Элиза Найт
В главной роли Адель Астер

Посвящается всем творческим людям, которые дерзают мечтать, и всем женщинам, которые дерзают ломать стереотипы. Вы – наше прошлое, настоящее и будущее.

Перевод с английского Александры Глебовской

STARRING ADELE ASTAIRE

© 2023 by Eliza Knight

All rights reserved

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency.

© Элиза Найт, 2024

© Александра Глебовская, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2024

Часть первая
Вперед к славе

Не каждому поколению небеса посылают свою Адель Астер… Она из немногих сотворенных богом, что умеют и забавлять, и очаровывать…

Эштон Стивенс, «Чикаго геральд-экзаминер»

Глава первая
Адель

«Рампа»

В лондонском Вест-Энде ожидается настоящий фурор – мы ждем выступлений американского дуэта, брата и сестры Фреда и Адель Астер. Наши заокеанские друзья, похоже, очарованы этими исполнителями, способными, по слухам, заворожить зрителей так же, как заклинатель змей завораживает свою кобру, однако пока трудно сказать, как к ним отнесется наш более утонченный зритель…

Март 1923 года

Нью-Йорк

Огромный пароход «Аквитания» высился у причала, из четырех черно-красных труб вылетали клубы серо-белого дыма. Похожие клубы вылетали и из моего рта, и я потуже обернула шею горжеткой. Океанский лайнер поражал своими размерами – множество палуб, на них сотни окон и иллюминаторов. Плавучий небоскреб, если только такое бывает.

Я гадала, глядя на этот водоплавающий танк с плавными обводами: здесь множество рядов, один над другим, и каждый уровень отличается от прочих, а где, по моим собственным понятиям, мое место? Среди глянца и гламура первого класса, надежд и упований второго или в отчаянной решимости тех пассажиров, что затерялись в третьем? Среди выверенного распорядка капитанской палубы или в хаосе корабельного чрева, где матросы швыряют уголь в топки? А снаружи – такая аккуратная конструкция, все ко всему пригнано. Наверное, место мое на променаде: торопливо шагать по периметру, пока меня не кликнут на один из уровней. После многочисленных попыток достичь гармонии между амбициями и страхами, блеском и безнадежностью, я прекрасно усвоила, что безупречно выглядящая вещь редко является таковой.

Я заметила, что Фредди, мой брат, смотрит на меня с любопытством: глаза у него кофейного оттенка, на тон светлее моих темно-карих. В детстве я была выше его, но потом он умудрился меня перегнать, я же едва перевалила за пять футов. Маленький братишка стал большим братом. Наша мама Энн держала его под руку, бантик на боку ее зеленой шляпки-колокола трепетал под ветром, на лице, все еще молодом, играла легкая улыбка. Куда их поместить на этом судне – в распорядок, хаос, надежду, решимость?

– Ну ничего себе, Делли! – Фредди громко произнес мое прозвище, уменьшительное от «Адель», а потом вновь принялся ошеломленно рассматривать лайнер. – Перед нами все наше будущее.

Все наше будущее – успех или провал.

С самого детства мы привыкли ездить на поездах, пересекать Америку с гастролирующей водевильной труппой, а последние шесть лет провели на Бродвее. Никто из нас ни разу не бывал на борту судна. Это путешествие означало важный шаг вперед в нашей артистической карьере – нас ждал дебют на лондонской сцене. Шанс показать всему миру, что мы восходящие звезды. Мы уже почти двадцать лет пели, танцевали и выступали вместе, и вот нам предстоит вырваться на сцену, о которой мы столько мечтали, сцену, которая подарит нам блеск и влияние.

Надежды и упования.

И все же я не могла не задаваться вопросом: а мне этого хочется? Работать я начала в возрасте восьми лет. Чем только не пожертвовала, чтобы добиться того, чего добилась, – дружбой, любовью, отдыхом от непосильных нагрузок, жизнью – сколько еще готова я жить в режиме «репетируй-выступай-спи», и так до бесконечности? Я же на это не подписывалась…

– Все говорят: не пароход, а красавчик, но я этого не вижу, – поддразнила я Фредди. – Просто здоровенная кастрюля из черно-белого металла.

Мне было жутко не по себе от мысли, что сейчас придется взойти по трапу на борт этого непонятно как держащегося на воде лайнера – с виду тяжелый, может и утонуть. Я заправила выбившуюся темную прядь под охристую шляпку-колокол и вознесла молитву о том, чтобы корабль наш не врезался в айсберг, как «Титаник» в первом своем рейсе, одиннадцать лет назад. «Аквитания» строилась в подражание «Титанику» по части роскоши и комфорта, но на ней, по крайней мере, хватало спасательных шлюпок на случай, если нас постигнет такая же беда.

Мы не первые члены семьи, отправляющиеся за океан. За четыре года до моего рождения папа – теперь он дожидался нас дома, в Омахе, – прибыл из Австрии на Эллис-Айленд, оставив в Старом Свете родителей, братьев и сестер. Он как-то перенес путешествие через Атлантику, значит, и мы перенесем. В конце концов, мы, спустя поколение, осуществляем его мечту. Заняли достойное место на сцене – он тоже об этом мечтал.

Решимость. Иссякла.

Мне кажется, сейчас я боялась утонуть не столько в буквальном, сколько в переносном смысле.

Первые восемь лет своей жизни я прожила как Адель Аустерлиц из Омахи. Как дочь Фрица – эмигранта, австрийского еврея, крестившегося в католическую веру, и Иоганны, родом из Пруссии, американки в первом поколении. В три года я стала еще и сестрой Фредди. А потом внезапно превратилась в Адель Астер из Нью-Йорка. Фамилия не такая австрийская, не такая странная. Подходящая для звезды.

Я так давно стала Адель Астер, что уж и не помнила, какова собой Адель Аустерлиц и кем она могла бы стать.

Иногда все же хотелось это выяснить. Но по большей части я отмахивалась от этой мысли. В конце концов, showmustgoon.

Я уняла расходившиеся нервы, спрятала страх под предвкушением того, что означало для нас это путешествие: великого будущего. Ради нас родители принесли в жертву очень многое – почти всё, возможно, даже и собственное «я». С этим напоминанием нахлынули самые разные чувства: страх перед провалом, гнетущее чувство долга. Выбора у нас не было: только успех.

– А, вот вы где. – Подошел Алекс Аронс, наш импресарио, в зубах наполовину искуренная сигара. Рядом с ним семенила его жена, очень стильная, в отделанном мехом пальто. Именно Аронсы организовали нашу поездку с помощью одного лондонского продюсера. – Давайте на борт!

Носильщики подхватили наш багаж, а мы все впятером начали подниматься по трапу. Оказавшись на палубе, я уже не хотела уходить внутрь. Не сразу. Посмотрела назад, на причал. На Нью-Йорк. Вот каким увидел его по прибытии мой отец. Вид на город мечты. Я раньше думала, что и моя мечта воплощена в Нью-Йорке. Сейчас эта уверенность испарилась.

Я оперлась локтями на перила, дожидаясь, когда судно двинется; холод металлической балки проник под пальто.

– Ты что делаешь? – Фредди остановился рядом.

– Давай попрощаемся с ними так, чтобы они ждали нашего возвращения, – предложила я.

В последние несколько лет наш дуэт стал достаточно известен, нас узнавали в толпе. Частица моей души тревожилась о том, что покорять мир мы уезжаем на пике своего успеха, а по возвращении, возможно, придется начинать все сначала – трудиться еще больше. Обычная история, но мне сейчас казалось, что сил на новую попытку у меня уже нет.

– А, ясно. – Фредди передернул плечами – мол, легко.

Я улыбнулась, радуясь его приподнятому настроению – а то иногда он умел дуться. На причале мы старались оставаться незаметными, чтобы не привлечь внимания репортеров, но сейчас между нами возникла преграда, поэтому я схватила руку Фредди и мы помахали толпе. В ответ раздались восторженные крики, которые, похоже, растопили у Фредди последние сомнения. Он сдернул с головы шляпу, закрутил ею над головой. Холодный ветер с залива швырял мне волосы в лицо и грозил вырвать шпильки, удерживавшие мой «колокол» на месте.

С причала раздались прощальные крики – все пришли проводить в дорогу своих близких. Возможно – ну, просто возможно – кто-то пришел ради того, чтобы проводить нас.

– Делли, пойдем внутрь. Ты простудишься насмерть, – позвала меня мама.

И что тогда будет с тобою и с Фредди?

Когда, на пороге моего превращения в женщину, нас на два года убрали из водевилей, чтобы Фредди мог меня догнать, я вдруг поняла, что я – центр всего. Вернее, этого от меня хотят. Но почему карьера Фредди должна полностью зависеть от меня? А может, без меня он бы воспарил еще выше. Трудно ему было сиять, стоя в моей тени.

– Чуть позже. – Я сдула с лица растрепавшиеся волосы и содрогнулась от холода, а потом еще активнее замахала собравшимся внизу – и махала, пока холод не заставил меня прекратить. Да, мама все-таки права, еще не хватало проболеть всю дорогу. Если уж и сейчас она мною командует, все будет в десять раз хуже, если я вдруг слягу. Я опустила руку.

Я как раз собиралась отвернуться, но тут заметила на причале какого-то мужчину – он лихорадочно чиркал в блокноте и щелкал фотоаппаратом. Я опознала газетчика, который давно уже ходил за мной, как ручной ягненок. По-моему, он в меня втюрился. Писал обо мне всякие хвалебные вещи, мой танец называл «лиловым пламенем» и все такое. Вот и сейчас он посмотрел на меня снизу вверх, помахал, и я решила вознаградить его обожание и послала ему воздушный поцелуй.

– Не надо, Делли, – в голосе Фредди слышался рык. – Незачем его поощрять.

Он всей душой ненавидел мистера Нейтана, как и всякого, кто отвлекал меня от главной цели – стать звездой.

Я передернула плечами и лукаво усмехнулась:

– Ты злишься, потому что он сказал, что ему нравятся только танцоры без штанов.

Фредди закатил глаза.

– Ага, а если бы ты танцевала без юбки, он вообще был бы счастлив!

Я сделала вид, что возмущена и шокирована, ткнула Фредди кулаком в грудь, но на самом-то деле брат умел рассмешить меня лучше всех остальных.

– Ты прав. Я уверена, что этот газетчик, да и все мужчины, которые на меня смотрят, предпочли бы, чтобы я была подоступнее.

Я любила флиртовать – и танцевать, и посылать воздушные поцелуи, – но ничего более вольного себе не позволяла, не хотела ставить под удар свою сценическую карьеру и свою семью. Я глянула за спину репортера, на женщину, притихшую в объятиях мужчины. Они смотрели друг на друга, забыв обо всем, губы их раскрылись от восторга, какой мне даже не вообразить. Сердце сжалось от мысли об утрате чего-то, чего у меня никогда не было. Каково это – когда тебя обожает человек, в кого ты сама влюблена до безумия? В мысли вкралась грусть, и я резко перевела взгляд обратно на Фредди.

Брат неодобрительно хмыкнул.

– А ты побольше посылай ему поцелуи, он тебя в такие и запишет.

Я рассмеялась, хотя и через силу. Отбросила меланхолию и обратилась к тому, что умела лучше всего: поддразниванию, добрая старая Делли всегда не прочь похохотать, – подмигнула маме, которая смотрела на нас, качая головой, как в те времена, когда мы были маленькими. Мама часто нас цукала и шпыняла, но при этом была нашей главной опорой. Ради нас она пожертвовала собой, переехала из Омахи в Нью-Йорк, когда мы еще были маленькими, чтобы мы могли поступить там в танцевальную школу и пробиться в люди. Папа остался – работать и обеспечивать нас деньгами. Я иногда гадала, кому из них важнее наш успех.

Мне было восемь, когда мы с мамой и Фредди превратились в неразлучное трио. Я боялась, что в этой поездке трио сведется к дуэту, потому что новый лондонский продюсер поначалу отказался оплачивать мамин билет. С другой стороны, надежда на свободу вселяла в нас некоторый азарт. И все же они с Фредди долго нудили, что мне нужна компаньонка. В результате продюсер уступил. Да, я мечтала вздохнуть полной грудью, но ехать без мамы было очень страшно. Наш фурор на британских берегах должен был стать кульминацией не только наших, но и ее трудов – так что, по совести, ей полагалось при нем присутствовать.

Уютно сгрудившись вместе, мы втроем махали провожающим, пока трап не убрали и не заревела сирена, отдаваясь у нас в ушах и конечностях.

– Станцуем, Фредди, для своих поклонников. – Я посмотрела на него щенячьими глазами, этим его на все можно было уговорить. Фредди терпеть не мог выступать перед публикой, если перед тем миллион раз не прорепетировал. Так что просила я многого, но не хотела отступать.

Он уставился на меня с почти ощутимой нерешимостью.

– Ну пожалуйста! Специально для поклонников – пусть вспоминают нас, пока мы не вернемся! – не отставала я.

Фредди обреченно вздохнул.

– Только не переломайте здесь ноги, – предупредил Алекс, глядя на нас строгим взглядом. Он старательно оберегал свои вложения.

– Алекс, нас не сломаешь. – Фредди схватил меня за руку, закрутил.

Мы представили сокращенный вариант нашего любимого танца из «Банча и Джуди». Если бы вся программа состояла из таких номеров, билеты бы раскупали каждый вечер. Мы начали с тэпа, чтобы поймать ритм, а потом закачались под музыку, которую слышали мы одни: раз-два-три-четыре – лицом к публике, плечом к плечу. Носок, носок-пятка, носок. Носок, носок, носок-пятка, носок. Шафл-носок, удар, поворот, носок-пятка и пятка-носок. А потом мы повернулись друг к другу, начали вальсировать, после перешли к джазу.

Танцевать нам было так же естественно, как и ходить, мы счастливо улыбались друг другу. Финал представлял собой комичный пародийный проход, завершавшийся парочкой степ-киков. Алекс засунул в рот два пальца и свистнул.

– Та-да! – Я рассмеялась, помахала пальцами. – Приходите посмотреть то же самое в Лондоне, друзья!

Мы стали позировать фотографам: я обнимаю Фредди за плечи, его рука обвивает мою талию, наши правые ноги приподняты и присогнуты. Обе толпы, на борту и на причале, зааплодировали. Я столько лет на сцене, но звук аплодисментов никогда не надоедает. От него по-прежнему сердце бухает в ребра.

Пароход отошел от причала, полоска воды между нами и сушей медленно расширялась. Вот и положено начало нашему приключению.

Когда Нью-Йорк превратился в точку на горизонте, мы пошли внутрь осматриваться. Стюард провел нас по черно-белому плиточному полу, прикрытому ярко-синей дорожкой, и мы оказались у широкой полукруглой лестницы, под массивным овальным стеклянным куполом с витражными люнетами, которые пропускали солнечные лучи – освещать нам дорогу.

Наши каюты на палубе первого класса находились рядом: Фредди в отдельной, мы с мамой в двухместной. Белые стены украшала изящная резьба по дереву и репродукции картин, которые я видела в музеях. Если бы под синим плюшевым ковром не ощущалось мягкое движение судна, я бы решила, что мы вернулись в отель «Плаза». Нас ждали две кровати из отполированного дуба, накрытые покрывалами василькового цвета. У столика из красного дерева стояли два стула, над мраморной раковиной висело блестящее зеркало. Стену украшали фарфоровые светильники в форме пальмовых листьев. Через квадратные иллюминаторы в задней стене открывался вид на океан.

– Здесь очень тепло. – Меня поразило удобство каюты. Я постоянно мерзла и ценила хорошее отопление. Я сняла пальто и меховую горжетку, повесила их в платяной шкаф. Поправила перед зеркалом темные волосы, заколола выбившуюся прядь. Щеки у меня разрумянились, но красная помада все еще лежала идеально. – Похоже, мне понравится путешествовать морем. Как ты думаешь, нам принесут бокал шампанского?

Уже три года как установили Запрет – законным путем купить спиртное в Штатах стало невозможно. Но ведь океан не считается?

– Надеюсь, – сказала мама.

Разложив вещи, мы отправились в ресторан в стиле Людовика XVI, где ждали Алекс и его жена. Мы впятером сидели за столиком в самом центре зала. Над обеденным залом нависал балкон – его поддерживали мраморные балюстрады, – а потолок казался настоящим произведением искусства: свитки и узоры напомнили мне Версальский дворец, который я видела только на фотографиях. Все было выдержано в красно-винном и мягко-желтом цветах, дубовый пол застлан плюшевым ковром сливового оттенка. В большие георгианские окна было видно пассажиров, которые отдыхали в зимнем саду.

– Всем шампанского! – скомандовал Алекс. – Время произнести тост.

Вокруг хрусталь и серебро звякали о тонкий фарфор. Никогда в жизни меня еще так не баловали. Да, мы жили в «Плазе», но Фредди требовал от нас строжайшей экономии. Основными моими расходами были ежедневная покупка чулок, иногда еженедельная – туфель: это было необходимо, потому что на представлениях они очень быстро протирались.

Нас обнесли шампанским в хрустальных фужерах. Алекс поднял свой повыше.

– За звезд нового мюзикла «Хватит флиртовать»! Вы, друзья, сразите их наповал.

– Надеюсь, что не всех: какой смысл играть музыкальную комедию, если вокруг одни трупы и смеяться некому? – поддразнила его я.

Алекс с женой хохотали от души, мама же лишь усмехнулась, а Фредди нервно хихикнул. Мы чокнулись, а потом я отпила из бокала глоток пузырящегося счастья. Защекотало в носу и в горле, очень приятно. Я не очень любила спиртное, но шампанское – не просто напиток, это отдельное наслаждение. К которому я с удовольствием бы привыкла.

– За сногсшибательный успех. – Мама произнесла эти слова с улыбкой, но сердце у меня екнуло, а Фредди рядом со мной сразу напрягся. Груз ответственности давил невыносимо и с каждой секундой делался тяжелее.

Мы заказали устрицы на половинке раковины, потом я – суррейского цыпленка: на вкус его будто готовили в «Ритце».

На десерт подали мисочки со сливовым пудингом в соусе из бренди, и тут вдруг к нам приблизился пожилой джентльмен в темной корабельной форме, со множеством медных пуговиц и рядами орденских колодок. Шляпу он держал под мышкой, оставив на виду серебристый ежик редеющих волос.

– Добрый вечер, дамы и господа. Хотел лично поприветствовать вас на борту «Аквитании». – У капитана был явственный британский акцент, приятно напоминавший о том, куда мы направляемся.

– Сердечно рада знакомству, капитан, – ответила я.

– Вы наши почетные гости. И если позволите, я хочу обратиться к вам с одной просьбой касательно одного из ближайших вечеров.

Я заранее предчувствовала, что нас ангажируют выступить. И если мы раздразним аппетит пассажиров, направляющихся в Лондон, возможно, они потом придут на представление. С другой стороны, я опасалась, что Фредди разнервничается из-за предложения капитана и все плаванье пройдет в репетициях, а не в приятном досуге. Я очень предвкушала этот недолгий отдых.

– Завтра после ужина состоится благотворительное мероприятие в пользу Фонда моряков, – продолжил капитан. – Мы были бы крайне признательны, если бы вы согласились на нем выступить.

– Мы и сами почли бы это за честь, – ответил Фредди.

