Дана Арнаутова, Евгения Соловьева
Ланцет и Мейстер. Дело № 1. Ведьмин кот

Содержание цикла «Ланцет и Мейстер»:

Ланцет и Мейстер. Дело № 1. Ведьмин кот

Ланцет и Мейстер. Дело № 2. Волчий Пастырь

© Арнаутова Дана, Соловьева Евгения

© ИДДК

* * *

Глава 1. Нехорошее место и неправильная статистика

Идиотская ситуация сама по себе не возникает, обязательно должен быть в наличии хотя бы один идиот.

Видо фон Моргенштерн, патермейстер Святого Ордена Длани Господней

Как же меня так угораздило-то…

Станислав Ясенецкий, аспирант кафедры общей психологии

– Дамы и господа, я требую продолжения банкета! – провозгласил Ярик и пафосно раскинул руки, словно желая объять необъятное.

В роли необъятного выступали поздневечерняя Гороховая улица и шумная компания, которая только что вывалилась из уютного ресторанчика. Тот был всем хорош, но закрывался в совершенно пошлое время, всего-то в одиннадцать, а бывшим однокурсникам хотелось продолжения. Души требовали подвигов, и тела, щедро заправленные алкоголем, это требование поддерживали.

Стас вздохнул – у него на остаток вечера имелись совсем другие планы. Поправил ремень наплечной сумки, обнял Маринку за талию и уткнулся лицом в пушистые, вкусно пахнущие волосы. Надо же, она так и носит парфюм, который они вместе выбирали. Цитрус, белый чай и что-то легкое, цветочное… Один вдох – и от воспоминаний слюной захлебнуться можно!

– Господамы согласны! – загомонила компания. – Куда завалимся?! «Арлекин» тоже закрыт, жалко… Кто знает место, откуда нас до утра не выгонят?!

– Ой, ну не знаю, мне вставать рано… завтра… уже почти сегодня, блин! – протянула Наташа. – И проверка будет как раз…

Стас ей посочувствовал – у школьных психологов даже на летних каникулах работы по горло. Причем самой бессмысленной и беспощадной – бумажной.

– Натусик, ты чего?! – ахнула Юлька, первая красавица курса, ныне успешный блогер. Подписчиков она себе набрала, призывая выйти из зоны комфорта людей, которые эту зону в глаза не видели, и проблем Наташа в упор не понимала. – Мы три года не виделись, а ты сваливаешь?! Бросаешь друзей?!

– Возьми отгул на пару дней! – посоветовал Ярик и предложил от широты души: – А хочешь, я тебе справку напишу?

– Ага, вот только больничного от психиатра мне на работе и не хватает! – ожидаемо обиделась Наташа. – Ярик, ты дебил?

– Ярик не дебил, он умный! – возмутились из толпы. – Знаешь, как тебя зауважают со справкой от психиатра? Так и скажи, что всех там поубиваешь, и тебе ничего не будет! Короче, кто с нами?!

– Реб-бята, а дав-вайте споем? Видели но-очь, гуляли всю ночь до утраа-а-а-а!..

Это же надо так виртуозно не попадать ни в одну ноту! Стас чуть уши ладонями не зажал, Маринка хихикнула ему в плечо.

– Тварищ-щи…, а к кому вписа-а-аться можно? Я з-забыл свою гостиницу…

– Леня, таки мы уже не сомневались! Мы удивлены, шо ты не забыл приехать! И даже город не перепутал! И год! Пойдем, чудо, у меня переночуешь! Ну, долго вас еще ждать?!.

– Ярика понесло, – шепотом прокомментировала Маринка, прижимаясь к Стасу. – Точно сейчас отправится бухать до утра.

– Он такой, – согласился Стас и погладил ей спину, с удовольствием чувствуя, как отзывается дрожью упругое девичье тело. – Все делает с полной самоотдачей… Мариш, а давай уйдем потихоньку? Им не до нас, они сейчас наполовину разбредутся по домам, а остальная половина в какой-нибудь кабак завалится. Поехали ко мне, а? Бабушка тебе обрадуется, ты же знаешь!

– Да я в гостиницу думала… Твоя бабушка спит уже, неудобно будить…

Она потерлась об его руку холодной щекой, и Стас, проглотив заверения, что будить бабушку вовсе необязательно, молча выругал себя балбесом – замерзла, бедняга! Это же Питер, если днем было тепло, к ночи погода может раза три перемениться. Вот она и поменялась на промозглую ветреную слякоть после короткого дождя. А Марина от Питера отвыкла и явилась по-южному, в нарядном легком платьице. В ресторане все было отлично, а сейчас даже плотный твид холодом продувает… Ясенецкий, ты точно болван!

Стас снял пиджак, набросил Марине на плечи, и она, не став изображать сильную и независимую, торопливо сунула руки в рукава, да еще и завернулась в полы, как в пончо.

– А теперь поехали ко мне! – с триумфом провозгласил Стас. – А то я замерзну, и завтрашний экзамен у спецкурса сорвется по техническим причинам. Ты же не дашь мне подвести родной вуз в целом и Отто Генриховича в частности?

– Стас, ты манипулятор, – фыркнула Марина. – Учти, я все расскажу твоей бабушке… Ой, смотри, котик! Кс-кс-кс!

Она даже из объятий вывернулась, азартно подавшись вперед и вглядываясь в тень от фонаря, где что-то белело. «Охотница! Амазонка! – умилился Стас. – Артемида котиколюбивая! Хм… фелицис… не, это на латыни, а надо греческий… Откуда здесь кот? Еще и такой?!»

Кот и правда сидел на краю тротуара, опасно близко к проезжей части. Белоснежно-пушистый, здоровенный, он подозрительно уставился на них парой круглых янтарных огней и неуверенно повел ушами – тоже пушистыми, увенчанными роскошными кисточками.

– Мэйн-кун? – опознал породу Стас. – На самовыгуле, наверное. Хотя какой идиот такого кота на самовыгул отпускает?..

– Он потерялся! – Марина распрямилась и обернулась, грозно сверкая взглядом. – Его нельзя тут оставлять! Либо машина собьет, либо собаки порвут! Стас, мы должны что-то сделать!

– Должны – сделаем, – со вздохом согласился Стас.

Ну а что, он же не дурак – спорить с Мариной, которой приспичило наносить добро и причинять пользу. Да и правда, жалко животину. Сидит такой несчастный, ошалевший. Наверное, никогда на улице не был. С балкона свалился, что ли?

Он оглянулся вокруг, удивляясь внезапно наступившей тишине, и вдруг понял, что они с Маришкой остались одни. Остальная развеселая компания куда-то рассосалась, на углу Гороховой и Фонтанки совершенно тихо. И машин не видно, как будто не центр Питера, а окраина какая-то… Ну и ладно, ну и хорошо! Кота шумная толпа точно испугала бы!

А так они сейчас изловят бедную тварь, и куда Маришка с этим котом денется? В хостел, где она забронировала место, с животным точно не пустят! А до поезда еще три дня… Так что поедут они к Стасу домой! Завтра он часов до трех ассистирует на экзамене, потом свободен, потом воскресенье, а на понедельник с кафедры можно отпроситься. Значит, эти три дня они погуляют по городу, пройдутся по любимым местам – уже сами, без толпы бывших однокашников. Ночевать она тоже будет у него и наверняка не откажется вспомнить прошлое. Очень приятное прошлое, между прочим! А за котом бабушка с удовольствием присмотрит!

Наслаждаясь цепочкой безупречных умозаключений, Стас осторожно шагнул к коту, прикидывая, что надежнее, подобраться постепенно или броситься рывком.

Если первое, можно не успеть, кот и так переминается с лапы на лапу, вот уже отступил назад, сейчас юркнет в чернильные тени подворотни, и там его точно не отыскать. Если второе… Подерет же, зараза, с перепугу!

Он подтянул ремень сумки, чтоб не мешала, закинул ее за спину и сделал еще два медленных скользящих шага, расслабленно и внимательно держа кота взглядом, словно партнера на татами. Кот неуверенно отступал и вид при этом имел растерянный, как молодой специалист, вместо частной клиники попавший на практику в районный психдиспансер. Дистанцию, впрочем, держал грамотно, «на две руки». По пятам за Стасом кралась Маринка, воркующим тоном обещая коту все блага земные.

– Смотри, парадная открыта – негромко заметил Стас. – Может, он отсюда выскочил?

Пригляделся к темному пятну – и удивился! Именно эта дверь в этом доме, прекрасно известном всем знатокам Питера, сейчас совершенно точно должна быть закрыта! Потому что экскурсии в Ротонду проходят до десяти вечера, в остальное время тяжелый металл с кодовым замком охраняет покой жильцов от не знающих меры туристов, уродов-вандалов и повернутых на эзотерике придурков. Последним здесь особенно как медом намазано…

И, конечно, кот, испугавшись неловкого движения Маринки, ломанул именно туда!

– Вот зараза, – вздохнул Стас. – Теперь, конечно, никуда не денется, но лови его там по лестницам!

– Это же Ротонда? – как-то неуверенно протянула Марина. – Та самая, где мы на первом курсе были? Ты еще всякое рассказывал…

Рассказывал, ага. Изо всех сил распускал хвост перед хорошенькой провинциалкой, любуясь, как Маринка распахивает огромные карие глазища, и длинные ресницы, черные без всякой косметики, бросают тень на смуглые щеки. Ух, как он тогда старался! Все городские легенды вспомнил! И про дыру в другое измерение, и про дьявола, который исполняет желания тех, кто придет сюда в полночь и поднимется по нужной лестнице – той, что заканчивается тупиком, упираясь в стену. И про масонов, что якобы устраивали здесь собрания – вот уж ерунда! Станут люди из высшего общества собираться в парадной, как люмпены какие-то! И мрачные страшилки про повешенного на люстре, пропавших в подвале и бросившихся из окна не забыл…

А сейчас, глядя на Марину, которой вдруг расхотелось идти в темный провал, ведущий к мистической жемчужине Питера, очень об этом пожалел! Кота ей по-прежнему было жалко, но в пиджак Маринка куталась так, словно сейчас не август, хоть и питерский, а ближе к ноябрю.

– Постой на улице, я сам схожу! – предложил Стас, предусмотрительно не позволив себе даже улыбку. Не дай бог Маришка обидится, и грандиозные планы полетят кувырком. – А ты пока такси вызови. Только укажи, что с животным…

– Нет уж. – Маринка решительно прошла мимо него, включая фонарик на телефоне. – Вместе поймаем. Даже если здесь и правда в полночь появляется дьявол, сомневаюсь, что ему нужен чужой мэйн-кун.

– Он же Князь Тьмы! – подхватил Стас. – Наверняка носит все черное, а тут кот! Белый! Пушистый! Представляешь, как он дьяволу мантию обшерстит? – Маринка хихикнула. – И вообще, какие коты в деловой командировке? Максимум, вырвется кофе в «Пасодобле» попить или на концерт Шнура заглянуть!

Маринка хихикнула снова и, окончательно успокоившись, пошла рядом. Темный коридор, поворот за угол… Шаги казались непривычно гулкими, по стенам от фонарика Марины прыгали тени, и Стас подумал, что вот сейчас, пока еще кот им не мешает, самое время поцеловаться. А то и вообще… Полночь, они вдвоем в Ротонде, будет что вспомнить!

Как назло, белое пятно снова мелькнуло впереди и через несколько мгновений оказалось ровно между четырьмя колоннами Ротонды. Витые металлические лестницы уходили наверх, в непроглядную тьму. Интересно, почему нет освещения. Может, его на ночь выключают?

– Кис-кис-кис, – опять позвала Маринка, и на этот раз кот почти подошел к ней, доверчиво тараща глаза и покачивая пышным хвостом, но в последний момент опять свернул.

Сел посреди площадки и начал умываться, поглядывая то на Марину, то на Стаса.

– Давай с двух сторон, – решил Стас и начал заходить слева. – Только смотри, чтобы не поцарапал. Может, на него пиджак накинуть? Потом сразу в такси сядем, не замерзнешь.

Шаг, еще один… До кота оставалось совсем немного! Пожалуй, броском его уже можно накрыть, но вот пугать точно не стоит…

– Стас? – вдруг сказала Маринка странно напряженным голосом. – Стас, милый, может, ну его? Что-то мне не по себе. Давай завтра вернемся и поищем… Стас, я боюсь!

– Мариш, ты чего? – удивленно обернулся к ней Стас. – Ладно, как скажешь.

И сделал еще шаг, но в другую сторону, от кота – к девушке.

Белое пятно, сверкнув пугающе яркими глазами, метнулось к нему, толкнуло пониже колена. Стас едва не запнулся, позорно неловко перескочил через кота, пытаясь не наступить на хвост или лапу. Неожиданно тяжелое и тугое тельце снова вильнуло, заплело ему ноги, и Стас все-таки упал. На автомате вошел в укеми, выставив руки, но пола не коснулся, пролетел насквозь!

Перед глазами вспыхнуло и тут же потемнело, в ушах раздался испуганный вскрик Маринки, в лицо ударил обжигающе ледяной ветер! Голова закружилась, Стас пытался ухватиться за что-нибудь, но все вокруг вертелось, и он тоже вертелся и летел куда-то… «Как Алиса в кроличьей норе! – мелькнула мысль. – Что вообще… А-а-а-а!..»

И тут же все закончилось приземлением – на удивление мягким. По ощущениям он упал с высоты своего роста, и тело среагировало как на тренировке – собралось, перекатилось, остановилось в положенной позе. Стас рывком втянул воздух, медленно выдохнул – и встал.

Ошеломленно закрутил головой, пытаясь разглядеть хоть что-то. После темноты в Ротонде сумерки вокруг показались очень светлыми, прозрачно-белесыми, и могучие стволы деревьев проступали через них совершенно ясно. В лицо повеяло холодом и сыростью, но не привычной промозглостью Питера, а влажным духом леса, густым и резким, полным запахов листвы – свежей и уже опавшей, земли, грибов и еще чего-то, что Стас, до мозга костей городской житель, не смог опознать, но совокупность этих оттенков будоражила и пугала сама по себе, даже несмотря на то, что никакого леса вокруг быть просто не могло. А он был! Равнодушный, чужой, жуткий… Невозможный – как ни посмотри! И при этом убийственно настоящий.

Чтобы окончательно в этом убедиться, Стас наклонился, придерживая сумку, зачерпнул горсть листьев, прихватив мягкой влажной земли, растер между пальцев и поднес к лицу. Запах ударил в ноздри, и тут же над головой ухнула какая-то птица – гулко и словно бы насмешливо. Стас поежился… Доступные тесты на галлюцинации проводить смысла уже не имело. Ну, надавит он пальцами на зрачки под опущенными веками – толку? А звуки? Запахи? Глупо надеяться, что его обманывают сразу все органы чувств. А главное, с чего? Упал в Ротонде, ударился головой и стоит посреди ночного леса, пока его бессознательное тело откачивают врачи? Сюжет из дешевого мистического триллера…

– Как же меня так угораздило-то? – спросил он вслух неизвестно кого.

Неизвестно кто отвечать не стал, только птица заорала еще раз. Реальность, данная в ощущениях, утверждала, что Стас попал. Влип во что-то непонятное, но однозначно нехорошее. Память издевательски напомнила, как он смеялся над славой нехорошего места и городскими легендами о Ротонде – двери в иные миры. Кто же знал-то… «Маринка?! – вспыхнула мгновенная паника. – Она осталась там! Хоть бы не сунулась никуда! Хоть бы ее не затащило в эту дрянь! И что она подумала, когда он вот так исчез прямо на ее глазах?! Ей же никто не поверит, сумасшедшей посчитают! И бабушка… Бабушка никогда не узнает, что со мной случилось?! Пропал без вести… Бабушка не перенесет!»

– Надо выбираться, – сказал он снова вслух, пытаясь обрести уверенность в звуках собственного голоса. – Если есть путь сюда, должен быть и отсюда! Я найду… обязательно… Так же просто не бывает, чтобы провалиться неизвестно куда – и без возврата!

«Статистика пропажи людей с тобой не согласится…» Стас снова заставил себя глубоко вдохнуть, отгоняя подкравшуюся панику. Этого ему никак нельзя! Страх убивает быстрее, чем настоящая опасность. Лишает воли и сил, скрывает возможности, не дает бороться. Вдох на три счета, задержать дыхание, выдох на четыре. Раз-два-три… Раз-два-три-четыре… Голова слегка закружилась, зато мысли сразу прояснились, и Стас опять огляделся вокруг, уже намеренно разыскивая любые странности. Лес как лес. Деревья, кусты, опять деревья, камень… Стоп, камень?!

Шагах в пяти от него среди невысоких густых кустиков торчал серый камень – узкий и продолговатый, неприятно схожий с надгробием. Стас подошел к нему, пощупал шершавую поверхность. Не показалось – каменная стела высотой ему по грудь действительно исчерчена какими-то знаками. Торопливо достав айфон, посветил экраном… Руны! Точно руны, уж он на них когда-то насмотрелся! Даже выучил простейшие значения. Как их можно не выучить, если твоя девушка начинает утро с гадания на кофе и даже в постели не расстается с колодой таро и мешочком резных костяшек? Пару раз они ругались по этому поводу, пока Стас не смирился…

Мысли о Маринке больно резанули, но Стас опять их старательно отогнал.

Мгновение он думал сфотографировать знаки, но сразу сообразил – глупо. Заряда надолго не хватит, а еще надо понять, оставаться ли здесь или выбираться к человеческому жилью? Потянул из сумки учебник по истории психиатрии, удачно заложенный карандашом, и принялся лихорадочно срисовывать столбики рун на чистый форзац, подсвечивая айфоном. Зараза, батарея просела больше, чем наполовину!

