дрожат. Он встал перед Юсуфом и гневно потряс кулаками. Быстро заговорил по-арабски, поясняя смысл своих слов разнообразными сердитыми жестами. Потом развернулся и обвиняюще ткнул пальцем в ту сторону, куда убежали собаки.

– Хочешь, чтоб тебя покусали? Думаешь, они поиграть с тобой пришли? Ты хуже, чем кифа уронго. Ты слабоумное дитя совсем без мужества. Чего ты ждал? Говори, малеуни [16]!

Наконец он угомонился, принюхался и помог Юсуфу добраться до крана у внешней стены запретного сада. Там возле дома стоял сарайчик, используемый как уборная, но Юсуф отказался заходить туда в темноте, а то вдруг оступится и упадет в страшную бездонную яму с дерьмом. Халил пытался его угомонить, приложив палец к губам и легонько похлопывая по затылку, а когда это не помогло, погладил его по волосам и утер слезы с лица мальчика. Он помог ему раздеться и стоял рядом, пока Юсуф как мог отмывался под краном.

После этого собаки приходили еще несколько раз, останавливались чуть в стороне от двора, лаяли и подвывали в густой тени. Даже ночью, когда собак не было видно, ощущалось их кружение рядом с домом, слышно было шевеление в кустах. Халил рассказывал Юсуфу истории про волков и шакалов, которые похищали младенцев и воспитывали как зверей, вскармливая своим молоком и отрыгивая для них мясо. Они учили детей говорить на их языке и охотиться. Когда дети вырастали, хищники принуждали их совокупляться с ними и порождали человековолков, живущих в чащобе и питающихся исключительно тухлым мясом. Упыри тоже едят тухлое мясо, особенно человечину, плоть тех, над кем не были прочитаны заупокойные молитвы. Но они-то джинны, сотворенные из пламени, их не следует путать с волками-оборотнями – те из персти земной, как все животные. Ангелы, если хочешь знать, сотворены из света, потому и невидимы. А волки-оборотни порой затешутся и среди обычных людей.

– Ты когда-нибудь видел хоть одного? – спросил Юсуф.

Халил призадумался.

– Наверняка не скажу, – ответил он. – Но, пожалуй, видел. Они принимают другой образ, ты же знаешь. Однажды ночью под хлопковым деревом я видел очень высокого человека, он прислонился к стволу – ростом с дом и весь с головы до ног белый, аж сиял… но сиял как огонь, не как свет.

– А вдруг это был ангел? – Юсуфу очень хотелось надеяться, что так оно и было.

– Боже помилуй! Ангела никто не увидит. А этот – смеялся, прислонился к дереву и смеялся голодным смехом.

– Голодным смехом? – переспросил Юсуф.

– Я закрыл глаза и прочел молитву. Нельзя смотреть в глаза человековолку, иначе с тобой покончено, ам-ам. Когда я открыл глаза, он уже исчез. А в другой раз за мной целый час гналась пустая корзина. Я останавливаюсь – и она останавливается. Я за угол – и она за угол. Когда я шел дальше, слышал, как воет собака. А когда оглядывался – видел, что за мной движется пустая корзина.

– И ты не побежал? – голос Юсуфа упал до почтительного шепота.

– Толку-то. Оборотни бегают быстрее зебры, быстрее мысли. Обогнать оборотня может только мысль. А побежишь – они превратят тебя в животное или в раба. После Киямата [17], когда наступит конец света и Бог призовет всех к себе… после Киямата волки-оборотни будут жить в первом круге ада, тысячи тысяч волков, и будут пожирать грешников, непослушных Аллаху.

– И упыри тоже будут там?

– Наверное, – произнес Халил после долгого раздумья.

– А кто еще?

– Не знаю, – сказал Халил. – Но лучше туда не попадать. Впрочем, другие круги ада еще хуже, так что вернее будет держаться подальше от ада. А теперь спи, иначе будешь дремать на ходу, когда понадобится работать.

Халил обучал его работе в лавке. Показывал, как ворочать мешки, не надрываясь, как пересыпать зерно в бочки, чтобы не летело мимо. Показывал, как быстро считать деньги и выдавать сдачу, называть вслух монеты, различать более крупные и мелкие. Юсуф научился принимать деньги от покупателей и надежно зажимать банкноту в пальцах. Халил придерживал его руку, чтобы она не дрогнула, отмеряя кокосовое масло половником и отрезая проволокой требуемый кусок от длинного бруска мыла. Он ухмылялся, когда Юсуф хорошо усваивал знания, и больно бил его за ошибки, нередко на глазах у покупателей.

Покупатели смеялись, что бы он ни сделал, но их смех нисколько его не смущал. Они вечно передразнивали его акцент, неумело подражали ему и заходились хохотом. Братец научит его говорить правильнее, уверял Халил, а когда он научится говорить как следует, раздобудет себе пухленькую женушку-суахили и будет вести богоугодную жизнь. Старикам на террасе нравилось толковать о пухленьких женушках, а Халил рад был им угодить. Покупатели заставляли его повторять слова и выражения, в которых он ошибался, и Халил повторял, изо всех сил коверкая, и хохотал заодно со всеми, глаза его так и сияли.

Покупатели в основном жили поблизости, также заглядывали деревенские на обратном пути из города. Они жаловались на свою бедность и на дороговизну и помалкивали насчет собственной лжи и жестокости – как все люди. Если старики сидели на скамье, покупатели останавливались поболтать с ними или даже заказывали у продавца кофе для почтенных отцов. Покупательницам приглянулся Юсуф, они тискали его при малейшей возможности, восхищенно смеялись в ответ на его маленькие любезности, умилялись его красоте. Одна женщина с лоснящейся черной кожей, с подвижными чертами лица, просто сходила по нему с ума. Ее звали Ма Аюза, крупная, сильная с виду женщина, голосом она могла проложить себе дорогу сквозь толпу. Юсуфу она казалась очень старой, огромной, неуклюжей, на ее лице, когда она переставала за собой следить, проступало страдание. При виде Юсуфа ее тело содрогалось и распрямлялось, как от электрического разряда, легкий вскрик вырывался из ее уст. Если мальчик не успевал ее заметить, она приближалась вплотную и обхватывала его обеими руками, и пока он вырывался, брыкаясь, она улюлюкала – радостная, торжествующая. Если же не удавалось подкрасться незаметно, она подходила с восторженными восклицаниями – «мой муж, мой господин!». Осыпала его комплиментами и посулами, соблазняла сладостями и предлагала блаженство, недоступное его воображению, если только он согласится прийти к ней домой. Сжалься надо мной, мой супруг, кричала она. Другие мужчины, кто оказывался в этот момент рядом, предлагали взамен себя, ибо не переносили зрелища ее мук, но Аюза презрительно их отвергала. Юсуф обращался в бегство, едва завидев ее, прятался в самом темном углу магазина, а она, рыдая, призывала его. Халил изо всех сил старался помочь бедной женщине. Порой он словно случайно оставлял откидную доску прилавка незапертой, чтобы она могла проникнуть внутрь и гоняться за Юсуфом среди мешков и консервных банок. Или же посылал Юсуфа на склад сбоку от магазина, а там преследовательница уже поджидала его. Загнав его в ловушку, она неизменно обрушивалась на мальчика с неистовыми воплями, ее тело содрогалось в судорогах. Пахло от нее табаком, который она часто жевала, ее объятия и крики повергали мальчика в смущение. Всех вокруг это забавляло – только Юсуф не понимал, в чем тут смех, – и каждый спешил выдать Ма Аюзе его убежище.

– Она такая старая! – жаловался он Халилу.

– Старая! – восклицал тот. – Какое любви дело до возраста! Эта женщина любит тебя, а ты постоянно причиняешь ей страдания. Неужели ты не видишь, что у нее сердце разрывается? У тебя нет глаз? У тебя нет чувств? Глупый кифа уронго, жалкий юный трус. Что значит старая? Посмотри на ее тело. Посмотри на ее бедра! Ее еще надолго хватит. Для тебя в самый раз.

– У нее седые волосы.