Завтра. Я с трудом согнала ухмылку с лица. Это значит, Фредди не удастся несколько дней подряд поднимать меня спозаранку, чтобы репетировать. В последний раз я отдыхала – по-настоящему отдыхала от ежедневных танцев – в 1909 году: тогда агенты Джерри сняли нас с представления, заявив, что несовершеннолетних актеров подвергают эксплуатации, и сравнив нас с подростками, которые горбатятся в цехах. Не буду врать – оно очень похоже.

– Меня беспокоит уклон пола. – Фредди нахмурился. – А где можно порепетировать?

– Не переживайте, мистер Астер, мы предоставим в ваше распоряжение гимнастический зал.

– И за пол не переживай, Фредди, – вмешалась я. – Он точно будет не такой шаткий, как та сцена в Небраске.

Брат фыркнул, вспомнив, как нам пришлось перестраивать всю хореографию, только чтобы не упасть.

– Что скажешь, Делли? Станцуем?

– Конечно. – А как еще я могла ответить?

– Нам нужно будет встретиться с оркестром, договориться о сопровождении, – сказал Фредди.

– Этим могу заняться я, – вызвался Алекс.

Капитан Чарльз слегка поклонился и отошел приветствовать других пассажиров.

– Мне кажется, мы заслужили еще по бокалу шампанского, – заметила я. – Нам предстоит дебют в международных водах.

– Как по мне, так вам хватит. – Мама забрала у меня фужер и поставила рядом со своим, как будто мне было шесть, а не двадцать шесть лет.

И на миг я пожалела об отсутствии свободы, которой лишила нас эта жизнь.

На следующий вечер, прежде чем войти в ресторан, я приостановилась и набрала полную грудь воздуха. На Фредди был теплый льняной бежевый костюм – брат, как всегда, выглядел прирожденным актером, который не умеет нервничать. Мне же перед каждым представлением требовалось сосредоточиться. В этом смысле мы были полными противоположностями.

А вот на репетициях нервам у Фредди часто случалось разгуляться. Он требовал, чтобы мы повторяли, «оттачивали» каждое движение, пока все не свихнутся. Он бурчал, что с ногами все не так, а я танцевала, пела и поддразнивала коллег – ведь в это время не нужно было думать о зрителях. Зато во время спектакля мне случалось психануть. Не хотелось никого разочаровывать. Впрочем, свои тревоги я держала при себе. Мои нервы были моей личной тайной.

Я взглянула на свое отражение в зеркальных дверях ресторана. Темные волосы уложены мелкой волной, длинные пряди подкручены внутрь – на вид совсем как модная прическа боб. Я надела креповое платье лавандового цвета с плиссированной юбкой, украшенное крупным цветком у одного бедра, ниже талии. В качестве последнего штриха между грудями свисала завязанная узлом нитка жемчуга.

Я улыбнулась от уха до уха и кивнула Фредди – можно открывать дверь.

– Почетные гости сегодняшнего вечера: Фред Астер и его сестра Адель, – объявил капитан, обращаясь к добрым двум сотням гостей, которые сидели и стояли по периметру зала.

Под гром аплодисментов мы вышли на дубовый паркет в центре зала.

Мы решили не показывать один из номеров будущего представления, а сделать все просто: венский вальс с добавлением нескольких джазовых движений. Оркестр заиграл, Фредди протянул мне руку. Я вложила в нее свою, другую опустила брату на плечо, и мы заскользили по естественной траектории. Вальс я любила едва ли не сильнее всех других танцев, а Фредди был великолепным партнером. Мы катились океанской волной, в полной гармонии. Есть в вальсе что-то такое, что заставляло меня почувствовать себя живой, свободной – я будто плыла по морю. Мы сделали первый флекерл-спин, потом контр-чек – и тут началось самое интересное.

Этот миг нашего триумфа океан выбрал для того, чтобы порезвиться. Мы добавили один шаг, чтобы поймать равновесие, потому что судно накренилось влево.

– Мамочки. – Я скорчила Фредди рожу.

Глаза у него расширились, он крепче вцепился в меня.

Я проглотила смешок и поплотнее сжала губы, когда он сделал подкрутку. Я при этом отодвинулась на три шага, давая нам обоим место для джазового шафла.

Судно опять качнуло, ноги у меня подкосились, и я заскользила назад, а Фредди вдогонку – он пытался одновременно ловить и равновесие, и мою руку. Зрители ахнули, оркестр продолжал играть.

– Нужно прекращать, – прошептал он, притянув меня к себе.

Взгляд его метнулся к зрителям. В мозгу у него явно зашевелились все страхи насчет того, примут ли его в Лондоне всерьез.

– Поздно, – пробормотала я. – Давай уж хоть повеселимся.

Мы продолжали вальсировать – несколько секунд судно не качало.

Найдя опору для ноги, Фредди снова отправил меня в закрутку. Он крепко сжал зубы, и я видела, что он пытается решить, закончить на этом или нет. Ладно, я все равно повеселюсь. Мы же здесь затем, чтобы развлекать публику. Нам в Лондоне не трагедию представлять, мы играем музыкальную комедию. И я готова показать зрителям то, чего они ждут.

Когда судно накренилось в другую сторону, я специально упала на колени, проскользила футов пятнадцать по паркету. Фредди – на лице у него читался ужас – кинулся за мной. Я просительно вытянула к нему руки, но чем ближе он подходил, тем дальше я ускользала; тут судно качнулось в противоположную сторону – и теперь уже я нагоняла его.

Вид у Фредди был перепуганный, а мне хотелось смеяться. Увидев это, он спросил:

– Мы что, делаем из этого фарс, да?

– А то. – Я азартно пошевелила бровями. С этого момента мы начали утрировать каждое движение: качались вместе с судном, скользили в разные стороны, несколько раз даже сделали вид, что сейчас плюхнемся на колени кому-то из зрителей, но в последнюю секунду один подхватывал другого. С каждым вздыманием судна зрители выдыхали: «О-о-о-о-о!» или «А-а-а-а-а!» и смеялись вместе с нами, гадая, что мы еще учудим. Мы, обрадовавшись их реакции, показали фокстрот и даже чарльстон – рисковый джазовый танец. Это мы очень хорошо умели, брат и я. Танцевать и дурачиться, дразня публику.

Когда под конец мы рухнули на пол, слишком низко поклонившись зрителям, раздались оглушительные аплодисменты.

Фредди помог мне встать, мы отвесили еще один поклон под громкие крики: «Бис! Бис!», но бисировать мы не стали, только рассмеялись и убежали за кулисы.

Алекс Аронс прокричал:

– Следующее представление будет в Англии. Ищите на афишах «Хватит флиртовать»!

– Я обязательно приду, со всеми друзьями, – сказал один джентльмен, пожимая Фредди руку. – Отличное выступление. Вы будете звездами.

– Спасибо. – Фредди слегка поклонился. А я только улыбнулась – приятно, что хоть раз брат говорит вместо меня.

– А вы научите меня танцевать? – На Фредди снизу вверх смотрела какая-то женщина, поднеся руку к украшенному драгоценностями горлу. Она торопливо моргала, глаза нежные, как у оленихи.

Я ткнула брата кулаком в ребра.

– Оставляю тебя разбираться.

– Не смей, Делли, – воззвал он, чуть шевеля краешками губ. Но я-то знала, что он любит внимание и часто обижается, если оно достается мне.

Оставив Фредди в окружении стайки дам, я направилась к матери, ухмыляясь на ходу.

– Зря ты его бросила, – упрекнула меня мама, протягивая стакан воды.

Ее придирка тут же погасила всю мою радость. Я схватилась за стул, когда судно снова качнулось, по ходу дела заметив, что сразу три дамы упали Фредди на грудь. Другие мужчины хватали женщин в объятия, на щеках разгорался романтический румянец. А я никогда еще не чувствовала себя такой одинокой – только стул и мама, вот моя опора.

– Ах, мам, он сейчас на седьмом небе!

– Полагаю, ты тоже. Такие аплодисменты!

– Это просто божественно. – Я залпом выпила стакан воды, главным образом затем, чтобы не встречаться с мамой взглядом, потому что сказала ложь. Помимо неожиданно нахлынувшей неприкаянности, у меня болели колени, причем не от падения, а от непрекращающейся пульсации в самой сердцевине костей: она началась несколько лет назад и никогда не стихала. Я боялась, что рано или поздно тело все-таки откажется мне служить и я истерзанной грудой рухну прямо на сцене.

– Да уж, любите вы зрительское внимание. – Мама слегка сдвинула брови, заново наполняя мой стакан, – выражение ее лица плохо вязалось со словами.

Трудно было сказать, что заставило ее нахмуриться – я или какое-то давнее воспоминание. Спрашивать не имело смысла. Выставлять напоказ сокровенные чувства она не любила; наверное, именно поэтому я с такой готовностью делилась своими с каждым встречным.

– Ты, наверное, в свое время его тоже любила, если вырастила нас такими, что мы не можем жить без света рампы!

– Благодарение богу, нет. – Она коснулась сбоку своих пушистых волос. – Вы оба совершенно особенные. Отец ваш сказал, что его дети станут звездами. Ах, если б он мог увидеть вас в Лондоне!

Я кивнула, в груди всплеснулась грусть. Эти ее слова «его дети», как будто сама она не видит себя в роли матери, а возможно, и жены. Папа редко попадал к нам на представления – все случаи можно было пересчитать на одной руке. Но ему нравилось получать афиши. Хвастаться, что детишки его – звезды. Энн Астер была сама серьезность, а папа – букет улыбок.

Когда я была помладше, я завидовала детям из полных семей. Двое родителей, общий обеденный стол – или хотя бы живут в одном городе. Для нас с Фредди мама была одновременно всем: матерью, отцом, учителем, импресарио. Папа оставался человеком, которому мы писали письма, трепетно делясь новостями. Нам были очень важны одобрение и любовь абстрактного, отсутствующего родителя. Собственно говоря, любовь никуда не девалась. Но любовь на отдалении – не совсем то же самое.

– Что такое? – осведомилась мама.

У меня, видимо, вытянулось лицо.

Я быстренько раздвинула губы в улыбку, отбросила все свои заботы, вытащила на первый план мамочкину Делли.

– У меня слегка кружится голова от качки, вот и все.

На самом деле – не все. В такие моменты разум мой любил дергать за струны нервов, задаваясь вопросом, на который нет ответа. Кто она такая, эта Делли?

Делли – актриса, лицедейка, комедиантка. Танцовщица, подобная лиловому пламени. На сцене я всякий раз преображалась под предпочтения публики. За кулисами менялось немногое: я была той, кем меня хотели видеть. Неважно, кто этого хотел в данный момент. Дочь, сестра, профессионал.

Оставшись одна, я сразу теряюсь. Много ли толку в кукле без кукловода? Она превращается в груду веревочек и крашеного дерева. А я хочу большего. Хочу целостности. Хочу любви. Поэтому, оказавшись в одиночестве, я хватаю шторы своего разума, раздергиваю их в надежде показать, какова эта Делли сама по себе – кто я есть, довольна ли я этим. Вот только никогда мне не удается пробыть в одиночестве достаточно долго, чтобы прийти к окончательному выводу…

Когда в виду показался английский город Саутгемптон, мы стояли на прогулочной палубе, а «Аквитания» стремительно приближалась к причалу. Как и в Нью-Йорке, внизу суетились семейства, дожидающиеся пассажиров, и носильщики, готовые развозить на тележках багаж. В ушах у меня пульсировал рев пароходной сирены, в котором слились воодушевление и страх: мне предстоит впервые увидеть Лондон. Выяснить, поможет ли это странствие наконец-то определить, кем и чем должна стать Делли.

Нетерпеливая блондинка добралась до конца трапа – он находился прямо перед нами – и кинулась в объятия джентльмена в форме; он закружил ее. Нагнулся, чтобы поцеловать, – оба явно не замечали ничего вокруг. Полностью поглощенные друг другом. Укол зависти пригрозил загасить мое воодушевление, но я быстро об этом забыла: мама взяла меня за руку и повела мимо.

Алекс Аронс организовал доставку нашего багажа, а потом стремительно повел нас к железнодорожному вокзалу. Сидя в поезде на Лондон, я с интересом рассматривала других пассажиров, вслушивалась в разнообразие выговоров. Я-то думала, что Нью-Йорк – модное место, но оказалось, что Англия на целую голову впереди. На женщинах, сидевших вокруг, были изумительные шляпки и туфли. Я высматривала пару, которую видела у трапа, но вместо этого обнаружила еще дюжину юношей с девушками, которые беззаботно держались за руки и болтали или вздыхали и смотрели друг дружке в глаза.

Я опустила веки, отгородившись от них. Задремала, но тут раздался свисток, и я сразу проснулась. Схватилась за боковину сиденья – поезд резко затормозил, меня швырнуло на пол, а моя сумочка свалилась с багажной полки прямо мне на голову.

– Господи боже мой, Адель! – воскликнула мама, пуча губы.

Фредди тут же подхватил меня.

– Порядок? – Сдвинув брови, он осматривал меня на предмет повреждений.

Я рассмеялась.

– Конечно. Правда, мне немного неловко. – Я оправила юбку, потом попыталась вернуть шляпке изначальную форму – ее сплющило. Снаружи появилась вывеска: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЛОНДОН». – Похоже, в Лондон мы прибыли эффектно и с шумом.

В ответ все мои спутники заулюлюкали и тут же отвлеклись – все, кроме мамы, у которой по-прежнему был такой вид, будто у меня отрастают рога.

– Я прошу, веди себя осторожнее. Иначе покалечишься еще до начала представлений, а мы не можем себе этого позволить.

«А если позже, так и ладно?» – хотелось мне рявкнуть в ответ, но я просто прикусила язык, кивнула и пробормотала что-то неопределенное. Постоянное нахождение с мамой в тесном пространстве корабельной каюты стало тяжким испытанием. Я знала, что она хочет мне только добра, вот только она порой забывала, что я уже взрослая. И пыталась руководить мною во всем, от укладки волос до цвета чулок.

По счастью, поездка на такси от вокзала Ватерлоо оказалась не столь богатой на события. Водитель пробирался в тесном потоке дорожного движения, здесь было все, от автомобилей до тележек. Если какой случайный пешеход нырял на мостовую, ему громко гудели и грозили кулаком. Я разглядывала здания – все они казались ниже, чем в Нью-Йорке, но заметно изысканнее. Старше. Элегантнее. У меня возникло очень странное и приятное чувство, как будто я вернулась домой. Лондон стал глотком свежего – туманного – воздуха и наполнил меня новой энергией.

А что если когда «Хватит флиртовать» сойдет со сцены, я вместо того, чтобы вернуться в Нью-Йорк, останусь здесь?

Небо было подернуто дымкой – то ли облаков, то ли тумана, не поймешь. Этот «лондонский туман», а также переезд по мосту через Темзу напомнили мне детский стишок «Мост-то лондонский упал» – он внезапно зазвучал у меня в голове. Я начала притоптывать ногой, пропела вполголоса несколько строк, стала смотреть, как под нами проплывают рыбачьи лодки.

Через несколько минут такси остановилось у гостиницы «Савой», мы вышли. Фредди дернул маму назад – иначе ее затоптала бы пара серых лошадей, тянувших бочку с пивом.

– Простите, пожалуйста! – крикнула я, и одна из лошадей фыркнула в ответ. – Интересно, а у лошадей тоже у всех разный выговор?

Фредди насмешливо покачал головой.

– Ну ты даешь.

– Да уж надеюсь. Лучше так, Плакса-Вакса. – Я вспомнила детское прозвище, которым наградила Фредди за то, что он вечно из-за чего-то переживал. Но сколько бы я его ни язвила, я была ему очень благодарна за осмотрительность и дотошность, потому что это снимало с меня кучу забот.

– Да как скажешь, Плюшка-Веселушка, – ответил Фредди, закатив глаза. Взял маму под руку, и они зашагали впереди меня в отделанный мрамором холл – пол из черных и белых плиток, колонны.

Даже лестница по обе стороны от лежавшего по центру бордового ковра выглядела мраморной. Изделия из позолоченного дерева и ворсистого бархата подпирали зады расфуфыренных гостей, нарядившихся по последней лондонской моде. Горшки с пальмами и пышные яркие цветочные композиции смягчали строгость камня. Пахло изумительно, будто дорогими духами – совсем не так, как на улице, где чувствовалась кисловатая нотка: то ли выхлопные газы, то ли лошадиный навоз – почти так же, как и в Нью-Йорке.

Лакей в ливрее встретил нас бокалами шампанского. Приятная перемена: здесь на коктейли не смотрели как на исчадия ада.

Я отпила чуть-чуть и закружилась, разглядывая расписной потолок. Я не против к этому привыкнуть. Превратиться в одну из лондонских прелестниц, обрызганных французскими духами и рассуждающих на важные темы.

К нам приблизился мужчина в ладно сидящем костюме.

– Я так полагаю, вы Астеры? Добро пожаловать в «Савой». Позвольте провести вас в люкс с видом на реку, который мы для вас зарезервировали.

– Сегодня отдыхайте, – сказал Алекс Аронс, пока мы шли к лифту. – Завтра у нас встреча с сэром Альфредом Баттом, вашим продюсером, а еще мы идем смотреть какой-то спектакль. Потом начнутся репетиции.

Фредди при слове «репетиции» всегда воодушевлялся, а я содрогалась.

– Последнее утро, когда можно отоспаться, – поддразнил меня Фредди, судя по тону голоса, нарываясь на склоку.

– Попробуй еще раз разбудить меня мокрым полотенцем – и тебе конец. – Я ткнула в него пальцем и сощурилась, отчетливо вспомнив, как мокрая холодная ткань хлестнула меня по лицу.

Фредди только хихикнул. Посмотрим, кто будет смеяться, когда я спрячу его танцевальные туфли. От этой мысли я даже улыбнулась.

Глава вторая
Вайолет

«Рампа»

На этой неделе в театре «Шафтсбери» нам выпало наблюдать Фреда и Адель Астер, а заодно и нескончаемую череду актеров, которые надеются заполучить хоть какую-то роль в давно предвкушаемой лондонской постановке «Хватит флиртовать». Мими Кроуфорд, Джек Мелфорд, Марджори Гордон, Генри Кендал и целый ряд других английских корифеев сцены надели танцевальную обувь. Кроме того, мы заметили всем известную пару вечно враждующих дам из кордебалета, Бриджет Хьюз и Майю Чопра, – они гневно взирали друг на друга. У этой парочки накал страстей не ограничивается одной только сценой…

1923

Театр «Шафтсбери», Лондон

Вайолет Вуд прижала носовой платок к затылку, к подмышкам. Самый нервный день во всей ее жизни. Шанс, который она не только лелеяла, но и добывала собственной кровью.

Шаг к тому, чтобы стать звездой.

Ее желание танцевать на сцене всегда было так сильно, что она ощущала его на вкус. Путь к сегодняшнему дню лежал через сломанные пальцы ног, вывихнутые лодыжки и ссадины на коленях.

– Ну, давай, постарайся, Ви. Покажи им, из какого ты теста.

Обливаясь потом, она взглянула на свое отражение в тусклом зеркале. Темные волосы, собранные в аккуратный пучок, длинноваты для современной моды. Но если сделать боб, ее мама, которая и так считает, что дочь напрашивается на неприятности, устроит истерику.