«Если прямо сейчас эта штука не отправит меня обратно, придется уходить, – пришла ясная и почти спокойная мысль. – Здесь ни еды, ни воды, я быстро ослабею, и тогда уже не факт, что получится дойти до людей. Надо признать, выживальщик в лесу из меня так себе. А если здесь хищники водятся, это и вовсе, считай, приговор… Но меня могло выкинуть посреди необитаемого континента! Или в мире, где людей вообще нет! Или… Так, нет, об этом я думать не стану. Кто-то эти руны вырезал, значит, люди здесь есть. Знаки даже мхом не затянуло, камень чистый, значит, резали их не так уж давно… Найду тех, кто это сделал, и постараюсь договориться. Главное, дожить до этого момента… Дыши, Станек, не паникуй. Тебе надо вернуться. К бабушке, к Маринке, домой… У тебя там любимая кофейня осталась, тыквенный латте сам себя не выпьет. И пересдача у четвертого курса заочников. Отто Генрихович на тебя надеется… А осенью премьера новых „Мстителей“, надо же сходить, чтобы потом уверенно обсуждать, какая это гадость… Дыши, рисуй… это вот что за корявая закорючка? Уже не руна, а змея, кусающая себя за хвост. Ермунганд, что ли? Тоже отсылка к Скандинавии. Но вот этой руны у Маринки не было, она какая-то незнакомая. А, нет, это Райдо перевернутая. Руна пути, кстати. Символичненько… Так, вроде все!»

Для очистки совести Стас похлопал по камню ладонью, провел по невидимым в сгущающихся сумерках знакам – ничего. Если стела и работала как дверь, то сейчас она закрылась намертво. Ни щелочки, ни намека на скважину.

Он встал с колена, отряхнул брюки и вздохнул – замшевые туфли-лоферы для леса не годятся. Когда они развалятся – вопрос времени, причем ближайшего. Но вариантов нет, надо идти. Немного поколебавшись, Стас выключил телефон. Да, в темноте идти рискованно, но кто знает, когда остатки заряда понадобятся для чего-то по-настоящему важного? А пока – вон, луна уже встает. Круглая такая, желтая! И яркая – сразу стало светлее! Понять бы еще, куда идти?

Лес вокруг молчал, не давая подсказок и ничего не запрещая. Стас поправил сумку, еще раз вздохнул – и пошагал наугад, выбирая место, где было поменьше кустов.

* * *

Семь случаев гибели от укуса змеи… Пожар на мельнице… Вспышка лихорадки с красной сыпью… Двое умерло от бешенства – одного укусила якобы дохлая лиса, с которой болван решил снять шкуру, второго – собственная собака. Еще пожар, на этот раз сгорел общественный овин. Укусила змея – восьмой случай и снова смерть! А ведь гадюки летом не слишком опасны, хоть кто-то должен был выжить. Пересох деревенский колодец… А в другой деревне колодезная вода протухла, отдает болотом, и чистка не помогает. Еще один эпидемический казус, на этот раз тифозный. Впрочем, при гнилой воде как раз неудивительно. Но пострадала всего одна семья, и вот это странно, обычно тиф распространяется мгновенно. Обрушился мост через ручей… Это, скорее всего, сюда никак не относится, но деревенским старостам было настрого приказано сообщать о любых чрезвычайных происшествиях, вот они и стараются.

Гнилые мосты и порченые колодцы, ядовитые змеи и бешеные животные, пожары и болезни, ушедшие обратно в землю родники и сломавшие на ровном месте ногу кони… По отдельности – совершенно ничего особенного и необычного, такое происходит повсеместно и постоянно! Однако что-то не дает покоя, зудит, словно комар в темноте – и ни поймать, ни отмахнуться.

Видо потер виски, устало прикрыл глаза, оперся подбородком о сплетенные пальцы, поставив локти на стол. Перед ним лежал список происшествий, собственноручно сведенный из донесений сельских священников, мелких служащих и орденских осведомителей. Список, в котором Видо уже выучил каждое слово, и сейчас, стоило опустить тяжелые веки, ровные чернильные строчки сами всплывали перед внутренним зрением. Самые обычные происшествия! Просто… их слишком много.

Вот уже вторую неделю Видо упорно копался в архиве, не передоверяя это секретарю. В основном, потому что и сам точно не знал, что ищет. Пожары и бешеные лисы – это не орденское дело! Патермейстеры не гоняются за гадюками, даже если те в этом году отличаются особенной злобностью. А мост мог упасть и сам, если за ним плохо следили. Мог ведь? Разумеется!..

– Герр патермейстер, прошу прощения… – раздался знакомый голос, и Видо открыл ничуть не отдохнувшие глаза.

– Господин Фильц? – удивился он. – Разве к вечерне еще не звонили?

– Три часа назад, с вашего позволения, – сухо подтвердил секретарь. – И если у вас нет поручений, я бы хотел откланяться.

– Господа ради, Фильц, я давным-давно сказал, что вы не должны задерживаться вместе со мной.

Видо поморщился, чувствуя одновременно вину и досаду. Конечно, уходить со службы раньше начальства – это дурной тон, однако он действительно предупреждал Фильца, что часто забывает о времени, и этому примеру совершенно не обязательно следовать.

– Прошу прощения, герр патермейстер, – чопорно и с едва заметной неприязнью отозвался секретарь. – Я не считаю возможным лишить вас должной помощи.

«Зато считаете возможным упрекнуть меня в этом», – очень хотелось сказать Видо, но он сдержался. Хотя позиция Фильца в данном вопросе все чаще вызывала глухое раздражение. Ну что это такое, в самом деле?! Разрешение уходить в положенный час тебе дано, либо пользуйся им, либо уж тогда не жалуйся! А строить из себя мученика…

– Идите, Фильц, – уронил он вслух, привычно одернув себя, не позволяя усталости и гневу прорваться ни словами, ни тоном. – Я очень ценю ваше старание, но сейчас, право, оно излишне. Отдыхайте, и в будущем прошу помнить, что сохранять силы – ваш долг перед Орденом и Господом. Я сам здесь все закончу.

– Да, герр патермейстер, – поклонился Фильц. – Доброй ночи, да благословит вас Господь.

Видо кивнул и снова уткнулся в список. За окном уже стемнело, и следовало подлить масла в лампу – фитиль начал потрескивать и чадить. Но он не хотел вставать, боясь упустить ниточку мысли, которую снова с трудом поймал.

Итак, все дело в том, что происшествий слишком много по сравнению с обычным их количеством. Пожары в сухое время года не редкость, змеи тоже постоянно кого-то кусают, но в прошлом году, он проверил, таких случаев по округе было всего два! В позапрошлом и третьего года – три и четыре соответственно. А четыре года назад и вовсе один. Статистика неумолимо намекала, что-либо в этом году крестьяне особенно неосторожны, либо змей попросту стало больше.

Фильц, позавчера увидев его выкладки, поджал губы и заметил, что статистика должна основываться на более длительном периоде наблюдений и более обширных данных. Видо с этим был полностью согласен, но вот беда – таковые наблюдения и данные попросту отсутствовали.

Его предшественник по управлению окружным капитулом не считал нужным отмечать то, что напрямую не касалось деятельности Ордена. Протоколы допросов, сводки подозрительных происшествий, даже количество выданных кошачьих жетонов – пожалуйста, сколько угодно, порядок в документах он оставил после себя идеальный! Но считать деревенские пожары и бешеных собак? «Чудить изволите, герр патермейстер», – ясно видел Видо в холодном взгляде многоопытного Фильца, доставшегося ему вместе с капитулом.

Самое неприятное, что Видо подозревал – так оно и есть. Ведь может все это быть не происками Той Стороны, а обычным стечением обстоятельств? Весна была дождливой, вот лягушки и расплодились, а это естественным образом повлекло увеличение количества змей. Лето, напротив, выдалось сухим и жарким – вот тебе и пожары, и пересохшие родники, а где меньше воды или она ненадлежащего качества, там вспыхивают болезни. Все это он превосходно знал и понимал!

Но азарт вставшей на след гончей, такой темный и сладкий, что уже почти сродни греху, не давал отмахнуться от происходящего. Видо нутром чуял, что рядом происходит что-то неладное!

Все-таки встав и заправив лампу, он надолго замер над списком, вглядываясь так пристально, что виски опять заломило. А потом, встрепенувшись, бросился к шкафу за подробной картой округа. И города, и всех своих пяти поднадзорных деревень. Расстелив карту на столе и поглядывая в список, он лихорадочно быстро отмечал карандашом точки, где в последнее время происходило нечто странное. Нечто, вредящее людям… Одна точка, вторая, пятая… Когда карта стала напоминать булку, щедро усеянную маком, по спине пополз холодок, а Видо понял, что чутье его не обмануло, и статистика – превосходная наука!

На северо-западе от города, в окрестностях деревни Флюхенберг, точек не оказалось. Вообще ни одной! Здесь ничего не горело и не рушилось, не умирали от вспыхнувшего и тут же пропавшего тифа семьи, никого не кусали змеи и бешеные лисы… Благодатное место! Осененное Господом! Или нет…

Потому что если соединить крайние точки вокруг Флюхенберга кольцом, становилось понятно, что центр этой благодати не в деревне, а несколькими милями западнее. На карте это выглядело пустым округлым пятном, вокруг которого творилось Враг знает что! Середина пятна приходилась на густой старый лес, и Видо фон Моргенштерн, патермейстер Ордена Длани Господней, по долгу службы прекрасно знал, что там находится!

Глава 2. Гостеприимство тетушки Марии

– А вот сейчас… – простонал Стас. – Сейчас я должен выбрести в глухую чащобу с изнакурножем! Или хотя бы пряничным домиком! Просто обязан!

В ветвях над самой головой что-то ухнуло, причем с отчетливой насмешкой. Возможно, филин, но сейчас Стас не был в этом уверен. Живого филина он никогда не слышал, к тому же слишком устал. Настолько, что впору было упасть прямо на землю и нет, не заснуть, а попросту выключиться, как смартфон с севшей напрочь батареей. Что мешало сделать именно это, Стас и сам не знал. Вряд ли осторожность, которая закончилась еще пару часов назад, вместе с силами и надеждой быстренько выйти из проклятого леса.

Сначала он пытался идти как можно тише, помня о возможных хищниках, но в полумраке то и дело спотыкался о какие-то коряги и камни, наступал в ямки, поскальзываясь и с трудом удерживая равновесие, цеплялся за кусты и нижние ветки деревьев. Лес как будто не хотел выпускать его, и вскоре Стас ломился через плотный подлесок, наплевав на осмотрительность. Все, кто мог его услышать, наверняка уже услышали!

Но то ли волков с медведями здесь, на его счастье, не водилось, то ли они предусмотрительно убрались подальше от шума, но ни один хищник ему не повстречался. Зато сверху, впереди, позади и по сторонам постоянно что-то ухало, потрескивало, скрипело и шелестело, отчего Стас первые часа два-три нервно вздрагивал, а потом почти перестал эти звуки замечать.

С трудом переставляя ноги, он плелся, на ходу раздумывая, что делать, если не доберется до людей в ближайшее время. Что можно найти съедобного в лесу? Ягоды, грибы, орехи? Не факт, что они здесь растут. И не факт, что соответствуют земным, так что еще попробуй определи, не ядовита ли местная малина или ежевика. Охота или рыбалка? Даже не смешно… Хотя с голодухи он наверняка согласится ловить змей, лягушек или ежиков, никуда не денется. Хорошо, что в сумке, среди прочих мелочей, имеется зажигалка, плохо, что нет воды. После пива с жареным сыром и орешками пить хотелось просто немилосердно. Пока еще Стас терпел, но если хотя бы днем ему не попадется ручей…

Пытаясь отвлечься от жажды, он снова и снова вспоминал все, что случилось. Огромный белый кот, ночная Ротонда, падение во тьму… Все ли в порядке с Мариной?! И что она будет делать, оставшись одна? Что вообще можно сделать, если человек, который только что был рядом, куда-то исчез на твоих глазах?! Полиция ей попросту не поверит… Заявление, может, и примут, но искать по-настоящему начнут не сразу, подозревая глупый розыгрыш. Через несколько дней станет ясно, что он действительно пропал, но гораздо раньше бабушка, точно знающая, что ее Станек абсолютно к таким идиотским шуточкам не склонен, сойдет с ума от беспокойства.

Сможет ли он вернуться домой вовремя, чтобы с ней ничего не случилось? Вопрос, сможет ли он вернуться в принципе, Стас очень старательно запретил себе задавать. Сможет! Хорошо, что бабушка хотя бы не останется одна, Розочка Моисеевна и Отто Генрихович о ней позаботятся. Обо всем остальном лучше не думать, и без того тошно.

Еще какое-то время он размышлял о камне с рунами, пытаясь понять, какую роль тот играет. Что-то вроде маяка? Можно ли управлять этим переходом или он работает по случайному принципу? А может, вообще односторонний? А может, всех, появившихся из него, местное население забивает кольями, даже не пытаясь поговорить?! Так, опять мысли свернули не туда…

Самое паршивое, что прямо сейчас он ничего не мог сказать в точности и ровным счетом ни на что не мог повлиять, оставалось только идти. Шаг, еще шаг, и еще… Просто тренировка на выносливость, ничего особенного!

А потом вокруг как-то незаметно посветлело, сначала Стас просто стал различать, куда поставить ногу и как не наткнуться на очередное дерево, потом эти деревья из темной массы превратились в серую, распались на отдельные стволы, потом стало видно ветки с листьями, и Стас понял, что наступило утро.

На радостях он даже зашагал немного бодрее, как будто рассвет добавил ему сил. Вокруг просыпались птицы, уже не те, что ухали ночью, а нормальные, мелкие, они галдели, чирикали, перелетали с ветки на ветку и упоенно занимались своими птичьими делами. Сильнее потянуло ветерком, зашелестели кусты… Стас упрямо пер через лес, то настороженно поглядывая по сторонам, то пытаясь разглядеть на влажной земле хоть какое-то подобие тропинки. Болели уставшие ноги, а туфли угрожающе поскрипывали, намекая, что не предназначены для таких марш-бросков. Стас уже почти решил остановиться и передохнуть…

И тут где-то впереди, за мощными стволами, серыми снизу и залитыми золотисто-розовыми солнечными лучами сверху, мекнула коза!

Совершенно точно коза, этот звук Стас ни с чем бы не перепутал – когда Маринке звонила ее бабушка, телефон мекал в точности так же! Меканьем Маринка очень гордилась и хвасталась, что специально записала на телефон бабушкину Зойку… Но это сейчас неважно, главное, коза! Значит, и люди где-то недалеко!

Усталость мгновенно смыло радостным энтузиазмом. Нет, понятно, что люди еще не означают спасения, возможно, как раз наоборот… Но это хоть какой-то шанс – если не сразу вернуться домой, то хотя бы что-то прояснить! Ну и напиться, конечно… Он огляделся, тропы все так же не увидел и полез напролом, прикрывая лицо руками и придерживая сумку на плече.

Коза мекнула еще раз, будто подтверждая, что он идет правильно. Стас рванул на этот божественный звук изо всех сил, выдрался из гущи особенно цепких веток, вывалился из кустов…

А там, всего в нескольких шагах, окруженный сочной зеленой лужайкой и залитый солнцем от крыши до крыльца, стоял дом.

Безо всяких курьих ножек и пряничных стен – самый обычный деревянный дом. Очень похожий на дом Маринкиной бабушки, где Стас был всего однажды, но запомнил надолго – такой же крепкий, бревенчатый, под красно-коричневой черепицей. С огородиком, правда, совсем маленьким, но ухоженным. И даже с клумбой у самого крыльца! На клумбе, аккуратно обложенной камнями, росли какие-то мелкие цветочки, которыми неспешно лакомилась коза. Светлая, с длиннющей волнистой шерстью и загнутыми назад рогами, очень нарядная коза. К козе был привязан длинной веревкой деревянный колышек.

Стас моргнул. Дом не исчез. Коза тоже.

Она подняла морду от цветочков, окинула взглядом Стаса и замекала снова, причем с явной издевкой. Дожил, мало ему было филина, теперь козы насмехаются!

– Ах ты зараза! – раздался возмущенный вскрик, и откуда-то из-за дома выбежала женщина лет пятидесяти с небольшим.

Невысокая, полноватая, в длинном темном платье с закатанными по локоть рукавами, волосы убраны под белую косынку – соседка Маринкиной бабушки так же одевалась. И на козу похоже ругалась, ну, разве что забористей.

У Стаса разом задрожали ноги, да так, что он едва не сел прямо на траву. Голова закружилась, но почти сразу дурнота прошла, а взамен накатило блаженное облегчение.

Он вышел! Вышел из этого проклятого леса к людям!

И как бы сложно ни оказалось среди местных жителей, во всяком случае, они тут есть! Самые обычные люди, привычно выглядящие и одетые. Вдобавок – он понимает язык!

Только сейчас он понял, как на самом деле боялся никого не найти. А тут еще отсутствие языкового барьера – просто праздник какой-то! Стас попытался сообразить, на каком языке козу назвали заразой, неужели по-русски? Память подсказывала, что на самом деле слово должно звучать как-то иначе… Значит ли это, что вместе с непрошеным билетом в чужой мир ему досталось умение говорить и понимать?! Надо проверить как можно быстрее!

– Извините! – окликнул он женщину, и та, оставив в покое козу, повернулась к Стасу и прищурилась, прикрыв лицо ладонью от солнца:

– Ты откуда это, сынок? Дорога в другой стороне… В лесу, что ли, заблудился?

– Заблудился, – поспешно подтвердил Стас. – Совсем! Вы не подскажете, где тут поблизости…

Он замялся, пытаясь решить, что именно может быть поблизости. Город? Деревня? Коза и дом ясности не вносили, Маринка рассказывала, что у них в Волгограде козы даже в городе пасутся. На окраине, но все же…

А еще стало совершенно ясно, что язык, на котором они сейчас объясняются, не русский. Но при этом странно знакомый, будто Стас уже слышал эти резкие, отрывистые и словно лающие звуки. Придыхание знакомое, опять же… Восприятие путалось, он одновременно помнил, как говорить по-русски, и знал, что если хочет, чтоб его понимали, нужно говорить иначе, как будто соскользнув на другой уровень восприятия.

– Деревня-то? Да часа два до нашего Флюхенберга, если пешком, – охотно ответила женщина, и Стас опять понял каждое слово, даже интонацию уловил, доброжелательную и мягкую. – Ты, сынок, не местный? Устал, небось? Хочешь, молочка тебе налью?