– Горстка хны… и нет седых волос. Какое тебе дело до волос? Красота глубоко в человеке, в душе, – отвечал Халил. – Не на поверхности.

– У нее зубы красные от табака, словно у тех стариков. Почему бы ей не возжелать кого-то из них?

– Купи ей зубную щетку, – посоветовал Халил.

– И живот такой большой, – ныл Юсуф, мечтая, чтобы его избавили от этих издевательств.

– Вах! Вах! – дразнился Халил. – Может быть, однажды в нашу лавку явится стройная прекрасная принцесса из самой Персии и пригласит тебя во дворец. Братец, эта прекрасная большая женщина влюблена в тебя.

– Она богата? – спросил Юсуф.

Халил рассмеялся и внезапно ласково обнял мальчика.

– Не настолько богата, чтобы вытащить тебя из этой дыры, – сказал он.

7

Они видели дядю Азиза каждый день по меньшей мере один раз, когда поздно вечером купец забирал дневную выручку. Он заглядывал в холщовый мешочек с деньгами, который вручал ему Халил, открывал записную книжку – в нее Халил заносил совершенные за день сделки, – а затем уносил и то и другое, чтобы изучить более тщательно. В иные дни они видели сеида чаще, но мельком. Он всегда был занят, проходил утром мимо лавки с задумчивым выражением лица, спеша в город, – чаще всего он выглядел так, словно обдумывал важные вопросы. Старики на террасе спокойно взирали на то, как дядя Азиз терзается мыслями. Имена стариков Юсуф уже знал: Ба Тембо, Мзе Тамим, Али Мафута, – но продолжал воспринимать их как нечто единое. Ему думалось: если зажмуриться под их болтовню, на слух не отличишь одного от другого.

Он так и не привык именовать дядю Азиза сеидом, хотя Халил давал ему затрещину всякий раз, когда слышал про «дядю». «Он тебе не дядя, глупый мальчишка-суахили. Рано или поздно тебе придется целовать ему задницу. Сеид, сеид. А не дядя, дядя. Ну же, повторяй за мной: сеид!» Но не получалось. Если заходил разговор о дяде-сеиде, Юсуф говорил просто «он» или делал паузу, которую Халил тут же раздраженно заполнял.

Через несколько месяцев после приезда Юсуфа – он заставил себя сбиться со счета, и это своеобразное достижение показало, что дни могут тянуться дольше недель, если встречаешь и провожаешь их без радости, – начались приготовления к путешествию вглубь страны. Теперь дядя Азиз подолгу разговаривал с Халилом вечерами, сидя перед магазином на скамье, которую днем занимали старики. Между ними ярко горела лампа, сплющивая лица собеседников, придавая им иллюзию искренности. Юсуфу казалось, он стал немного понимать арабский, но это его не интересовало. Дядя Азиз просматривал вместе с Халилом записную книжку, в которой Халил отмечал покупки, они перелистывали страницы взад-вперед, складывали, подытоживали. Юсуф сидел на корточках рядом, прислушивался к их встревоженным голосам – эти двое словно опасались чего-то. Халил говорил напряженно, не мог сдержать голос, глаза его лихорадочно сверкали. Порой дядя Азиз внезапно смеялся, Халил так и подпрыгивал от неожиданности. А чаще купец слушал с обычной своей небрежностью, неподвижный, как будто озабоченный чем-то другим. Если и говорил, то очень спокойно – впрочем, если требовалось, голос его сразу же твердел.

Подготовка к путешествию ускорялась, оборачивалась хаосом. В самое неожиданное время доставляли свертки и крупный багаж, их заносили в склады, тянувшиеся сбоку от дома. Мешки и рулоны ткани сваливали в лавке.

По углам террасы возникали кучи разнообразных форм, с самыми причудливыми запахами. Их накрывали мешковиной, чтобы уберечь от пыли. Вместе с грузами являлись неразговорчивые надсмотрщики, рассаживались настороже, потеснив со скамьи стариков, отгоняли детей и взрослых покупателей – всех так и притягивал таинственный товар. Надсмотрщики – сомалиец и ньямвези – были вооружены тонкими тростями и бичами. На самом деле не такие уж они были неразговорчивые, но их речь понимали только они двое. Юсуфу они казались свирепыми, страшными – мужчины, готовые к войне. Он не смел даже смотреть на них в открытую, а они его и вовсе не замечали. Мньяпара ва сафари, начальник каравана, будет ждать спутников где-то в глубине материка, сообщил Юсуфу Халил. Сеид слишком знатный купец, чтобы самому собирать караван и руководить им. Обычно мньяпара приезжает заранее, нанимает носильщиков, закупает припасы, но на этот раз ему нужно сначала разобраться с делами. Говоря это, Халил многозначительно закатил глаза. Непростые дела, а то бы давно уже был здесь. Наверное, что-то малопочтенное. Что-то устраивает, организует контрабанду или сводит старые счеты – какая-то грязь, та или иная. Когда этот человек поблизости, всегда происходит неладное. Звать мньяпару Мохаммед Абдалла, сказал Халил и преувеличенно вздрогнул, произнося его имя. «Дьявол, – сказал он. – Жестокосердый мучитель душ, ни мудрости, ни милосердия. Но сеид высоко его ценит, невзирая на все его пороки».

– Куда они отправляются? – спросил Юсуф.

– Торговать с дикарями, – ответил Халил. – Такова жизнь сеида. Вот что он делает. Он едет к диким племенам, продает им свой товар и закупает то, чем торгуют они. Покупает все, кроме рабов – их перестал покупать даже прежде, чем правительство запретило. Торговать рабами – дело опасное и непочетное.

– Надолго они уходят?

– На несколько месяцев, а бывает, и на год, – отвечал Халил, ухмыляясь от странной гордости. – Так живут купцы. Они не спрашивают, сколько времени займет путешествие. Встают и отправляются через горы во все стороны и не возвращаются, пока не продадут весь товар. Сеид мастер своего дела, он всегда заключает выгодные сделки и быстро возвращается. Так что и эта экспедиция вряд ли надолго, так, подзаработать на повседневные расходы.

Днем приходили мужчины, нанимались на работу, торговались об условиях с дядей Азизом. Некоторые приносили рекомендации от прежних нанимателей, были в их числе и старики, те принимались умолять с горящими отчаянием глазами, когда им отказывали.

Наконец, однажды утром, когда хаос сделался уже невыносимым, они выступили в поход. Барабан, рог, тамбурин заиграли весело, с таким напором – не устоишь, и повели всех прочь. Следом за музыкантами растянулась цепочка носильщиков с мешками и свертками, они бойко переругивались, задирали зевак, пришедших их проводить. Сомалиец и ньямвези угрожающе размахивали тростями и кнутами, отгоняя любопытствующих, дядя Азиз стоял и смотрел, как они проходили мимо, по его лицу блуждала улыбка, то ли насмешливая, то ли горькая. Когда процессия почти скрылась из виду, он обернулся к Халилу и Юсуфу. Быстро – скорее это был намек на жест, чем движение, – оглянулся через плечо на дальнюю дверь в глубине сада, как будто услышал чей-то зов. Потом улыбнулся Юсуфу и протянул руку для поцелуя. Когда мальчик склонился над хозяйской рукой, окунулся в облако духов и благовоний, другая рука слегка погладила его по шее. Юсуфу припомнилась монета в десять анн, и он чуть не сомлел от нахлынувших запахов курятника и дровяного двора. В последний момент, как нечто для него неважное, дядя Азиз заметил громогласные прощальные восклицания Халила, протянул и ему руку для поцелуя и отправился в путь.

Они смотрели вслед своему хозяину, пока тот не исчез за поворотом. Тогда Халил обернулся и улыбнулся Юсуфу.

– Может, он приведет с собой еще одного мальчонку, – сказал он. – Или на этот раз девочку.