Вайолет освежила красную помаду на губах – первый слой был испорчен следами зубов. Она прождала уже целый час и каждый миг боялась, что ее сейчас закачает или стошнит. Танцоров приглашали группами, и до нее очередь пока не дошла.

Всю свою жизнь Вайолет только и слышала, что она на слишком многое замахивается – ей такое не по чину, не по способностям, не по рождению, не по средствам. На что именно она замахивалась, не имело никакого значения: ей постоянно давали понять, что «именно это» совершенно недостижимо.

Слабаки чертовы. Не признаёт она этого их пораженчества. Каждое утро она просыпалась с чувством, что надежда бурлит у самой поверхности ее кожи – она даже чувствует ее трепетание в теле. И сегодня эта надежда осуществится.

– Вот так должно сойти. – Она прорепетировала несколько видов улыбки, пробормотала: – Добрый день. Меня зовут Вайолет. – Грубость ее шероховатого выговора подрывала все попытки выглядеть культурно.

Уроки дикции пришлось свести к минимуму, за недостатком времени и «презренного металла» – денег не хватало катастрофически, не было даже лишнего шиллинга на чай. Позаниматься удалось лишь один раз, в обмен на уборку в доме. Теперь она вместо занятий вслушивалась в спесивые речи всяких шишек, которые приходили на спектакли. Ее уверенность в своих силах стремительно убывала.

А что если она не получит места в кордебалете и при этом лишится работы, потому что мистер Кауден увидит, что она сняла форму и кружится на сцене? Ее смена в театральном буфете, обслуживающем богатеньких зрителей из лож, начинается только через пару часов, но это не значит, что он ее не заметит.

Не сдавайся.

Открылась, шуркнув, дверь кабинки, оттуда показалась миниатюрная женщина – темные волосы причесаны по последней моде; глаза ее встретились в зеркале с глазами Вайолет.

– Вам очень идет этот оттенок. Просто божественно.

Американка. Одна из участниц спектакля? Вайолет посмотрела на ее танцевальные туфли с ремешком на лодыжке. Шелковое зеленое платье ловко обхватывает стройную фигуру, кушак с большим бантом спущен низко на бедра – смотрится потрясающе. В приветливой улыбке толика лукавства. Вайолет она сразу же понравилась.

– Спасибо. – Вайолет засунула патрончик с помадой обратно в тяжелую дешевую сумочку на плече – там же лежала и форма официантки. – Пойду-ка я, а то мой номер выкличут.

– Пришли на пробу? – Незнакомка достала свою помаду, того же оттенка, что и у Вайолет.

– Да. – Язык отказывался справляться с фразой подлиннее.

– Ни пуха, ни пера… – Американка сделала паузу, дожидаясь, когда Вайолет назовет ей свое имя, но та так разнервничалась, что ринулась к выходу, так и не поняв, чего от нее ждут.

Потом вдруг сообразила, засунула голову обратно в дверь.

– Вайолет я.

Уже вернувшись к другим танцорам, дожидавшимся своей очереди, Вайолет сообразила, что забыла спросить, как зовут незнакомку. Те, кого вызвали на сцену, как раз допевали песню, которая раз за разом звучала все утро. Вайолет была рада, что не оказалась среди первых. Глядя на их выступления, она запомнила хореографию и сообразила, что именно привлекает внимание продюсеров.

Вайолет вытерла потные ладони о просторную юбку своего черного шелкового сценического костюма. Выступить должны были еще две группы, а через пару часов уже начало спектакля «Кот и канарейка». Нужно бы им шевелиться побыстрее.

Раньше она ни разу не ходила на пробы – не хватало духу. Но когда выяснилось, что набирают танцоров для американского спектакля, который будут ставить в театре, где она работает… ну прямо знак свыше. Вайолет стала упражняться в два раза больше. Это ее шанс. Может, у нее и нет никакого таланта, но ведь не попробуешь – не узнаешь. Мама при одной мысли, что Вайолет хочет стать профессиональной танцовщицей, закатывала глаза. Даже мадам Менье, владелица танцевальной студии, мимо которой Вайолет проходила каждый день, разбранила ее, когда застала снаружи: Вайолет смотрела в окно с улицы и копировала все движения.

Неважно, чем сегодня кончится дело, провалом или успехом, дело того стоит, пусть надежды и мало. Вайолет исполнилось восемнадцать, она прекрасно знала, что ее ждет в случае провала. Судьба ее маменьки. Стирать на работе пальцы до крови, жить в Ист-Энде, перебиваться на гроши.

Даже если бы отец был жив, они все равно прозябали бы в бедности. Умер он в самом конце Великой войны, Вайолет тогда было тринадцать, а он перед смертью успел еще раз маму обрюхатить. Вайолет еще повезло получить эту работу в театре. Большое было счастье вырваться из прачечной, которую мама устроила в их тесной квартирке. Мама считала, что Вайолет зазнается: подает коктейли, ходит в форме. Однако своими заработками Вайолет помогала маме растить младшую сестренку Прис.

Отзвучала последняя нота, танцоры покинули сцену. Поднялся продюсер, со списком в руке, зачитал имена следующей группы – они все слились в голове у Вайолет в одно, пока она не услышала собственное.

Все ринулись вперед, среди прочих и Вайолет – она пыталась, несмотря на волнение, грациозно подняться по лестнице и попасть в середину сцены. Там она затерялась среди других и горько упрекнула себя за то, что не проявила проворства и не вырвала себе местечка в первом ряду – там продюсерам лучше тебя видно. Вокруг стояли другие и, затаив дыхание, ждали сигнала. Пальцы подергивались. Ноги притопывали.

Вайолет не привыкла к яркому свету прожекторов. А вот сцену знала как свои пять пальцев, потому что иногда по утрам пробиралась в театр до открытия, чтобы поупражняться. Теперь казалось, что здесь еще и теплее обычного. По спине тек пот, скапливался под мышками.

– На счет «три», – скомандовал продюсер.

Вайолет тут же встала в первую позицию, но до трех сосчитать не успела – пианист ударил по клавишам, и окружавшие ее тела заколыхались в едином ритме.

Ты все это знаешь. Спокойно.

Вайолет отбивала тэп. Пять, шесть, семь, восемь. Раз, два, три, четыре…

Среди танцоров, похоже, были подготовленные куда хуже ее – они скорее дергались, чем двигались в такт. Она пыталась отрешиться от их плохо скоординированных, не попадающих в ритм движений.

Она закружилась – вытянув руки, слегка согнув пальцы, как, она это видела, делали другие танцоры; кик левой, кик правой. Шафл, шафл. Тэп левой, тэп правой. Руки в стороны, голову нагнуть, слайд.

Так они и продолжали, постепенно ускоряя темп вслед за пианистом. Музыка прокатывалась по телу, проигрывая арпеджио от ног до головы, гаммы бегали по клавишам, призывая Вайолет превратиться в один из рефренов.

Соседи толкались, норовили, сзади и слева, сбить ее с ног. Вайолет держалась, молясь про себя, чтобы те, кто смотрит и судит, обратили внимание: она не допускает ни одной ошибки.

В заявлении она честно написала, что нигде не училась танцевать. Видимо, именно поэтому и попала в конец списка, поэтому и оказалась в толпе расхристанных, неспособных держать ритм тел.

Я лучше их всех.

Ее снова толкнули, и Вайолет решила пойти ва-банк: грациозным поворотом передвинулась на освободившееся пространство поближе к первому ряду, а потом подхватила незаконченное движение. На сей раз никто ее не толкнул. Она продемонстрировала умения, которые долгими часами отрабатывала много лет.

Когда они перешли к следующему номеру, в глаза Вайолет потек пот. Они выполнили пять комбинаций. С каждой из них ее уверенность в себе крепла. Она была убеждена, что обошла всех остальных: ни разу не сбилась с такта, выдержала бурный изменчивый темп, переходила от балета к степу, потом к джазу, потом к бальным танцам. Когда потребовалось, она легко легла на руки партнеру, стоявшему впереди. Вспотел он не меньше, чем она. Улыбки он ее не удостоил, но и ошибок не допустил, не наступил ей на ногу – а это было самое главное.

Когда музыка смолкла, Вайолет поклонилась судьям. Они на нее не смотрели – да и на других тоже, лишь переговаривались между собой. Взгляд Вайолет упал на одну женщину – ту самую, которую она видела в уборной. Она сидела рядом с другой женщиной, немного ее постарше, и молодым человеком. Они болтали между собой, однако незнакомка улыбнулась Вайолет, явно ее узнав.

– На этом все. – Продюсер встал и жестом попросил их покинуть сцену.

Улыбка сбежала у Вайолет с лица. Все закончено? Теперь – переодеться и уйти, или будет еще один раунд для тех, кто оказался небезнадежен?

– Прошу прощения, сэр? – Она очень надеялась обратить на себя внимание продюсеров. Они, однако, подчеркнуто ее игнорировали. А вот зато женщина – ах, ну почему она не спросила, как ее зовут! – посмотрела в ее сторону и склонила голову набок, вглядываясь.

Кровь прилила к щекам Вайолет, и без того разгоряченным. Стыдно было стоять вот так в ожидании, никому не интересной – остальные танцоры в этом время двигались мимо. Она склонилась над кучей брошенных сумок и сумочек на полу, вытащила свою, а потом присоединилась к тем, кто уходил после выступления прочь.

– Как вы думаете, когда нам дадут ответ? – Она изо всех сил старалась скрывать грубоватый выговор.

Высокая, очень худая танцовщица с выпирающими скулами – светлые волосы острижены в короткий боб – свысока посмотрела на Вайолет.

– Так уже дали, милочка. Тут либо «да», либо «на этом все».

И язвительная блондинка улыбнулась с совершенно неоправданным злорадством.

Выгнали. Так быстро.

Глаза у Вайолет защипало от слез, она сморгнула, скрывая досаду. А она так была уверена в том, что сегодняшний день изменит ее судьбу. Что она сделает первый шаг к своей цели – стать звездой. Вайолет кивнула, попыталась улыбнуться, хотя губы и дрогнули.

Потом она сразу же ускользнула в дамскую комнату – хотелось где-то укрыться. Однако там пришлось едва ли не четверть часа стоять в очереди, после чего она сдалась, нашла себе уголок и стала переодеваться.

Ей было совершенно все равно, оскорбит она чьи-то понятия о приличиях или нет – в кордебалет не взяли, не хватало, чтобы теперь еще и уволили. Похоже, ее судьба – улыбаться и подавать коктейли, как бы печально это ни звучало.

Платье у Вайолет было все мокрое, до молнии поди дотянись, однако она справилась: стащила его, аккуратно сложила в сумку. Сняла танцевальные туфли – они здорово жали, потому что были малы как минимум на размер, но в ее ли положении привередничать, верно?

Вайолет умылась над раковиной, заново накрасила губы и выскользнула за дверь, игнорируя тех, кто таращился на ее рабочую форму. Приятно, наверное, переодеться в собственное платье и не иметь нужды ужиматься, мелочиться, экономить на самом необходимом.

На подходе к бару она уже готова была расплакаться, но взяла себя в руки, увидев нескольких посетителей. Видимо, двери открыли раньше обычного, да так их всех по матушке…

– Вуд! – рявкнул ее фамилию мистер Кауден. – Вы опоздали.

Вайолет вздернула подбородок.

– Пришла на час раньше.

Он нахмурился.

– Значит, напарница ваша опаздывает. Займитесь клиентами.

Вторая коктейльная официантка постоянно опаздывала, но ей это сходило с рук, потому что мистер Кауден чуточку слишком хорошо к ней относился.

Вайолет засунула свою сумку в кладовку за баром, наклеила на лицо приветливую, пусть и абсолютно лживую улыбку.

Зрителям нравилось пить коктейли до, во время и после представления. Вайолет старалась, чтобы они получали именно то, что им хочется. Хотя она и приносила домой вполне достойное жалование, мать продолжала шпынять ее за то, что она больно много о себе мнит и «вбила в башку эту дурацкую мысль – стать звездой».

И вот – крах; наверное, мама права. Наверное, нужно все это бросить.

Вайолет с тяжелым сердцем подавала коктейли, сопровождая каждый шуткой, подмигиваньем, ухмылкой. Если кто-то из мужчин становился слишком дружелюбен, она это игнорировала. Иногда в таких случаях появлялся уборщик посуды и специально толкал этого невежу, а потом с деланой искренностью извинялся за свою «неловкость».

Вайолет разглядывала седоволосого джентльмена во фраке, с кривой ухмылкой на лице. Мысль об этом слюнявом выпендрежнике будто толкнула ее в бок… именно в таком бодрящем средстве она и нуждалась.

Вайолет подозревала, что уборщик к ней неравнодушен, вот только она была слишком занята, чтобы самой проявлять неравнодушие. На хореографические упражнения она тратила больше времени, чем на дружеские отношения.

Когда она передвинулась к следующему столику, уборщик одарил ее улыбкой – он вытирал с пола разлитый напиток. Он был старше Вайолет на год, темные волосы всегда взлохмачены, падают прямо на глаза. Ей все хотелось принести на работу ножницы и откромсать эти лохмы. Он встряхнул головой, отбрасывая волосы на место и не отрываясь от дела – и его серые глаза встретились с ее глазами.

Вайолет ухмыльнулась, потом улыбка сбежала с ее лица. Мимо прошло несколько танцоров, которые тоже приходили на пробы, – они смотрели на нее, узнавая. В центре шагала блондинка с коротким бобом, и она глянула на Вайолет с непередаваемым ехидством.

Вайолет так и подмывало ответить жестом, который уборщик иногда делал за спиной у невоспитанных клиентов. Но вляпаться ей не хотелось, поэтому она посмотрела на ведьму с дружелюбной улыбкой, а потом, не дожидаясь ее реакции, отвернулась. Лучше уж сразу дать понять, что издеваться над собой она не позволит. При этом Вайолет знала, что ссориться с этой дамой не стоит: она явно получила роль, а значит, будет часто появляться в театре.

– А оно тебе надо – быть таковской, как энти? – Вайолет вздрогнула, услышав рядом голос уборщика, говорившего на чистом кокни.

Вайолет нахмурилась.

– Такой, как они, я быть не хочу.

– Танцоркой-то хочешь.

– Быть танцовщицей – не значит быть стервозой. – Вайолет закатила глаза и пошла за очередной порцией коктейлей, которые нужно было отнести в абонированные ложи.

Уборщик ухмыльнулся и ускорил шаг, чтобы не отстать от нее.

– Танцорки слов-то таких не говорят – «стервоза».

Вайолет дернула плечом, перешла на двухтактный тэп.

– Я ж говорю: я не хочу быть такой, как они. Просто хочу танцевать.

И стать звездой…

Глава третья
Адель

«Рампа»

Хотя мы пока еще и не видели их выступлений по эту сторону океана, похоже, двум нашим американским звездам вообще не нужно никакого таланта, чтобы оказаться в центре внимания. Наша героиня успела потанцевать во всех высокопоставленных клубах города – неудивительно, что она носит прозвание «Плюшка-Веселушка». Страшно подумать, как называют ее брата… Будем надеяться, что эти корифеи степа и шафла хорошенько выспятся перед премьерой. Ведь нам всем не терпится увидеть, чем именно так долго дразнили наш аппетит!

После непродолжительного флирта с Лондоном и посещения нескольких спектаклей, например «Дюжего дворецкого» с Джеком Бьюкененом в главной роли, Фредди все-таки добился своего: мы бросили развлекаться и надели танцевальные туфли. Вставали до зари и танцевали, пока ступни мои не начинали молить о пощаде, а кости ныть. После этого я снимала разорванные шелковые чулки, надевала свежую пару – и мы продолжали танцевать.

Несколько недель мы репетировали непрерывно: поел, поспал, снова за работу. Я ощущала себя марионеткой на ниточке, единственный способ освободиться – уговорить кого-нибудь протащить на сцену гигантские ножницы и перерезать эти завязки. Но перерезать никто ничего не собирался. Хуже того, чем ближе к премьере, тем короче делались перерывы. Я даже перестала надевать панталончики, чтобы побыстрее управляться в уборной. Да уж, какой из этого вышел скандал, когда однажды вечером я побежала за братом, а тут налетел порыв ветра!

– Давай-ка возьмем такси, а то сейчас весь Вест-Энд будет знать, что там у меня между ног, Фредди! – крикнула я ему вслед.

После этого пешком мы уже в гостиницу не ходили. Как мама ни настаивала, мне нравилась эта свобода – ходить, оголив неудобосказуемые части. А может, из-за того, что почти все решения за меня принимали другие, мне нравилось, что я могу хоть в чем-то сама покомандовать. Небольшая, но победа.

– Когда вернемся в гостиницу, я хочу еще раз повторить «Лестницу в рай». – После длинного репетиционного дня Фредди каждый вечер шлифовал свои движения.

Но мне хотелось другого – по-настоящему прочувствовать этот дивный город, насладиться им. А вдруг другой возможности не представится? Не могу я упустить шанс посетить лондонские клубы.

– Давай, конечно. Не собираюсь тебя останавливать. – У меня же были собственные планы, а именно – выйти в свет вместе с Мими Кроуфорд, танцовщицей из нашей труппы. Мими пообещала познакомить меня с несколькими аристократами, а я ведь из Нью-Йорка, у нас там аристократов негусто. Ну, если, конечно, не считать Вандербильтов и прочих фу-ты ну-ты.

– Сегодня – в «Чиро», – объявила Мими, бросив взгляд на Фредди, который был занят: наставлял какую-то девицу из кордебалета. Светлые волосы Мими были аккуратно заправлены за уши, она улыбалась, голубые глаза светились озорством. – Там прекрасный оркестр, можем танцевать хоть всю ночь.

У Мими были совершенно ошеломительные друзья. Сами они называли себя «золотой молодежью», танцевали ночи напролет, пили шампанское, буянили на весь Лондон. Все как один – любители удовольствий. Пьянящее зрелище. После долгих лет жизни в жестком режиме, репетиций с самого утра, Запрета в США, в рамках которого было табуировано примерно все, Лондон приносил ощущение свободы, даже при том что мама требовала строжайшего соблюдения комендантского часа: в полночь – спать. Я решила, что сегодня впервые удеру тишком, если она меня не отпустит, – прискорбно, учитывая тот факт, что мне уже двадцать шесть лет.

И ведь не то чтобы я отказывалась трудиться – просто я хотела еще и жить. Разве нельзя совмещать оба этих занятия?

– Фредди тоже с нами пойдет. – Я ухмыльнулась, глядя на брата, дожидаясь, когда он сообразит, что я втянула его в наши планы.

– Отлично. Встретимся в лобби вашей гостиницы. Мой друг нас отвезет. – И Мими упорхнула.

Я рухнула на сцену, скрывая свою радость, – твердые доски приятно холодили уставшие мышцы. Я сняла танцевальные туфли, пошевелила пальцами ног. Треск эхом отдался в зрительном зале. От спавшего напряжения по жилам хлынула эйфория.

– Это вы о чем? – Фредди сел со мной рядом, расшнуровывая туфли и глядя туда, где только что исчезла Мими.

– Нас пригласили поразвлекаться. – Я старалась говорить игриво и загадочно.

Фредди нахмурился, чего я и ждала. Да уж, умел он испортить хорошее настроение, когда был занят своими танцами. Тем не менее ему нужно было расслабиться, оставалось найти предлог.