Молочка! Желудок сжался и громко забурчал.

– И пирог есть яблочный, вот только-только из печи, – добавила женщина, поглядев на Стаса так сочувственно, что ему стало ужасно себя жалко. – Ты заходи, сынок. Покушай, молочка выпей. Передохни, если хочешь, а там я тебе дорогу покажу. Или вот что – к полудню из деревни ко мне как раз внучка придет. Она тебя и выведет, чтоб не заблудился.

– Спасибо! – выдохнул Стас, удивляясь, что хозяйку домика нисколько не пугает его странный вид и то, что он вышел из леса. Может, здесь благополучные и достаточно цивилизованные места? Раз уж незнакомца так запросто приглашают в дом и сынком зовут? – А… простите, как вас зовут?

– Марией меня кличут, – улыбнулась женщина так светло, что у Стаса потеплело на сердце. – Тетушка Мария из Флюхенберга, травница местная.

Подхватив веревку, она потащила козу от клумбы, на ходу бросив:

– Погоди немного, вот сейчас привяжу эту непоседу и покажу тебе, где умыться.

Кивнув, Стас пошел к дому, только сейчас почувствовав, до чего устал. Ноги гудят, потное тело чешется и ноет, он бы сейчас не то что умыться – целиком бы в воду залез по самые ноздри, как бегемот! Ванну бы… с морской солью и лавандовым маслом… И валяться в ней час, не меньше, подливая горячую воду и слушая какой-нибудь уютный подкаст или просто аудиокнигу… Нет, в ванне он бы сейчас просто заснул!

– А вот и я! – Мария из Флюхенберга – странное какое название! – спешила к нему, уже избавившись от козы. – Сейчас-сейчас…

Оглянувшись через плечо и махнув рукой, она провела его за дом и указала на ведро, собранное из тонких дощечек с парой железных обручей. Ведро стояло на пеньке и было полно воды. Чистейшей прозрачной воды, наклонившись над которой Стас увидел свое отражение почти как в зеркале. Ну и рожа! Волосы растрепались, физиономия помятая… «А посудина-то деревянная – тревожно кольнуло его. – Пластиковые ведра, значит, здесь не в ходу? И железные тоже?» Да и ковшик с длинной ручкой тоже вырезан из светлого дерева…

Сначала он напился, жадно глотая воду, пока в животе не забулькало. Смущенно покосился на Марию, но та понимающе и умиленно улыбалась, будто любимому и долгожданному внуку. Потом, постеснявшись снять рубашку, но засучив рукава, умылся, вытерся чистым полотенцем из какой-то грубой светло-серой ткани и с благодарностью вернул его хозяйке. Тетушка, значит? И травница… Что ж, это немного объясняет, почему она его не испугалась. К ней, наверное, часто приходят клиенты?

Стас тревожно оглядел дом, подмечая теперь гораздо больше, чем с первого торопливого взгляда. В небольшом окошке, выходящем на просторный задний двор, вставлено мутноватое стекло, крыльцо побелено и чисто вымыто. И домик выглядит ухоженным! Как и задний двор, окруженный постройками. Вон там – явно дровяной сарай, а рядом за полуприкрытой дверью только что тихонько мекнула коза. Вон колодец – привычного вида бревенчатый сруб и ворот с намотанной цепью…

– Воду захвати, сделай милость, – махнула травница на ведро, и Стас послушно подхватил тяжелую бадейку.

Поднялся вслед за хозяйкой по крыльцу и прошел в кухню, большую часть которой занимали печь, деревянный резной буфет и стол, покрытый белой скатертью. На столе стояло блюдо с коричнево-золотым пирогом, пахнущим так дурманно, что Стаса повело – голова снова закружилась, в глазах на пару мгновений потемнело, а в желудке завыла стая волков. Он поставил воду возле печки и оперся ладонью о стол, радуясь, что успел вымыть руки.

– Вот сюда садись, – торопливо захлопотала Мария, подвигая ему табурет. – Ай, как хорошо, что я тесто с вечера поставила! Утром только яблоки завернула, в печку сунула да пошла козу доить. А пока подоила, пирог-то уже и испекся… Как знала, что господь мне гостя пошлет!

– Вы, наверное, для внучки пекли, – смущенно сказал Стас, чувствуя, что готов сожрать этот пирог вместе с блюдом и закусить кувшинчиком, из которого Мария только что налила ему молока. – Даже не знаю, как вас благодарить…

– Да какая благодарность?! – Травница замахала на него руками и прищурилась, от светло-голубых глаз разбежались веселые морщинки, и ее простое лицо показалось удивительно симпатичным – Стаса так и потянуло улыбнуться в ответ. – Проводишь мою внучку, вот и будет благодарность, другой не надо! У нас тут, правда, тихо, ни звери, ни лихой народ не шалит, а только девице все равно спокойнее по лесу не одной идти. Ты вон парень какой здоровенный, а человек добрый, старая Мария не ошибается! Да ты ешь, сынок, ешь…

Стас поспешно кивнул, примеряясь, как бы аккуратнее расспросить про таинственный Флюхенберг, не выдав полного незнания окружающей действительности. Впрочем, если потом еще два часа провожать внучку, можно поговорить и с ней! Очень уж не хочется заявиться в деревню, совершенно ничего не зная про эти места и живущих здесь людей.

«Флюхенберг… – снова повторил он про себя. – Слово, кажется, европейского происхождения, но вдруг просто случайное созвучие? А вот Мария – это уже показатель… Сразу понятен культурный пласт, и мое имя, возможно, здесь тоже удивления не вызовет».

Пока травница резала пирог, Стас еще раз оглядел комнатку. Ни розеток, ни проводов. В углу – кирпичная печь, от которой до сих пор расходится жар, хотя огонь уже погас. На стойке буфета глазурованный горшок с крышкой, а на крючках в углу висит пара сковородок и кастрюлька – все медное, ярко начищенное, так и сияет на солнце. Окно задернуто полотняной белой занавеской, по краю вышитой голубыми цветочками, на полу – пестрый тканый коврик. Чисто, уютно, даже нарядно. И ни одной пластиковой или эмалированной вещи. Нож – и тот с деревянной ручкой. Но чашка с молоком, которую ему подвинула травница, выглядит вполне современно – белый то ли фарфор, то ли фаянс, расписанный умилительными розочками. Не средневековье на дворе, и то хорошо…

Он взял золотистый треугольный ломоть, пахнущий корицей, откусил и едва не застонал от наслаждения. Пирог! Еще теплый! Корочка хрустит! Тесто воздушное, яблоки самую капельку кисловатые, сливочный крем сладкий и плотный – фантастический пирог!

Хотя после такой ночки он бы, пожалуй, и холодную овсянку проглотил, как амброзию… Тетушку Марию точно надо отблагодарить, вот только как? Не деньги же ей совать? Пара купюр в кошельке найдется, но толку здесь от них? Может, по хозяйству чем помочь, пока они внучку ждут? Ага, так и сделает… немного позже, когда проснется, а то что-то глаза слипаются… И голова какая-то тяжелая…

Он едва не уронил чашку с остатками молока, но умудрился поставить ее на стол. Второй рукой стиснул пирог, испугавшись за белую скатерть – пальцы не слушались, так и норовя разжаться. Стас выпрямился – и едва не упал со стула. Растерянно посмотрел на травницу – та взирала на него с доброй улыбкой, но морщинки больше не разбегались от глаз, да и улыбка показалась какой-то напряженной. А взгляд – выжидающим. Что за…

Дверь позади распахнулась, грохнув о стену! Стас приподнялся и с трудом повернул тяжелую голову, сонно удивляясь – кого могло принести с таким шумом? Внучку, что ли? Внучку… Жучку… Смешно… О, точно, кош-ш-ку! В домик влетел кот! Огромный, белый, со вздыбленной шерстью!

Он проскочил мимо и оскалился не хуже тигра, желтые глазища горели парой фонарей! Тот самый кот… Или не-е-ет…

Ох, как же спать-то хочется!

Упав на стул, Стас все-таки зацепил рукавом чашку, и молоко плеснуло, заливая скатерть. Белое на белом, оно вдруг показалось непонятной жидкостью в радужных, словно бензиновых, разводах. Стас вяло удивился, потянул носом, но бензином не пахло, а вот яблоки с корицей словно ударили в ноздри, но в сладком пряном аромате повеяло гнилью.

Тетушка Мария вскочила с лавки, оскалилась жутко и неправдоподобно – рот растянулся по-лягушачьи… нет, по-змеиному! Верхняя и нижняя челюсти широко разошлись, блеснули слишком крупные и острые зубы. Стас моргнул – травница пошла крупной рябью и приняла прежний вид. И тут же кинулась к коту, вытянув руки и растопырив пальцы – длинные и скрюченные, будто коряги. Показалось, что каждый палец заканчивается черным острым когтем.

Эти когти должны были вонзиться в морду кота, но тот увернулся и с диким утробным воем прыгнул на стол. Стас выронил пирог, попытался заслониться хотя бы рукой, но тело совершенно перестало слушаться. Однако жуткий белый зверь не напал – только сбросил пирог на пол и завыл – Стас мог бы поклясться, что слышит ярость и разочарование. Развернулся хвостом, выгнулся и прижал уши, окончательно превратившись в белый меховой шар, замер между ним и травницей…

А потом стало темно и тихо.

* * *

Крупный серый жеребец, купленный вместо гнедого, недавно порванного волколаком, шел ровно и послушно. Гнедого было жаль, он принял на себя бросок твари и ценой своей жизни выиграл хозяину пару драгоценных мгновений. Видо вообще слишком сильно привязывался к лошадям – при его службе черта неудобная и неприятная. Лошади в конюшнях капитула менялись часто и совсем не по возрасту.

– Скажите, Курт, вам тоже кажется, что я ищу в темной комнате черную кошку, которой там нет? – спросил Видо, когда они выехали за городскую стену, и полдюжины рейтаров – дежурный отряд – растянулись в короткую колонну попарно, а их капитан привычно пустил коня рядом с Видо.

– Вам виднее, герр патермейстер. – Наедине Курт фон Гейзель, орденский кирх-капитан и третье должностное лицо капитула, мог себе позволить некоторую фамильярность, однако на людях свято соблюдал субординацию. – Но даже если так, что в этом плохого? Искать кошек – это ваша прямая обязанность, верно? – Видо слегка улыбнулся, показывая, что оценил шутку, и капитан продолжил: – За теткой Марией дурного не числится, но ведьма есть ведьма. Поди угадай, что и когда ей в голову стукнет?

– Мария – травница, – поправил Видо. – Ведьма она такая слабая, что еще немного – и даже под орденский эдикт не подпала бы. Больной зуб заговорить или там порез, ребенка полечить от испуга и колик… Ну, еще воду почуять, чтобы новый колодец выкопать… Крестьянам хватает, и ей самой так спокойнее – к слабосилкам Та Сторона куда меньше тянется. Сам не верю, что все эти странности с ней связаны, но другого объяснения пока нет.

– Может, пришлая забрела? – предположил опытный капитан, гонявший тварей, когда Видо еще был послушником в орденской семинарии. – Затаилась да пакостит по округе? Матерый зверь возле норы не охотится, вот и эта побоялась, а вышло наоборот?

– Может, – неуверенно согласился Видо. – Правда, я бы должен почувствовать… Но если ведьма или ведьмак сильные, то могли от меня спрятаться. А мог и новый кто-то появиться, не издалека, а местный. Сила проснулась, Та Сторона прислала фамильяра с договором, а молодые ведьмы – жадные и глупые. Начала охотиться, хлебнула крови, опьянела. И чем дальше заходит – тем больше хочется. Фамильяры таких дур не берегут, быстро разменивают, чтобы самим по иерархии подняться. И сидит у нас где-нибудь в норе будущая кровососка и людоедка, копит силу и заслуги перед Той Стороной.

– Поганый расклад, – помолчав, согласился фон Гейзель. – Если успеет поумнеть, то быстро не поймаем, и тогда она таких сможет дел натворить… Надо с Марией поговорить хорошенько. Пусть даже травница и ни при чем, но уж новости деревенские к ней точно стекаются, а может, и сама что почуяла.

Видо кивнул. Все это он и так знал, но приятно было услышать подтверждение, что его тревога не выглядит пустой блажью. В самом деле, лучше проверить и убедиться, что случилась череда совпадений, чем побояться выглядеть болваном и пропустить настоящую беду. Слишком долго в Вистенштадте и его окрестностях не появлялись по-настоящему сильные слуги Тьмы, так что капитул, куда его прислали служить, стал считаться едва ли не синекурой. С мелочью вроде волколаков и неупокойцев рейтары справляются сами, а держать при капитуле, где ничего важного не происходит, истинного клирика – расточительно. И если бы не обстоятельства в лице генерал-мейстера Фалька…

Впрочем, про это Видо думать не хотелось. Его место службы здесь, и на этом месте он будет делать все возможное, исполняя свои обязанности, как полагается слуге Господнему. Ибо сказано, что человеку – человеческое, а Господу – божье. И только темным тварям – беспощадная кара.

Флюхенберг они проехали бодрой рысью, не остановившись ни у старосты, ни возле деревенского колодца. Видо, не слезая с лошади, благословил пару поклонившихся крестьян и ребенка, которого ему протянула прямо с крыльца немолодая женщина. Подумал, что на обратном пути стоит задержаться, во Флюхенберге он не был почти месяц, за это время могло поднакопиться новостей, да и требы можно заодно справить. Часовня здесь имелась, разумеется, а вот патер жил в соседней деревне и сюда наведывался лишь по необходимости, отговариваясь возрастом и нездоровьем.

Когда отряд свернул с дороги на тропу, ведущую к дому травницы, Видо поднял руку, и рейтары слаженно остановились. Фон Гейзель первым спешился, за ним торопливо спрыгнули с лошадей остальные.

– Именем Господа и святыми силами его… – заговорил Видо, простирая к рейтарам обе руки и чувствуя привычный холодок, побежавший по спине.

Рейтары во главе с капитаном опустились на колено и склонили головы, принимая полное благословение, как полагается перед серьезным делом. Теперь каждому из них было ясно, что обычная проверка, под видом которой они едут к травнице Марии, в любой момент может перейти в нечто куда более серьезное. Полное благословение требует от клирика немалых усилий, но и защищает не в пример лучше краткого, положенного служителям Ордена перед любым значимым деянием. Что ж, духовной благодати, дарованной ему Господом именно для этого, Видо никогда не жалел, а недолгая слабость от напряжения – пустяки.

Осенив себя святым знамением, рейтары поднялись и вернулись в седла, фон Гейзель снова занял место во главе отряда и обратился к Видо:

– Кстати, вчера приезжал кузнец из Флюхенберга, жаловался, что дочь у него пропала. Неделю назад ушла ягоды собирать и не вернулась. Деревенские окрестности прочесали, но девчонки след простыл, ни корзинки, ни платочка, ни тела.

– Почему я об этом ничего не знаю? – нахмурился Видо. – Фильц не докладывал.

– А господин Фильц посчитал, что это не наше дело. – Капитан досадливо дернул уголком рта под пышными ухоженными усами. – Сказал, чтобы кузнец шел к бургомистру. Девчонка, мол, наверняка с каким-нибудь мерзавцем сбежала, а тот либо потешился и в лесу ее прикопал, либо увезет подальше и в бордель продаст.

– Я поговорю с Фильцем, – так же хмуро пообещал Видо. – Его обязанность – принимать заявления и доклады, а не решать за меня, какие дела относятся к орденским, а какие – нет. Пропажа человека – это серьезно в любом случае, что бы ни послужило причиной. Спасибо, Курт.

– Я так и думал, что вам будет интересно, – кивнул капитан.

«Вот и еще одна причина заехать в деревню, – подумал Видо, пока Йохан Малый, прозванный так, чтобы не путать с Йоханом Большим – оба на полголовы выше Видо и в дверь проходят боком, но один на пару лет старше – спешился и пошел стучать хозяйке в дверь. – А с Фильцем непременно нужно решить этот вопрос. Высказать свое мнение о пропаже девицы секретарь мог, но попросту не доложить?! Это уже серьезно…»

– Герр патермейстер! Благословите!

Фрау Мария, улыбаясь и вытирая руки чистым передником, спешила к ним не от дома, а от сарая, где возмущенно мекала коза. На голове у травницы была косынка, в руках – подойник, и Видо смертельно захотелось молока. А если еще и с булочкой… Пусть даже не сдобной, а хотя бы с ломтем пышного ноздреватого хлеба, теплого, только из печи!

– Да благословит тебя Господь, добрая женщина, – отозвался Видо.

Взглядом он нашел орденский знак, висящий на цепочке поверх темного платья, и потянулся к нему особым чувством, имеющимся у каждого клирика. Знак отозвался теплом и ровным светом – все как положено. Фрау Мария, прекрасно понимающая, что делает патермейстер, замерла, ожидая результата проверки.

– Все хорошо, – сказал Видо больше для того, чтобы успокоить ее, чем для своих людей.

И так понятно, что если он не тянется к моргенштерну, висящему у седла на тот случай, когда все плохо, рейтарам можно не беспокоиться.

– Что-то припозднилась ты с дойкой, тетка Мария, – весело сказал Йохан, парень деревенский. – Солнце уже к полудню, вот-вот прямо над головой станет, а ты еще только с подойником идешь.

– Ох, твоя правда, сынок. – Мария продолжала улыбаться, но подойник перекинула в свободную руку, словно ей было тяжело его держать. – Коза недавно маленького принесла, вот и дою ее три раза в день, чтобы молока больше было. Когда в полдень, а когда раньше или позже – как минутка найдется. Герр патермейстер, не хотите ли молочка? Я вам из погреба подам, холодненького. И пирог яблочный есть, утром испекла.

– Спасибо, добрая женщина. – Видо качнул головой. – Я бы с радостью, но не положено. Сама знаешь.