В отсутствие дяди Азиза Халил уже не носился, как шальной. Старики вернулись на террасу, обменивались жизненными премудростями и дразнили Халила, мол, снова он тут полновластный хозяин. Юноша занимался всеми домашними делами и по утрам наведывался туда, однако ничем не делился, даже если Юсуф проявлял интерес. Халил расплачивался со стариком, который каждый день приносил овощи и входил в дверь сада, сгорбившись под тяжестью корзин. Иногда спозаранку Халил давал деньги соседскому мальчишке и посылал его на рынок. Мальчика звали Кисимамаджонгу, он мурлыкал себе под нос песенки, гонял туда-сюда, выполняя поручения. Держался он как закаленный жизнью мужчина, чем всех смешил, потому что был худой, болезненный, одетый в лохмотья, уличные мальчишки нередко его поколачивали. Никто не знал, где он ночует, дома у него не было. Его Халил тоже именовал кифа уронго. «Еще один. Вернее – первый из вас», – говорил он.

Каждое утро старик-садовник Хамдани приходил ухаживать за деревьями и кустами в запретном саду, чистить пруд и водные каналы. Он никогда ни с кем не разговаривал, без улыбки делал свою работу, тихо напевая стихи из Корана и касыды [18]. В полдень совершал омовение и молился в саду, чуть позднее безмолвно удалялся. Покупатели считали его святым, шептались, что он обладает тайным знанием о лекарствах и способах исцеления.

В час обеда Халил ходил в дом и возвращался с двумя тарелками еды для них обоих, потом уносил пустую посуду. Вечером он относил в дом холщовый мешочек с деньгами и записную книжку. Иногда поздно ночью до Юсуфа доносились резкие голоса. Он знал, что в доме, скрытые от глаз, живут женщины. Всегда там были. Сам он никогда не заходил дальше крана, вделанного в стену сада, но оттуда мог разглядеть сушившееся на веревке белье, цветные, яркие рубашки и простыни и гадал, когда же обладательницы голосов успевают все это развесить. Их навещали женщины, с головы до ног закутанные в черный буйбуй [19]. Проходя мимо, здоровались с Халилом по-арабски, задавали вопросы о Юсуфе. Халил отвечал, отводя глаза, чтобы не глядеть на них в упор. Порой из черных складок выныривала расписанная хной рука, гладила Юсуфа по щеке. От женщин тянуло крепкими духами, как из маминого сундука с одеждой, вспоминал Юсуф. Мама называла это благовоние уд, объясняла, что оно сделано из алоэ, амбры и мускуса – от этих названий почему-то трепыхалось сердце.

– Кто живет там, внутри? – не выдержал наконец Юсуф. Он не решался ни о чем спрашивать, пока дядя Азиз не уехал. Он не мыслил себе иных желаний, кроме возникающих из их образа жизни, а жили они как бы во власти случая, в любой момент все могло перемениться. Средоточием и смыслом их жизни был дядя Азиз, все вращалось вокруг него. Юсуф еще не научился понимать дядю Азиза отдельно от этого движения жизни и лишь сейчас, в его отсутствие, начал разделять его и всех остальных.

– Кто живет внутри? – спросил он. Они уже заперли двор на ночь, но еще возились в магазине, Юсуф отвешивал сахар, а Халил сворачивал фунтики и пересыпал сахар в них. Мгновение казалось, будто Халил не слышал вопроса, даже после того как Юсуф его повторил, но потом юноша замер и посмотрел на своего помощника с кротким удивлением. Не следовало проявлять интерес, запоздало сообразил Юсуф и приготовился к затрещинам, которые Халил все еще отвешивал ему за те или иные промахи, но на этот раз Халил улыбнулся и отвел глаза, избегая напряженного взгляда Юсуфа.

– Госпожа, – сказал он и приложил палец к губам, приказывая воздержаться от новых вопросов. Предостерегающе кивнул в сторону задней стены магазина. После этого они вертели фунтики в молчании.

Потом они сидели под хлопковым деревом на краю росчисти, в гроте света, очерченного фонарем. Насекомые бились о стекло, сходя с ума от невозможности броситься в огонь.

– Госпожа безумна, – внезапно произнес Халил и рассмеялся в ответ на тихое восклицание Юсуфа. – Твоя тетушка. Что же ты не зовешь ее тетей? Она очень богата, но она – старая больная женщина. Обходись с ней любезно – авось оставит тебе все свои деньги. Когда сеид женился на ней, много лет назад, он сразу разбогател. Но она очень уродлива. У нее болезнь. Много лет к ней ходили врачи, ученые хакимы [20] с длинными седыми бородами читали молитвы, мганга [21] из-за гор приносили свои зелья, но ничего не помогает. Приходили даже целители коров и верблюдов. Ее болезнь – словно рана в сердце. Не человеческой рукой нанесенная рана, понимаешь? Что-то дурное коснулось ее. Она прячется от людей.

Халил замолчал и больше ничего не хотел говорить. Юсуф почувствовал, что, пока Халил говорил, привычная его насмешливость превратилась в печаль, и искал слова, которыми сумел бы хоть немного его ободрить. Что в доме прячется безумная старуха – это его нисколько не удивило. Именно так случалось в историях, которые рассказывала ему мать. В тех историях причиной безумия становилась любовь, которая не привела к добру, или же человека могли околдовать, чтобы присвоить наследство, или же до безумия доводила неосуществленная месть. И с безумием ничего не поделаешь, пока не устранишь его причину, пока не будет снято проклятие. Он хотел сказать это Халилу: не горюй, все еще исправится прежде, чем история подойдет к концу. Он дал себе зарок: если когда-нибудь столкнется с безумной госпожой, сразу отведет взгляд и прочтет про себя молитву. Ему не хотелось думать о маме или о том, как она рассказывала ему истории. Печаль Халила удручала его, и он сказал первое, что пришло в голову, только бы разговорить друга.

– Тебе мама рассказывала истории? – спросил он.

– Мама, мне? – изумился захваченный врасплох Халил.

Чуть подождав – Халил так ничего больше и не сказал, – Юсуф повторил:

– Рассказывала?

– Не спрашивай меня о ней. Ее нет. Никого больше нет. Все ушли, – ответил Халил. Он быстро произнес какие-то арабские фразы и, кажется, готов был ударить Юсуфа. – Все ушли, глупый ты мальчишка, кифа уронго. Все уехали в Аравию. Бросили меня здесь. Мама, братья… все.

Глаза Юсуфа увлажнились. Его охватила тоска по дому. Всеми покинутый… он пытался сдержать слезы. Халил вздохнул, вытянул руку и слегка ударил мальчика по затылку.

– Все, кроме вот этого маленького братца, – сказал он и рассмеялся: Юсуф не выдержал и взвыл от жалости к себе.

Обычно они запирали лавку на час-другой посреди дня в пятницу, но когда дядя Азиз уехал, Юсуф предложил Халилу провести в городе всю вторую половину дня. В дневную жару он различал на горизонте блеск моря и слышал, как покупатели толкуют о чудесном улове. Халил ответил, что никого в городе не знает и гавань-то видел всего один раз с тех пор, как в глубокой ночи его сгрузили с корабля прямо в руки сеиду. И после стольких лет у него так и не появилось в городе знакомых, кого он мог бы навестить, сказал Халил. Он ни у кого не бывал дома. В Ид он всегда сопровождает сеида в Джума-мечеть [22] помолиться, и однажды его взяли с собой на похороны, однако он не знает даже, кого хоронили.

– Так пойдем, осмотримся, – сказал Юсуф. – Можем спуститься в гавань.

– Потеряемся, – нервно рассмеялся Халил.

– Ни за что, – решительно ответил Юсуф.

– Шабаб [23]! Какой у меня храбрый братец! – Халил шлепнул Юсуфа по спине. – Уж ты за мной присмотришь.