– Будет буйственно, – сказала я, вытягивая ноги и наклоняясь к одному колену, чтобы растянуть мышцы спины, ягодиц и бедер. Ухватила себя за ступню, напряжение в икре пошло на убыль. Мизинец на ноге шевелился в дырочке – очередная пара шелковых чулок насмарку.

Болело все, и я совершенно вымоталась. Физически и душевно. Держать лицо перед всем миром – тяжелая работа. И еще заставлять тело, которое трудится уже второй десяток лет, трудиться и дальше.

Фредди нахмурился сильнее прежнего, я так и не поняла, то ли он пытается подавить желание пойти повеселиться, то ли сильно на меня зол за мою настойчивость.

– Большая радость развлекаться с пьяницами и хулиганами.

Я качнула головой, хихикнула.

– Слишком ты серьезно к себе относишься, братишка. Настанет день, когда ты оглянешься назад и пожалеешь, что так мало развлекался.

Между бровями у Фредди пролегла глубокая борозда, и я приготовилась выслушивать тираду о том, как важно стремиться к цели и серьезно относиться к своему делу, но вместо этого услышала:

– Только сегодня.

Кажется, ресницы у меня взмыли до самых волос, так я была шокирована. Я ведь готовилась к препирательствам.

– То есть ты пойдешь?

– Один раз, не больше.

– Отлично. – Я опустила голову ему на плечо, похлопала по спине. Хлопковая рубашка мокрая от пота, пахло от него мылом и потом. Знакомый, домашний запах.

– Надеюсь, я об этом не пожалею, – пробормотал он.

Я отстранилась, заглянула ему в глаза.

– С какой радости ты должен жалеть о том, что после тяжелого дня решил отдохнуть?

Фредди с преувеличенной опаской вздохнул.

– Ты прямо как наш отец.

– Я что, предлагаю тебе кутить и дурачиться? – Я усмехнулась, дабы сгладить неприятное напоминание о том, что нашему отцу случалось злоупотреблять спиртным.

– И не допоздна, – продолжал торговаться Фредди – у него был вид дедушки, который велит ребенку не пить слишком много газировки.

Я широким жестом перекрестила сердце.

– Клянусь доставить тебя домой прежде, чем карета превратится в тыкву. – Я и сама не собиралась плясать до рассвета, потому что репетировать с недосыпу – сущий ад.

– Ты тоже, Делли. – Фредди поднял брови и посмотрел на меня так, что мне захотелось его треснуть.

Демонстративно закатив глаза, я ответила:

– Как скажешь, Плакса-Вакса.

Фредди пробормотал:

– Опять Плюшка-Веселушка меня воспитывает.

А потом побежал собирать свои вещи, я же поспешила в гримерную – поскорее стянуть рваные чулки и растереть мизинчик, на котором от порванного шелка осталась красная полоса. Танцовщицы из кордебалета шли к выходу, махали нам на прощание; я засунула туфли в сумку.

– Ах, чтоб тебя, – пробормотала я, заметив, как полегчало запястье – пропал браслет, который мама подарила мне в прошлом году на день рождения. Видимо, свалился во время репетиции.

Оставалось надеяться, что звенышки из белого золота заблестят в свете прожекторов. Занавес я отдернуть не успела – замерла, услышав дивные мелодичные звуки, сопровождавшиеся стуком каблуков по дереву. Точно попадая во все ноты, кто-то пел «Лестницу в рай» братьев Гершвин, изначально написанную для «Скандалов» Джорджа Уайта, но мы решили включить эту мелодию в «Хватит флиртовать». Кроме того, мы добавили еще две песни, место действия перенесли в Бурн-Лодж рядом с Мейденхедом и убрали некоторые американские идиомы, которые сложно было перевести. Не хотелось повторить историю «Анны Кристи», для понимания которой британцам едва ли не приходилось пользоваться словарем.

Мы с Фредди должны были петь «Лестницу» в первом действии, вместе почти со всей труппой и кордебалетом – я уже привыкла к их голосам. А вот этого сопрано еще не слышала.

«Я построю лестницу в рай / По ступенечке каждый день!» Каблуки топали в углу сцены, будто поднимаясь по лестнице, голос не умолкал. Тэп-тэп-слайд – я представила себе твирл точно в нужном месте, пока незнакомка пела про счастье. Темп все убыстрялся, я представляла, как она исполняет сложную комбинацию, которую без конца репетировал Фредди в такт строчкам о том, что он построит лестницу в рай. Заглянула за плотный занавес из бордового бархата – очень любопытно было узнать, кто это распевает на нашей сцене слова песни, которую мы с Фредди довели до совершенства.

В тени, подальше от света софитов, стояла девушка, которую я тогда встретила в уборной, – она вложила в танец всю душу, но ее не взяли. Я бы узнала ее где угодно. Моя копия, только повыше. Она, похоже, не отчаялась. Все движения и тексты выучила наизусть. Каждый шаг идеально совпадал с воображаемыми нотами, с музыкой, которую слышали лишь мы с нею – она звучала у нас в головах.

– Вайолет? – Я шагнула на сцену.

Она умолкла и развернулась так резко, что потеряла равновесие. Руки-ноги то попадали в свет прожектора, то нет, и это напоминало один комический номер из нашего водевиля.

– Поосторожнее! Еще не хватало, чтобы вы ногу сломали! – Я бросилась к ней, хотя и не успела бы подхватить, если бы она упала.

Вайолет встала прямо, с легкой улыбкой на губах.

– А это ж к удаче?

Я поняла, почему она мне так нравится.

– Да. Говорят, что началось все еще в Древней Греции: зрители так крепко топали от восхищения, что иногда ломали ноги.

Глаза у Вайолет расширились.

– Ну, я уж вряд ли чем так восхищусь, что сломаю ногу.

– Даже нашими с Фредди танцами? – поддразнила я ее.

Тут Вайолет явно смутилась – вспомнила, где она и с кем разговаривает. Я попыталась сглотнуть разочарование, ведь я лишилась подруги прежде, чем успела ею обзавестись.

– Простите, что помешала. – Вайолет потерла ладонями предплечья, явно собираясь сбежать. – Пойду дальше работать.

– Подождите. – Я протянула ей руку. – Вы за нами наблюдали?

– Простите. Это нехорошо, – ответила она тревожно.

Я волей-неволей вспомнила тот день, когда за нами с Фредди гонялись агенты Джерри, чтобы запретить нам выступать на сцене. А кто гоняется за Вайолет? Было в ней что-то такое… что именно, я никак не могла сообразить. Мне хотелось не просто ей помочь, хотелось еще и подружиться. Спросить, как она умудрилась выучить все тексты и движения, хотя и не репетировала со всей труппой. Вайолет обладала врожденным талантом – этим, видимо, она мне и напомнила меня саму.

Я сделала шажок вперед, пытаясь улыбнуться как можно более одобряюще.

– Чего ж тут нехорошего? Вы отлично справляетесь. Прекрасно подходите в кордебалет.

Вайолет повела плечами, лицо обмякло, руки опустились. Кажется, уже не так боится. По крайней мере, не думает, что я ее сейчас возьму за ухо и вышвырну вон.

– Я приходила на пробы, но, к сожалению, чем-то продюсерам не понравилась.

– Я помню. – Вайолет тогда старалась сильнее всех остальных, меня изумило, что ее не взяли.

Глаза у нее вспыхнули.

– Правда помните?

Я кивнула.

– Вы выступили ошеломительно. Я поговорю с директором, спрошу, не найдется ли для вас места. Если бы он услышал, как вы поете, и увидел то, что только что видела я, он с радостью взял бы вас в труппу.

Руки Вайолет взлетели к груди, ладонь к ладони.

– Огромное вам спасибо!

– Не за что. Надеюсь, вы любите трудиться. – Нужно уж сразу сказать ей правду. Это занятие не для слабаков. Да и те, кто не слабаки – и талантом не обделены, – порой жалеют, что не выбрали что-то другое.

– Я всю жизнь тружусь.

Я склонила голову набок, вгляделась в нее.

– Я тоже. – Я не стала распространяться о том, что порой мне хочется чего-то совершенно противоположного тому, к чему подталкивали меня мама, отец и даже Фредди.

Вы ничего не подумайте, я очень люблю танцевать. В танец я вкладываю сердце и душу – все, что во мне есть, я выражаю через пластику и движение. Но если в жизни тебе дано только выражать, а не действовать…

Тут Вайолет вернула меня в настоящее: она кубарем скатилась со сцены, будто боясь свалиться с ног, – как водевильные актеры после очень длинного представления.

– А вот таким пугливым на сцене не место! – крикнула я ей вслед, но она уже протиснулась в фойе, двери скрипнули, затворились.

Браслет я отыскала на краю сцены – сломалась застежка. Я, надо сказать, расстроилась. Браслет этот я любила. Засунув сломанное украшение в сумочку, я побрела за кулисы, миновав по дороге девицу из кордебалета – она скованно мне кивнула. Гладкий бронзовый лоб нахмурен, губы сжаты в тонкую ниточку. Только совсем вблизи я заметила слезы в ее темных глазах. Я ее окликнула, но она не ответила.

Она вышла из кабинета мистера Мура – дверь туда была плотно закрыта.

– Мистер Мур? – Я постучала.

Без ответа. Внутри, однако, кто-то двигался.

– Мистер Мур? Это мисс Астер.

Я постучала еще трижды, только после этого он ответил: волосы в беспорядке, рубашка наполовину расстегнута. В большом кресле у него за спиной лежала еще одна девица из кордебалета – распластанная, как индейка, которую мама готовила на День благодарения. Господи боже.

– Вам, полагаю, надо быть дома и отдыхать? – спросила я, в уверенности, что возразить она не посмеет.

Девица села, кивнула, стремительно обогнула нас обоих и помчалась по коридору, оставив за собой шлейф из запаха пота и духов.

– Кого изволите? – пробормотал он, от смущения явно перепутав слова. Он слегка покраснел – то ли потому, что его застукали, то ли потому, что я спровадила восвояси его игрушку.

– Я-то никого, – ответила я с усмешкой. – А вам предлагаю взять в кордебалет еще одну танцовщицу. Зовут Вайолет.

– Нет. – Мистер Мур покачал головой и отвернулся.

Я не собиралась сдаваться.

– Почему?

Он скрестил руки на груди, выставляя напоказ обнаженную плоть. Я старалась не морщиться.

– Боюсь, что вынужден вам отказать, мисс Астер. Танцовщиц у нас достаточно.

Решил, значит, повредничать?

– В таком случае я, пожалуй, сообщу мистеру Батту, что вы сделали мне неподобающее предложение. – Я вскинула подбородок и бросила на него высокомерный взгляд.

Он фыркнул.

– Да мне от того ни жарко, ни холодно.

Всяких мерзавцев я в своей жизни навидалась немало. Уж за двадцать лет жизни в театре возможностей было хоть отбавляй. Но этот превзошел всех прочих, включая одного нью-йоркского хореографа, который любил давать волю рукам.

– В этом случае вас уволят, мистер Мур.

Он покраснел сильнее прежнего и бросил на меня такой злобный взгляд, что я подумала: кожа у него в середине лба сейчас лопнет по линии морщины.

– С чего вы это взяли? – рявкнул он.

– Ну, я не могу выступать в состоянии нервного напряжения, а уж петь и танцевать и подавно. – Я похлопала ресницами, отработанно изображая невинность.

Мистер Мур уронил руки и сжал кулаки.

– Вы угрожаете тем, что уйдете из труппы?

Я решила не сдаваться – пусть гневается, сколько хочет.

– Вы по-прежнему отказываетесь взять Вайолет? – Не могу сказать точно, почему я вступилась за Вайолет, вот разве что это был мелкий бунт в защиту более юной версии меня самой, которую я в ней разглядела: я тоже терпеть не могла, когда мне отказывали. А также в защиту женщин, которых он зазывал к себе в кабинет – ведь они были уверены, что у них нет выбора.

– Это шантаж, – прошипел он.

– Так вы сами только что шантажировали эту девушку. – Я указала в пустой коридор.

– Ничего подобного. – Щеки его сделались багровыми.

– А как, по-вашему, называется ситуация, в которой директор просит артистку кордебалета о благосклонности? – Слава богу, меня всегда охранял Фредди. Далеко не у каждой девушки есть собственный защитник. Порой для них оставался только один путь – упасть в нежеланные объятия.

Мистер Мур нахмурился, явно не желая отвечать.

– Я хочу видеть Вайолет на сцене. – Я щелкнула каблуками, подчеркивая серьезность своей просьбы.

Мистер Мур целый такт стоял молча. Но если он думал, что молчанием заставит меня отступить, то прискорбно ошибался.

– Нет.

– Тогда вам конец. У меня совершенно случайно сегодня назначен ужин с мистером Баттом, – солгала я. – Я сообщу ему, что больше не выступаю.

Я повернулась и двинулась прочь, в надежде, что он не понял, что я блефую.

Наконец он окликнул меня:

– Надеюсь, она хоть что-то может, раз вы так за нее заступаетесь.

– Может, причем не просто что-то.

Я была совершенно уверена в этих словах, брошенных через плечо. Вайолет еще себя покажет.

– Я сам посмотрю.

Пусть смотрит, куда хочет, главное – заручиться для нее местом в труппе.

– Вот завтра и посмотрите.

– Обсужу это с Феликсом, – оскалился он.

Еще не совсем ангажемент, но знак хороший.

– Благодарю вас.

– Не стану отвечать: «Рад стараться».

Ну он и бука. Я мило ему улыбнулась из коридора – улыбкой, которая говорила: «А мне плевать. Вы для меня ничего не значите».

– А я и не ждала.

До этого момента ему приходилось терпеть только капризы и требования Фредди. Пусть теперь знает, что я тоже не сахар.

Мама с удовольствием отпустила меня в ночной клуб «Чиро» в сопровождении Фредди. Как и было обещано, Мими, одетая в сногсшибательное, моднейшего силуэта платье из изумрудно-зеленого шелка, ждала нас в холле со своим знакомым, который во фраке и цилиндре выглядел этаким щеголем королевской крови.

По счастью, сразу же после приезда Фредди настоял на том, чтобы мы прошлись по магазинам – в противном случае мы выглядели бы как недотепы, безнадежно отставшие от моды.

– Ах, милочка, ты обворожительна! – Мими нагнулась поцеловать меня в щеку, запах ее дорогих духов мешался с цветочными ароматами холла. – А это Пол Рейд.

– Очень рад с вами обоими познакомиться. – Пол поцеловал меня в щеку, потом крепко пожал Фредди руку.

Мы двинулись к выходу, с видом важных особ шагнули за двери из меди и стекла. Снаружи стоял ярко-голубой «фиат» с дивным салоном из бежевой кожи, открытым всем ночным стихиям, поскольку крыша была опущена. Уж на каких автомобилях мы только не ездили, но этот превзошел их все. Фредди присвистнул.

– «501-С»? – Фредди провел рукой по капоту – так ковбои оглаживают бок лошади.

– Да. Двадцать семь лошадиных сил. – Пол присоединился к Фредди, и они принялись оглаживать машину так, будто ее нужно было разогреть перед поездкой.

Я едва сдерживалась, думая о том, как они ласкают эту машину – прямо как паренек свою первую девушку.

– Я бы все отдала за то, чтобы мною так восхищался мужчина, – пробормотала я, вызвав громкий хохот Мими.

– Хотите сесть за руль? – спросил Пол.

– Нет-нет, не надо. – Фредди покачал головой, одновременно ощупывая эмблему «фиата» на капоте.

– А я настаиваю. – Пол бросил ему ключи.

– Только не убей нас, Фредди, – сказала я, засмеявшись, и вместе с Мими уселась на заднее сиденье. Мой брат и на велосипеде-то ездит кое-как, однако тут он завел мотор прямо как настоящий профи, и мы двинулись в путь.

Мы с Мими держались за шляпы, ахали и взвизгивали, когда Фредди проносился через перекрестки.

Пол указывал, куда ехать, пока наконец мы не пришвартовались – точнее, припарковались – у клуба. Мы с Мими наперегонки полезли наружу – спасаться.

– Даже не знаю, чему я больше радуюсь: что выжила или что не заблевала машину, – обратилась я к брату.

– Недурно для начинающего, а? – подмигнул мне Фредди.

Пол расхохотался так, что на него начали оборачиваться.

– Предлагаю вам в июле месяце поучаствовать со мной в Гран-при в Туре.

– Во Франции? – переспросила я, тут же загоревшись.

– Oui, mademoiselle, во Франции. – Пол приподнял брови.

Одна моя мечта уже сбылась, я в Лондоне, но ведь отсюда до Франции всего несколько часов морем… Я умоляюще взглянула на Фредди.

– Ну, если мы не будем заняты, – сказал он.

И как сказал – с легким налетом сомнения, как будто сам думал, что мы тогда уже будем за морем, дома в Нью-Йорке, танцевать на Бродвее. Но я решила не оставлять надежды, что «Хватит флиртовать» проживет дольше, чем несчастный «Банч и Джуди».

– Изумительно. – Я взяла Мими под руку. – Ну, кто хочет потанцевать?

Пол и Мими пошли вперед; миновав элегантные двери «Чиро», мы оказались в великолепной танцевальной зале, где на сцене пели музыканты, а по паркету кружились щеголи и щеголихи. Пахло джином и дорогим одеколоном, лбы блестели от пота, щеки раскраснелись от усилий.

– Ах, как я люблю звуки джаза! – восхитились Мими. – Большой оркестр! Просто божественно! – Она бросила сумочку и шляпку в кресло, а Пол принял ее пальто.

Я ухмыльнулась Фредди, он принял мое, а я произнесла чуть слышно:

– Покажем этим лондонским задавакам, что такое настоящий танец?

Фредди хмыкнул.

– Мы ж пришли развлекаться.

– Как по мне, это и есть развлечение. – Я повела плечами, как в шимми, уже пьянея от предвкушения.

– Ладно. – Фредди взял мою руку, сделал подкрутку, Мими взвизгнула, уговаривая Пола повторить вслед за нами.

– Ого, Фредди, смотри-ка! Это же Ноэл! – воскликнула я.

Фредди бросил взгляд в другой конец зала – там наш друг Ноэл Кауард отплясывал с симпатичной брюнеткой в нежно-голубом платье, расшитом жемчугом по корсажу. Он как-то приходил к нам на представление в Нью-Йорке, побывал за кулисами, и с тех пор нас связывала крепкая дружба. Был он уморителен, и отчасти с его подачи мы и получили лондонский ангажемент – он предсказал нам сногсшибательный успех.

Кружась в танце, мы приблизились к Ноэлу, а он так удивился, что от его вопля на миг умолк саксофон.

– Господи, а я-то все ждал, когда вы появитесь! – Он облапил нас обоих одновременно.

Вечер превратился в круговорот шампанского, танцев и непрерывной болтовни с другими актерами и с литераторами, которые приходили в «Чиро» выпустить пар. Я одного за другим меняла галантных партнеров – и от этого мне лишь сильнее хотелось чего-то большего. Более тесных отношений. Возможности опустить голову кому-то на плечо, как Мими опускала ее на плечо Пола.

Часы еще не пробили полночь – казалось, вечеринка только обретает второе дыхание, – а Фредди объявил, что время для развлечений вышло. Я надулась, но ненадолго, потому что, если честно, от мысли, что можно будет рухнуть в постель, по усталым ногам пробежала волна предвкушения.