Принимать пищу и питье в доме ведьмы орденский Устав запрещает настолько строго, что данное нарушение может – и должно! – служить основанием для разбирательства и лишения чина. Есть правила, которые написаны кровью, и это одно из них. Пусть даже ведьма – безобидная деревенская травница, всю жизнь помогающая людям и преисполненная смирения. Пусть даже патермейстер твердо убежден в ее благонамеренности, а орденский знак ясно показывает, что ничего неподобающего ведьма с прошлой проверки не творила. Пусть даже день жаркий, солнце забирается все выше в раскаленные голубые небеса, и пить хочется так, что в глазах темнеет…

Видо ощутил во рту вкус яблочного пирога с молоком, сглотнул тягучую слюну и потянулся за поясной фляжкой.

– А, потому и подойник пустой? – не унимался Йохан.

Видо накрыло раздражением – глупо и невежливо рейтару влезать в разговор патермейстера и проверяемой ведьмы. Далось же Йохану это молоко! Наверное, тоже пить хочет, потому и заглядывается, сколько там травница надоила.

– Твоя правда, сынок, – улыбнулась фрау Мария. – Не набрала еще молока моя Беляночка. Да вы зайдите в дом, что стоять на жаре? Ох, и денек сегодня Господь послал, так и хочется подальше от солнца уйти.

Она вытерла лоб пониже платка, смущенно улыбнулась… Видо кивнул – и вправду, зачем торчать на солнцепеке? Ему нужно расспросить травницу о странностях, которые здесь творятся, а это разговор не на одну минуту. И хотя о молоке с пирогом лучше позабыть, но в дом-то войти можно. И рейтарам разрешить спешиться… Он вдруг понял, что дико устал – глухая черная сутана хоть и дорожного образца, короче обычной, но телу в ней тяжело и душно. Шпага неприятно оттягивает пояс, воротничок давит шею… Воду, конечно, из местного колодца пить нельзя, но почему бы не умыться?..

– Идемте, – согласился он, спрыгивая с серого жеребца.

Конь вдруг попятился, фыркнул, оскалился на травницу. Наверное, почуял запах зелья от ее одежды.

– Ай, какой строгий мальчик, – укоризненно покачала ему головой Мария. – Что же ты герра патермейстера не слушаешься? Нехорошо…

Звон разбитого стекла прервал ее, и Видо слегка вынырнул из сонного оцепенения. Завертел головой, пытаясь понять, откуда звук, наткнулся взглядом на окно пристройки, где Мария хранила травы и готовые зелья. Окно только что разлетелось изнутри, а у стены в осколках валялась тяжелая кружка.

– Вот негодник! – с досадой выдохнула Мария. – Говорила ему не лезть в окно, а он так и норовит нашкодить! – И, обернувшись к Видо, торопливо пояснила: – Кота я завела, герр патермейстер, крысы в сарае замучили! Зерно жрут, подлые твари, Беляночку пугают. Того и гляди, козленка укусят! Вы не беспокойтесь, котик не приблудный, у старосты нашего попросила. С жетоном, все как полагается. Уж я-то порядок знаю…

Он ее торопливого речитатива у Видо на миг закружилась голова, и подумалось, что и правда ведь ничего особенного. Если кот из проверенных, а иного травница держать просто не посмеет, то и пусть себе ловит крыс божья тварь, это дело воистину благое… И вообще, поговорить с Марией можно в другой день. Приехать, когда будет не так жарко, а то ведь еще возвращаться в деревню, потом в город… И молока с пирогом хочется так, что срочно нужно ехать домой, у фрау Марты пироги отменные…

Вот и рейтары вокруг закивали, подтверждая мысли Видо, а лица у всех благостные, даже Курт пытается улыбнуться – зрелище редкостное, как тройная радуга!

– А чой-то у вас кот кружками швыряется? – опять неуместно влез Йохан и дурацки оскалился. – У него ж лапки!

«Лапки?! Точно, лапки!» Видо представил кота, берущего кружку и швыряющего ее в окно, даже успел посочувствовать бедолаге. Неудобно же! И тут его окатило ледяной волной, разом смывшей томную расслабленность.

– Йохан, сходи за этим котом, – велел Видо и сделал шаг назад, удивившись, когда это он успел отойти от коня. И когда остальные, включая капитана, успели спешиться. А главное, почему без команды? И с чего это их так разморило всем отрядом?! – Раз уж мы здесь, заодно и жетон ему обновлю.

– Слушаюсь, герр патермейстер!

Йохан попер к сараю, приминая невысокую траву сапожищами.

– Вот же не вовремя… – покачала головой травница Мария и ловко махнула в их сторону пустым ведром.

Серое марево, плеснувшее из подойника, обтекло Видо. Курт фон Гейзель прикрылся рукавом кожаной куртки, но двое рейтаров дико заорали и упали на колени, царапая лицо. Из-под век у них текла кровь. Видо медленно, как во сне, поднял руку для молитвы, одновременно потянувшись другой рукой к поясу. Рука встретила пустоту – шпаги в ножнах не было.

Глава 3. Не все то, чем кажется

Стасу снилось, что он качается на теплой белой волне, которая то плавно поднимается к самому небу, то опускается вниз, и он летает вместе с этой волной, как на американских горках, только медленно. Когда волна в очередной раз остановилась где-то посередине, Стас замахал руками и ногами, пытаясь выбраться, но понял, что не может. Белая масса, похожая на плотное молочное желе, держала его крепко, и Стас испугался. Показалось, что он так и останется в ней, словно мошка в янтаре…

Он дернулся раз, другой, третий, напрягся всем телом… и понял, что проснулся, но как-то странно. Тяжелые веки не хотели подниматься, голова кружилась, а конечности по-прежнему не шевелились. То ли проснулся, то ли нет… И руки почему-то болят. Особенно запястья. Особенно левое. Там боль то отступала, то обжигала короткими резкими вспышками, а еще как будто что-то дергало!

«Добрая тетушка Мария… – подумал он вяло. – Чем-то меня опоила, стерва старая… Но зачем? Опознала чужака и решила…» Что именно могла решить травница, чтобы принять такие меры, он не сообразил, поэтому снова попытался открыть глаза. На этот раз получилось.

С трудом фокусируя взгляд, он разглядел деревянную стену…, а нет, потолок! Стоило всмотреться в грубо оструганные доски, как они поплыли, а голова закружилась, будто Стас и вправду перекатался на каруселях.

«Это у меня с вестибуляркой проблемы, – сообщил сам себе Стас. – Надеюсь, временные. И очень надеюсь, что только с вестибуляркой. Если эта зараза подлила мне какой-нибудь белены или аконита… Сдохну же от интоксикации… Бессмысленно, нелепо и мучительно!»

Он попытался вспомнить симптомы отравления беленой и белладонной, но не смог. Вроде бы знакомые строчки путались в памяти, и это казалось ужасно смешным.

– Первый признак отравления! – прошептал Стас пересохшим горлом. – Ты не можешь вспомнить признаки отравления!

И хихикнул.

В глазах медленно прояснилось, и он увидел, что лежит на полу, земляном и гладко утоптанном. Руки разведены в стороны и привязаны к железным костылям, вбитым прямо в пол, ноги, вроде бы, тоже… Поза звезды, в общем! Стас попытался снова дернуться, и запястья отозвались уже привычной болью, особенно левое. А потом еще раз, и еще.

Он повернул туда голову и едва не заорал.

Слева от него сидел и грыз веревку на его запястье тот самый кот! Здоровенный, белоснежный, пушистый и с кисточками на ушах! Морду рассмотреть не получалось, но вряд ли по здешним местам шляется несколько таких котов. Иногда он промахивался, и острые зубки впивались в кожу – эта боль, похоже, Стаса и разбудила.

– Сволочь… – прохрипел Стас, откашлялся, сглотнул вязкую слюну и обосновал свою мысль более убедительно: – Это же ты меня во все это втравил! Паскуда белобрысая…

Кот, увлеченно мочаливший веревку и уже добившийся в этом деле немалых успехов, отвлекся от своего занятия, поднял голову и выразительно взглянул на Стаса. На морде у него было написано глубокое сомнение в Стасовом интеллекте и осуждение Стасовой же неблагодарности. «Я тут стараюсь, спасаю тебя, дурака, – гласила эта надпись, – а ты обзываешься! Ни ума, ни фантазии, ни предусмотрительности!»

– Ладно, извини, – поспешно согласился Стас. – Хорошая киса… Очень хорошая… Слушай, а почему это ты? Ну, в смысле, ты это ты? Нет, погоди… – Он собрал разбегающиеся мысли и хрипло продолжил, тщательно артикулируя каждое слово, будто от этого зависело, поймет ли его кот: – Я упал и провалился в другой мир. А перед этим погнался за котом. За тобой, то есть. Но всем известно, что гнаться надо за… кроликом, вот! Если хочешь попасть в нору, а потом в другой мир, надо бежать за белым кроликом. «Ушки мои, усики!» – процитировал он, радуясь, что память возвращается. – А ты же кот, не кролик! Нет, конечно, из меня и Алиса та еще… А если подумать, китайцы и японцы вас не очень-то различают, вон, один год в цикле посвятили… Можно ли считать, что в творчестве Кэролла имеется азиатский… этот… след, во! Кошачий след!

Он с трудом рассмеялся, а кот поднял голову и всей мордой выразил страдание и презрение. Мол, ну и чушь приходится слушать!

– Что, веревка невкусная? – посочувствовал Стас. – Ну, извини, мог бы – я б тебе валерьянки на нее капнул. Ты грызи, на меня не отвлекайся.

Отвернувшись от кота, он снова обвел взглядом странную комнату вокруг. Итак, с полом и потолком все ясно. В стене слева – окно, маленькое и подслеповатое, с мутным стеклом, но свет все-таки дает. Стена справа заставлена шкафами, а между ними висят пучки трав…

Там, где полки открыты, виднеются банки, стеклянные флаконы, керамические горшочки… В ближайшем сосуде, полном прозрачной жидкости, плавал сизый комок…

– О, сердце! – радостно опознал его Стас. – Не зря я анатомию с первого раза сдал! Слышишь, кот?

Кот ответил мрачно-тоскливым взглядом, не переставая точить веревку. Кажется, ему очень хотелось сделать фейспалм и нехорошо обозвать Стаса. Однако толстая жесткая веревка постепенно поддавалась…

– А во-он там стол, – сообщил Стас то ли коту, то ли в пространство. Помолчал и уверенно добавил: – Про-зек-тор-ский. Видишь, сбоку желобок? Это для крови и прочих… жидкостей. В человеке много жидкостей. Он из них состоит на восемьдесят, что ли, процентов? Или нет? Забыл, блин. Такую простую вещь – забыл!

Кот совсем по-человечески всхлипнул, поднял голову, уставился на Стаса желтыми глазищами. А потом приоткрыл пасть и явственно прошипел:

– Чуч-чело бес-с-смозглое… Сож-жрет она тебя… и пус-с-сть… совс-сем дур-раук! – закончил он, сорвавшись на мяуканье.

– Так ты говорящий! – возрадовался Стас. – Говорящий кот! – Подумал и добавил, вспомнив почему-то прогноз погоды: – Местами кролик. А ощущаешься как бобер!

Кот не выдержал. Застонал, мрявкнул и, бросив чуть недогрызенную веревку, запустил когти Стасу в руку! А потом еще зубами впился!

– Уй-я-я! – взвыл Стас. – Ты чего?!

И тут его отпустило. От боли в голове прояснилось, даже зрение стало получше. Он уставился на кота, кот смотрел на него, вздыбившись, прижав уши и хлеща по бокам пушистым хвостом.

– Вот это у меня приход… – снова пересохшим ртом прошептал Стас. – Натуральный трип… Не то чтобы я знал, как оно бывает… Но что еще это может быть? Если вы говорите с котами, то вы просто любите котов. А если кот вам отвечает, это нехороший признак… Это вам уже не ко мне, а к Ярику… он психиатр по первому профильному. Таблеточки выпишет – и все пройдет…

Рука болела, и кровь по ней текла самая настоящая. Стас уцепился за это ощущение, не позволяя себе снова соскользнуть в блаженный наркотический дурман, где так весело и спокойно. Сердце в банке! Прозекторский стол, пусть примитивный, но узнаваемый! И он, растянутый на полу… Кстати, почему на полу, а не на столе?

– Она меня туда просто затащить не смогла, – ответил он сам себе. – У меня ж только характер легкий, а все остальное за девяносто кило потянет. А тетушка уже немолодая, у тетушки спина небось… Твою же мать, как отсюда выбраться?! Кот, слушай…

Белый зверь заинтересованно дернул ухом. Стас почувствовал себя полным дураком, вспомнив, как болтал с котом и был уверен, что тот отвечает. Но… веревку кот все-таки грыз! Еще бы чуть-чуть… Освободить одну руку – и остальное уже пустяки!

– Кот, пожалуйста… – начал он, и тут за окном послышались голоса.

Кот мгновенно прижал уши и сдулся, разом став меньше, собравшись в мохнатый комок почти обычного размера. Стас приподнялся, пытаясь разобрать хоть что-нибудь, и опять бессильно упал. Кто это, спасение или совсем наоборот?! Если первое, надо орать, звать на помощь. Если второе – затаиться и выдираться молча.

Торопливый умильный говорок «тетушки Марии» он опознал сходу. С ней разговаривал мужчина – спокойно, неторопливо и негромко. А вот вклинился еще один голос – громче и задорнее! «Тетушка» что-то ответила, и второй собеседник продолжил веселым юношеским баском…

Стас беспомощно посмотрел на кота, словно тот мог подсказать, что делать. Кот вел себя странно. Он дергал ушами, поглядывая то на окно, то куда-то на шкаф, переминался с лапы на лапу, дыбил шерсть… В общем, всячески тревожился.

«Если она их сейчас заболтает, и эти люди уедут, я пропал! – вспыхнуло в голове. – Веревка почти порвана, но развязать остальные узлы будет нелегко. Стоит старой стерве войти в сарай… Полоснет меня по горлу или по голове стукнет – и все! Значит… Значит, если это ее сообщники, я все равно ничего не теряю! А если это шанс…»

Он приподнялся и попытался крикнуть, но голос не слушался, сорвавшись на хрип. Стас откашлялся, сказал: «Помогите…» Тихо, слишком тихо! Связки сели, для бесед с котом их хватает, а на крик – никак. Показалось, что голоса стали тише… Вот и вовсе одна «тетушка» болтает. Голос плавный и монотонный, что-то это напоминает…

«Она их заговаривает! Как меня в той кухне!»

Стас дернулся изо всех сил, веревка не выдержала, и запястье оказалось на свободе, но этого мало! Он не успевает, никак не успевает!

Попытался еще раз крикнуть – и с ужасом услышал вырвавшееся из горла сипение. Мимо мелькнуло белое – кот прыгнул на ближайшую полку и что-то столкнул лапой. Тяжелый предмет больно ударил по голове! Неуклюже и отчаянно Стас нащупал это что-то рукой. Холодное, твердое, ручка… Кружка!

С трудом задрав голову, он примерился к окну, ясно понимая, что шанс всего один. Оконце маленькое, кидать из такого положения неудобно, промахнуться куда проще, чем попасть, а второй кружки ему никто не даст. И так повезло как утопленнику!

Рука затекла от неудобного положения и веревки, стянувшей запястье, и теперь ее кололи сотни иголок. Стас изо всех сил стиснул непослушные пальцы на кружке. Бросок, всего один удачный бросок! Страх накатил, как всегда, не вовремя, лишая сил и уверенности, подсказывая, что ничего не получится…

С полки негромко мяукнул кот. Он сидел, вылизывая лапу и разглядывая Стаса, словно лабораторную мышь – со спокойным равнодушным интересом. Желтые глазища ярко сияли в полумраке, а по обе стороны от кота стояли банки с уродливо скрюченными экспонатами местной кунсткамеры.

– Я тебе не экспонат… – прохрипел Стас и рванулся на выдохе, вложив себя всего в этот самый бросок – единственный, решающий, жить ему или умереть.

Кружка по дуге улетела в стену – почти мимо окна! И все-таки попала в него у самого нижнего края. Стекло звонко разлетелось, и тут же в нос ударили запахи снаружи – травы и цветов, крупных животных, просто прогретого летним солнцем воздуха. Голоса будто оказались ближе, но Стас не понимал слов – он поплыл, снова проваливаясь в белое марево, словно потратил на этот бросок все силы, которых и так имелось немного.

Теряя сознание, он только успел увидеть, как распахивается дверь, на пороге вырастает человеческая фигура, и в это же мгновение кот, спрыгнув с полки, юркает куда-то между шкафами. А потом белая волна снова поднялась к небу, захлестнула его, смешавшись с облаками, и Стас уплыл вместе с ней.

* * *

Как всегда в такие моменты, мир вокруг Видо выцвел и застыл черно-серой гравюрой. Йохан у крыльца сарая тянется к дверной ручке, Курт прикрывается рукавом, сжав кулак, вторая рука уже на палаше, двое рейтаров скорчились на земле, их лиц не видно. Видо мог бы понять, кто это, взглянув на оставшихся, но драгоценные мгновения торопливо утекают. Ему достаточно знать, что с ним в бою осталось четверо – Курт и трое парней. Ведьма… Ведьма огромным черным клоком тумана плывет к живой изгороди, плотным кустам, заменяющим здесь забор. Преграда хлипкая, и стоит ведьме ее преодолеть, она скроется в лесу. А если она плывет среди остальных неподвижных фигур, значит, на самом деле – летит стремглав, так что глаза не успеют проследить.

Потому и не смотрит на нее никто, кроме Видо – истинного клирика, живого орудия Господа.

Миг – и картинка ожила.

Истошно выли двое, обожженные серым мороком, но капитан уже выхватывал палаш. Трое оставшихся на ногах рейтаров бросились в погоню – слишком медленно! Черный клок тумана пронесся мимо них, увернулся от стоявшего последним Курта, на бегу небрежно взмахнул рукой – и капитан отлетел на шаг. Упал, тут же извернулся и вскочил, но между ведьмой и лесом осталось несколько шагов. Человеческих шагов, медленных и мелких. Твари – на один вдох.

«Уйдет!» – ясно понял Видо.

И, не дав себе времени задумываться, сорвал с седла моргенштерн.

Ведьма резким прыжком взмыла в воздух. Еще чуть – перелетит кусты!