Выйдя из лавки, они вскоре столкнулись с одним из постоянных покупателей и поздоровались с ним. Затем влились в уличную толпу и вместе с потоком оказались внутри мечети, на пятничной молитве. Юсуф невольно отметил, что Халил путается в словах и не знает, какие требуются жесты. Потом они прогулялись по берегу, посмотрели на корабли и лодки. Юсуф никогда прежде не бывал у самого моря, он онемел от такого величия. Он думал, на берегу воздух будет свежим и солоноватым, но здесь пахло навозом, табаком и сырой древесиной. И еще какой-то резкий, едкий запах, позднее выяснилось, что от водорослей. На берегу отдыхали рядами лодки, чуть дальше расположились под навесами, вокруг костров, хозяева этих суденышек – рыбаки. Ждут прилива, сказали они. Примерно за два часа до заката начнется прилив. Они подвинулись, и Халил преспокойно уселся рядом, потянув за собой и Юсуфа. В двух закопченных котлах готовилась еда – рис и шпинат. Ее переложили в потрескавшуюся круглую миску, из которой ели все вместе.

– Я жил в рыбацкой деревне на берегу к югу отсюда, – сказал Халил, когда они простились с рыбаками.

Весь день они болтались по городу, смеялись над всем, над чем не боялись смеяться. Купили палку сахарного тростника и кулек орехов, остановились посмотреть, как мальчики играют в кипанде. Не присоединиться ли к ним, спросил Юсуф Халила, и тот важно кивнул. Правил игры он не знал, но за несколько минут наблюдения уловил общую идею. Он подтянул саруни, заправив в набедренную повязку, и, как одержимый, помчался за кипанде. Мальчишки хохотали, награждали его всяческими прозвищами. При первой же возможности Халил завладел битой и передал ее Юсуфу, а тот с небрежной уверенностью мастера принялся зарабатывать очко за очком. Каждую его удачу Халил встречал аплодисментами, а когда Юсуфа наконец выбили из игры, он подхватил его на плечи и понес, как мальчик ни бился, пытаясь вырваться и слезть.

На обратном пути они видели, как на вечереющих улицах собираются псы. В сумерках их тела казались тощими, шелудивыми, клокастая шерсть свалялась. Глаза, столь беспощадные в лунном свете, при свете дня слезились и заплывали гноем. Кровавые язвы на их телах привлекали полчища мух.

После той игры в кипанде покупатели наслушались славословий Юсуфовым подвигам. С каждым рассказом Халил все более преувеличивал достижения своего «братца», а себя все более выставлял неуклюжим чудаком. Он, как всегда, готов был на все, лишь бы рассмешить покупателей, особенно девушек и молодых женщин, так что к тому времени, как послушать эту историю явилась Ма Аюза, игра превратилась в побоище, из которого Юсуф вышел победителем, а рядом с ним плясал его верный шут, воспевая ему хвалу. Юсуф великолепный, благословенный Богом, новый Зу-ль-Карнайн, поразивший народы Яджудж и Маджудж. Ма Аюза вскрикивала и хлопала в ладоши именно тогда, когда следовало, слушая, как сверкающий меч Юсуфа поражал одного воображаемого врага за другим. А под конец повествования, как Юсуф мог бы предсказать с самого начала, Ма Аюза испустила радостный вопль и погналась за ним. Покупатели и старики на террасе смеялись, подначивали ее, науськивали. Бежать было некуда. Она схватила Юсуфа и, содрогаясь от страсти, дотащила до хлопкового дерева, прежде чем он сумел высвободиться.

– Кто эти маджуджи, про которых ты толковал Ма Аюзе? Что это за история? – спросил Юсуф Халила. Тот сначала отмахнулся, озабоченный – только что вернулся из дома после вечернего посещения. Потом сказал:

– Зу-ль Карнайн – маленькая крылатая лошадка. Если поймаешь ее и изжаришь на костре из гвоздичного дерева, и съешь по кусочку от каждой ноги и от крыльев, у тебя появится власть над ведьмами и демонами и упырями. Сможешь послать их, если захочешь, за прекрасной стройной принцессой в Персию, Индию или Китай. Но и цену заплатишь немалую – станешь пленником Яджудж и Маджудж на всю жизнь.

Юсуф тихо ждал продолжения, в услышанное не слишком верилось.

– Ладно, скажу тебе правду, – усмехнулся Халил. – Не стану дурачиться. Зу-ль Карнайн – это Двурогий, Искандер Завоеватель [24], который покорил весь мир. Слыхал про Искандера Завоевателя? Завоевывая мир, он добрался до самой окраины, к народу, который ему рассказал, что севернее живут народы Яджудж и Маджудж, варвары, не знающие человеческого языка, они только и делали, что разоряли соседние земли. Так что Зу-ль Карнайн построил стену, через которую Яджудж и Маджудж не могли перелезть и подкопаться тоже не могли. Эта стена обозначает границу обитаемого мира. По ту сторону – варвары и демоны.

– Из чего была построена стена? Яджудж и Маджудж все еще там? – всполошился Юсуф.

– А я откуда знаю? – рассердился Халил. – Оставь меня в покое наконец. Тебе бы только истории, истории. Я собираюсь хоть немного поспать.

Без дяди Азиза Халил отчасти утратил интерес к лавке. Он все чаще заходил в дом и не так ругал Юсуфа, если тот забредал в сад. Сад был огорожен со всех сторон, оставалась лишь широкая дверь рядом с передней террасой дома. Тишина и прохлада запретного сада, ощутимые даже со стороны, очаровали Юсуфа в первый же день, когда он попал сюда. И теперь, без дяди, он зашел за стену и обнаружил, что сад делится на четверти, в середине пруд, и во все четыре стороны расходятся каналы. Четверти были засажены деревьями и кустами, некоторые как раз в цвету – лаванда, лавсония, розмарин и алоэ. На открытых участках между кустами – клевер и травы, кое-где небольшие клумбы ирисов и лилий. По ту сторону пруда, ближе к дальнему концу сада, на земляных террасах росли маки, желтые розы и жасмин – их распределили как бы случайным образом, в подражание природе. Юсуфу грезилось, будто по ночам благоухание пропитывает воздух, от него кружилась голова. В таком восторженном состоянии ему даже чудилась музыка.

Апельсиновые и гранатовые деревья тоже были прихотливо разбросаны по саду, и, прохаживаясь в их тени, Юсуф чувствовал, что вторгается в запретное, виновато вдыхал аромат их цветов. Со стволов свисали зеркала – слишком высоко, чтобы мальчик разглядел себя в них. Лежа на земляной террасе перед магазином, Юсуф заговаривал с Халилом о саде, о его красоте. И хотя не смел сказать этого вслух, в такие минуты он более всего хотел бы оказаться затворником в тихом гроте – надолго. Гранат, втолковывал ему Халил, царь всех плодов. Он – не апельсин. Не персик, не абрикос, но соединяет в себе все их свойства. Это дерево плодородия, его ствол и плод упруги и податливы, как живая плоть. Но твердые, без сока, семена, которые Юсуфу были предложены в доказательство этого учения – дерзновенно извлечены из плода, висевшего в саду, – вовсе не напоминали вкусом апельсин, впрочем, Юсуф и не любил апельсины. Про персики он слыхом не слыхивал.

– А каковы абрикосы? – спросил он.

– Не так хороши, как гранаты, – сказал Халил и, кажется, рассердился.

– Значит, абрикосы мне не понравятся, – решительно заявил Юсуф, а Халил его словно и не услышал.

Но Халил и правда проводил теперь много времени в доме, а Юсуф как можно чаще наведывался в сад, хотя и понимал, что его визиты не остаются незамеченными. Он слышал, как взмывает внутри дворика при доме жалобный голос, и догадывался, что голос этот поверх стены обращается к нему. Госпожа.

– Она видела тебя, – говорил ему Халил. – Сказала, что ты красивый мальчик. Она наблюдает в зеркалах на деревьях, когда ты гуляешь в саду. Ты заметил зеркала?

Юсуф думал, Халил посмеется над ним, как смеялся над пылом Ма Аюзы, но Халил сделался угрюм и недоволен, чем-то он был озабочен.

– Она очень старая? – спросил Юсуф, пытаясь спровоцировать Халила на обычные его подначки. – Госпожа – старая совсем?

– Да.

– И уродливая?

– Да.

– Жирная?

– Да.

– Она сумасшедшая? – продолжал Юсуф, как зачарованный наблюдая за нарастающим, но словно бесстрастным гневом Халила. – У нее есть слуги? Кто готовит?