Поцеловав напоследок Мими в щечку, мы выскочили из клуба в вечернюю прохладу. Пока Фредди давал закурить какой-то сомнительной дамочке, я повернулась вокруг своей оси, глядя в угольное небо, где звезды были скрыты пеленой облаков. В такси Фредди сидел задумчиво, глядя в открытое окно, выставив локоть наружу и подперев кулаком подбородок.

– Ты о чем задумался? – Я испугалась, что он жалеет о зря потраченном вечере.

– Мне нужно купить одежду получше.

Я рассмеялась – а я-то думала, что он тревожится о чем-то более существенном, чем вечерние брюки и фрак.

– Может, кто-то из лондонцев скажет тебе, куда обращаться?

– Пол упомянул Сэвил-Роу. Надо, наверное, туда наведаться до премьеры в Ливерпуле, которая через две недели.

– Я бы и сама с радостью кое-что прикупила.

Несколько минут мы сидели в молчании, я думала о том, как завтра опять встречусь лицом к лицу с мистером Муром, а Фредди либо танцевал в уме, либо наряжался в ателье у воображаемого портного.

– Я должна сказать тебе одну вещь, – начала я.

Фредди взглянул на меня, озабоченно нахмурившись. Я редко говорила о серьезных вещах, и тут мне стало ясно, что тон моего голоса его насторожил.

– Я попросила мистера Мура поговорить с Феликсом о том, чтобы взять еще одну девушку в кордебалет.

– С какой радости? – произнес он это не сердито, скорее озадаченно. – У нас их и так достаточно, и совершенно ни к чему перестраивать всю хореографию. Гас озвереет.

– Есть талантливая девушка, которую просто просмотрели. А я, как и ты, хочу, чтобы все прошло без сучка без задоринки – и чтобы спектакль через месяц не сняли с показа.

Фредди поджал губы.

– Она к тебе напросилась?

Я слегка хлопнула Фредди по руке и нахмурилась.

– Знаешь же, ко мне не напросишься.

– Это верно.

– Я ее видела на пробах, потом смотрела, как она танцует, и была уверена, что ее возьмут. – Я покачала головой, до сих пор не понимая, почему девушку отвергли.

– А ее не взяли?

– Ага. А она, вообрази себе, продолжает репетировать, выучила все номера. Так что включить ее в труппу будет совсем просто.

Фредди шумно выдохнул.

– Давай-ка в следующий раз распоряжаться буду я, а не ты.

Так, опять началось.

– Фредди, я не робкая школьница. Может, ростом ты меня и обошел, но я не твоя малышка-сестричка.

Фредди не стал скандалить.

– А что Мур сказал?

– Он ее брать не хотел. – Я закусила губу, размышляя, как рассказать ему остальное. – Но я не оставила ему выбора. Тем более что застала его за флиртом с хористкой. – Про девушку, которая выскочила от директора в расстроенных чувствах, я решила не упоминать – рановато судить, я пока не знаю фактов.

Фредди нахмурился. Мы давно знали про эту уродливую часть театральной жизни: менеджеры и директора частенько пользовались уязвимым положением хористок. Давали обещания, которых потом не сдерживали. А что могла поделать несчастная девушка? Разгласить, что произошло? Ее саму же будут стыдить за попустительство и безнравственность – даже если на самом деле все было совсем наоборот. Положение бредовое – кстати, возможно, именно поэтому Фредди так переживал из-за любого моего знакомства с представителем противоположного пола. Слишком часто нам доводилось видеть, как с женщинами вроде меня обходились неподобающе.

– В общем, хотела тебе рассказать на случай, если Феликс будет задавать вопросы. Он скорее станет это обсуждать с тобой, чем со мной, – пояснила я.

– Хорошо. Да, ты поосторожнее с Муром. Как по мне, это не человек, а пушечное ядро, когда не в настроении.

Тут я с ним была согласна.

– Я буду осторожна.

Мы вылезли из такси и вошли в ярко освещенный «Савой». Из танцевальной залы доносилась музыка. И здесь свой клуб. Пока мы поднимались по мраморной лестнице, устланной мягким ковром, музыка смолкла, и к тому моменту, когда мы дошли до своего номера, она уже превратилась в далекое воспоминание.

Мама спала. Фредди, помахав рукой, ушел к себе, я умылась, переоделась в ночную сорочку и нырнула под шелковый пододеяльник, а голову опустила на пуховую подушку.

Я забыла задернуть шторы, в комнату проникал свет уличных фонарей. Автомобильный гудок вдалеке напомнил мне о Нью-Йорке. Я провела в Лондоне совсем немного времени, но у меня успело сложиться впечатление, что мне не хочется отсюда уезжать. Здесь я как дома. Люди, обстановка, еда, коктейли, музыка, не говоря уж о театральной жизни. Все это было… сногсшибательно.

Бывает ли такое, что ты взял и родился не там, где надо?

Я решила – не бывает. Потому что если бы я не родилась там, где родилась, причем у своих родителей, я бы не оказалась здесь, не лежала бы в уютной постели в лондонском «Савое». И никогда бы даже и не узнала, что никуда не хочу отсюда уезжать.

Осталось сообразить одно: как мне здесь остаться. Причем так, чтобы не навредить маме и Фредди. Вот только, боюсь, это тупиковый путь. Да и вообще, кто знает, найдется ли после нашей лондонской премьеры мне местечко на сцене?

Может, нас ждет полный провал.

Глава четвертая
Вайолет

«Рампа»

Что случилось с Майей Чопра? Она исчезла без следа после того, как явившаяся ниоткуда Вайолет Вуд потеснила с позиции примы кордебалета в «Хватит флиртовать» ее соперницу Бриджет Хьюз. Эта загадочная, но многообещающая особа точно материализовалась из теней театрального закулисья и тут же вышла на авансцену. Но кто такая эта Вайолет Вуд? А главное – сумеет ли она выжить в Вест-Энде?

Мистер Кауден дожидался в центре фойе и явно настроился на серьезную схватку. Носки начищенных кожаных ботинок утонули в бордовом ворсе ковра, мясистые кулаки прижаты к бедрам. Щеки побагровели, причем от злости – если судить по искаженному лицу.

– Вуд, – начал он сердито, играя желваками и грозя кулаком.

Вайолет встала как вкопанная. Так, начинается, сейчас заведет волынку: кем я себя возомнила и почему вечно забываю, где мое место.

– Я попрошу вас прекратить. – Судя по тону, он и помыслить не мог о неповиновении.

Прекратить? Он мог иметь в виду только одно, а ведь ей пока даже не предложили место в кордебалете.

Как ему отказать? Но подчиниться – значит подписать себе приговор.

Внутренности у Вайолет створожились, точно молоко на солнце, она стиснула кулачки, ладони вспотели. Внезапный позыв: добежать до ближайшей урны и блевать, блевать, блевать.

Помни: ты же сильная.

Едва слышный голосок у нее внутри, тот самый, что заставлял вставать на ноги, когда не оставалось сил репетировать, заставлял продолжать. Голосок девушки, живущей у нее внутри, которая мечтала блистать и готова была прокрадываться в театр после окончания работы, – он вдруг ожил и помог Вайолет распрямить спину. Нет, она себя не предаст. Исполнение самого ее сокровенного желания стоит того, чтобы пойти на риск и утратить определенные вещи, например расположение мистера Каудена.

Вайолет откашлялась.

– Я прошу прощения, сэр?

Молчание отдавалось в фойе гулким эхом стенобитного тарана.

Судя по его виду, мистер Кауден понял, что она лукавит.

– Артистка кордебалета. Вы коктейльная официантка, ею и останетесь.

Разве не все ей твердят то же самое? Ты такая-то, такой и останешься.

Как будто их требований и сомнений довольно для того, чтобы удержать Вайолет, заставить отказаться от мечты. Она вздернула подбородок. Почему она обязана его слушать? Сердце заколотилось от досады, которая почти полностью вытеснила восторг от мысли, что Адель Астер все-таки сдержала свое слово и походатайствовала за нее.

– Я пока ничего такого не слышала, – ответила Вайолет. – Но если это правда, в любом случае ситуация это временная, и я обещаю по возможности помогать в баре между выступлениями. Буду приходить пораньше, все готовить, потом оставаться и убирать.

Этим предложением она, похоже, умиротворила мистера Каудена. Глубокая морщина у него между бровями никуда не делась, но выражение неудовольствия и так почти никогда не сходило у него с лица.

Он отрывисто кивнул и громко фыркнул.

– Ладно. Но в перерыве между выступлениями извольте работать. Нет у меня времени готовить новую официантку.

– Да, сэр, разумеется.

– Мисс Вуд? – Из зрительного зала вышел человек, которого она видела на просмотре. – Я Феликс Эдвардс. Нужно, чтобы до сегодняшней репетиции вы подписали кое-какие бумаги. – Говорил он отрывисто, деловито, и Вайолет не стала сдерживаться и взяла тот же тон.

– Да, сэр, – откликнулась она кратко. Ведь первое впечатление – самое главное, не так ли?

– Полагаю, танцевальные туфли у вас с собой? – Мистер Эдвардс смерил ее взглядом. Вайолет попыталась не обращать внимания на то, как у него дернулись брови и уголки губ поползли вниз, будто она бросила ему в рот лимонную корку.

Вайолет кивнула, похлопав по своей сумочке.

– Хорошо. – Он резко развернулся и ушел, щелкнув каблуками.

Вайолет поспешила за мистером Эдвардсом за кулисы, где вовсю болтали другие танцовщицы, одетые в щеголеватые костюмы.

Взгляд Вайолет тут же упал на ту, кого она сильнее всего страшилась увидеть, – на язвительную блондинку, которая отбрила ее на пробах. Та, сощурившись, посмотрела на Вайолет, глаза ее так и кричали: «Ты что здесь делаешь? Тебе тут не место!»

Вместо того чтобы смутиться, Вайолет глянула на блондинку с победоносной улыбкой. Много бы она отдала за то, чтобы кто потрудился запечатлеть физиономию соперницы на фотографии! Челюсть у нее отвисла, голубые глаза выкатились – Вайолет вспомнилась Луна, болонка квартирной хозяйки. Несколько танцовщиц, стоявших рядом с блондинкой, захихикали и стали перешептываться, прикрывая рты ладошками.

Вайолет было совершенно все равно, что они там говорят, – не испортят они ей этот грандиозный миг.

Она вошла в небольшой кабинетик, мистер Эдвардс пододвинул к ней какие-то бумаги.

– У вас будет испытательный срок, мисс Вуд, то есть платить вам мы будем меньше, чем более опытным артисткам. Выплаты еженедельные.

Вайолет кивнула: главное открывающиеся возможности, остальное неважно; кроме того, жалование все равно больше, чем у официантки. Она едва прочитала текст, поставила подпись, все еще улыбаясь от уха до уха. Потом ее выдворили к остальным девушкам. Дама в очках, сдвинутых на кончик носа, и с карандашом в зубах прошествовала к ней с сантиметром. Сняв мерку, она поцокала языком, удалилась и вскоре вернулась с изумительным комплектом.

Воздушная газовая желтая юбка, корсаж, поблескивающий в свете прожектора. Вайолет едва успела все это разглядеть, а женщина уже приказала ей примерить. Не обращая внимания на нескромные взгляды других девушек, Вайолет разделась прямо перед ними, зная, что выставляет напоказ свое поношенное исподнее. Заглядывать в их осуждающие глаза она не решалась, дабы не видеть насмешки, которая наверняка появилась на лице у Язвительной Блондинки, когда она увидела, что панталончики у Вайолет давно потеряли форму.

Вайолет, прикрыв глаза, натянула сценический костюм, ощущая его новизну, мягкость шелка, царапанье тюля по коже. Просто диво дивное. А потом глаза ее раскрылись сами собой, поскольку костюмерша резко развернула ее на сто восемьдесят градусов, застегнула пуговицы сзади – и костюм сел так, будто его для нее и шили.

– Voilà, c’est bon. Идите. – Женщина толкнула ее вперед.

Остальные мчались мимо, оттесняя ее в сторону. Вайолет поспешно надела туфли, путаясь пальцами в ремешках. И вот она наконец выбежала на сцену – последней из всех.

Мистер Эдвардс вперил в нее свирепый взгляд – в центре лба у него пульсировала жилка, грозя лопнуть от язвительных слов:

– Задерживаться никому не позволено.

Вайолет могла бы начать оправдываться – и мистер Эдвардс это прекрасно знал. Она только что подписала договор, ее успели одеть в мгновение ока. Но его это не волновало. Он хотел поставить ее на место. По счастью, сцена и была тем самым местом, о котором Вайолет мечтала.

Почти тут же зазвучала музыка. Вайолет стала подыскивать себе местечко в ряду. На то, чтобы собраться, у нее ушло меньше секунды. Нервы натянулись – но лишь на миг. Этот номер она знала, и музыку, и движения; нужно было лишь воплотить это в жизнь.

Вайолет двигалась в едином ритме с музыкой, которая протекала сквозь ее тело, и восторг от того, что она на сцене, участвует в представлении, гулом отдавался в руках и ногах, подобно гудению камертона.

Она кружилась, улыбаясь пустым креслам в зале, и тут уголком глаза заметила миниатюрную брюнетку за кулисами – та выглядывала из-за занавеса.

Адель Астер. Женщина, которая сделала ей такое великое одолжение. Именно ей. Женщина, которая подарила Вайолет тот самый шанс, ради которого она трудилась всю свою жизнь.

Зная, что на нее смотрит та, кому она стольким обязана, да еще и звезда сцены, Вайолет стала танцевать еще лучше. Соседки заметили, что она справляется, любопытство во взглядах сменилось неприязнью. Язвительная Блондинка даже умудрилась ткнуть ее локтем под ребра. Но Вайолет была к этому готова и уклонилась, не сбившись с ритма, будто ничего не произошло, хотя кожу и саднило.

Поскольку в кордебалет ее ввели с запозданием, режиссер несколько раз ставил ее в разные места, в результате она оказалась в первом ряду. Не в центре, но и не за чужими спинами – этого было более чем достаточно.

Несколько часов пролетели как один миг. Несмотря на большую нагрузку, мышцы будто пели, наполненные энергией. Вайолет готова была продолжать, однако вместе с остальными сбежала со сцены и отправилась переодеваться. Она стянула мокрый от пота костюм, аккуратно повесила пышный наряд на положенное место. Провела по нему ладонью от ворота до подола, гадая, лопнет этот сказочный пузырь или нет.

Язвительная Блондинка, будто бы прочитав ее мысли, прошипела, проходя мимо:

– Ты тут особо-то не располагайся, крыса уличная.

И она плечом толкнула Вайолет в спину.

У Вайолет с языка едва не сорвалось совсем не уместное ругательство, но тут появилась Адель и пресекла препирательства:

– Свой дурной нрав держите при себе, Бриджет. Незаменимых тут нет, – отчеканила она.

Лицо у Бриджет стало того же цвета, что и красные панталончики, которые Вайолет однажды видела на проститутке в переулке рядом с Брик-Лейн в Хокстоне. Бриджет ничего не сказала в ответ, просто выскочила из гримерной.

– Спасибо, – тихо поблагодарила Вайолет.

Адель махнула рукой вслед Бриджет.

– Такие, как она, по грошу десяток, и они это знают. Не обращайте внимания.

Вайолет кивнула, хотя и знала, что припомнит Бриджет ее насмешки. Ее отец, пока был жив, говаривал, что выпады врагов нужно помнить, чтобы быть готовой к новым. Тогда Вайолет подумала, что у отца паранойя, что мыслями он застрял в окопах Великой войны, хотя и приехал домой в увольнение. А вот теперь до нее дошел смысл его слов.

– Постараюсь не обращать, – сказала она, хотя во рту пересохло.

– «Постараюсь» говорят те, кто в себя не верит. Просто сделайте. – И дав ей этот совет, Адель стремительно удалилась.

Вайолет посмотрела по сторонам. Гримерка почти опустела, превратившись в неожиданно просторную комнату, по которой были раскиданы дырявые чулки, расчески, пуховки для пудры; платья висели на спинках скамей, стояли в ряд вешалки с костюмами.

Да, она не раз уже пробиралась за кулисы, но такого еще не видела. Совершенно сверхъестественное зрелище. Безграничные возможности. В какой момент на нее обрушится реальность? Все случилось так стремительно, что выглядело неправдоподобным.

Вайолет сорвалась с места и ринулась в дамскую комнату, освежиться. Кожа была скользкой от пота, а ведь еще нужно было подавать коктейли. Ноги начинали болеть, оставалось надеяться, что она не охромеет к концу вечера.

У зеркала стояла еще одна танцовщица и красила губы. Она оглянулась на Вайолет, усмехнулась.

– Отлично ты сегодня справилась.

– Спасибо. Я Вайолет.

– Кэти. – Девушка снова повернулась к зеркалу, стала взбивать волосы.

Открылась дверь одной из кабинок, оттуда вышла Язвительная Блондинка с перекошенным лицом.

– Марджори, да? – сказала она, глядя на Вайолет с отвращением.

– Вайолет, – поправила ее Кэти.

Язвительная Блондинка кинула на нее уничтожающий взгляд, но Кэти как ни в чем не бывало продолжила красить губы.

– Уясни сразу одну вещь, Вайолет. – Имя ее Бриджет произнесла так, будто секунду назад засунула в рот целую банку сардин. – Главная в этом кордебалете я.

– Как скажешь. – Вайолет удержалась от того, чтобы закатить глаза. Ей-то что, главная и главная. Зато Бриджет не протеже Адель Астер, не та обеспечила ей место на сцене.

Бриджет шмыгнула носом.

– Чтоб ты знала, кто тут командует.

– Полагаю, ты имеешь в виду мистера Гаса, хореографа. Или продюсера, мистера Эдвардса? Или…

Бриджет возмущенно фыркнула.

– Ты – пустое место и никогда никем не станешь.

Вайолет пожала плечами.

– Как скажешь.

В том, что на нее смотрят сверх вниз, как на кучу мусора, не было ничего нового. Новое заключалось в том, что Бриджет явно ей завидовала. Вот это выглядело очень интересно, Вайолет даже не чувствовала себя кучей мусора.

– Ладно, Бридж, если ты закончила меня оскорблять, мне пора на работу.

– Бридж? – задохнулась блондинка, но Вайолет оттолкнула ее с дороги и вышла.

Ее распирало от собственной бравады, однако она все-таки закрыла рот прежде, чем послать Бридж куда подальше. Спектакль будет идти несколько месяцев, потом придется снова искать работу. Если ей улыбнется удача, возьмут куда-нибудь еще. Вот только нельзя строить жизненные планы на одной удаче.

Силы воли Вайолет было не занимать. Как и решимости встать и делать, что надо. Хотя она и родилась на Драйсдейл-стрит в Хокстоне, совсем рядом с Шордитчем, настоящим отстойником для отчаявшихся, удача все-таки, похоже, задела ее своим крылом, когда она познакомилась с Адель Астер.

И теперь она никому не позволит это разрушить. Бриджет, опередив Вайолет, ураганом вылетела из уборной, за ней тянулся шлейф из духов и ненависти.

Кэти положила ладонь на край раковины и обернулась к Вайолет с сочувственным выражением на лице.