«Слишком далеко!» – промелькнула удивительно здравая для такого положения мысль, но Видо выкинул ее из головы и сделал длинный шаг, такой длинный, что он почти превратился в выпад. Истово и молча взмолился – раскаленные слова обожгли изнутри! – и с разворота взмахнул рукой, вливая в бросок всю силу, что смог зачерпнуть, и телесную, и духовную. Разжал руку, хрипнув от натуги, и светлая линия прочертила воздух, догнав черное пятно. Посеребренные шипы тяжелого шара едва коснулись спины ведьмы! И все же этого хватило.

Удар сбил ее в полете, швырнул на землю, но вместо того, чтобы замереть переломанной грудой или забиться в конвульсиях, ведьма поползла вперед, омерзительно и жутко извиваясь и всаживая в землю кривые черные когти. Подтянулась, коснулась нижних ветвей, истончилась, втягиваясь в них, словно змея…

– Руби! – надсадно заорал фон Гейзель, и рейтары опомнились.

Капитан подскочил первым, за ним – трое. Над ведьмой взлетели и опустились четыре палаша разом, брызнула кровь, и рейтары отступили в сторону от тела.

Капитан устало выдохнул, рукавом стер пот со лба и припечатал каблуком сапога когтистую лапу, бессильно скребущую землю. Кивнул своим людям, и троица дорубила ведьму окончательно, отделив голову, руки и ноги, несколько раз перебив хребет.

Пока Видо поднимал шпагу, которую неизвестно когда бросил себе под ноги, и пытался отдышаться, подошел Йохан, не успевший к расправе.

Концом клинка он подцепил отрубленную голову, перекатил ее и принялся озадаченно разглядывать.

– Гляньте, герр патермейстер? Чегой-то с нее шкура слезает, а?

– Шкура? – переспросил Видо, присмотрелся и похолодел.

Лицо тетки Марии, окровавленное, искаженное, но узнаваемое, расползалось, словно ветхая ткань, которую дернули в стороны. А из-под него проступало совершенно другое, незнакомое женское лицо – широкий, почти безгубый рот, оскаленные желтые зубы, темная от старости кожа, изрезанная морщинами и поросшая редкими белесыми волосками.

– Маска… – с трудом проговорил Видо и поднял руку, упреждая дернувшегося Курта. – Не трогать!

Неловко повернулся и, не чувствуя ног, доковылял к стонущим на земле рейтарам. Теперь он отлично видел, кто это. Здоровяк Фриц, недавнее пополнение, и Якоб Одноухий – ветеран, служивший с Куртом уже лет десять. Ох, как нехорошо им досталось… Впрочем, бывало и хуже. Серый морок способен выжечь глаза, оставив кровавую дыру до кости, но только у тех, кто не защищен благословением Всевышнего. Здесь же… Видо опустился на колено, аккуратно отвел руки мычащего Якоба, провел рукой над плотно зажмуренными веками, зашептал молитву. Еще не договорил, как Якоб начал моргать, неуверенно крутя головой.

– Не бойся, – тихо сказал Видо. – Господь не лишил тебя света своего. Поплачь, промой глаза слезами… Курт, придержите Фрица, он мне сам не дастся.

Капитан, кивнув, перехватил запястья парня, и Видо повторил молитву. Курт намочил платок водой из фляжки, протянул Якобу, и тот вытер кровь с ресниц. Теперь стало окончательно ясно, что полопались лишь мелкие жилки внутри век, сами глаза уцелели. Хотя страху рейтары натерпелись, конечно. Обоих била дрожь, у Фрица стучали зубы, Якоб беззвучно шевелил губами, и Видо одним наметанным взглядом определил «Милосердие Господне». Это он молодец, это правильно.

– Чтобы оба свечу в локоть поставили за здравие герра патермейстера, – нравоучительно сказал капитан. – Если бы вас, балбесов, приложило после малого благословения, так легко бы не отделались. А вообще без благословения остались бы слепыми как кроты. Счастье ваше, дурни, что герр патермейстер сил на защиту не жалеет.

Видо встал, укоризненно глянул на фон Гейзеля и уронил:

– Ставить за меня свечи – безусловно лишнее, капитан. Не мне приносите благодарность, а Господу. – И повернулся к Йохану. – Что там в сарае?

– Человек, герр патермейстер! – бодро отрапортовал тот. – Виду странного, сам в беспамятстве, растянут на полу, как свиная туша для разделки.

Человек?!

– Оставайтесь здесь! – резко бросил Видо и поспешил к сараю, чувствуя, как с каждым шагом идти становится все труднее, вот только ведьмин морок не имеет к этому никакого отношения.

Как и к тому, что все вернувшиеся после смерти ведьмы звуки снова стали глуше, даже зычный голос капитана Курта звучал тихо, словно издалека; и горло сжимается, не давая вдохнуть полной мерой…

Навалилось удушье, на лбу и ладонях выступил пот, зазнобило и замутило до мелкой дрожи, сердце то сжималось и замирало, то колотилось с немыслимой силой, и грудь разрывалась от необходимости немедленно делать хоть что-то и одновременно слепого, не рассуждающего ужаса.

Ведьма едва не погубила всех!

Если бы не Йохан…

Проклятая старуха попросту сожрала бы весь отряд, включая его самого, и тогда… Ведьма, сожравшая патермейстера, к тому же истинного клирика – страшно и подумать, какую мощь она смогла бы обрести! Однажды… такое случилось лишь однажды – и от Лондиниума до Лютеции прокатилась чума, страшнее которой не бывало ни раньше, ни после!

Перешагнув порог и затворив за собой дверь, Видо пошатнулся, опустился на колени и, едва разомкнув запекшиеся губы, вытолкнул первые слова благодарственной молитвы.

Теплая благодатная сила тонким ручейком заструилась в нем, омывая, отгоняя темный липкий ужас, успокаивая сердце, позволяя снова вдохнуть полной грудью… После третьей молитвы Видо поднялся на ноги и осмотрелся.

…Сарай, очевидно, служил ведьме мастерской: едва Видо смог глубоко дышать, как ощутил резкий запах трав, знакомых каждому патермейстеру – пижма, полынь и гвоздика, которыми ведьмы отгоняют насекомых и используют еще множеством способов.

Разбитое окно скалилось осколками, а разбил его… совсем не кот!

Пленник лежал на полу, как и сказал Йохан. Умело растянутый между железных костылей, которые найдутся в любом приличном хозяйстве. Высокий, плечистый, довольно крепкий. Рыжеволосый и не просто всклокоченный, а неприлично коротко остриженный, так коротко, как не стригутся даже крестьяне. Может быть, разве что новобранцы Императорской пехоты или послушники странствующего Ордена… Но им-то здесь взяться неоткуда, да и выглядят они иначе.

Этот же человек был одет весьма странно, и Видо пару минут разглядывал белую, откровенно грязную рубаху, синие штаны и полуразвалившиеся туфли впервые увиденного фасона, узкие и почти без каблука. Что-то в этой одежде чудовищно не сочеталось друг с другом, и вскоре Видо, несмотря на проснувшуюся головную боль, понял – что.

Рубашка на незнакомце была из тончайшей ткани и великолепно пошита – едва заметные на воротнике и манжетах швы делала непревзойденная мастерица-белошвейка. Видо никогда в жизни не видел таких ровных стежков, а ведь ему, графскому сыну, шили одежду лучшие портные Виенны.

Штаны были пошиты так же искусно, однако плотная, даже грубая ткань категорически не сочеталась с тонкостью работы, словно кто-то ради шутки взял крестьянскую холстину и отдал прекрасному мастеру. Ну а туфли вообще непонятно для чего предназначены! Видо, пожалуй, назвал бы их бальными, но это уж и вовсе бессмыслица какая-то! Ладно, с одеждой можно потом разобраться. Он снова вгляделся в незнакомца.

Итак, лет ему… около двадцати. Кожа ухоженная, как у человека приличного происхождения, руки без мозолей, ногти коротко пострижены, волосы здоровые и блестящие. Судя по легкой щетине, брился пару-тройку дней назад. И все это время был пленником? Видо принюхался – запах потного тела имелся, но не застарелый, как у бедняков или неряшливых людей, а вполне обычный, как после охоты или упорной тренировки. Вряд ли ведьма отмывала будущую жертву, так что можно предположить – парень к ней попал недавно. Может, сегодня или вчера…

Очевидно, он довольно ловкий, если сумел освободить хотя бы одну руку, да еще схватить этой рукой что-то тяжелое, кинуть этим тяжелым в окно и к тому же попасть. Достаточно сообразительный, чтобы все это проделать. И достаточно осторожный, чтобы, увидев вошедшего незнакомца, притвориться бесчувственным.

Или не притвориться?

Шагнув к столу, Видо убедился, что пленник в самом деле без сознания. Веревка же оказалась не развязанной, а разорванной и предварительно измочаленной, словно ее долго и упорно грызли. Видо старательно запомнил этот факт, положив себе непременно выяснить, как подобное могло случиться. Не связанный же по рукам и ногам юноша ее разгрыз! Такое случается только в детских сказках, а в жизни все непременно имеет более разумное объяснение. Заодно он приметил окровавленное исцарапанное запястье и следы кошачьих когтей – примету тревожную и много говорящую опытному человеку.

Отойдя от лежащего на земле, Видо огляделся.

Связки трав на стенах, два стола – один для разделки домашнего скота и дичи, второй, дальний, с перегонным кубом. Жаровня в углу, многочисленные полки с горшками и бутылями – да, самая обычная мастерская ведьмы… или нет?

Вот эти округлые широкогорлые стеклянные сосуды на верхней полке определенно слишком велики для зелий! Зелья разливаются в глиняные кувшинчики, чтобы не испортились от солнечного света, и размером не больше ладони, ведь любое из них отмеряется каплями! А каждый из этих, пожалуй, не меньше крупного кувшина и… что это внутри?

Подойдя к полке, Видо вгляделся в ближайший сосуд и невольно отступил на шаг.

Из сосуда на него смотрело лицо. Молоденькое лицо миловидной крестьяночки, белокурой и голубоглазой, с пухлыми розовыми губами и двумя родинками под правым глазом… Оно плавало в прозрачной жидкости, аккуратно заплетенные волосы венчиком окружали высокий чистый лоб, в них даже виднелись голубые ленточки.

Пропавшая кузнецова дочка.

Он видел ее несколько раз – когда случалось заезжать во Флюхенберг, девушка непременно выбегала к колодцу, улыбалась бравым рейтарам, никогда не отказывалась поднести отряду воды, а в последний раз вынесла крупного пестрого котенка в вышитом полотенце и попросила герра патермейстера об осмотре. День тогда был не кошачий, но Видо не стал отказывать, и котенок обзавелся жетоном на голубой ленточке. Точно такой же, какие девица вплетала себе в косы… Да, вне всяких сомнений, из сосуда смотрела дочка кузнеца. Вернее, ее лицо…

Горло снова перехватило, но Видо поспешно осенил себя святым знаком, и удушье отступило. Вместо него осталась горькая пронзительная тоска и вина, которую, Видо точно знал, не забыть, не замолить, не простить самому себе. Он не успел. Не нашел эту девчонку вовремя, не спас от страшной участи… И можно сколько угодно говорить себе, что не знал, что искал ведьму всеми силами, что жизни не пожалел бы, случись наткнуться на нее раньше! Все это лишь пустые оправдания, потому что жизнь этой девушки оборвалась – до срока, с чудовищной подлостью и жестокостью.

Видо снова вспомнил пестрого котенка с голубой ленточкой, трогательно повязанной бантиком. Отвернулся, стиснул зубы…, а потом заставил себя взять сосуд и вынести из проклятого Господом места. Если даже не удастся отыскать все тело, хотя бы эту часть можно будет похоронить. И… лучше, пожалуй, родителям девицы не знать ее истинную судьбу. Достаточно рассказать, что их дочку убила ведьма, а подробности точно ни к чему.

Курт подошел, едва Видо сполз с крылечка мастерской. Покосился на сосуд в его руках, дернул исполосованной шрамами щекой – памятку оставила капитану рысь-оборотень дюжину лет назад. Уронил, тактично глядя поверх плеча Видо куда-то в стену:

– Там парни за домом нашли кое-что. Извольте взглянуть.

Видо молча пошел за капитаном. В стороне Йохан и оклемавшийся Якоб деловито паковали останки ведьмы в кожаный мешок – часть обязательного снаряжения на выезде. Видо глянул в их сторону, убедился, что все делается правильно, и пошел дальше. «Кое-что» оказалось мусорной ямой, прикрытой слоем травы и веток. Рейтары сгребли их в сторону, и под высохшей травой оказалось пепелище. Ведьма выгребала сюда золу из печи, среди серого порошка виднелись темно-желтые, коричневые, черные кусочки чего-то. Видо пригляделся – и уже привычная сегодня дурнота снова прыгнула к горлу. Обломки берцовых костей и ребер, челюсти с зубами… Обожженные, поломанные, без малейших следов плоти…

– А она не больно-то и таилась, – негромко сказал рядом Курт. – Отжиралась, набирала силу… Для чего ей могло столько силы понадобиться, стер-рве поганой?

– Вот это я тоже хотел бы знать, – отозвался Видо чужим голосом. – Капитан, золу надо просеять. Кости заберем, чтобы похоронить. Хорошо бы прикинуть, сколько тут… бедолаг. Думаю, сама Мария-травница и дочь кузнеца – как минимум. Нужно узнать по деревням, не пропадал ли еще кто-нибудь… Под маской Марии она заняла место травницы, но кузнецову дочку непременно узнали бы. Значит, она собиралась уйти отсюда под личиной девушки… Кстати, там еще одна жертва, к счастью, живая. Парень здоровенный и в беспамятстве, в седле не усидит. Либо вперевалку везти, либо телегу в деревне брать…

Обычные мысли вроде бы помогали отвлечься, и Видо размеренно перечислял все, что нужно сделать. Послать за старостой, опечатать дом, поискать кота. Кот обязательно должен быть, на лежащем в сарае незнакомце явные следы когтей. Впрочем, если это фамильяр Той Стороны, глупо надеяться, что он даст легко себя поймать…

– Мы все сделаем, – кивнул капитан и добавил с непривычной мягкостью, протягивая флягу: – Глотните, мейстер. Лица на вас нет…

Видо вздрогнул, глянул на сосуд, который так и прижимал к себе. Курт осекся, сообразив, что сболтнул.

– Господь мне поможет, – отозвался Видо и подумал, что дорога в город будет очень долгой.

Глава 4. Поспешные выводы

Видо стремительно вошел в кабинет и поставил сосуд на стол прямо перед Фильцем. Больше всего ему хотелось сделать это громко, так, чтобы стук прогремел на весь кабинет, а ведьмина склянка пусть хоть разлетится стеклянной пылью, но он пересилил себя и поставил сосуд аккуратно, даже бережно. Жидкость внутри все-таки плеснула, лицо качнулось, и ленточки, все еще не утратившие нежную голубизну, заколыхались вокруг него.

– Доброго дня, герр патермейстер. Могу ли я узнать, что это? – невозмутимо уточнил Фильц.

– Дочь кузнеца, – ласковым от бешенства тоном сообщил Видо. – Та самая, что по вашей версии сбежала с любовником. Ее убила ведьма и совсем недавно. Фильц, вы хоть понимаете, что тоже виноваты в ее смерти?! Вы знаете, как делаются маски?! Жертву для этого готовят неделю, девушку убили только позавчера! Если бы я начал искать ее сразу, она могла бы выжить! Но не выжила, потому что вы, вы и никто другой, посчитали, что имеете право решать за меня, кому отказывать в помощи!

– Ах вот как… – процедил Фильц и откинулся на спинку кресла, по-прежнему выглядя так спокойно, что Видо на мгновение растерялся, не понимая, почему секретарь не чувствует вины. – Что ж, теперь мне понятна причина вашего гнева и суть упреков. Позвольте объясниться…

И кивнул на толстую стопку бумаг слева от себя.

– Это заявления наших добрых горожан и жителей поднадзорных деревень. Не все заявления, прошу учесть, а только те, которым отказано в приеме и только за эту неделю. Изволите приказать их принять? Прошу! – И, взяв самую верхнюю бумагу, исписанную крупным корявым почерком, зачитал: – Фрау Катерлизхен Мюллер, Вистенштадт. Обвиняет соседку в ведьмовстве, сделке с Той Стороной, непотребных плясках на крыше, полетах по ночам на козе в обнаженном виде, воровстве месяца, а также в изготовлении на дому картофельной водки без надлежащей лицензии. Обвиняет, позвольте заметить, еженедельно на протяжении последних пятнадцати лет, причем соседка за это время сменилась трижды. Соседку, козу и водку ваш предшественник проверял лично семь… прошу прощения, восемь раз. На восьмой раз пригрозил фрау Мюллер, что после следующей кляузы обвинит в ведьмовстве ее саму. С тех пор и до самого вашего назначения от фрау Мюллер не поступило ни одной жалобы. – Он отложил документ и взял следующий. – Или вот, жалоба от колбасника Ханса. Колбасник Ханс обвиняет в ведьмовстве трактирщика Гюнтера. Оный Гюнтер, по заявлению колбасника Ханса, разбавляет пиво колдовскими зельями, отчего колбасник Ханс вместо одной кружки регулярно выпивает пять, а потом проигрывается в кости. Иначе, как колдовством, все это невозможно объяснить…

– Но не все же заявления такие! – возмутился Видо.

Он вытащил наугад заляпанный жирными пятнами лист из середины стопки и с некоторой оторопью прочитал, что пасечник Петер из деревни Крессель обвиняет в сговоре с темными силами своего зятя. Исключительно с помощью темных сил зять коварно женился на невинной дочери пасечника Кресселя в этом году, сразу после тридцатилетия невесты, а после этого принялся изводить ее отца пусканием ядовитых ветров, с каковой целью злокозненно и по наущению демонов питается кислой капустой и вареным горохом…

– Позволю себе заметить, – сдержанно сообщил Фильц, едва Видо вернул в стопку кляузу пасечника Петера, – что я не позволяю оставлять заявления лицам, официально считающимся невменяемыми. Иначе, как вы понимаете, их было бы значительно больше.