Халил отвесил ему несколько пощечин, потом сильно ударил по голове. Он зажал голову мальчика между своих коленей и подержал так, а потом резко его оттолкнул.

– Ты ее слуга. Я ее слуга. Мы ее рабы. Ты совсем головой не думаешь? Глупый мальчишка-суахили, жалкий идиот… Она больна. Ты совсем не смотришь глазами? Такому, как ты, лучше сдохнуть. С тобой каких только бед не приключится, а ты так ничего и не сделаешь. Пошел прочь! – завопил Халил, в уголках его рта выступила пена, тощее тело затряслось от сдерживаемой ярости.

Город в горах

1

А потом его неожиданно взяли в путешествие вглубь страны. Он-то уже привык к тому, что время от времени дядя Азиз уходит с караваном. И на этот раз приготовления зашли довольно далеко, когда Юсуф узнал, что и он тоже поедет. Провизию складывали у задней стены лавки и на террасе. Благоухающие мешки с финиками и засушенными фруктами громоздились в одной из боковых кладовок. Пчелы и осы пробирались сквозь зарешеченные окна, привлеченные ароматом и сладким соком, сочившимся из плетенных соломенных мешков. Другие грузы, пахнувшие кожей и копытами, поспешно препровождались в дом. Странной формы, накрыты дерюгой. Магенаo [25], шепнул Халил, контрабанда, отправляется за границу. Большие деньги. Покупатели следили за прибытием покрытых дерюгой грузов, приподнимая брови, обмениваясь довольными взглядами посвященных со стариками, а те, согнанные с привычной скамьи на террасе, преспокойно продолжали наблюдать, рассевшись под деревьями, кивали и ухмылялись, словно были причастны ко всему происходящему. Старики то и дело отлавливали Юсуфа, принуждая его слушать ленивую и осторожную беседу о геморроидальных шишках, работе кишечника или же запорах – в зависимости от того, кому он попадался в руки. И он терпел болтовню о муках угасающих тел в надежде послушать истории иных путешествий, посмотреть, как старики позабывают о своих заботах, возбужденные приготовлениями к новому походу.

В воздухе уже пахло дальней дорогой – густым ароматом иных мест – и звенели громкие распоряжения. По мере того как день отбытия приближался, хаос нехотя сдавал свои позиции. Спокойная, чуть насмешливая улыбка дяди Азиза, его суровое бесстрастное лицо как бы приказывали всем вести себя достойно. В конце концов караван отбывал в ореоле благого спокойствия, его возглавлял трубач, выдувавший из рога журчащую мелодию, барабанщик одобрительно выбивал ритм. Прохожие останавливались, смотрели на караван, улыбались, махали немного печально. Никто из них и не подумал бы отрицать, что походы вглубь страны – предназначение их жизни, и все знали слова, способные объяснить необходимость таких походов.

Юсуф уже много таких караванов проводил, полюбил напористую суету приготовлений. И он, и Халил помогали носильщикам и сторожам, таскали большие и малые грузы, охраняли, пересчитывали. Сам дядя Азиз редко принимал участие в хлопотах. Обо всех мелочах заботился мньяпара, Мохаммед Абдалла. Дьявол! Всякий раз, собираясь в дальний поход, дядя Азиз посылал куда-то внутрь материка за мньяпарой. Тот всегда являлся, ибо дядя Азиз был купец с большими средствами, он мог снарядить экспедицию самостоятельно, не обращаясь за кредитом к индийским мукки. Работать на такого человека считалось честью. А уж носильщиков и охранников Мохаммед Абдалла нанимал сам, обговаривал их долю в прибыли. Он же и следил за их поведением. По большей части это были жители побережья, они сходились издалека – из Килифи, Линди и Мримы. Мньяпара умел внушить им всем страх. Его оскал, порыкивание, безжалостный огонь глаз сулили боль и ничего, кроме боли, всякому, кто его разозлит. Самые простые, заурядные телодвижения он исполнял, помня о своей власти и упиваясь ею. Это был высокий, сильный с виду мужчина, он расхаживал, расправив плечи, готовый ответить на любой вызов. У него были высокие скулы, под кожей ходили жилки, словно от каких-то непростых, едва сдерживаемых порывов. При нем всегда имелась тонкая бамбуковая трость. Он бурно жестикулировал ею, со свистом разрезая воздух, когда злился, обрушивал удар на ленивую задницу, когда кипел от гнева. Было известно, что он бессердечный содомит, в рассеянности он нередко поглаживал свои чресла прилюдно. Говорили (чаще всего те, кому он отказал в работе), что он подбирает носильщиков, согласных в дороге не раз опускаться на четвереньки и ублажать его.

Порой он поглядывал на Юсуфа с пугающей улыбкой, покачивал головой, наслаждаясь. Машалла! – говорил он. Божье чудо! Взгляд его в такие моменты смягчался предчувствием удовольствия, рот приоткрывался в не свойственной этому человеку усмешке, выставляя напоказ испачканные жевательным табаком зубы. Когда ему припадала такая охота, он испускал тяжелые вздохи похоти и с улыбкой бормотал строки песни о природе красоты. Это он сообщил Юсуфу, что его берут с собой, и простые указания, которые он дал при этом, тоже звучали угрозой.

Юсуф вовсе не обрадовался внезапному вмешательству в спокойную жизнь раба, к которой привык за годы. Несмотря ни на что, он не чувствовал себя несчастным в магазине дяди Азиза. Он уже вполне осознал свою роль здесь – рехани, отданный в залог, в обеспечение долгов своего отца. Нетрудно было сообразить, что отец из года в год накапливал долг и этот долг превысил даже ту сумму, которую можно было бы выручить, продав гостиницу. Или же ему не повезло, или он глупо распорядился не своими деньгами. Халил говорил ему, что у сеида это в обычае, чтобы, когда ему что-то понадобится, всегда нашлись люди, кому это можно поручить. Если сеиду позарез требовались деньги, он приносил в жертву кое-кого из должников и собирал нужные средства.

Быть может, когда-нибудь отцу удастся поправить дела и он приедет и выкупит Юсуфа. Он плакал о матери и об отце – когда мог. Иногда впадал в панику при мысли, что их образы постепенно стираются из памяти. Звук их голосов, особые черточки – смех матери, редкая улыбка отца – возвращались, и тогда он успокаивался. Нет, он не тосковал по ним – или, во всяком случае, тоска с каждым днем стихала, но расставание с домом было самым памятным моментом его жизни, вот мальчик и цеплялся за него и грустил о своей утрате. Он думал, сколько всего ему следовало знать о родителях, о чем следовало их расспросить. Думал об их ожесточенных ссорах, которые его пугали. Именах двух мальчиков, отплывших из Багамойо и пропавших в море. Названиях деревьев. Если б он сообразил вовремя расспросить обо всем этом родителей, он бы, наверное, не чувствовал себя таким невеждой, его бы не отделяла от всех и всего зияющая пропасть. Он выполнял поручения, следовал наставлениям Халила, привык полагаться на «старшего брата». Когда разрешали, копался в саду. Старый садовник, Мзе Хамдани, который приходил ухаживать за растениями с утра и до середины дня, оценил его любовь к саду. Старик почти всегда молчал и сердился, если его вынуждали прервать песнопения во славу Бога – некоторые из них он сочинял сам – и выслушивать чью-то речь. Каждое утро он приступал к работе, ни с кем не здороваясь, наполнял ведра и шагал по тропинке, расплескивая воду, словно на свете не существовало ничего, кроме сада и его работы. Когда становилось слишком жарко, он усаживался в тени под тем или иным деревом и читал маленькую книжицу, бормоча, слегка раскачиваясь, погруженный в экстатическое служение. Днем, после молитв, он мыл ноги и уходил. Мзе Хамдани позволял Юсуфу помогать, если тот напрашивался, но не давал указаний, а только не прогонял мальчика. Во второй половине дня, когда солнце близилось к закату, сад целиком принадлежал Юсуфу. Тогда он поливал, обрезал ветки, расхаживал среди деревьев и кустов. Сварливый голос все еще возникал по ту сторону стены и гнал его прочь, когда темнело, хотя порой оттуда в густеющих сумерках доносились и вздохи, и обрывки песен. Этот голос пробуждал в нем печаль. Однажды мальчик услыхал приглушенный вопль тоски, напомнивший ему о матери. Он остановился под стеной и вслушался, дрожа от страха.