– На Бриджет наплюй. Она та еще стерва, но если с ней сцепиться, потом только пожалеешь. Уж ты мне поверь, говорю, потому что пробовала.

– Спасибо за совет.

Кэти подмигнула ей.

– Будем держаться друг друга.

Вайолет кивнула и вышла из уборной. Завернула за угол, едва не столкнулась с Адель, попятилась. В присутствии звезды она делалась неуклюжей, как никогда, – видимо, от нервов.

Тонкие пальцы Адель ласково обвили локти Вайолет.

– У вас все в порядке?

– Да. – Вайолет улыбнулась. – Благодарю вас.

– Никаких больше стычек Сами-Знаете-с-Кем?

– Всего одна. – Вайолет нервически хихикнула.

Адель покачала головой.

– Мне в водевиле часто приходилось иметь дело с такими хамками, в Нью-Йорке тоже. Не давайте ей лупить себя по мордасам.

– По чему лупить?

Адель рассмеялась, темно-карие глаза затанцевали – англичанка Вайолет не понимала американского жаргона.

– Ну, создавать вам неприятности.

– А, понятно. – Вайолет почувствовала себя глупой и наивной. – Я и не давала.

– Я не уверена. – Адель положила руку Вайолет на плечи и повела ее к сцене.

Вайолет надо было бы сказать, что ей пора на работу, а то сейчас мистер Кауден бросится ее искать, но она ничего не могла поделать – ее вели в противоположном направлении.

– Вы во многом на меня похожи, – сказала Адель.

Вайолет удивилась. Адель красива, энергична, изумительно танцует – но никакого сходства между ними Вайолет не подметила. Адель миниатюрна, уверена в себе, Вайолет повыше и гораздо застенчивее. У Адель безупречно гладкая кожа, а у Вайолет тоненький шрам на подбородке – ее в детстве укусила собака. Адель потрясающе выглядит, просто икона стиля, себя же Вайолет считала незаметной простушкой.

Вот только говорить все это Адель она не собиралась. Равно как и указывать на основные различия: звездная американка не выросла недокормышем в лондонском Ист-Энде. Мама Адель поддерживала ее стремление к сценической карьере, даже океан с нею пересекла, а мама Вайолет постоянно ее отговаривала.

Адель отвела Вайолет за кулисы, где теперь было пусто, усадила за гримировальный столик, повернула стул в сторону от зеркала. Подушка оказалась мягкой, в комнате после ухода хористок витал остаточный цветочный аромат духов, поверх которого ощущалась нотка пота.

Знаменитая танцовщица вгляделась Вайолет в лицо, взгляд ее бегал вправо-влево. Потом она коротко кивнула, взяла в руки пудреницу. Вайолет раньше никогда не пудрилась. Да, губы красила. А больше почти ничего.

Адель обмакнула пуховку в пудру, провела по щекам Вайолет, коснулась лба и кончика носа, потом подбородка, особенно сосредоточившись там, где кожу уродовал шрам. Адель наносила пудру и будто светилась от азарта.

– Сколько вам лет, Вайолет?

В желудке у Вайолет что-то испуганно затрепыхалось, она на миг задержала дыхание. Потом ответила:

– Летом восемнадцать будет.

Адель отложила пудру, взяла румяна, подкрасила Вайолет щеки.

– Помню, что это за возраст. Мир такой большой, яркий. А мне осенью исполнится двадцать семь. Вы всегда хотели стать танцовщицей?

– С тех самых пор, как начала ходить. Я, кажется, даже первый шаг сделала с переворотом.

– Я тоже. – Адель аккуратно втирала румяна Вайолет в щеки. – Но карьера профессиональной танцовщицы нелегкое поприще.

– К этому я готова.

Адель открыла футлярчик с красной помадой, подкрасила Вайолет губы.

– Элизабет Арден, «Венецианская роза», – пояснила она, подмигнув, и подчеркнуто сжала губы, приглашая Вайолет сделать то же самое. – Я тоже так думала. И все же иногда гадаю, как бы оно все было, если бы я вышла замуж. Родила ребенка.

– Так вы этого хотите? Завести семью? – Вайолет наморщила лоб.

– Иногда. – Адель чуть заметно повела плечами.

– Да почему вам хочется отказаться от всего, чего вы достигли? – Вайолет и представить себе не могла, что человек, который выступает на сцене, причем с успехом, способен от этого отказаться. Ей было не вообразить себе мир, в котором она сидит дома и нянчит детишек. Маме такая жизнь принесла одни беды, да и сама Вайолет от нее пострадала.

Адель фыркнула, огляделась.

– Мои достижения? – В голосе звучала лукавая нотка. – Это вы про сломанные пальцы на ногах, ноющие кости и постоянный стресс?

– По мне так райская жизнь. – Вайолет рассмеялась.

Адель кивнула.

– Знаете, сейчас-то кажется, что все в самом начале. На пороге свершений. Но стоит мне упомянуть, что я хотела бы выйти замуж, и мой брат Фредди начинает пыхтеть, а потом падает в обморок. – Последние слова она произнесла с безрадостным смешком.

Фредди. Как они друг другу близки. У Вайолет появился новый повод для зависти. Ее сестренка Прис еще такая маленькая…

– Ну, что скажете? – Адель развернула ее обратно, лицом к зеркалу.

Вайолет улыбнулась, ошарашенная. В ее облике появилась новая зрелость, уверенность. Глаза блестели – раньше она этого не замечала. Что-то, почти похожее на решимость, а еще… жизнь. Надежда.

– Изумительно. Благодарю вас.

– Мы вечером собираемся пойти потанцевать, не хотите присоединиться? – спросила Адель, наводя порядок на гримировальном столике.

Чего бы Вайолет не отдала… но в голове эхом реальности прогремел голос мистера Каудена.

– Мне нужно работать.

Адель взглянула на нее озадаченно – разница их положений ни разу еще не проявлялась столь явно.

– Выходит, он отказывается вас отпускать? – произнесла она наконец, поджимая губы. – Упрямый осел.

– Мне хотелось бы сохранить за собой это место после того, как «Хватит флиртовать» сойдет со сцены.

Адель глянула на нее задумчиво, изучающе.

– Что с вами будет, Вайолет, зависит только от вас. Но дам вам добрый совет: если у вас есть талант и целеустремленность, вы способны на все. – Она улыбнулась. – Посмотрите на нас с Фредди. Сельская девчонка, у родителей которой почти не было никаких средств. Но родители заметили мой потенциал раньше, чем я узнала значение этого слова, отправили меня в Нью-Йорк, записали в танцевальную школу, потом послали в турне. Я гораздо ленивее Фредди. Но его целеустремленность позволила нам пересечь океан.

Пересечь океан в обратном направлении – вот это уж и вовсе недосягаемая мечта. Америка казалась Вайолет страной возможностей. Страной, где ее не будет сдерживать принадлежность к определенному классу и простонародный выговор, который нет-нет да прорывается.

– Вам очень повезло.

Адель рассмеялась.

– Везение тут не главное.

Вайолет пожала плечами, не соглашаясь.

– А мне кажется, главное. В жизни вообще очень важно знать нужных людей и, наверное, произвести впечатление на кого-то, кто даст тебе нужный толчок.

– Это верно. – Адель призадумалась. – Я вас заметила, потому что вы талантливы. А потом… – Она соединила большой и указательный палец, – пришлось пихнуть остальных, чтобы и они заметили тоже.

– В этом и заключается моя удача. – Вайолет улыбнулась, показывая Адель, что была права. – И я вам очень признательна. Правда.

Адель схватила Вайолет за обе руки, поставила на ноги.

– Тогда поехали со мной танцевать; будет буйственно. – Она наклонилась поближе, с заговорщицким видом. – Покажем всем Бриджет лондонского света, что вас ничто не остановит.

Вайолет все бы отдала за возможность послать мистера Каудена куда подальше и провести остаток вечера в компании звезд. Но несколько часов удовольствий не стоят тех неприятностей, которые свалятся на нее, если она прогуляет работу.

– В другой раз.

Адель вздохнула.

– Похоже, ваш босс такой же старый пердун, как и мой братец.

Вайолет опешила – и фыркнула про себя – не только из-за крепкого словца, которое употребила Адель, но из-за той легкости, с которой звезда поделилась с нею своими невзгодами. Похоже, между ними зарождалась малопредставимая дружба. Обычно у Вайолет просто не находилось времени на дружеские отношения: она либо работала, либо танцевала. Кроме того, высокие устремления отгородили ее от большинства обитательниц их дома и их квартала – многие девушки считали ее заносчивой, а ее амбиции непостижимыми.

Но, кажется, на сей раз, с Адель – женщиной, которой понятны эти ее устремления, – можно слегка раскрыться.

– Вуд! – зов долетел из зрительного зала.

Вайолет вздохнула.

– Мне нужно идти. Старый пердун зовет. – Слова эти скатились у нее с языка куда легче, чем она сама думала.

Адель шумно, преувеличенно вздохнула – скорее с юмором, чем с досадой.

– Ладно, идите, а то его кондрашка хватит.

– Еще раз большое вам спасибо… за все.

Адель пожала ей руку.

– Не за что. Спектакль ждет успех, я это чувствую.

Вайолет оправдалась перед мистером Кауденом тем, что якобы забыла чулки, и, не обращая внимания на его воркотню, взялась за дело. Зрители уже начали съезжаться на вечерний спектакль, заказывали напитки, щеголяли дорогими нарядами, сшитыми в модных домах на заказ. Женщины в нарядах от Скиапарелли, Шанель, Ланвен и Вионне казались каким-то радужным морем, обрамленным брильянтами и черными фраками.

– И че там? – поинтересовался уборщик через несколько часов, когда они убирали со стола в одной из абонированных лож.

– Божественно. – Другого слова для описания своего дня она подобрать не смогла. Хотя ступни и ныли.

Он подмигнул ей и поспешил к выходу с охапкой мусора, бросив через плечо:

– Ну и славно.

А вот дома ничего славного ее не ждало. Мать сидела у стола, перед ней стояла чашка чая, на лбу залегла горестная складка.

– Мам, я получила танцевальный ангажемент. – Вайолет встала на носочки. Она пыталась сдерживать восторг, но он вырвался наружу так, как вырывался всегда, – в танце. Будто бы стоя на сцене, она опустила пятки в первую позицию.

У мать издала громкий стон и со стуком поставила чашку на стол.

– Ты ума решилась, что ли? Бед не оберешься. Не выйдет из этого ничего хорошего. Не позволю. У нас же Прис.

Вайолет будто хлестнули по лицу.

– Не позволишь? – Внутри всплеснулось недоумение. Ну почему мать хотя бы раз не может за нее порадоваться?

Мама старалась не встречаться с нею глазами, глядя на матрасик, на котором притворялась спящей Прис.

– Не желаю глядеть, как ты себя губишь. Хочешь танцевать – уходи отсюда.

– Уходить? – Вайолет отшатнулась: да что же это такое?

Мама долгие годы смотрела, как она упражняется в танце, знала, что у Вайолет есть такая страсть; говорила, что это пустая трата времени, но таких требований никогда не предъявляла. Адель Астер выделила ее из целой толпы, пригласила в спектакль, а мама… гонит ее за дверь? У нее сегодня лучший день в жизни. Есть что отпраздновать.

На глаза навернулись слезы.

– Но почему? – Голос надломился. – Я буду больше зарабатывать, нам всем это кстати.

Мама смотрела на нее, нахмурив лоб, в глазах ее читалась обида, а потом она опустила взгляд на чашку.

– Меня в твоем возрасте обрюхатили. А ты лезешь, куда нас не звали, то же с тобой станется. – Она покачала головой. – Не будет такого при Прис.

– И куда мне деваться?

Мать судорожно вздохнула, будто надеялась на то, что в ответ на ее ультиматум Вайолет бросит танцы.

Вайолет проглотила слова, которые хотела выкрикнуть во весь голос. Слова, которые причинят маме ту же боль, которую та причинила Вайолет. Но вместо этого проглотила обиду и разочарование, скопившиеся за долгие годы.

– Я так надеялась, что ты одумаешься. За ум возьмешься. А ты все такая же упрямая и неблагодарная. – Мать взяла чашку, встала. – Можешь переночевать, а потом уходи. На одно надеюсь, что ноги раскидывать не станешь.

Вайолет смотрела вслед уходящей матери, раскрыв рот, потеряв дар речи – голос спрятался где-то в глубинах горла. Да, это случилось. Ошалев от горя, она спряталась в своей комнате – закутке за занавеской.

Вайолет свернулась калачиком на тощем бугристом матрасе, натянула на себя побитое молью одеяло. И куда ей теперь деваться?

За занавеску нырнула шестилетняя Прис, пристроилась рядом с сестрой на матрасе. Темные, собранные в пучок волосы щекотали Вайолет под носом.

– А я знаю, что ты прославишься, – еле слышно шепнула Прис.

– Спасибо, – откликнулась Вайолет. Вот только сестренка уже успела уснуть.

Глава пятая
Адель

«Рампа»

О вы, несчастные, живущие за пределами блистательного города Лондон, – вам улыбнулась удача! Американский сценический дуэт Фред и Адель Астер перед премьерой в Вест-Энде отправляется со своим спектаклем на гастроли. Ливерпульский театр «Роял-Корт» станет местом премьеры «Хватит флиртовать», и труппа выйдет на сцену в полном составе. Не пропустите первое представление и первую возможность посмотреть на костюмы работы прославленного французского ателье «Идар и Си»!

30 апреля 1923 года

Театр «Роял-Корт», Ливерпуль

Занавес поднят, свет прожекторов ослепляет, приглушенный шепот зрителей ласкает нам слух, через несколько секунд заиграет оркестр. Мы плавными движениями занимаем свои места, мягкий белый шелк платьев шуршит у колен, перестук каблуков танцевальных туфель на опасном уклоне деревянного пола дополняет картину.

Наклонная плоскость сцены обеспечивает зрителям лучший обзор и акустику, но для исполнителей это беда. В некоторых театрах с наклоном переборщили – например, в этом.

Зазвучала музыка первого танца, представление началось. Мы с Фредди произнесли первые из комических реплик, сопровождая их лукавыми взглядами – в надежде, что зрителя они зацепят. И понеслось – шафл на сцену, шафл за сцену. Танец, песня, изображение переплетающихся романтических историй со всеми их томлениями, ухаживаниями, уловками. Прямо такое «Кто там и что там и как» – так называлась одна из самых зажигательных песен.

Несмотря на наклонную сцену, спектакль прошел без сучка без задоринки. Стены театра звенели от смеха, зрители постоянно нас подзуживали. Когда опустили занавес, до нас донеслось: «Бис! Бис!» – сквозь шквал оглушительных долгожданных аплодисментов.

Мы восторженно взвизгнули, скрытые занавесом, вышли на последний поклон и напомнили зрителям, что если они хотят что-то на бис, мы советуем им прийти на спектакль снова, да еще и вместе с друзьями.

Тело мое лоснилось от пота и все еще гудело от возбуждения; я рухнула в кресло рядом с гримировальным столиком. Фредди, проходя мимо, сжал мне плечи.

– Обалденно, сестричка, – сказал он.

– Ты выступил безупречно, – крикнула я ему вслед.

Фредди ухмыльнулся.

– А ты покорила их сердца, Делли. Мне не терпится узнать, что утром напишут газеты.

Уголком глаза я смотрела, как Вайолет вышагивает за кулисами. Стоило мистеру Эдвардсу пообещать мистеру Каудену заполнить театр жаждущими посетителями – и он отпустил Вайолет с нами в турне. Щеки ее горели, лоб блестел от пота. Голову она держала высоко, темные волосы были убраны под цветистую шелковую повязку, лишь чуть-чуть более гротескную, чем моя. В отличие от большинства хористок, она не принадлежала ни к одной клике. Она до сих пор с трудом заводила дружбы, исключением стала Кэти, с которой она делила квартиру, зато уверенности в себе у нее прибавилось. Это было видно по лицу.

– Боже, это было изумительно! А ты, душечка, превзошла саму себя! – Мими уселась со мной рядом и, широко раскрыв голубые глаза, уставилась в зеркало. Стянула перчатки, в которых выступала в последнем номере, бросила их на заваленный косметикой столик.

– И ты выступила великолепно, – сказала я, проводя рукой по волосам, чтобы пригладить выбившиеся прядки – некоторые завитки пришлось подколоть заново. – У нас просто изумительная труппа. А я думала…

Тут я осеклась, плохо представляя, что еще сказать. Я, честно говоря, раньше думала, что английские степперы окажутся скованнее наших американских. А еще я знала, что здешней публике угодить трудно. За последние несколько месяцев я посетила пару-тройку представлений и своими глазами видела, как лондонцы своим улюлюканьем изгоняют актеров со сцены. Какое облегчение, что с нами этого не случилось: нас не вытурили из города.

Мими вытащила шпильки, удерживавшие на голове ее сценическую шляпку, провела пальцами по гладко уложенным светлым прядям.

– Представление прошло блестяще. Вы с Фредди будто вернули радость на сцену, а заодно напомнили зрителям, что к жизни не следует относиться слишком серьезно.

Я наклонила голову набок, пытаясь сообразить, что именно она имеет в виду. Сказать же ничего не успела, потому что Фредди как бы между делом обронил:

– Уж поверь мне, Мими, моя сестра ни к чему серьезно не относится. – Он со смехом потрепал меня по подбородку.

Я в ответ преувеличенно нахмурилась.

– Фредди у всех пытается создать впечатление, что ни дня в жизни не посвятил развлечениям, вернее, что единственное его развлечение – это работа; вот только уж поверь мне, я видела, как он расслабляется. – Я выдержала паузу, прежде чем выдать концовку: – По крайней мере, однажды. – Я задумчиво постучала пальцем по губе. – Ну, кажется, один раз все-таки видела. А может, это было и в другой раз.

Фредди застонал и отвесил гротескный поклон.

– Ба! Танец, актерская игра – какие тебе еще нужны развлечения, кроме как радовать зрителей?

Мими фыркнула:

– Лично я могу предъявить целый список.

– А, вот вы где! – Из-за угла вышел Ноэл Кауард – в удлиненном фраке и начищенных ботинках он выглядел настоящим щеголем. Улюлюкнув, он притянул Фредди к себе, хлопнул по спине. – Пойдемте праздновать.

– Все пойдем? – уточнила я, обводя гримерную взглядом, который невольно остановился на Вайолет за угловым столиком.

– А почему нет? Ужин в отеле «Адельфи», устраивает его неизменно щедрый лорд Лэтом.

Фредди приподнял бровь, уголок его рта красноречиво пополз вниз: сейчас откажется и от своего, и от моего имени.

– Прием, который устраивает лорд, вот как?

– Да. – Ноэл кивнул мне, улыбаясь от уха до уха и демонстрируя все зубы. – Дабы поздравить вас обоих с успехом. Уверяю, что вас всех очень там ждут. – Он глянул на Мими, подмигнул. Она сделала вид, будто смутилась, захлопала ресницами, жеманно закусила губу.

Кокетничает. И зря. Она, похоже, еще не подметила того, что уже угадала я: мой брат интересует Ноэля куда сильнее, чем все юбки за кулисами.

– Я не в той форме, чтобы идти на прием, – начал было Фредди, но я со своего места ткнула его кулаком в бедро – и ответить твердым отказом он не успел.