– Вы хотите, чтобы я признал вашу правоту, – тихо сказал Видо, понимая, что отчасти секретарь и в самом деле прав, и все же не желая соглашаться с этой очевидной, но чем-то чудовищно неправильной правотой. – Но девушка умерла, потому что ее не начали искать вовремя. Если бы я узнал о ее исчезновении раньше…

– То искали бы ее теми же способами, что ее родственники или городская стража, – непочтительно прервал его Фильц. – Поскольку других способов не существует. Вы потратили бы на поиски то самое время, в которое вели свое расследование, и не успели бы додуматься до Марии-травницы. Зная вас, я полагаю, что вы не стали бы тянуть, а значит, отправились к ней сразу, едва в чем-то ее заподозрили, не так ли? Опоздай вы хоть на день, девушка все равно умерла бы, а с ней и тот юноша, которого вы привезли. Прошу прощения, герр патермейстер, но у каждой службы – свои обязанности, и в уставе Ордена не зря сказано, что патермейстер должен заниматься только теми делами, в которых явно виден след Той Стороны. Под вашим надзором пять деревень, не считая города, и если вы начнете заниматься розыском пропавших, то большую часть времени станете проводить в разъездах по окраинам подотчетной территории. Причем раз за разом убеждаясь, что пропавший жених очередной Гретхен попросту загулял в трактире или загостился у смазливой вдовушки, что четверо из пяти пропавших девушек и в самом деле сбежали с любовником, а богатого дядюшку свела в гроб отнюдь не порча, а заждавшиеся наследства племянники. А между тем Та Сторона действительно будет строить козни, но у вас не останется времени, чтобы об этом узнать!

Он указал на другую стопку, аккуратно сшитую канцелярской нитью и отложенную на край стола, а потом заговорил снова, мерно и ровно роняя слова, словно забивал гвозди в доску:

– Прежде чем обвинять меня в пренебрежении служебными обязанностями, вспомните, что каждую неделю я составляю сводку так называемых сопутствующих дел. Иначе говоря, тех, где в самом деле наблюдается состав преступления, однако по сути своей эти дела не относятся к нашему ведомству. Туда попадают пропавшие люди, подозрительные смерти и чрезвычайные происшествия, не объяснимые наглядными причинами, однако не несущие признаков колдовства. Именно в эту сводку попало заявление о пропаже девицы Луизы Фостфогель, незамужней дочери кузнеца Дитера Фостфогеля из деревни Флюхенберг. И если бы вы в любое время дня или ночи запросили у меня справку по этому заявлению, то получили бы ее в любом желаемом виде – устно, письменно, кратко или развернуто. Ну а пока такого запроса не имелось, сводка была бы составлена в должный срок, а именно – завтра. И позвольте напомнить, что в последние три недели у вас попросту не было времени с этими сводками знакомиться.

Он благодушно улыбнулся, но темно-серые глаза остались по-змеиному холодными, и Видо под этим взглядом почувствовал себя мальчишкой, которого ругают за мелкий, но чрезвычайно стыдный грех вроде воровства пирожков с кухни семинарии или испачканную во сне простыню.

«А я ведь не помнил, как ее зовут, – мелькнуло у него в мыслях. – Ни ее имени, ни отцовского. И еще явился предъявлять претензии! Но… ведь он не прав! Не может быть прав! Или… может?!»

– Вы чрезвычайно ревностно относитесь к службе, герр патермейстер, – с оскорбительным сочувствием сказал Фильц. – Это в высшей степени похвально. Однако вспомните пословицу: «Сабля, которую слишком часто затачивают, ломается первой». Это не значит, что обязанностями нужно пренебрегать. Но поверьте опыту человека, который служит в капитуле уже тридцать лет – если будете тратить силы так безрассудно, рано или поздно закончатся либо они, либо ваши пылкость и усердие. Далеко бежит тот, кто бежит медленно…

«Ему осталось только благословить меня и сказать: „Идите и не грешите, сын мой!“» – подумал Видо.

– Желаете, чтобы я сообщил отцу девицы о ее смерти? – равнодушно поинтересовался Фильц и потянулся, чтобы взять сосуд.

– Нет! – выдохнул Видо. – Я сам… Отправьте пока это… на ледник. И вызовите на завтра городского художника – снять портрет с убитой ведьмы, пока лицо не изменилось от соли.

– Разумеется, – склонил голову секретарь и безразлично добавил, словно не нарушал только что субординацию, поучая высшего по должности: – Чем еще могу служить?

Видо только мотнул головой и вышел, изо всех сил пытаясь держать спину прямо. Казалось, что из него вытащили стержень, на котором держались и разум, и воля, и старание.

Оказавшись в коридоре, он в полном изнеможении привалился спиной и затылком к стене, чувствуя приятный холод от камня. Только сейчас он понял, как чудовищно, невозможно устал. Эти недели, когда напряжение и азарт работы не давали толком спать, потом бой с ведьмой, навалившаяся вина за смерть людей… И сейчас, когда Фильц отчитал его, словно юнца, впервые надевшего звезду патермейстера, Видо даже разозлиться по-настоящему не мог! Потому что в словах секретаря было слишком много правды!

Примерно то же самое говорил наставник, только у него это звучало иначе – мягче, сочувственнее, убедительнее. Ни один человек в мире не мог бы обоснованно обвинить генерал-мейстера Фалька в пренебрежении обязанностями или в равнодушии к службе. Но ведь у Фалька получалось отдавать служению ровно столько сил и времени, сколько можно и нужно, не больше и не меньше! И если Видо, который пробыл у него в личном подчинении три года, так этому и не научился, значит, он дурной и бездарный ученик!

«Господи! – подумал Видо, понимая, что силы вот-вот закончатся, и он попросту свалится, а сделать нужно еще так много! – Наставь, укажи путь! Что я делаю не так и как мне исправиться? Если правы те, кто старше и опытнее, как мне соединить их мудрость с необходимостью успеть как можно больше? Они говорят, что нужно щадить себя, а я боюсь! Боюсь не спасти тех, кого спасти можно, кого от погибели отделяет лишь несколько шагов! Может быть, один час, который я проведу праздно, будет стоить кому-то жизни и души! Как мне понять, кому и когда отдать этот час?! И если они правы, как вообще можно жить, зная, что все равно всего не сможешь и не успеешь?»

Он вытер мгновенно вспотевший лоб, чувствуя, как снова накатывает его личное проклятие. Каждый раз он надеялся, что это – последний! Но знал, что обманывает себя, что знаменитое наследственное сумасшествие Моргенштернов никогда не разжимает когти до конца. Пока что оно миновало и отца, и Видо, но черная тень безумия всегда за плечом, и уже ясно, что последнему из рода этой участи не избежать.

«Господь мой будет моим спасителем, – подумал Видо и сплел перед собой пальцы, стискивая их до судороги, намеренно ища в этой боли убежище от приступа. – Он поможет мне хотя бы не передать это дальше. Пусть отец твердит, что нужно продолжить род… Он не понимает, каково смотреть в эту бездну. Только бы выдержать до самого конца, не опозорив имя Моргенштернов, только бы умереть вовремя и так, чтобы никто не понял! Но не сейчас… еще не сейчас! И хватит уже потакать своей слабости! Патермейстер я или кто?»

Он вернулся к кабинету Фильца, из вежливости постучал, гордясь тем, что это получилось ровно и спокойно. А потом, дождавшись ответа, заглянул и сухо уведомил секретаря:

– Простите, но сегодня вам снова придется задержаться. У нас, как вы помните, живой свидетель, так что жду вас в допросной.

* * *

В этот раз пробуждение было еще хуже. Стас проснулся от головной боли и не сразу понял, что ломит вообще все тело. Однако стоило пошевелиться – и чуть не взвыл! Оказывается, в сарае у проклятой старухи он еще неплохо себя чувствовал! Там у него болели только руки, ну и голова кружилась, а вот сейчас было похоже, что за время беспамятства по нему потоптался слон…

Стас приподнялся на постели, сел, опираясь спиной о стену, огляделся и вздохнул. Сменял шило на мыло, не иначе. Вокруг была тюремная камера, знакомая по историческим фильмам – каменный мешок примерно два на два метра с единственным оконцем под потолком. Что хорошо – сухой и чистый, ни плесени, ни паутины. Что плохо – никакой обстановки, кроме жесткого матраса из грубой ткани, на котором он и очнулся. В окно, забранное частой решеткой из толстых железных прутьев, виднелось небо и кусок жизнерадостно пушистого белого облачка, подсвеченного золотисто-розовым. Сколько Стас провалялся в беспамятстве, он понятия не имел, но вряд ли целые сутки, так что это, скорее всего, закат того же дня.

Он потер виски пальцами и попытался вспомнить, что было до потери сознания. Ротонда и проклятый кот помнились отлично, дорога по лесу – тоже. Травница, белая коза… А он, дурак, еще шутил насчет изнакурножа и пряничного домика! Может, конечно, милая «тетушка Мария» и не собиралась запечь его в своей чистенькой кирпичной печи, но ничего хорошего его явно не ждало – человеческое сердце в банке очень прозрачно на это намекало.

Вспышкой вернулось воспоминание о коте! И теперь Стас готов был поклясться, что кот оказался тот самый, чудесным образом переместившийся из Питера то ли вместе со Стасом, то ли вслед за ним. Кот пытался напасть на травницу, подсказала память. Во всяком случае, вел себя с нею агрессивно. А потом разгрыз веревку и помог позвать на помощь! Значит, к «тетушке Марии» он отношения не имеет! Но и обычным животным его считать не получается. Еще память упорно подсовывала момент, когда кот говорил, но это Стас со спокойной душой списал на полубредовое состояние.

– Она мне чего-то такого подлила, что там и радужные пони могли скакать с песнями, – пробормотал он и еще раз огляделся.

Рядом с матрасом, занимавшим в длину всю стену напротив окна, стоял глиняный кувшин, судя по тяжести и бульканью – полный. Стас подозрительно принюхался – ничем не пахло, но после отравленного молока… А, все равно придется пить, с обезвоживанием после интоксикации он долго не продержится! Стас осторожно глотнул. Самая обычная вода оросила пересохший рот райским нектаром! Он едва удержался, чтобы не выхлебать все, а еще мучительно хотелось умыться, но… остановила недавно заработанная – причем не на пустом месте! – паранойя. Допустим даже, что в этой воде нет никаких примесей – но кто поручится, что его заперли здесь ненадолго? Вдруг этот кувшин – норма воды дня на два?!

Он позволил себе еще три глотка и с огромным сожалением поставил кувшин на пол. Сел, скрестив ноги, и размеренно задышал… Привычная практика сработала не сразу, но постепенно страх отступил, а следом и голова стала болеть меньше. Уже спокойно Стас отыскал взглядом небольшое деревянное ведро с крышкой, назначение которого понять было не сложно. Увы, кроме кувшина, лежанки и ведра, в камере больше ничего не оказалось. Ни подушки, ни одеяла, ни хотя бы куска хлеба в дополнение к воде.

– Ну что ж, видимо, я здесь ненадолго, – решил он, старательно игнорируя более пессимистичные версии. – Так вот, о коте!

Кот вел себя слишком осмысленно для обычного животного. А если добавить еще «тетушку Марию», чтоб ей провалиться, и лесной домик, то картинка рисуется прямо сказочная. Архетипичная, можно сказать. Избушка, ведьма, ведьмовской кот… Не вписывается, что кот явно играл против тетки, но мало ли, может, он просто настаивал, чтобы Стаса не испекли, а переработали на кошачьи консервы. Требовал свою долю!

– Ну и кто же меня оттуда забрал? – пробормотал Стас, морщась от вернувшейся головной боли. – Интересно, «тетушку Марию» эти люди грохнули или взяли живой? А может, вообще договорились с ней по-хорошему? И они что сделают со мной?

Несмотря на лето за окном, в камере было холодно, как в подвале, а в углу скреблись и пищали мыши. Организм явно намекал, что ведром следует воспользоваться по назначению, и Стас брезгливо покосился на местный биотуалет. Хорошо хоть одежда на нем осталась, как и обувь, а то сидеть в камере голышом было бы совсем не радостно! Зато сумки ожидаемо не обнаружилось.

Версию насчет очень реалистичного сна он давно отмел как несостоятельную, и приходилось признать, что авторы многочисленных романов про попаданцев, которые Стас всегда считал формой эскапизма, все-таки были правы – попасть в другой мир можно буквально на ровном месте! Даже умирать для этого не обязательно, потому что вот оно – его родное тело, уже изрядно грязное, голодное и зудящее от пота. А вдруг в этом матрасе еще и блохи есть?!

Усилием воли подавив желание немедленно расчесать все места, до которых только дотянется, Стас опять глубоко вдохнул и попытался привычно разложить ситуацию на плюсы и минусы. Он жив – это безусловный и самый увесистый плюс!

А еще он попал в цивилизацию, не к питекантропам каким-нибудь. Архитектура условно европейская, судя по одежде, посуде и предметам обихода, века явно не средние. Вдобавок, «тетушка Мария» угощала его яблочным пирогом с корицей, а пряности – штука дорогая, в свободный обиход попавшая не сразу.

Но вот плюсом или минусом считать то, что притащили его явно к местным властям, непонятно только, светским или церковным? Вот вытащат из камеры, рассмотрят непривычный вид и наверняка зададутся вопросом, откуда Стас взялся – такой весь красивый, умный и нифига не понятный в историческом ракурсе?

Главное, он ведь даже на допросе солгать убедительно не сможет! Ни перекреститься по-местному, или что у них тут делать положено, ни объяснить, кто он и откуда взялся в лесу! Случайно заблудился и попал к местной Бабе Яге в Иванушки? А ехал ты, мил-человек, откуда? Где твой конь или прочий транспорт, где кошелек с нормальными деньгами, подорожная и личные документы, да элементарно оружие, без которого пускаться в дорогу по глухим местам – верх тупости?

Нет, ни одна легенда, которую он способен изобрести, не выдержит не то что проверки, а даже пристального взгляда ни отцов-инквизиторов, ни светских властей. А значит, врать бесполезно. Напротив, если убедить суровых спасителей, что он говорит чистую правду, возможно, его отправят дальше по инстанциям, а там уж как повезет! Чем больше людей, имеющих власть, о нем узнает, тем выше шансы, что его делом заинтересуется кто-то умный, образованный и практичный. А с такими людьми проще договориться, чем с фанатиками или тупицами…

«Только бы у них допросы проводились без пыток, – подумал Стас, и по спине пополз непрошеный холодок. – Я же все равно ничего, кроме правды, сказать не смогу. А потом либо сразу признаюсь во всем, чего потребуют, либо буду твердить одно и то же, но… надолго ли меня хватит? Холера ясна, ситуация-то какая мерзкая! Даже если вдруг получится сбежать, затеряться чужак без денег и знания местных реалий может лишь в авантюрных романах, которые не про логику…»

Выпив примерно полстакана воды, чтобы хоть немного заглушить голод, растянувшись на матрасе и в который раз перебирая одни и те же мысли, он все-таки уснул – точнее, провалился в дремоту, постоянно вздрагивая то от мышиного писка, то еще от каких-то звуков. Но стоило погрузиться в сон поглубже, как за окном его тюрьмы зычно заорали:

– Эй, Фриц, наноси воды в бочку и беги в трактир за ужином!

– Почему я?! – недовольно откликнулся предполагаемый Фриц. – Вчера я, позавчера я, пусть кто другой носит!

– Потому что я тут капрал, и я тебе приказываю! – рявкнул первый голос. – Бегом пошел, свинская собака, а то будешь всю неделю дежурить!

«Беспроигрышные аргументы, – вздохнул Стас, ворочаясь на комковатом матрасе и понимая, что сон закончился. – Фриц, да? Получается, это аналог не просто Европы, а Германии? Тогда возможен любой разброс от германских княжеств до Австро-Венгерской империи. Интересно все-таки, почему я так хорошо понимаю язык? Нет, конечно, немецкий у меня на уровне получше, чем „со словарем“, спасибо детству в обществе бабушки и Отто Генриховича, но уж будем честны, понимаю я современную литературную версию, да и то с пятого на десятое, а сам могу составить только простейшие предложения! Зато если представить, что мне нужно поговорить с этим Фрицем или с тем капралом, что на него орал, никаких затруднений не ощущается. Выскажусь как угодно, хоть высоким штилем, хоть молодежным жаргоном, и уверен, что меня поймут. Да и с „тетушкой Марией“ я свободно болтал! Бонус для попаданца? Ну, хоть в этом повезло. Или нет… Зависит от того, как у них тут относятся к дурачкам, языка не знающим. А может, прикинуться, что у меня амнезия? Нет, спалюсь же…»

Он снова заворочался, пытаясь устроиться поудобнее, и тут дверь камеры отворилась. Ввалились два усача, здоровенные, широкоплечие, одетые в мешковатые штаны и заправленные в них рубахи, зато с обнаженными саблями, ножны от которых висели на широких кожаных поясах. От вида холодного блестящего металла Стаса мгновенно окатило страхом, но усачи только зыркнули на него из-под нахмуренных бровей, и один из них свободной рукой указал на открытую дверь.

«Вот и вызов на допрос…» В животе опять неприятно потянуло. Поднявшись с матраса, Стас растер лицо ладонями, остро жалея, что не может хотя бы умыться и причесаться. И пить опять хочется…

Он вышел из камеры, протопал по недлинному коридору, сопровождаемый усачами, чьи взгляды бдительно сверлили ему спину, и вышел на крыльцо. Глянул на небо, вдохнул полной грудью прохладный воздух, полный запахов близкой конюшни… Тычок в спину дал понять, что задерживаться не стоит.

– Иду я, иду… – буркнул Стас, больше проверяя свою способность говорить на местном наречии, чем надеясь на ответ. – Куда хоть ведете? Может, по дороге в уборную завернем?

Вместо ответа последовал еще один тычок в спину, несильный, равнодушный, но убедительный, а потом один из конвоиров двинулся вперед, показывая дорогу. Вздохнув, Стас последовал за ним, бросая жадные взгляды по сторонам.