Он давно уже не расспрашивал о госпоже. Такие вопросы лишь сердили Халила. Это не наше дело, не задавай бессмысленных вопросов. Ты навлечешь кисимни… злосчастье. Хочешь обрушить на нас беду? Юсуф понимал, чего требует от него гнев Халила: помалкивать о госпоже, – но невольно перехватывал взгляды, которыми обменивались покупатели, расспрашивая, как того требовала вежливость, о делах домашних. Бродя вечерами по городу, Халил и Юсуф видели огромные молчаливые дома с глухими передними стенами, где жили богатые оманцы.

– Они выдают дочерей только за сыновей своих братьев, – объяснил мальчику кто-то из покупателей. – В иных из этих крепостей заперто слабое потомство, о котором никогда и словом не упоминают. Порой видишь лица этих бедолажек, они прижимаются к решетке окна там, на самом верху. Один Бог знает, в каком смятении они взирают на наш жалкий мир. А может, они сознают, что это кара за грехи отцов.

Они ходили в город каждую пятницу – молились в соборной мечети, играли в кипанде и футбол на улице. Прохожие кричали Халилу, что ему пора уже стать главой семьи, а не забавляться с ребятишками. Люди будут говорить о тебе, приклеят к тебе грязные клички, предупреждали они. Однажды старуха остановилась и несколько минут смотрела на игру, пока Халил не подошел ближе, тогда она сплюнула наземь и ушла. На закате они прогуливались у моря и разговаривали с рыбаками, если кто-то из них оставался на берегу. Им предлагали покурить, и Халил с благодарностью принимал, не давая Юсуфу. Он слишком красив, чтобы курить, говорили рыбаки. Это его испортит. Курево – дьявольская уловка, грех. Но как без него жить бедняку? Юсуф вспоминал трагические истории Мохаммада, нищего побродяги, – как он лишился любящей матери и орошаемой земли к югу от Виту – и нисколько не противился такому запрету. Рыбаки рассказывали о своих приключениях, о чудесах и ужасах, случавшихся с ними в море. Тихо и торжественно говорили они о демонах, спускавшихся прямо им на голову с ясного неба в образе внезапной бури или же поднимавшихся из темной ночной пучины в образе гигантских светящихся скатов. Снисходительные друг к другу, они обменивались вымыслами о достопамятных битвах против могущественных и доблестных врагов.

Потом мальчики смотрели, как играют в карты возле кафе, или покупали еду и ели на открытом воздухе. Иногда на улице случались танцы или концерты, затягивавшиеся до поздней ночи, – так отмечались сезонные праздники или чья-то личная удача. Юсуф чувствовал себя в городе как дома, он бы охотно наведывался туда чаще, но он видел, что Халилу там не по себе. Счастливее всего Халил был у себя за прилавком, перекидываясь шуточками с покупателями, нарочито усиливая свой арабский выговор. Такому общению он радовался совершенно искренне, смеялся подначкам, насмешкам над собой с таким же удовольствием, с каким смеялись сами покупатели, внимательно и сочувственно выслушивал истории о жизненных тяготах, о незаживающих болячках. Ма Аюза сказала, если б она не была уже просватана за Юсуфа, она бы присмотрелась к Халилу, ничего, что он тощий и суетливый.

Однажды вечером они пошли в центр старого города на индийскую свадьбу – не в качестве гостей, а в составе немытой толпы, явившейся посмотреть, как выставляют напоказ семейное преуспеяние и подобающие чувства. Все были поражены богато расшитыми платьями и золотыми украшениями, хлопали при виде веселых разноцветных мужских тюрбанов. Воздух полнился тяжелыми древними ароматами, густой дым благовоний поднимался от медных горшков, расставленных на дороге перед домом. Благовония заглушали запах, доносившийся из крытых сточных канав вдоль дороги. Процессию, которая сопровождала невесту, возглавляли двое мужчин, они несли большой зеленый фонарь в форме многокупольного, с луковичными сводами, дворца. По обе стороны от невесты двумя рядами выстроились молодые люди, они пели и прыскали розовой водой на тех, кто толпился у дороги. Некоторые юноши казались смущенными, зеваки почуяли это и принялись осыпать их насмешками и оскорблениями, чтобы еще больше смутить. Невеста выглядела совсем юной, девочка-веточка. С головы до ног она была закутана в шелковые, затканные золотом покровы.

На ее запястьях и лодыжках тускло сияли тяжелые браслеты, большие серьги мерцали, словно яркая тень, из-под вуали. Яркий свет фонаря выхватил из тени силуэт склоненного лица, когда новобрачная входила в узкую калитку дома, где жил ее супруг.

Затем на улицу вынесли блюда с угощением для зевак – самосу [26], ладду [27], миндальную халву. Музыка играла до поздней ночи, струнные и ударные инструменты сопровождали голоса, которые звучали с прекрасной ясностью и точностью. Слов этих песен никто в толпе перед домом не понимал, но все равно люди остались послушать. Песни делались все более грустными по мере того, как ночь тянулась, и постепенно зеваки начали молча расходиться, спугнутые той печалью, что сулили эти песни.

2

Киджана мзури. «Красивый мальчик», – произнес Мохаммед Абдалла, остановившись перед Юсуфом. Он обхватил его подбородок ладонью – на ощупь ладонь была неровная, чешуйчатая. Юсуф мотнул головой, высвобождаясь, в подбородке запульсировала кровь.

– Ты едешь с нами. Сеид велел, чтобы ты был готов к утру. Поедешь с нами, будешь учиться торговать, узнаешь разницу между обычаями цивилизованных людей и обычаями дикарей. Настало тебе время повзрослеть и увидеть мир, а не возиться в грязной лавке.

По лицу надсмотрщика, пока он это говорил, расползалась улыбка, оскал хищника, напомнивший Юсуфу о псах, которые проникали в тайные закоулки его кошмаров.

Юсуф поспешил к Халилу в надежде на сочувствие, но тот не стал жалеть его и плакать о его участи. Он рассмеялся и ткнул «братца» кулаком в плечо – вроде бы игриво, но больно.

– А ты хотел вечно сидеть тут да копаться в саду? И петь касыды, как сумасшедший Мзе Хамдани? Там тебя тоже ждут сады. Одолжи у сеида мотыгу. Он их много дюжин везет, будет меняться с дикарями. Они обожают мотыги, эти племена. Откуда мне знать почему? Я слыхал, драться они тоже любят. Но тебе все об этом известно. Могу не трудиться рассказывать. Ты сам родом из диких краев – там, в горах. Чего ты боишься? Тебе отлично будет. Скажи им, что ты один из местных принцев, вернулся домой подыскать себе жену.

В тот вечер Халил избегал его, возился в лавке, увлеченно болтал с носильщиками. Когда же не мог более его избегать, поскольку они улеглись рядом на циновках, отшучивался в ответ на любые вопросы, какие Юсуф пытался ему задать.

– Может, в этом путешествии встретишь своего дедушку… Вот будет событие… А все эти непривычные виды, дикие звери… Или боишься, что у тебя за это время уведут Ма Аюзу? Не бойся, братец-суахили, она твоя навек. Я скажу ей, что ты плакал перед разлукой, боялся, некому будет погладить твой стручок там, среди варваров. Она будет ждать тебя. А когда вернешься, придет, чтобы спеть. Скоро ты сделаешься богатым купцом, будешь ходить в шелках и благоухать, как сеид, будешь носить кошельки на брюхе и четки на запястье, – болтал он.

– Да что с тобой такое? – вскричал Юсуф, голос его задрожал от обиды и жалости к себе.

– А что мне делать? Плакать? – со смехом парировал Халил.