– Мы с удовольствием придем, – сказала я. – И если вы уверены, я позову и хористок.

– Чем больше, тем веселее. – Ноэл расплылся в довольной улыбке, в глазах блеснуло озорство.

Тут появилась мама. Не слишком кстати, на мой взгляд.

– Вы оба выступили блестяще. Как жаль, что отец этого не видел. – Гордость ее была очевидной.

Я взяла Фредди под руку, сжала его ладонь.

– Утром напишем папе и все ему расскажем.

– Вы куда-то собираетесь? – спросила мама.

Ноэл поднес мамину руку к губам.

– Вы с каждым днем все молодеете, миссис Астер. Пожалуйста, скажите, что поедете с нами на ужин к милорду.

Мама рассмеялась, шуганула его.

– Вы, англичане, только и знаете, что флиртовать!

– То есть вы мне говорите: «Хватит флиртовать»? – осведомился Ноэл, усмехаясь собственному каламбуру.

Остальные застонали. Впрочем, я наградила его улыбкой. Он сумел переубедить маму и, похоже, спас мой вечер.

Мы вышли из театра во главе внушительной компании, мама следовала за нами. Фредди шагал впереди, рядом с ним Ноэл и несколько актеров из труппы. Я взяла под руку Вайолет, сзади мама болтала с Мими. Довольно многие актеры решили к нам не присоединяться. Слишком вымотались – еще бы. А вот я хотя и чувствовала сильнейшую усталость, когда опустили занавес, но она куда-то пропала вместе со зрителями. Я была готова развлекаться.

В Нью-Йорке мы пользовались значительной популярностью, но там никто, даже нью-йоркская аристократия, не закатывал таких пиршеств, какие закатывала британская знать. Когда мы вошли в ресторан «Адельфи», все разразились аплодисментами, даже оркестр смолк, приветствуя нас. И мужчины, и женщины поднялись с мест, хлопали в ладоши, чокались.

Сердце мое так и билось о ребра, пока меня водили по ресторану, знакомили с тем и с этим – имена и лица сливались в поток гласных и силуэтов. Если сравнить желудки с резиновыми мячиками-прыгунками, то мой как раз сейчас пинала вниз по склону Копперас-Хилл за стенами отеля толпа разбуянившихся хулиганов. Я лучезарно улыбалась, старательно играя свою роль для всех, кто от меня этого ждал.

Брат постучал по своему бокалу колечком на мизинце.

– Благодарим за то, что вы нас пригласили. Словами не выразить, как нам приятно с вами познакомиться, – обратился он ко всем сразу. – Мы с Адель давно уже лелеяли мечту перепрыгнуть через океан.

– Причем вот так! – Я отбила короткий тэп в пять шагов, завершив его грациозным реверансом, чтобы подчеркнуть, как мы тронуты.

Все члены труппы повторили за мной, в ответ зрители захихикали и зааплодировали. Я увидела в ряду актеров Вайолет – повыше других, на губах такая же, как у меня, улыбка. На публике эта пугливая девочка преображалась. Я же поражалась тому, что, глядя на нее, будто смотрю в зеркало.

Фредди был на седьмом небе от счастья; впрочем, заметив, что улыбается, он каждый раз делал серьезное лицо – считал, что так выглядит внушительнее. Мама вовсю болтала с дамой, которая, судя по виду, была в родстве с королевой – об этом свидетельствовали бриллианты, свисавшие с мочек ушей и сливавшиеся с самоцветным ожерельем, весившим примерно столько же, сколько я. Платье у нее было из божественного золотого крепа, на голове – золотая тиара с бриллиантами, сдвинутая на самый затылок.

Вайолет вела себя молодцом, тщательно скрывала свои истинные чувства, но когда мы оказались вдвоем в дамской комнате, она разрыдалась. Я прекрасно ее понимала. Может, я и не из Ист-Энда, но тоже не из высшего света. На то, чтобы к нему приспособиться, у меня ушли годы.

Мой бокал с шампанским не пустел больше, чем наполовину, и меня это устраивало. А когда голова слегка поплыла, я стала только пригубливать. Мне удалось подать лакею бессловесный сигнал – я провела вдоль края бокала рукой, – и он перестал мне наливать. Тем не менее контраст между американским Запретом и реками спиртного в Англии продолжал меня поражать.

Вот только если я переберу, завтра у меня будет совершенно адский день. А уж чего мне совсем не хочется, так это разочаровать Фредди и маму – да еще и папу вдали. Ради этого момента мы, уж простите, рвали попу всю жизнь (и где там моя попа?). Так что не стоит портить свой триумф избытком выпивки.

На этой неделе нам предстояло выступать каждый день, причем дважды, дальше в программе Королевский театр в Глазго, на пару недель. И никакого роздыха усталым ногам, потому что после Глазго нас ждет «Королевский лицеум» в Эдинбурге. И только тогда, когда спектакль уже будет отработан до автоматизма, мы вернемся поездом обратно в Лондон, для тамошнего нашего дебюта. Этот дебют – если нам улыбнется удача – может означать начало нового витка карьеры. Мы долго взбирались на гору, и вот до сияющего пика уже рукой подать. Скоро мы окажемся у самого края пропасти, и либо крепко ухватимся за этот пик, либо сорвемся вниз.

Следующие несколько недель слились в лихорадочный круговорот выступлений. Мой гостиничный номер заполнился подарками – бутылки шампанского, конфеты, открытки, кремы, духи, запонки для Фредди, жемчужное ожерелье для меня. Вот только у меня почти не было времени всем этим наслаждаться. В один из дней в номер мне натащили столько цветов, что мы с мамой понарошку потеряли друг друга. Я пошутила, что нам стоит открыть цветочный магазин и на вырученные деньги купить туфли, а потом отдала половину цветов Вайолет, своей любимице.

Мы либо услаждали публику, либо репетировали, а когда не репетировали, якшались с представителями элиты, которые на какое-то время объявили нас своими ручными зверушками.

А у зверушек есть одно занятное свойство: они видят мир совсем не так, как их хозяева-люди. Леди Такая-то наверняка считала меня своей милой маленькой танцовщицей, а на деле это она тешила мое самолюбие – заискивала передо мной, наполняла мой фужер с шампанским с той же поспешностью, с какой заполняла мой график светских визитов. И все это было в радость. Собственно говоря, я ничего не хотела бы менять, вот разве что репетировала бы поменьше. Настал момент, когда спектакль стал таким, что лучше уж некуда. Однако Фредди, в отличие от меня, никогда не умел увидеть эту переломную точку и продолжал требовать, чтобы мы часами отрабатывали давно заученные реплики и танцы.

Мне и спать-то удавалось урывками, а времени на себя не было совсем. Утром, в спокойные моменты – до того, как проснутся мама и Фредди, пока солнце еще висит оранжевой долькой у горизонта, – я просыпалась и давала мыслям побродить. Каково было бы лежать в той же постели и ощущать рядом чье-то теплое сильное тело? Или просыпаться от крика ребенка, которого нужно укачать? Делать обычные вещи – ходить на рыночек на углу, выгуливать собаку…

Мне хотелось собаку.

Хотелось ребенка.

Хотелось мужа.

Хотелось…

Но все свои желания, за исключением тяги к достижениям и успеху, я считала проявлениями неблагодарности. И примерно в тот миг, когда укол вины разбивал тонкий ледок моих фантазий и размышлений, просыпалась мама или Фредди стучал мне в дверь.

Наконец предварительное турне завершилось. И в тот же самый субботний вечер, 26 мая, мы, после того как опустился занавес, сели в спальный поезд до Лондона.

Лучше бы они его назвали неспальным поездом! У нас с мамой было купе на двоих, Фредди ехал в соседнем. Но несмотря на мягкое покачиванье и умиротворяющий перестук колес по рельсам, я лежала, разглядывала бордовый ковер с золотыми медальонами и делала все, чтобы не начать их пересчитывать.

Фредди ходил снаружи по коридору, и возле нашего купе тень его каждый раз отражалась от окна. В конце концов я не выдержала. Натянула халатик и открыла дверь.

– Да что ты там такое делаешь, Фредди? Нужно поспать. Ты что, не устал?

Фредди встал как вкопанный. На вопрос он мог и не отвечать: одинаковые темные круги под глазами говорили сами за себя.

– Ты что, не знаешь, что случится завтра? – Он запустил пятерню в спутанные волосы – от обычной аккуратной прически не осталось и следа.

О чем это он? Мы что-то решили сделать, а я забыла? Я, совершенно измотанная, окинула коридор взглядом, но ничего не увидела. Посмотрела в окно – снаружи темнота, лишь отражения мелькают на стекле. За зеркальными поверхностями мимо проносилась, едва видимая, сельская глубинка.

– Сейчас должно случиться вот что: нам нужно поспать. Только оно не случается, потому что ты все бродишь. Давай-ка ты ляжешь, и мы немного подремлем, а то потом рассветет и мы приедем в Лондон. Это уж точно случится: поезд придет на вокзал, успеем мы поспать или нет.

– Вот именно. – Фредди воздел руки. – В Лондон.

Я нахмурилась, протянула руку, прижала ему ко лбу. На ощупь прохладный, чуть влажный после блужданий по вагону.

– Ты в порядке?

Фредди отмахнулся – нет у него никакой лихорадки – и прижался лбом к окну. Я подошла, встала рядом, спиной к внешнему миру, полностью сосредоточившись на расстроенном брате.

– Нет, Делли, я не в порядке. У нас на носу премьера в Лондоне. В Лондоне, чтоб его.

Я безмятежно сложила руки на груди и стала смотреть на его профиль, а заодно и на оконное стекло, затуманенное его дыханием.

– Фредди, мы этот мюзикл играем уже месяц. Всё довели до ума, зрителям нравится. Лондон просто очередная площадка. Чего ты нервничаешь?

Он повернул голову, уставился на меня.

– А вдруг Лондон нас сломает?

Я с вызовом подняла бровь.

– Или полюбит, как и Ливерпуль. Как нас любили в Нью-Йорке, на Бродвее – и нам тогда казалось, что выше уже некуда. Думай про Лондон как про Нью-Йорк.

– Это не одно и то же.

– Так, Плакса-Вакса опять за свое. – Я потерла лицо руками. – А тебе не приходило в голову просто поверить в себя, Фредди? И во всю труппу?

Он нахмурился.

– Просто верить в себя бессмысленно. Нужно работать.

– С этим никто не спорит. Но работу мы уже сделали. И надо сказать, Фредди, ты работаешь больше всех остальных.

– Совершенно верно.

– Отсюда вопрос: почему же ты не веришь в себя? Все будет хорошо.

Он посмотрел на меня в упор, так же, как и я, сложил руки на груди.

– А должно быть не просто хорошо.

– Все будет отлично. – Я сделала этакий демонстративный шафл, пытаясь его подбодрить.

Но только все испортила – он застонал, уронил подбородок на грудь. Я поняла, что на Фредди напал очередной стих, который быстро не пройдет и означает для нас обоих бессонную ночь, если не вытащить его из уныния.

– Знаешь, я в детстве вела дневник. И однажды написала целый рассказ про одного мальчика. Вот если бы еще та девочка тогда не предрекла мою судьбу в последней строке, где объявила, что никогда не выйдет замуж.

Фредди наморщил нос, нахмурился.

– Ты считаешь, мне нужно вести дневник?

– Или делать то, что ты и так делаешь: писать папе. Ему наверняка интересно, как у нас и что, вот и опиши ему свои тревоги. А потом ложись спать. – Я улыбнулась брату со смесью благожелательности и раздражения.

К полному моему восторгу, Фредди кивнул.

– Отличная мысль.

На момент нашего прибытия в Лондон Плакса-Вакса все еще что-то строчил, а я успела поспать всего два часа. Впрочем, два лучше, чем ничего.

– Сегодня генеральная репетиция… – начал было Фредди, но я его прервала:

– Нам нужно отдохнуть, братишка. И это не предложение, а факт.

Он явно хотел возразить, но я указала на отеки у себя под глазами.

– Я пока не видела, какая я сейчас страхолюдина, но уверена, что эти волдыри, похожие на мышиные брюшки, не пройдут, если я толком не отдохну.

Фредди притворно содрогнулся, я двинула его в плечо. Мы выбрались из поезда к остальным. Лишь бы добраться до места – просплю до самого вечера.

– Ты только посмотри, Фредди! – Мы стояли перед театром «Шафтсбери», и я прямо трепетала от восторга. Наверху, над козырьком крыльца, красовались наши портреты, раза в три крупнее, чем в жизни, в знаменитых позах – там, где я резко вскидываю пятку. С нашими огромными телами соседствовала крупная надпись – она как бы выкрикивала наши имена. А между ними было витиевато выведено: «Хватит флиртовать».

– Неплохо для двух детишек из провинциальной американской труппы, – заметила я.

– Прямо как в Нью-Йорке, только постарше, – сострил Фред, имея в виду невысокие здания c замысловатыми орнаментами, явно очень древние. И уж точно по улицам Бродвея не прогуливались королевские особы – по крайней мере, не каждый день.

Я рассмеялась и пихнула его бедром. Потом еще раз вгляделась в наши имена. Долгие часы репетиций, оставлявшие время только на то, чтобы есть, спать и дышать духом танца – и вот наконец лондонская премьера. По телу прокатилась волна азарта, руки задрожали.

– Фред и Адель Астер? – раздался рядом женский голос – его обладательница смотрела на наших гигантских двойников, растянутых на фасаде.

Я повернулась, чтобы ответить, и тут поняла, что она на меня не смотрит.

– «Хватит флиртовать»? – спросила ее подружка, снобистски картавя, как будто само название нашего спектакля говорило о его низменности.

– Явно дешевка какая-то, – отреагировала я, не сдержавшись. – Только американцы любят такую пошлость.

Они уставились на меня, взгляды перелетали на афишу и обратно – дамы явно усекли, что это наши с Фредди портреты. Одной хватило совести покраснеть. Я ухмыльнулась, подмигнула, а потом танцевальным движением порхнула в блестящие двери из стекла и бронзы; за спиною раздался стон Фреда.

– Как думаешь, придут они на спектакль? – поддразнила я его, прижимая большой палец к носу и шевеля остальными; я смотрела в сторону двери, хотя дамы уже удалились.

– Уж лучше чарльстон, – сухо ответил Фредди.

– Эй, это моя реплика.

– Пока ничья, – напомнил Фредди, потому что речь шла о песне, над которой он работал с Джорджем Гершвином для одного нашего будущего спектакля.

– Значит, будет моя.

Фред кивнул на двери, между бровями залегла тревожная морщинка.

– Не будет, если ты продолжишь так вот дурачиться. Нас зашвырнут на первую же баржу и отправят в море.

– Да я просто развлекаюсь. Кроме того, если они все-таки придут на спектакль, потом будут хвастаться друзьям, что говорили с ведущей исполнительницей.

Фред с серьезным видом покачал головой, отчего мне захотелось еще его подразнить, но я сдержалась.

В театр мы, как всегда, прибыли раньше всех. До прихода других актеров оставалось не меньше часа – столько нужно было Фредди, чтобы не нервничать. Он предпочитал лично делать разметку на сцене. Мысленно просматривал всю хореографию, включая и то, что хотел поменять.

– Пойдем проверим сцену? – Я взглянула на брата, который, похоже, дергался даже сильнее обычного. Он укусил ноготь, я шлепнула его по руке.

– Да, давай. – Фредди засунул руки в карманы.

Мы зашагали по центральному проходу зрительного зала, остановились точно посередине, чтобы рассмотреть всё: красный ковер, красные бархатные сиденья, аккуратными рядами поднимающиеся вверх на три яруса, великолепный купол с огромной люстрой, массивные мраморные колонны с позолотой и резьбой: ангелочки играют на музыкальных инструментах. Все это напоминало эпоху Ренессанса. Меня распирало от гордости – сегодня мы будем выступать в этом богато убранном зале.

Мы сбоку поднялись на сцену. Перестук каблуков по деревянным половицам отражался эхом от пространства под куполом. Фредди прошел шафлом из одного конца сцены в другой, как будто стараясь прочувствовать половицы сквозь подошву.

Я сняла туфли, размяла пальцы на холодных досках. Закрыла глаза, скользнула по половицам, сделала несколько пируэтов, привыкая к покрытию. Тело приняло в движении нужную позу, как бы слилось со сценой. Я в повороте подлетела к брату, открыла глаза, улыбнулась.

– Куда лучше, чем в «Роял-Корте», – сказала я, пожав плечами, и направилась вглубь сцены. – И наклон совсем не такой, как в предыдущем театре.

– Согласен. – Фредди отбил пятисекундный тэп, потом сделал шафл-тэп вперед, безупречный слайд к самой авансцене, раскинув руки.

Я повторила те же движения, глядя на него с озорной улыбкой. Мы разминались с четверть часа, осваиваясь со сценой, давая ногам и рукам возможность приладиться к ее особенностям.

– Сегодня все будет отлично, – сказала я.

Фредди кивнул, но я чувствовала, что он со мной не согласен. Для этого он был слишком суеверен. Слишком твердо убежден в том, что мы недостаточно подготовились. После репетиции, когда я и другие актеры переоделись, а обслуга разошлась по домам, брат мой остался в театре. Переодеваясь в обычное платье, я видела его мысленным взором: он стоит и тревожится, а вокруг – призраки спектакля. Нервы не дают ему покинуть сцену, он боится, что тем самым сглазит сегодняшнюю премьеру. Тут я подумала: он что, всю эту неделю ночевал после репетиций на сцене? Я ни разу не видела его в отеле.

– С ним все в порядке? – спросила Вайолет, выходя вслед за мною из театра на тротуар. Она была в форме – оделась для этой ее второй работы, коктейльной официантки: Кауден неведомым образом сохранял за ней это место. Подавать шампанское в ложи и следить, чтобы тебя не щипали за мягкие места.

Я склонила голову. Было видно, что Вайолет действительно переживает, у меня от этого потеплело на душе.

– Это смотря что вы имеете в виду.

Она нервно переминалась с ноги на ногу, засунув руку в карман передничка.

– Сама не знаю. Наверное, так, в общем.

Я рассмеялась, потянулась вперед, сжала ее локоток.

– Вы просто чудо, Вайолет. Выживет он. А насчет всех нас остальных – это уже другая история.

30 мая 1923 года

Премьера

Несколько кусочков сдобной булки, которые я все-таки заставила себя утром проглотить, чтобы слегка утихомирить голод, свинцом лежали в желудке; мы стояли и ждали, когда поднимут занавес – нам предстояло дать первое в тот день представление, дневное, в 14:30. Вечером будет еще одно, и на нем можно будет учесть, что днем зрителям понравилось, а что нет.

Фредди, как обычно, пылал возбуждением, жар, исходивший от его тела, опалял и меня: перед спектаклем он отточил каждое движение, каждое слово – дальше совершенствоваться уже было некуда.

Я же, в свою очередь, всегда боялась одного: вот выйду на сцену – и свалюсь в оркестровую яму, рухну на колки маленького рояля, крышка хлопнет меня по голове. «Все, ребята! Представление отменяется!» – так и слышала я слова продюсера.

Страх, разумеется, просто смешной – мы уже сколько десятков лет выступаем вместе, а пока этого еще не произошло, но все же: страхи они ведь на то и страхи, верно? Неведомое. Опасность – что-то пойдет не по плану.