Больше всего это походило на гарнизон, как их изображают в исторических фильмах. Каменные стены выше человеческого роста, массивные деревянные ворота, заложенные изнутри брусом, какие-то строения. Во дворе десяток человек занимается своими делами: кто-то раскуривает трубку, сидя на пеньке у стены, кто-то чистит сапоги, кто-то что-то зашивает… Стаса они все провожали любопытными взглядами, но никаких вопросов или выкриков. Ведут, мол, кого-то, и ведут. Значит, надо так, обычное дело.

«Ну, хоть столба для сожжения еретиков у них здесь нет, – подумал он с мрачно-истерическим юморком. – Хотя чего это я? Такие мероприятия проводятся на площадях при стечении общественности. Власти заботу о населении показывают, население раскупает местный фастфуд, чтобы зрелище веселее смотрелось, и все при деле! Аутодафе, совмещенные с массовыми гуляньями, повышают морально-нравственный уровень на порядок лучше!»

Он поднялся на ступени каменного домика, чисто выбеленного и ухоженного. Ни травинки под стенами, ни веточки на площадке перед самим домом. Прошел между конвоирами внутрь, потом – слабо освещенным коридором, и остановился, пока идущий впереди здоровяк стучал в дверь и отрывисто докладывал, что так и так, привели по распоряжению… арр-эрр-стеррр-штерррн…

Стас насторожился, пытаясь разобрать, кто его ждет, но первый сопровождающий отступил от двери, а второй снова толкнул его в спину. Пришлось переступить порог.

«Ну не герой я, – уныло подумал Стас. – И воображение слишком хорошее. А знание исторических реалий оптимизма никак не добавляет… Одна надежда – что к явной жертве особых претензий не будет, это все-таки не сообщник. И что за отсутствие денег с документами здесь высшей мерой не карают».

Он сделал шаг от двери и остановился, оглядываясь. Что ж, никаких прозекторских столов и банок с органами – уже хорошо. Железных дев и дыбы тоже не наблюдается – еще лучше. Обычный кабинет, обшитый деревянными панелями и очень просто обставленный, даже аскетично. От какой-нибудь современной приемной отличается лишь отсутствием техники, вместо нее – стеллажи с уныло-серыми картонными папками и массивный деревянный шкаф. У окна – письменный стол, за которым сидит невысокий лысоватый человек в темной одежде, перед ним чистый лист бумаги и чернильница, еще какие-то принадлежности… Секретарь, похоже. Второй стол – у стены, тоже рядом с окном, но так, чтобы свет падал не впрямую, а искоса, еще и штора за спиной задернута, оставляя сидящего в сравнительной тени.

Тем не менее, Стас отлично его рассмотрел – и предчувствия прямо взвыли о нехорошем. Ну как есть фанатик-инквизитор! Бледное тонкое лицо, очень светлые волосы, гладко причесанные и чем-то скрепленные сзади, глаза почти бесцветные, а взгляд недобрый и колючий. Черная одежда, но не скромный костюм, как у секретаря, а что-то вроде рясы из гладкого сукна, на котором серебряная цепь с каким-то символом поблескивает ярко и зловеще.

Стас присмотрелся еще внимательнее – сколько же этому типу лет? Хорошо за тридцать, даже ближе к сорока, пожалуй, – вон, какие мешки под глазами! И физиономия на редкость неприятная, надменная, буквально кричащая об уверенности в своей непогрешимости. Такой, если ошибется в человеке, ни за что этого не признает, скорее, похоронит свою ошибку вместе с человеком…

А еще, что сразу бросилось в глаза, это невероятный, почти извращенный порядок на его столе. Несколько папок стоят в специальной подставке, выравненные по линеечке, их тесемки завязаны одинаковым узлом. Три безупречно очиненных карандаша лежат справа так, чтобы удобно было взять, и расстояние между ними такое же выверенное, а длина карандашей одинакова. Бронзовый письменный прибор сверкает – ни пятнышка, ни пылинки, какие-то баночки и бутылочки выстроились на дальнем краю стола – по размеру от большей к меньшей, этикетками в одну сторону, и подписаны эти этикетки от руки, но с идеальной разборчивостью и аккуратностью.

Стас содрогнулся. Высокомерный педант-фанатик с явной акцентуацией, ужас какой! Вот это не повезло!

Глава 5. Принцип меньшего зла

– Господин Фильц, начинайте, – негромко сказал человек в рясе, и секретарь торопливо обмакнул перо в чернила. – Тысяча восемьсот двадцатый год, семнадцатый день месяца юния. Инквизиторский капитул святого Ордена Длани Господней в городе Вистенштадт. Допрос ведет патермейстер Видо Моргенштерн…

Он еще что-то говорил, но Стас выхватил только название города – никогда не слышал! – и дату. Глубоким вдохом хапнул побольше воздуха и отчаянно сглотнул вязкую слюну. Двести лет! Мать твою, неизвестно кто, сделавший это с ним! Его забросило неизвестно куда и на двести лет назад! Начало девятнадцатого века! Никакого тебе Интернета, нормальной медицины, приличного уровня жизни… Даже электричества еще нет! Зато инквизиторы – вот они, пожалуйста!

В немом отчаянии он таращился на человека за столом, а тот в упор смотрел на него, диктуя секретарю что-то наверняка нужное, но Стас никак не мог сосредоточиться… О, его спрашивают…

– Что, простите? – выдавил он, моргнув несколько раз.

– Имя, происхождение, род занятий, – терпеливо повторил инквизитор. – Как оказались в окрестностях Вистенштадта?

– Вы мне все равно не поверите, – с тоскливой безнадежностью выдавил Стас. – Я бы сам себе не поверил.

Планы добиться внимания кого-нибудь влиятельного и просвещенного стремительно летели гадскому коту под хвост. Начало девятнадцатого! Да, не средневековье, даже не Возрождение, но пропасть немыслимая – в научных знаниях, политическом и общественном устройстве, просто мировоззрении!

Инквизитор, имя которого Стас пропустил мимо ушей, несколько секунд смотрел на него абсолютно без всякого выражения, потом вздохнул, откинулся на высокую спинку стула и предложил:

– А вы попытайтесь. Мы с господином Фильцем готовы внимательно выслушать все, что вы изволите рассказать. Таковы наши профессиональные обязанности.

«Ладно, – устало и обреченно подумал Стас. – Все равно нужно с чего-то начинать, почему бы и не с правды?»

– Меня зовут Станислав Ясенецкий, – заговорил он. – Родился в тысяча девятьсот девяносто пятом году в городе Санкт-Петербург. Я аспирант кафедры общей психологии Санкт-Петербургского гуманитарного университета… И еще день назад я понятия не имел ни о каком Вистен… штадте. Вчера вечером я встречался с бывшими однокурсниками, мы отмечали три года после выпуска…

Он рассказывал все так подробно, как только мог, ища во взгляде и выражении лица инквизитора хоть какой-нибудь отклик – и не находил! С такой физиономией только в карты играть! Вот секретарь, хоть и усердно строчит, едва успевая обмакивать перо в чернила, то и дело кривится, поджимает губы, дергает их уголками то ли брезгливо, то ли презрительно – в общем, отлично читается! И понятно, что не верит. А этот…

– И я оказался в лесу! – закончил Стас первую часть рассказа. – Самом обычном лесу, темном, ночном… Рядом с камнем, на котором была какая-то надпись…

О своем знакомстве с рунами он в последний момент сообразил умолчать, не хватало еще продемонстрировать познания в эзотерической символике. И так вляпался по уши.

– Позвольте уточнить, – заговорил инквизитор, и Стас мгновенно прервался. – Итак, вы – преподаватель некоего учебного заведения…

Смотрел он при этом исключительно скептически, и Стас, в общем-то, эти сомнения понимал. Первое впечатление составляется по внешнему виду, а выглядит он сейчас как бродяга.

– Младший преподаватель, – обреченно уточнил он. – Фактически, я ассистент профессора, это…

– Мне знаком данный термин, – прервал его инквизитор. – Сколько вам лет?

– Я же назвал год рождения – удивленно отозвался Стас. – А, простите! Действительно, так совсем непонятно… Мне двадцать пять! Университет я закончил в двадцать два и получил предложение поступить в аспирантуру, вот и…

– Двадцать пять? – В голосе инквизитора – как же его зовут, кстати? – впервые проскользнуло нечто, похожее на удивление. – Выглядите моложе… Хорошо, допустим. Итак, вы с бывшими однокашниками отмечали встречу… Выпили много?

– Не очень…

Стас, хотя говорил чистую правду, почему-то смутился. Нет, ну правда, лично он – два поллитровых бокала пива за весь вечер. С его весом да под приличную закуску – вообще ни о чем!

На губах инквизитора мелькнуло подобие улыбки, а секретарь насмешливо фыркнул.

– Допустим, – снова согласился инквизитор. – Во всяком случае, оставив друзей праздновать дальше, вы пошли провожать некую барышню.

Стас молча кивнул.

– А по дороге увидели на улице кота, которого оная барышня попросила поймать?

– Вы не думайте! – горячо заверил Стас. – Мы обязательно попытались бы найти хозяев! Он выглядел домашним, очень ухоженным, не оказываются такие на улице, если ничего не случилось!

– Я вас ни в чем не обвиняю, – бесстрастно ответил инквизитор. – Породистый кот, к тому же красивый, вполне понятно ваше желание спасти животное и одновременно порадовать барышню. А кот, значит, побежал в некое место, что пользуется дурной славой?

– Очень дурной, – сконфуженно признал Стас. – Но это ведь сказки… легенды городские…

– Дурное место, – почти мягко прервал его инквизитор и посмотрел как на полного, безнадежного просто идиота – не в медицинском смысле, а чисто бытовом. – Ночь, полнолуние… Кот, который вас туда повел. Неужели даже мысли не возникло, что это неспроста?

– А должно было? – уточнил Стас, понимая, что и вправду, наверное, выглядит дураком с точки зрения человека, искренне верящего в сверхъестественные силы. – Понимаете… Не знаю, как объяснить, но там… где я жил… всего этого не существует.

– Всего – это чего? – с искренним интересом уточнил инквизитор и глянул на секретаря: – Господин Фильц, вы успеваете записывать все в точности?

– Вполне, – хмыкнул тот. – Хотя не вижу особого смысла пачкать бумагу этим бредом. Впрочем, вам виднее, герр патермейстер.

Стас, как ни был растерян и напряжен, мгновенно засек в подчеркнуто вежливом тоне секретаря то ли неприязнь, то ли насмешку, причем, как ни странно, обращенную не к нему. Да и сам инквизитор… Такое впечатление, что эти двое то ли поругались до его появления, то ли в целом друг друга не особо любят. До того любезны между собой, что аж искры летят.

– Мне определенно виднее, – таким же бесстрастным тоном вернул шпильку патер… мейстер, или как его там. Вроде еще и фамилия звучала, причем какая-то знакомая… – Итак, герр Ясенецкий, чего же не существует в том исключительно интересном месте, откуда вы прибыли?

«Глумится, – безразлично от усталости подумал Стас. – Ну и черт с тобой. Другого рассказа у меня все равно нет, как и другого мира!»

– Магии, – сказал он совершенно честно. – Колдовства. И всего, что этим называется. Сказки про это есть, их довольно много. И даже есть люди, которые в это верят. Но наша наука совершенно точно доказала, что никаких сверхъестественных сил нет и быть не может. Просто не бывает!

– Это мне говорит человек, который последовал за котом в дурное место и в один миг вместо города оказался в ночном лесу? – изумительно скептически уточнил инквизитор. – Причем переместился не только в пространстве, но и… во времени? Во всяком случае, как вы утверждаете.

– Ну… С этой точки зрения – да, – вынужденно признал Стас. – Но никогда раньше я ни с чем подобным не сталкивался и был абсолютно убежден, что подобное невозможно!

– Сказки… – медленно повторил инквизитор. – Знаете, если бы Той Стороне – он сказал это именно так, с заглавной буквы! – удалось убедить людей в том, что ее не существует, это… стало бы огромной ее победой.

Стас обалдело воззрился на него, узнав цитату, пусть и искаженную. Так, стоп, но Бодлер, сказавший это о дьяволе, еще даже не родился! Через год появится на свет, если здесь время совпадает…

– Та Сторона? – осторожно уточнил он. – Простите, я не понимаю.

– На коте был жетон? – неожиданно резко спросил инквизитор. – Он с вами разговаривал?

– Кто, кот?! Я столько не выпил! – от души ляпнул Стас.

И осекся, вдруг вспомнив, что… было в сарае нечто такое… странное… похожее на разговор… Да ну нет, галлюцинация наверняка!

– Никакого жетона на нем не было, – так же искренне добавил он. – А… зачем?

– У вас коты не носят жетоны? – Вот теперь инквизитор удивился по-настоящему, даже на живого человека стал похож. – А как вы отличаете честных божьих тварей от посланцев Той Стороны?!

– Эм… никак, – сконфуженно признался Стас. – Я же говорю, у нас нет ничего такого! Ни Той Стороны, что бы это ни значило, ни ее посланцев. Коты иногда носят ошейники с жетонами, но там только адрес хозяина. Ну, чтобы не потерялись, если далеко уходят гулять. Если бы на том коте что-то было, я бы точно заметил. Мы же как раз и хотели вернуть его домой!

– Коты без жетонов… – Инквизитор потер виски пальцами, болезненно поморщился. – И про Ту Сторону вы ничего не знаете… Фильц, вы пишете?

– Уже третий лист! – с бодрым злорадством отрапортовал секретарь и взял новый, отложив исписанный в сторону.

– Хорошо, – уронил инквизитор и, наклонившись куда-то вбок, положил на стол Стасову сумку. – Скажите, герр Ясенецкий, это принадлежит вам?

– Вы ее нашли? – обрадовался Стас. – Да, сумка моя! И вещи – тоже. Ну, наверное… Посмотреть нужно.

– Обязательно посмотрим, – заверил инквизитор. – Господин Фильц, когда герр Ясенецкий закончит давать пояснения, составьте опись, будьте любезны.

Секретарь молча кивнул, но посмотрел при этом так, что стало совершенно понятно – тех, кто учит его работать, господин Фильц чрезвычайно не любит!

– Наплечная сумка из коричневой кожи, – бесстрастно продиктовал инквизитор, и перо секретаря вновь зашуршало по бумаге. – Ремень с металлическими пряжками, на сумке имеется замочек, не требующий ключа. По словам опрашиваемого сумка принадлежит ему. Была найдена в доме фрау Марии Герц, предположительно убитой неизвестной ведьмой…

«Убитой… ведьмой…». Стас вспомнил милую улыбчивую женщину, которая ругала козу и приглашала его в дом. Уютная кухня, вышитые занавески, чашка с розочками… Запах яблок с корицей… Его замутило, во рту появился вкус того самого пирога с молоком! А потом в нос ударила смесь травяных ароматов, под которыми пряталось что-то знакомое и очень нехорошее. Кровь! Точно, вот чем пахло в том сарае, несмотря на пучки душистых трав, развешанных по стенам. И сердце в стеклянной банке… Значит, не почудилось?! Так кто же кого убил?! Он разговаривал с травницей Марией, она поила его молоком…

– Герр Ясенецкий, вам плохо?

Стас помотал головой, посмотрел на инквизитора.

– Голова закружилась, – признался он. – До сих пор болит… Скажите, что это была за женщина? Ну та, в чьем доме меня нашли? То есть в сарае…

– Вас это пока не касается, – ответил инквизитор, снова переходя в режим киборга и каменея лицом. – Если капитул сочтет возможным известить вас о результатах расследования, это будет сделано позже.

– Понятно, – буркнул Стас, поглубже загнав возмущение, так и рвавшееся на язык. – Не касается, значит…

– Опись вещей, находящихся в упомянутой сумке, – продолжил инквизитор, доставая книгу в темно-коричневой обложке.

У Стаса заныло внутри – он понял, что эти несколько пустяков – последнее, что связывает его с родным миром. И неизвестно, кстати, вернут ли их ему или тоже… не сочтут возможным. Вещдоки, как никак!

– Книга на незнакомом языке, – монотонно диктовал инквизитор. – Форма текста – печатная, страницы пронумерованы обычным способом, числом… триста двадцать шесть. – Бегло перелистал и заключил: – Печать исключительно качественная, имеются портреты, выполненные в технике гравюрного оттиска, а также пометки цветными чернилами.

И поднял вопросительный взгляд.

– Это учебник по истории психологии, – вздохнул Стас. – На русском. Портреты принадлежат ученым, сделавшим особенный вклад в эту науку, а пометки – мои. Завтра я должен был первый раз ассистировать профессору на экзамене, вот и…

– Подготовились, – понимающе кивнул инквизитор. – Русский… русский… Вы сказали, что город, в котором вы жили, называется… Санкт… Питерс… бурх. В какой это стране?

– В России, – отозвался Стас, тоскливо глядя на вожделенный учебник.

Без биографии дедушек Фрейда и Фромма он бы обошелся, но ведь там позади срисована руническая надпись! Обратить на нее внимание инквизитора или пока не стоит?!

– Россия… Господин Фильц, вы что-нибудь слышали о такой стране?

– Никак нет, – буркнул секретарь. – Ни о стране, ни о городе.

«Не слышали о Питере?! – поразился про себя Стас. – О России?! Да ладно?!»

– А про Москву?! – растерянно спросил он. – Киев, Новгород?!

– Нов…го… Москва?! Так вы – московит?!

На лице инквизитора снова проявилась живая эмоция – радостное облегчение энтомолога, наконец определившего непонятный экземпляр жука.

– Москва – столица моей родины, – хрестоматийно подтвердил Стас. – Погодите, но про Санкт-Петербург вы точно ничего не знаете?!

– В жизни никогда не слышал, – рассеянно отозвался инквизитор и вытащил айфон. – А это что?

* * *

Видо вел допрос по обычной форме дознания, но с каждым мгновением недоумевал все сильнее. Зря Фильц презрительно кривится, подозревая герра Станислава Ясенецкого во лжи – чутье истинного клирика, безошибочно определяющее прямую ложь, молчало, а значит, несостоявшаяся жертва ведьмы говорила либо правду, либо то, что искренне считала таковой. Сумасшедший? Тоже нет. Рассказ слишком логичен для бреда, несмотря на странности, которые в нем содержатся, а вещи Ясенецкого недвусмысленно подтверждают, что герр аспирант и вправду… не отсюда.