– Я завтра уезжаю, отправлюсь с этим человеком и его разбойниками…

Халил зажал Юсуфу рот рукой. Они устроились в задней части лавки, потому что переднюю террасу давно занял Мохаммед Абдалла и его люди, они же загадили все кусты по краям росчисти. Халил приложил палец к губам и тихо, предостерегающе зашипел. Когда Юсуф попытался что-то еще сказать, Халил резко ударил его в живот, и мальчик застонал от боли. Его словно изгоняли из рая, его как будто обвинили в предательстве, за что – он не понимал. Халил притянул его к себе, крепко обнял, подержал так и отпустил.

– Это ради твоего же блага, – сказал он.

Утром накрытые дерюгой грузы сложили на старый грузовик – их отправляли вперед, караван нагонит их позже. Водитель грузовика, наполовину грек, наполовину индиец по имени Вакх, носил длинные черные волосы и аккуратно подстриженные усы. Его отец держал в городе небольшой заводик по производству льда и бутилированной воды и время от времени сдавал грузовик вместе с сыном внаем купцам. Вакх сидел в кабине, распахнув дверь, мягкое круглое тело уютно расползлось по сиденью. Изо рта водителя непрерывно сыпались непристойности, произносимые кротко и без улыбки. В промежутках между ругательствами он пел обрывки любовных песен, попыхивая своей бири [28].

– Будьте так добры, козолюбы, я бы с радостью сидел тут и гладил ваши задницы день напролет, но у меня и других грузов хватает, слышь. Так что навалитесь-ка, хватит нюхать дерьмо друг друга.

Если истину искать – то искать в твоих глазах,
В прочих лицах лишь вранье.
Если счастия искать – ласки мне просить твоей,
Пусть заткнется воронье.

Вах, вах, джанаб [29]! Если б махараджа услышал, как я пою, он бы каждый день угощал меня лучшим куском мяса. Странно тут у вас пахнет. Я бы сказал, воняет гниющими петушками, но, может быть, вас так кормят. Эй, бабá! Что тебе тут дают? В поте, который льется у тебя по спине, полно жира. Там, куда вы отправляетесь, слышь, любят жирное мясцо, так что следите, куда пристраиваете свои жопки. Полно, братец, хватит чесаться, пусть тебе кто другой почешет. Толку все равно никакого. От такой болячки лишь одно лекарство. Зайди сюда, к стенке, и сделай мне массаж. Я тебе пять анн дам.

Носильщики ржали, чуть не падали со смеху. Так браниться перед самим купцом! Стоило водителю запнуться, и его осыпали ответными ругательствами, поносили отца и мать, выдумывали мерзости о его детях. «Отсосите у меня», – отвечал он, хватаясь за свой пах, и вновь неистощимо бранился.

Другую часть товаров отвозили на станцию в рикваме, длинной тележке, которую вручную толкали грузчики. До последней минуты дядя Азиз о чем-то тихо переговаривался с Халилом, и тот почтительно кивал, запоминая все указания. Носильщики разбились на праздные группки, болтали, спорили, внезапно взрывались смехом, хлопали друг друга по рукам.

– Хайя, отправляемся! – скомандовал наконец дядя Азиз и подал сигнал. Барабанщик и горнист тут же заиграли, ринулись в самое начало колонны. Мохаммед Абдалла зашагал следом, высоко вздернув голову, его трость описывала в воздухе огромную дугу. Юсуф помогал толкать тележку, следил за деревянными колесами – не наехать бы кому на ногу – и ритмично ухал вместе с грузчиками. Ему было стыдно смотреть, как Халил напоследок обцеловывает руку дяди Азиза, словно готов заглотить ее целиком, только позвольте. Он всегда так себя вел, но в то утро Юсуфу стало противно. Он слышал, как Халил что-то кричит ему вслед, мол, братец-суахили, но не оглянулся.

Дядя Азиз шел в самом конце, время от времени останавливаясь, обмениваясь прощальными словами с наиболее достойными знакомцами из числа прохожих и зевак.

3

Носильщики и охранники разместились в вагоне третьего класса, по-хозяйски развалились на дощатых скамьях. Юсуф ехал вместе с ними. Пассажиры перешли в другие вагоны или жались по углам, напуганные шумом и грубостью этой компании. Мохаммед Абдалла наведался сюда из другой части вагона, с усмешкой слушал возбужденную болтовню, невежественные рассуждения. В вагоне было тесно и сумрачно, пахло древесным дымом и липкой землей. Прикрыв глаза, Юсуф вспоминал первое свое путешествие на поезде. Ехали два дня и ночь между ними, с частыми остановками, скорость особо не набирали. Поначалу сплошные заросли пальм, фруктовых деревьев, и сквозь эту растительность на обочине можно было разглядеть маленькие фермы и плантации побольше. На каждой остановке носильщики и охранники высыпали на платформу посмотреть, что там такое. Некоторые ехали по этому маршруту не первый раз, знали служащих станции или торговцев, выходивших к поезду, сразу же вступали в разговор с ними, передавали подарки и весточки. На одной остановке, в тиши дневной жары, Юсуфу послышался шум водопада. Потом поезд остановился в Каве, и Юсуф сел на пол вагона, затаился, чтобы никто из местных не увидел его, не смутил его родителей. А дальше они свернули к востоку, начались холмы и взгорья, деревья и фермы поредели, вместо пастбищ все чаще встречались густые леса.

Носильщики и охранники ворчали, переругивались между собой. Все время говорили о еде, обсуждали всякие замечательные блюда, недоступные в пути, спорили, в чьих краях готовят лучше. Испортив друг другу настроение и заодно проголодавшись, они принимались спорить о другом: об истинном значении тех или иных слов, о размерах приданого, полученного дочерью знаменитого купца, о подвигах отважного капитана корабля или о том, почему у европейцев кожа словно ободрана. Весьма оживленно прошли полчаса, когда сравнивали вес яичек разных животных – быков, львов, горилл, у кого тяжелее, – каждая партия имела своих приверженцев. Ругались из-за места для сна, мол, кто-то занял чужое. Толкались с громким уханьем и проклятиями. Раззадорившись, воняли пóтом с оттенком мочи и застоявшегося табачного дыма. А там уж и драки пошли. Юсуф прикрывал голову руками, вжимался спиной в стену вагона и брыкался изо всех сил, если кто-то приближался к нему. В ночи он слышал какое-то бормотание, тихое движение, и постепенно стал различать звуки тайных поцелуев, а там и легкий смех и глухой шепот наслаждения.

Днем он глядел в окно, присматривался к местности, подмечал перемены в ней. Справа вновь вздымались холмы, темные, кажется, обильно заросшие. Воздух над возвышенностью был густым и мутным, словно укрывал некую тайну. На потрескавшейся от зноя равнине, по которой пролагал себе путь поезд, свет был прозрачен, но когда всходило солнце, воздух забивала пыль. Эта опаленная солнцем, засохшая равнина местами была покрыта пятнами мертвой травы – в сезон дождей она превратится в роскошную саванну. Там и сям торчали искривленные шипастые деревья, черные скалы бросали на них густую тень. От раскаленной земли поднимались волны зноя и пара, забивали рот, затрудняли дыхание. На одной станции, где они задержались надолго, цвела одинокая жакаранда. Лиловые и бордовые лепестки лежали на земле переливчатым ковром. Рядом с деревом находился двухкомнатный пристанционный магазин. На дверях висели огромные ржавые засовы, беленые стены были забрызганы грязью с примесью красной глины.

Частенько он вспоминал Халила и грустил, думая об их дружбе и о своем внезапном угрюмом отъезде. Но Халил чуть ли не рад был его выпроводить. Юсуф думал о Каве, о родителях там, и гадал, мог ли он что-то сделать иначе.

Они прибыли ближе к вечеру в маленький город под высокой, со снежной вершиной, горой. Воздух здесь был приятно прохладным, свет мягкий, словно ранние сумерки отражались в бескрайней воде. Дядя Азиз приветствовал начальника станции, индийца, как старого друга.

– Мохун Сидхва, худжамбо бвана вангу [30]. Надеюсь, вы в добром здравии, и ваши дети, и мать ваших детей, все в добром здравии. Альхамдулиллахи раби аль-алямин [31], чего нам еще и желать.