Я улыбнулась Мими, сжала ладонь Фредди, повернулась назад, чтобы кивнуть остальным, встретилась взглядом с Вайолет – она явно нервничала не меньше, чем я.

– Ни пуха, ни пера! – обратилась я ко всем с улыбкой.

Хористки хором крикнули в ответ остроумную кричалку, которой научили меня на нашей гастрольной премьере:

– Merde!

Это по-французски значит «дерьмо», и придумали это, говорят, в балетной труппе Парижской оперы, а суть тут такая: чем лучше постановка, тем больше зрителей. Чем больше зрителей, тем больше экипажей. Чем больше экипажей, тем больше лошадей – а значит, и навоза. Merde!

Смех умолк, когда Фредди щелкнул пальцами; погас свет, зазвучала увертюра. Время, чтобы вздохнуть, перед тем как заиграли вступление, снова зажегся свет, занавес пополз вверх. Зазвучал первый хор, оркестр взял первую ноту, занавес поднялся полностью.

Мы с Фредом выскочили на подмостки к началу следующей сцены, запели «Только для меня», а потом бросили несколько комических реплик. Зрители реагировали вяло – отдельные смешки, почти никаких восторженных вскриков, сердце у меня начало сжиматься. Не так принимали нас на предыдущих премьерах, к северу от Лондона.

К середине второго действия нервы начали сдавать у всех – сказывалось отсутствие интереса у зрителей. Один спектакль в Лондоне – и ехать нам назад в Америку.

Я глянула на брата – мы ждали очередного выхода, чтобы спеть «Ах, да! Ах, нет!».

– Покажем им, Фредди, где раки зимуют. – Я попыталась улыбнуться.

Он посмотрел на меня сверху вниз с ухмылкой, внутренняя дрожь его слегка поутихла, – мне от этого стало легче.

– Уж это-то мы хорошо умеем, верно?

– Ага. Они и сами не знают, что теряют. Как будто мы тут из тортов выскакиваем, – сказала я, имея в виду наш первый водевиль, когда мы еще были детьми.

Фредди усмехнулся.

– Просто понятия не имеют.

Мы выбежали на ярко освещенную сцену с твердым намерением сыграть вторую половину как можно лучше. Осталось четыре номера, а там можно поджимать хвосты и катиться назад в Нью-Йорк.

Время подавать реплику – Фредди выдал гротескную кривую улыбку, глядя мне через плечо.

– Я очень удивлен тем, что ты флиртуешь с этим охотником за богатыми невестами…

Я уперла руки в бока и высунула язык.

– Не твое дело, с кем хочу, с тем и флиртую.

– А вот и мое! Оберегать дурочек от беды – дело каждого мужчины.

– Так я, по-твоему, дурочка?

После недолгой и довольно смешной перепалки Фредди, к которому я якобы питала романтические чувства, наклонился поближе и запел про слишком сдержанного влюбленного, которому никак не излить чувства своей желанной.

И тут в зрительном зале произошла перемена, мы оба это почувствовали. Волна зародилась в середине, пошла во все стороны. Я с преувеличенной игривостью приподняла плечо и лукаво взглянула на Фредди – он продолжал петь, подчеркивая голосом самые смешные строки, о том, что я его печаль, но мне его не жаль.

Если окажется, что это мое последнее выступление в Лондоне, пусть уж эти тупоголовые зрители не сомневаются, что я доведу их до умопомрачения. Я похлопала ресницами, стремительно порхнула прочь, откинулась назад, прижав руки к сердцу, и запела о том, как оно у меня бьется.

В зале всколыхнулся воздух – несколько человек рассмеялись, еще больше зааплодировали. Наконец-то мы до них достучались. Мы с Фредди продолжали петь, и уверенность наша нарастала вместе с отзывчивостью публики. То же самое продолжалось и по ходу следующего номера, «Я счастлив, что влюблен», и потом, когда мы запели «Кто там и что там» и начали наш круговой танец, огибая сцену будто на велосипедах, всё разгоняясь, корча друг другу рожу за рожей. Зрители не выдержали – слава богу! – и в тот момент я поняла, что это успех.

Вся труппа вышла вместе с нами к рампе, под крики «Бис!» из зрительного зала. Кровь у меня в жилах звенела от возбуждения.

Если в начале казалось, что это наше последнее выступление за океаном, то под конец все изменилось с точностью до наоборот. Я широко улыбалась Фредди, он смотрел на меня с восторгом.

– Какие вы молодцы, – тихо произнесла рядом со мной Мими, когда мы вышли на поклон. – Вы нас всех спасли.

– Ну, не знаю. По-моему, спасла нас «Кто там и что там», и кто там ее пел? Все вместе. – И я преувеличенно громко цокнула языком.

Мими рассмеялась в ответ на мой каламбур.

Я оглянулась назад, разглядела в толпе сияющее лицо Вайолет. Вспомнила, как сама впервые вышла на публику, как меня вдохновил успех, как хотелось совершенствоваться, делать все, чего хочет публика, и даже больше. Я встретилась с ней взглядом, подмигнула, она покраснела и произнесла одними губами:

– Спасибо.

На поклон мы выходили снова и снова, пока зрители не утихомирились, и тогда сэр Альфред Батт и Алекс Аронс тоже вышли на сцену и поблагодарили зрителей за то, что они пришли на нашу лондонскую премьеру. А потом они по очереди указали на всех нас, и мы замахали зрителям с таким энтузиазмом, какого я у себя не могла припомнить.

Несколько часов спустя все повторилось, на сей раз зрители реагировали даже с бóльшим энтузиазмом. На сцену несколько раз бросали цветы – маргаритки, розы, тюльпаны падали к нашим ногам. Не поручусь, но почти уверена, что узнала несколько лиц, которые видела днем.

– Спасибо вам огромное! – обратилась я к зрителям, а дальше от восторга и ради шалости добавила: – Если бы могла, я бы всех вас пригласила на чай!

Раздались смех и восторженные крики; мы остались стоять на месте, а тяжелый бархатный занавес с шелестом опустился, отделив актеров от публики. Мы хором выдохнули, а потом зазвучали поздравления и шутки по поводу чая с булочками.

В гримерках стоял гул оживленных голосов – мы снимали пропитанные потом костюмы и чулки, растирали ноющие ступни. Но это было ничто в сравнении с главным: представление прошло с успехом.

Фредди дожидался под дверью моей гримерной, я взяла его под руку, одновременно и вымотанная, и взбодренная. Так всегда бывает после успешного спектакля, а когда их два за день… Все многочисленные сомнения Фредди – а они же, пусть и невысказанные, были и у меня – развеялись в воздухе.

Мы подошли к служебному выходу – судя по звукам, снаружи дожидалась какая-то орда. Мы с Фредди встревоженно переглянулись.

Сказать, что я струсила, – значит ничего не сказать.

– Ой, мамочки…

За дверью сгрудилось человек двадцать: все разодетые в пух и прах, все выкрикивали наши имена. Актеры, литераторы, аристократы – все хотели, чтобы мы пошли с ними в их клубы: вечер не должен закончиться прямо сейчас.

– Лично я умираю с голоду, – сказала я, пожав плечами и будто не замечая бурлившего совсем рядом хаоса.

– Тогда начнем с ужина!

Отрывистые смешки, потом все хором запели: «В ней столько очарованья».

– Вы плохо знаете мою сестру, – заметил Фредди. – Она говорит совершенно серьезно.

Они только сильнее покатились со смеху. А потом вперед вышел симпатичный молодой человек, явно вызывавший у остальных глубочайшее почтение. Я тут же узнала его по фотографиям в газетах, но это просто не могло быть правдой. Немыслимо, чтобы настоящий принц оказался в этой толпе.

Мужчина, стоявший с ним рядом, прочистил горло.

– Его королевское высочество принц Уэльский.

Я чуть не задохнулась. Он самый. Ой, мамочки!

– Майор Меткалф, – произнес рядом со мной Фредди, а потом прошептал: – А я думал, это шутка.

Я ничего не успела ответить – майор тут же повторил приглашение, к которому брат мой отнесся столь пренебрежительно.

– Принц хотел бы пригласить вас поужинать с ним в клубе «Ривьера».

– Мы в полном восторге от спектакля. – Принц говорил с нами как совершенно обыкновенный человек, не как особа королевской крови. – Вы, видимо, в прекрасной физической форме, если можете так ловко двигаться!

– Благодарю.

– Так едем? – спросил принц.

Мне, прежде чем ответить, нужно было поднять челюсть с пола, но Фредди меня в этом опередил:

– Нам нужно переодеться.

– Нет никакой нужды. – Принц отмахнулся, будто и не видел, что мы все мокрые и от нас пахнет потом, как будто после королевской грязевой ванны.

– Все-таки лучше переодеться, – стоял на своем Фредди.

Я, не сдержавшись, добавила:

– Уверяю вас, вы об этом не пожалеете.

Принц рассмеялся, голубые глаза искрились весельем.

– Как скажете. Мой шофер отвезет вас домой, а потом доставит в «Ривьеру».

Фредди поблагодарил принца, тот сделал вид, что, мол, ничего особенного. Я едва дышала.

Это что, розыгрыш? Испытание – посмотреть, легко ли нас одурачить? Может, это и вовсе никакой не принц, а просто актеришка, решивший нас разыграть? Я вгляделась в этого представительного молодого человека, пытаясь оценить, в шутку он говорит или всерьез, но увидев, как почтительно замерли все окружающие и как дамы едва ли не пускают слюни, поняла, что он именно тот, кем и представился.

Принц отбыл, а мы протолкались сквозь толпу завсегдатаев галерки и направились к себе в отель. Через час мы уже сидели в авто, и личный шофер принца вез нас по городу в Вестминстер, на Гровнер-роуд.

Я почти не заметила, что отправляла в рот за ужином, – меня распирала мысль о нашем несказанном везенье. Когда со стола убрали и заиграл большой оркестр, принц Уэльский наклонился ко мне.

– Мисс Астер, я очень рассчитываю, что вы не слишком устали и потанцуете со мной.

– Я, может, и истратила все силы, ваше высочество, – поддразнила я его, вскакивая и протягивая руку в надежде, что он не заметит, как она дрожит. – Но их хватит на то, чтобы потанцевать с особой королевской крови.

– Делли, называйте меня Дэвид.

В тот вечер мне выпало величайшее счастье научить принца отбивать тэп в ночных клубах, и мы с ним позировали, улыбаясь во весь рот, перед вспышками запечатлевавших это фотоаппаратов.

Когда время подошло к полуночи, Фредди подал мне сигнал: пора уходить. Мы уютно устроились в автомобиле принца и покатили обратно в отель; по дороге я шепнула брату:

– Ах, да! Ах, нет! Похоже, мне тут понравится.

Глава шестая
Вайолет

«Рампа»

Что есть, то есть: на этой неделе всем известный принц-плейбой едва ли не каждую ночь танцевал допоздна с известной актрисой. Собирается ли нынешняя королева сцены сыграть в пьесе, в финале которой на пальце у нее засверкает бриллиант короны? Полагаем, на подмостках она делает книксены лучше, чем перед троном. Специалисты рекомендуют заниматься тем, что умеете, а в одном сомневаться не приходится: Астеры умеют танцевать.

Декабрь 1923 года

Вайолет покрепче прижалась к Адель, уткнувшейся подбородком в пышный меховой воротник; на головы им падал снег. Вайолет оставалось только жалеть, что у нее нет ничего теплее старенького поношенного пальто. На воротник и манжеты она пришила искусственный мех – так смотрится помоднее, но тепла от всего этого что от пары чулок в ледяной ванне.

Ну, в ее положении выбирать не приходится. Небольшое жалование, которое она получала в кордебалете, позволяло оплачивать аренду пополам с Кэти – по счастью, Вайолет успела поведать той о своих невзгодах вовремя, и ей не пришлось ночевать за кулисами, – и отсылать немного денег домой, для Прис. Мать никогда не отвечала на письма, в которые Вайолет вкладывала деньги, но та старалась не обижаться, зная, что хотя бы помогает сестре.

Они с Адель сближались все больше, к вящему негодованию некоторых особ, например Бриджет, с которой Вайолет, как это ни печально, по-прежнему приходилось каждый раз встречаться на спектаклях и репетициях. Пьеса все не сходила со сцены, билеты на дневное и вечернее представление раскупали полностью. Похоже, лондонцы никак не могли пресытиться чужим флиртом.

– Вон он, – прошептала Адель, и щеки ее порозовели от возбуждения.

Любой другой решил бы, что она просто разрумянилась от холода. Но Вайолет было знакомо это чувство, трепет в животе, как будто где-то очень чешется – не стерпеть.

У «Савоя», где они стояли наготове, остановился дорогой «роллс-ройс».

Принц Уэльский – настоящий принц! – выскочил из автомобиля и склонился перед Адель в картинном низком поклоне. Он ухаживал за ней уже несколько месяцев. Газеты сходили с ума: Адель, звезда мюзикла «Хватит флиртовать», блистательная и экзотичная американская актриса, сумела завоевать симпатии принца. Все знали, что он любитель всего американского.

Впрочем, не он один был очарован Аделью. Газеты улетали из рук разносчиков и с тележек быстрее, чем их успевали напечатать.

Почти все представители лондонской элиты, владельцы дорогой обуви и сверкающих драгоценностей, обожали Адель Астер. Искали ее внимания. Всякий, у кого имелся титул «достопочтенный» и к кому обращались «ваша светлость», почти наверняка видел Адель на сцене и приглашал ее на ужин.

На счастье или на беду, Вайолет оказалась всему этому свидетельницей. Она была теперь причастна к вещам, о которых раньше и помыслить не могла. Каждый вечер Вайолет не забывала себя ущипнуть, думая, что вот сейчас проснется. По утрам, просыпаясь, она обнаруживала, что по-прежнему проживает сразу две жизни: изгнанной из материнского дома нищебродки из Ист-Энда, которая горбатится от зари до зари, чтобы свести концы с концами, и близкой подруги суперзвезды, ходящей на свидания с принцем.

– Ах, нет, ну какой же он красавец! – прошептала Адель, склоняясь так близко, что Вайолет почувствовала запах шампуня «Амами» у нее в волосах, крема «Пондс» у нее на коже, духов «Шанель», овевавших ее тело. У Вайолет был собственный флакончик «Шанель № 5» – Адель подарила на день рождения.

– Уж да. – Вайолет не могла не признать, что принц недурен собой, хотя представители королевской семьи и жили в роскоши, лопали булочки со взбитыми сливками и икру, тогда как подданные их питались капустным супом с хлебными корочками. Она старалась не выказывать досады по этому поводу, но получалось это не всегда.

– И брат его такой очаровашка.

С какой беспечностью рассуждала Адель о внешности и очаровании принцев! Будто они – обыкновенные люди. Вайолет обожала Адель, но ей казалось, что ослепительный блеск короны порой все-таки застит ей взор.

– Да, просто дивная пара. – Вайолет уже пожалела, что согласилась пойти с Адель. Куда уютнее выпить с Кэти пинту пива за игрой в шашки, чем вести досужие разговоры с занудами голубых кровей. Но если ищешь покровителя на будущее, без таких жертв не обойтись.

– То-то мы сейчас развлечемся! – Адель бросила на брата косой взгляд. – Только не говори Фредди, как именно.

Вайолет смотрела со стороны, как Адель приседает в безупречном реверансе, а потом берет принца под руку – он повел ее к машине, манившей своим обитым белой кожей салоном.

– Садись! – позвала Адель, освобождая место рядом с собой и жестом подзывая Вайолет.

На один миг время будто остановилось: Вайолет рассматривала улыбчивые лица блистательных и красивых людей в дорогом авто, которые звали ее с собой. Она и раньше ездила с Адель на танцы, но к этим поездкам ни разу не присоединялись королевские особы. Похоже, ей предстоит пересечь совершенно особый мост.

Вайолет подумала про маму, будто услышала, как та рассказывает, где ее место, заставляет вспомнить, что мир Адель – не ее мир. Сколько ни пытайся, а голос этот не заглушить.

– Мне все-таки надо домой. – Вайолет смущенно улыбнулась – эту улыбку она за последние несколько месяцев отрепетировала до совершенства: ей приходилось раз за разом придумывать оправдания, почему она отказывается от приглашений (в основном она отказывалась потому, что ей это было не по карману).

Уж лучше отказать Адель, чем потом идти с повинной головой к Кэти и говорить, что ей нечем платить за квартиру. Или просыпаться утром с больной головой, совсем не выспавшись.

– Да будет тебе, Вайолет, вечно ты убегаешь. – Адель надула губки, однако слова эти произнесла не она.

Вайолет обернулась и с изумлением обнаружила, что Фред Астер смотрит на нее и ухмыляется.

– Как большой любитель домашних удобств и блюститель часов сна, необходимых для того, чтобы спектакль играли достойно, я ценю твои колебания. Но все же… – он кивнул в направлении «роллс-ройса», – часто ли простолюдинам выпадает случай потанцевать с особами королевских кровей?

В чем-то Фред был прав. Да, есть повод не отказываться. Она просто закажет поменьше спиртного – чтобы потом не пришлось доживать остаток недели на овсянке. Кроме прочего, можно потом будет рассказывать, на какие жертвы она пошла ради принца. Да и кто в состоянии отказать его королевскому высочеству?

Устало улыбнувшись – совсем как Фред, – Вайолет кивнула и села рядом с Адель на заднее сиденье «роллса». Они подняли бокалы с шампанским и выпили за их спектакль, за дружбу – по стенкам бокалов катились пузыристые капли, пока автомобиль пробирался сквозь плотный поток.

В клуб «Ривьера» они прибыли через несколько минут. К алкоголю Вайолет не привыкла, от шампанского ноги утратили твердость, она с трудом выбралась из машины. Первый же глоток ударил ей в голову, щеки сделались пунцовыми. Фред помог ей удержаться на ногах, когда она покачнулась.

В клубе собрались сливки британского общества, в приглушенном свете поблескивали драгоценности. Ароматы самых разных французских духов смешивались со всплесками смеха и ехидными репликами.

Вайолет чувствовала себя не в своей тарелке, и лакей, который помог ей снять ее поношенное пальтишко, сразу все понял и бросил на нее неодобрительный взгляд, увидев ее в компании принцев и прочих аристократов. «А ты-то как сюда затесалась?» – было написано у него на физиономии. Вайолет отвела глаза. Решила не отвечать ему извиняющейся улыбкой – вышло бы слишком натужно. Она уже как-то раз услышала от одного задаваки из Мейфэра, что только американка Адель способна задружиться с молодой хористкой из трущоб.

Впрочем, Вайолет ни о чем не жалела. Нисколько.

Вслед за богами и богинями она проследовала в глубины клуба и нашла себе местечко рядом с Адель, положив на стол сумочку, которую сама вышила к своему четырнадцатому дню рождения. Какой смысл отмечать очередную дату, если даже не можешь сделать себе подарок?

По крайней мере относительно своего платья она ощущала определенную уверенность. То была первая трата, которую она себе позволила, получив место в кордебалете. Нет, оно не от известного и дорогого кутюрье, но если слегка прищуриться, то разница почти не заметна. А главное – Вайолет сама ощущала себя в этом платье красавицей: расшито блестками, оборки на подоле шуршат под коленями. В этом платье она вполне успешно сливалась с толпой «флэпперов».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.