– Карибу [32], бвана Азиз. Добро пожаловать. Надеюсь, и в вашем доме все благополучно. Какие новости? Как идут дела? – Плотный приземистый начальник станции с плохо скрытым возбуждением и радостью изо всех сил сжимал руку дяди Азиза.

– Мы благодарим Бога за все, чем Он соизволил нас благословить, старый друг, – ответил дядя Азиз. – Но довольно про меня, расскажи, что да как было тут. Молюсь, чтобы все твои начинания были успешны.

Они скрылись в низком, похожем на сарай здании, где располагался кабинет начальника станции. На ходу оба улыбались, болтали, спешили обменяться всеми приличествующими случаю любезностями, прежде чем перейти к делу. Над зданием развевался огромный желтый флаг, дрожал и хлопал на ветру, казалось, та хищная черная птица на нем бьется в гневном припадке. Носильщики переглядывались с улыбками, понимая, что сейчас сеид сторгуется с железнодорожником и тот, приняв взятку, существенно снизит поборы за их багаж. Вскоре явился помощник начальника, прислонился к стене с беззаботным видом случайного зеваки. Тоже индиец – низенький и худой молодой человек, старавшийся не привлекать ничье внимание. Носильщики перемигивались, посмеиваясь над его позой, бросали ему реплики – дескать, им ли не знать. А сами меж тем под присмотром Мохаммеда Абдаллы и охранников разгружали багаж, сваливали кучами на платформе.

– Глядите в оба, вы, болтуны бесстыжие, – командовал Мохаммед Абдалла, орал во всю глотку, наслаждался собственной громогласностью, угрожающе размахивал в воздухе тростью. Улыбкой он выражал презрение ко всем собравшимся и рассеянно гладил себя сквозь ткань кикои [33], широко расставив ноги. – Не пытайтесь даже мелочь уворовать. Ясно? Поймаю кого – всю спину в клочья располосую. Потом я спою вам колыбельную, а пока никому не спать. Мы в стране дикарей. Эти люди слеплены не из такой трусливой глины, как вы. Они украдут все, включая ваши стручки, если не обмотаетесь как следует одежкой. Хайя, хайя! Они уже ждут нас.

Закончив разгрузку, они двинулись в путь, каждый тащил свою ношу. Во главе каравана шагал его надменный предводитель, размахивая тростью и сурово поглядывая на изумленных зевак. Город был невелик и с виду пустоват, однако нависавшая над ним высокая гора придавала ему вид таинственный и мрачный, словно здесь разыгрывались трагедии. Двое украшенных бусами воинов прошли мимо, гладкие тела разукрашены охрой. Кожаные сандалии шлепали по дороге, в такт им раскачивались копья, тела были слегка наклонены вперед, напряженные, спешащие. Воины не глядели ни вправо, ни влево, лица их излучали уверенность и стремление к цели, чуть ли не священный долг. Волосы были заплетены тугими косичками и окрашены в тускло-красный цвет, как здешняя почва, такого же цвета были и шуки [34] из мягкой кожи, переброшенные по диагонали с плеча к бедру и спускавшиеся ниже до колен. Мохаммед Абдалла обернулся к своим подчиненным, презрительно скалясь, указал тростью на воинов:

– Дикари! – произнес он. – Стоят дюжины таких, как вы.

– Создает же Бог таких существ! Они словно вылеплены из греха, – отозвался молодой носильщик, всегда первым встревавший в разговор. – Жуткие с виду, правда?

– Почему они такие красные? – подхватил другой. – Наверное, кровь пьют! Ведь это же правда? Что они пьют кровь?

– Только посмотрите на лезвия их копий!

– И они умеют ими пользоваться, – добавил один из охранников, понижая голос, чтобы не навлечь на себя гнев начальника. – Можно подумать, это ножи, кое-как прикрученные к палкам, но они могут понаделать бед. Особенно с их военной подготовкой. Они только этим и занимаются – либо нападают на другие племена, либо охотятся. Чтобы стать полноправным воином, нужно загнать льва. Убить его и съесть член. Каждый раз, когда воин съедает член льва, он вправе взять очередную жену, и чем больше членов съест, тем знатнее будет у себя в народе.

– Ялла! Ты все выдумываешь! – закричали остальные, смеясь над рассказчиком, отказываясь верить в подобные небывальщины.

– Это правда, – запротестовал охранник, – я сам видел. Спросите любого, кто странствовал в этих местах. Валлахи, я говорю правду. А когда они убивают мужчину, отрезают от него кусочек и хранят в особом мешке.

– Зачем? – поинтересовался разговорчивый молодой носильщик.

– Ты спрашиваешь, зачем дикарь что-то делает? – резко обернулся к нему Мохаммед Абдалла. – Потому что он дикарь, вот почему. Таков он есть. Ты же не спрашиваешь акулу или змею, почему она нападает. Точно так же и дикарь. Такова его природа. А ты поучись шагать быстрее со своей ношей, а говорить поменьше. Все вы – толпа плаксивых баб, вот вы кто.

– Вера у них такая, – сказал чуть погодя охранник.

– Я считаю, это недостойно, жить так, – сказал молодой носильщик и навлек на себя пронзительный, устрашающий взгляд Мохаммеда Абдаллы.

– Цивилизованный человек всегда сумеет победить дикаря, даже если дикарь сожрет члены тысячи львов, – подхватил другой охранник, родом из Коморо. – Одолеет его знаниями и хитростью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Сива – изогнутый рог. Здесь и далее – прим. перевод.

Вернуться

2

Камзу – традиционная мужская одежда в Восточной Африке, белый или светлый длинный халат.

Вернуться

3

Старейшина купцов (суахили).

Вернуться

4

Варвары (суахили).

Вернуться

5

Множественное число от «кибаруа» – поденщик (суахили, из арабского).

Вернуться

6

Маандази – сладкие булочки, махамри – жареные пончики.

Вернуться

7

Килва – остров, принадлежащий Танзании. В Средние века там располагался одноименный султанат.

Вернуться

8

Идд аль-Фитр, праздник разговения на исходе Рамадана, полагается встречать в новой одежде.

Вернуться

9

Ваунгвана – самоназвание народа суахили, буквально значит «цивилизованные».

Вернуться

10

То, что притворяется мертвым, чтобы его не тронули (насекомое и т. д.).

Вернуться

11

Покойник (суахили).

Вернуться

12

Изначально индийское блюдо, жирные сбитые сливки, получаемые при нагреве молока.

Вернуться

13

Лепешка.

Вернуться

14

Спорщик (суахили).

Вернуться

15

Паховая грыжа (суахили).

Вернуться

16

Малеуни (суахили) – окаянный, негодяй, дьявол.

Вернуться

17

Воскрешение (суахили). В исламской традиции Киямат – день Божьего суда.

Вернуться

18

Касыда (касида) – твердая поэтическая форма народов Ближнего и Среднего Востока, Средней и Южной Азии.

Вернуться

19

Чадра (суахили).

Вернуться

20

Врач (арабский).

Вернуться

21

Знахари (суахили).

Вернуться

22

Соборная мечеть для коллективной молитвы в пятницу.

Вернуться

23

Зд.: ишь, молодой! (суахили).

Вернуться

24

Александр Македонский.

Вернуться

25

Контрабанда (суахили).

Вернуться

26

Самоса (более известная у нас как самса) – треугольные пирожки с начинкой.

Вернуться

27

Ладду – десерт из нутовой муки и топленого масла с орехами и специями.

Вернуться

28

Сигара (суахили).

Вернуться

29

Господин (индийский титул).

Вернуться

30

Здравствуй, господин мой (суахили).

Вернуться

31

Благодарение Богу, хвала Аллаху (арабский) – восклицание, завершающее молитву или благословение.

Вернуться

32

Добро пожаловать (суахили).

Вернуться

33

Набедренная повязка (суахили).

Вернуться

34

Шука – кусок ткани длиной около двух метров, используемый как набедренная повязка.

Вернуться