Итак, на первый взгляд все выглядит просто. Развеселая компания бывших буршей отправилась праздновать встречу, ну и нажралась, разумеется, как и ожидалось от буршей. Что бы там ни лепетал герр Ясенецкий, но все знают, как пьют студенты. В компании, конечно, были девицы не самого благонравного поведения, – кто еще пойдет пить с мужчинами? – и с одной из таких особ Ясенецкого связывали известные отношения, иначе с чего бы он пошел ее провожать?

По дороге барышня увидела кота – по честному признанию герра аспиранта, породистого и красивого, а значит – дорогого. Хотели они его вернуть хозяевам или нет, это уже неважно, главное, что кинулись ловить. И кот привел их в некое место, пользующееся, опять же по словам Ясенецкого, дурной славой. Кот без жетона! Дурное место! В полнолуние!

Если бы Видо спросили, существуют ли на свете люди настолько безмозглые, чтобы сунуться в дурное место за котом без жетона, да еще в полнолуние, он бы поклялся, что таковых нет и быть не может! Оказалось – ошибался. В этом их Санкт… Питерс… бурхе живут напрочь безголовые дурни! Ну, или все проще – пьяный балбес так старательно красовался перед девицей, что всякое соображение отшибло вместе со страхом!

Объяснения герра Ясенецкого, что колдовства у них не существует, как и Той Стороны, Видо не совсем отмел… Просто у него в голове пока не укладывалось, что может существовать подобный мир. Это как представить, что люди ходят вверх ногами!

Вот кот без жетона – это как раз очень понятно. И в свете всего остального недвусмысленно указывает на большие проблемы. И у Видо, и у капитула, которым он руководит. А уж какие проблемы у герра Ясенецкого! Видо его даже пожалел бы, не знай он совершенно точно, в каком случае люди приходят из другого мира вслед за котом. Жаль… Парень ему сначала не то чтобы понравился, но впечатление производил неплохое.

Он отложил в сторону предмет из странного материала, именуемый «ай-фон». Ясенецкий сбивчиво пытался объяснить, что это устройство вроде записной книжки, но Видо так и не понял, где и как этой штукой писать. Ладно, может, в главном капитуле разберутся…

За «ай-фоном» последовал непривычного вида кошелек, в котором нашлись три разноцветные ассигнации, несколько белых и желтых монеток, а также две карточки из плотного гладкого материала. По словам их хозяина – нечто вроде векселя, по которому можно получить деньги в банке. Что ж, по одежде и так было понятно, что Ясенецкий – человек обеспеченный. Кстати, следует указать в бумагах его дворянское происхождение – ну а кем еще может быть преподаватель в университете, ассистент профессора? Оставалась крохотная возможность, что выслужившимся простолюдином, но Видо ее уверенно отверг. Речь, манеры, внутренняя свобода, которая сквозит в каждом слове и движении!

Вот с возрастом ошибка вышла, Видо ни за что не дал бы ему больше двадцати лет, но даже это теперь имело объяснение – лицо так молодо выглядит, потому что принадлежит человеку умственных занятий. Проще говоря, ухоженному холеному юнцу, ничего тяжелее пера и ложки в жизни не державшему.

– Это что, табакерка? – Еще не открыв плоскую коробочку из золотистого металла, Видо уловил тонкий запах дорогого табака. – Курите?

– Я – нет, – почему-то опять смутился Ясенецкий и торопливо пояснил: – Отто Генрихович курит. И вечно забывает папиросы дома или в машине, а потом нервничает. Еще и курит один-единственный редкий сорт, за которым просто в магазин не сбегаешь… В общем, я привык на всякий случай носить запасные! Ну и вот…

Видо кивнул, закрывая портсигар и откладывая в сторону. Интересно, чего тут можно стесняться? Позаботиться о рассеянном наставнике, который тебе еще и начальник, долг любого разумного человека. Герр Ясенецкий – человек безусловно разумный и почтительный подчиненный. Вполне достойно.

– А это…

Странная металлическая штучка не наводила вообще ни на какие мысли. Единственное, что мог понять Видо, на плоском боку какая-то витиеватая гравировка.

– Это… зажигалка, – отозвался Ясенецкий и как-то неуловимо напрягся. Впрочем, сразу объяснил причину своей тревоги. – Если можно, я хотел бы получить ее обратно. Или хотя бы очень прошу не потерять. Это единственная память… о родителях. Мама подарила ее отцу, там и надпись есть…

– Вы сирота? – Видо покрутил тяжелую безделушку в руках и положил на стол бережнее, чем все остальное. – Господин Фильц, сделайте пометку, что вещь ценная… Родных совсем нет?

Это бы многое объяснило. Умный честолюбивый юноша, вынужденный самостоятельно пробиваться в жизни, прекрасный вариант для Той Стороны!

– Я живу с бабушкой, – с той же подкупающей правдивостью ответил Ясенецкий и добавил так тоскливо, что Видо невольно пробрало сочувствием: – Она с ума сходит, наверное… И Отто Генрихович, и Розочка Моисеевна… И Марина… – Он говорил так устало и отстраненно, что было понятно – уже думал об этом не раз. – Они же никогда не узнают, куда я пропал.

– Мне жаль, – сказал Видо, ничуть не покривив душой, потому что ему и в самом деле было жаль.

Не самого Ясенецкого, а тех, кому его исчезновение причинило боль потери близкого. Впрочем, в некоторых случаях неведение – благо. Хм, а ведь такое ощущение, что бабушку и своего наставника он любит. Как и еще какую-то даму, родственницу, наверное. И девицу, с которой тогда был… Да, явно не одиночка. Странно даже…

Видо достал еще пару мелочей – связку ключей с брелоком в виде забавного человечка, несколько замысловато согнутых проволочек – «скрепки для бумаг», отличного качества карандаш. А потом с недоумением вынул самую большую вещь, лежавшую в отдельном отделении сумки – пакет из оберточной бумаги, в котором оказалось несколько клубочков разноцветных пушистых ниток. Даже пересчитал их зачем-то. Мшисто-зеленый, ярко-травяной, тыквенно-желтый и два коричневых разного оттенка – всего пять. А к ним самый обычный крючок – точно такой же он сотни раз видел в руках у фрау Марты.

– Это у вас тоже было при себе? – изумился он.

– Я после занятий в магазин зашел, – буркнул герр Ясенецкий. – А домой – не успел, мы сначала преподавателям подарки дарили, потом сразу в ресторан поехали…

– Ах, вы же с бабушкой живете! – сообразил Видо. – Полагаю, купили для нее.

Любящий внук, значит. Отправляясь погулять с друзьями, не забыл заранее купить приятную мелочь для старой фрау… Господи, да что же с тобой не так?! Та Сторона ловит обиженных жизнью или жаждущих чего-то невозможного! Дурнушкам она предлагает красоту, несчастливо влюбленным – предмет их любви, ловцам удачи – деньги, карьеру, покровительство сильных мира сего. Жертвам – торжество и месть… У нее для каждого найдется лакомая приманка, основанная на пороках и страстях. Но тебе-то чего не хватало?!

Перед Видо, измотанным так, что уже черные мошки перед глазами плавали, сидел совершенно благополучный экземпляр рода человеческого! Молодой здоровяк с физиономией, которая должна нравиться женщинам. Из состоятельной семьи, наверняка единственный и балованный внук! В двадцать пять лет – ассистент профессора в университете! Причем о профессоре он говорит с почтительной, но фамильярной уверенностью любимого ученика! Значит, и карьера обеспечена. Друзья имелись, какая-то девица позволяла себя провожать… Ну чем таким его могла поманить Та Сторона, чего у парня и так не было?! Тайный порок? Особенная жадность и честолюбие? Изменившая невеста? Если бы Ясенецкий пришел из другого мира сам по себе, Видо с невероятным облегчением признал бы это еще одним казусом мироздания – примеры бывали, и не то чтобы уникально редкие!

Но его привел фамильяр Той Стороны, по какой-то причине не успевший предложить парню договор, и огромная удача, что Видо перехватил будущего ведьмака первым!

Видо покосился на Фильца. Тот отлично понимал, к чему дело идет, но помалкивал, разумеется. А перед Видо теперь встал чрезвычайно неприятный выбор! Инструкция прямо предписывала запереть герра Ясенецкого в освященную камеру и немедленно послать отчет о случившемся выше по инстанции. Причем отнюдь не генерал-мейстеру Фальку, а обермейстеру Шварценлингу – своему непосредственному начальнику и куратору.

Шварценлинг, разумеется, пришлет людей и за телом убитой ведьмы, и за герром Ясенецким. Самого Видо ждет разнос за упущенного фамильяра – но это как раз пустяки! – и полное отстранение от дела. Не в его чине работать с ведьмаком, которого привел фамильяр шестого ранга. Шестого! Раньше им ходить между мирами просто недоступно! А это значит, что потенциально герр Ясенецкий – один из сильнейших слуг Той Стороны, контракт с ним возведет фамильяра на последний седьмой ранг и фактически подарит ему бессмертие. Точнее – статус полноправного демона, уже не зависящего от слабостей подопечных людей и ничем им не обязанного. Неудивительно, что кот рискнул!

Видо смотрел на простодушного – помни, что только с виду! – рыжего парня, который тревожно переводил взгляд с него на Фильца и обратно. Такой беспомощный… Вызывающий сочувствие и желание помочь… Будущий седьмой ведьмак фамильяра! Последний и самый могущественный.

Виски заныли с новой силой, Видо едва сдержал болезненный стон. Не сейчас! Думай, патермейстер, думай. У фамильяра, лишившегося ведьмы, осталось совсем немного времени! До следующего полнолуния он должен заключить новый контракт и привести подопечного на Ту Сторону, иначе лишится накопленной силы и отправится начинать все сначала – с первого ведьмака или ведьмы, с первого ранга. Фамильяр боится этого больше всего на свете, поэтому сейчас он наизнанку вывернется, но доберется до Ясенецкого и предложит ему все, что тот пожелает! Совратит, запугает, купит – но добьется своего. Обязательно добьется, потому что выбирал не вслепую, а значит – слабое место герра аспиранта коту известно…

И вот чтобы избежать этого, обермейстер Шварценлинг отправит потенциального ведьмака в Главный Капитул – под надежнейшей охраной, как редкое сокровище, которым таковой ведьмак и является. Там Ясенецким займутся опытные мейстеры, и, если его внутренний порок, его личную червоточину души удастся преодолеть, Ясенецкого приведут к орденской присяге и возьмут на службу. Конечно, он согласится, учитывая альтернативы!

А фамильяр начнет все заново, да. Поднялся до шестого ранга однажды, значит, поднимется снова. Найдет молоденькую дурочку или простака, желающих могущества, подпишет контракт… И начнет растить тварь в человеческом обличье, вместе с нею восходя по ступеням силы сам.

Перед глазами в мареве усталости и боли заколыхались голубые ленточки, проступило девичье лицо с двумя родинками… Сколько еще будет таких девочек, детей, беспомощных травниц?!

И ведь самое страшное, что Орден это позволит! Бывший адъютант генерал-мейстера Фалька знал это совершенно точно. Потенциальная ценность ведьмака седьмого ранга, привлеченного на службу Господу, превосходит… сопутствующие потери, как это называется бесстрастным языком документов. Может, фамильяра получится остановить еще на первой новой ведьме? Или второй… Поэтому Ясенецкого коту никто не отдаст, а на все остальное – воля Господа.

«Я должен послать отчет, – сказал себе Видо. – Нарушить инструкцию – это преступление. Но ведь сначала я должен все проверить сам. Еще раз осмотреть дом травницы, где пряталась ведьма, исследовать ее тело, допросить Ясенецкого о мелочах, которые он мог утаить или забыть. Конечно, если все это время он будет сидеть в освященной камере, кот не сможет до него добраться. Но вот если Ясенецкого оставить на свободе… Момент заключения контракта – единственный, когда фамильяр по-настоящему уязвим, когда его можно не изгнать, а действительно уничтожить! И… я ведь знаю, что могу это сделать. Сила истинного клирика это позволяет. Вот только сам Ясенецкий… Стоит немного промахнуться, подпустить к нему кота – и если парень дрогнет хотя бы на мгновение, то он обречен. После заключения контракта даже чистосердечное раскаяние его не спасет. Значит, либо казнь, либо пожизненное покаяние. И отправишь его на это – ты! Принцип меньшего зла, помнишь? Рискнуть одной этой душой или потерять множество душ, жизней, судеб… Тут и выбирать нечего. Это будет твой грех, патермейстер, тебе за него и нести ответ».

– Вот что, герр Ясенецкий, – сказал он мгновенно вскинувшемуся рыжему, и даже Фильц перестал скрипеть пером по бумаге, замерев в ожидании. – Сейчас мы сделаем следующее…

Глава 6. Долгий вечер трудного дня

Перед тем, как продолжить, инквизитор позвонил в колокольчик и велел тут же заглянувшему конвоиру:

– Пауль, позовите Фридриха Иеронима.

– Слушаюсь, герр патермейстер! – рявкнул тот и скрылся за дверью, а инквизитор посмотрел на Стаса и размеренно сообщил:

– У вас был трудный день, герр Ясенецкий, вам следует отдохнуть. Сейчас мой камердинер вас проводит и обо всем позаботится. Полагаю, вы голодны?

Стас кивнул, стараясь, чтобы это не выглядело слишком поспешно, и признался:

– Очень хочется вымыться. Только мои вещи…

Он оглядел себя и поморщился, что не укрылось от бесстрастного взгляда инквизитора, который тут же заявил:

– Капитул окажет вам все возможное в данном случае гостеприимство. Разумеется, вы должны понимать, что будете находиться под охраной – ради вашей собственной безопасности.

– В камере? – прямо уточнил Стас, пытаясь разглядеть на бледном тонком лице хоть какие-нибудь эмоции и не находя. Идеальный покерфейс, чтоб его! – И… вещи мне тоже не вернут?

– Не представляю, что из этого, – глянул инквизитор на содержимое его сумки, – может вам здесь пригодиться. Ваши деньги у нас не в ходу, боюсь, вы даже обменять их не сможете, польза остального тоже весьма сомнительна. Однако насчет камеры вы ошибаетесь, это не обязательно. Вам только категорически запрещено пытаться покинуть территорию капитула и рассказывать кому-либо о том, как вы сюда попали. Я имею в виду точные обстоятельства, – педантично уточнил он. – Кот без жетона, это ваше дурное место, другой мир. Вы меня понимаете?

– Понимаю, – уныло ответил Стас, впрочем, несколько ободренный оговоркой, что камера «не обязательна». – То есть мне вообще молчать, кто я такой?

– Ну зачем же? Можете говорить, что вы путешественник из Московии, – подумав несколько секунд, разрешил инквизитор. – Имя и род занятий тоже не секрет. Ехали в Вистенштадт, заблудились, набрели на дом травницы Марии… Хотя здесь вам вряд ли станут задавать вопросы. В свою очередь, вам тоже не следует спрашивать никого из моих подчиненных о любых служебных делах. И вообще, поменьше болтайте, это всем пойдет на пользу.

– А хоть что-нибудь узнать можно?! – не выдержал Стас. – Что это была за женщина? Что она со мной собиралась сделать? Что такое Та Сторона? И причем тут кот?!

– Это… требует слишком долгих объяснений, – поморщился инквизитор. – Я не отказываюсь ответить на ваши вопросы, но давайте отложим большинство из них хотя бы на завтра. Нам все равно предстоит еще один допрос, а возможно – и не один. Пока что могу сказать, что женщина, которую вы считали травницей Марией, была злокозненной ведьмой и людоедкой, а кот, вероятнее всего, ее помощником и фамильяром. Учитывая положение, в котором вас нашли, вы подвергались чудовищной опасности, от которой спаслись благоволением Господа. Ну и нашими скромными усилиями.

Ведьма? Людоедка?! И снова вспомнилось сердце в банке, так что Стас передернулся и порадовался, что пирог был не с мясом – он ведь его надкусить успел!

– А также чрезвычайно удачным стечением обстоятельств, – негромко добавил секретарь, делая какие-то пометки в листах с допросом. – Уж таким удачным, что только позавидовать…

Ирония в его голосе насторожила Стаса отчетливой неприязненно-ядовитой ноткой. Об этом тоже следовало подумать, но потом, когда хоть что-то прояснится. А пока – просто запомнить.

– Ясно, – вздохнул Стас. – Буду ждать завтрашнего дня.

– Позвольте напомнить, герр патермейстер, – снова очень любезно мурлыкнул секретарь, – что завтра у вас вряд ли будет возможность уделить нашему гостю достаточно внимания. Кошачий день, сами знаете… Или прикажете отменить?

– Кошачий?.. Ах да, верно. – Из-под покерфейса инквизитора снова на миг проглянуло нормальное человеческое чувство, которое Стас определил как исключительную и обреченную задолбанность. – Не нужно отменять, я приму всех, кто придет до обеда. Кстати, привратника вы пока не нашли?

Секретарь хотел ответить, но в этот момент в дверь постучали, и после разрешения войти появился колоритнейший персонаж – совершенно седой старик, сухощавый и подтянутый, с идеальной осанкой и самой угрюмой физиономией, которую Стас мог себе представить. Одет он был в коричневый суконный костюм, состоящий из куртки и штанов, отделанных черно-серебристым кантом, а левую сторону куртки, вдобавок, украшал серебром же вышитый герб – что-то сложное, с вензелем вокруг рыцарского щита, который Стас толком не рассмотрел.

– Фридрих Иероним, – сказал инквизитор почти обычным голосом. – Это герр Ясенецкий из Московии, гость капитула и лично мой. Он попал в затруднительное положение и лишился всего багажа, следует найти ему сменные вещи, позаботиться об ужине и ночлеге, а также проследить, чтобы герра Ясенецкого никто не тревожил. Вообще никто без моих особых распоряжений.

– Слушаюсь, молодой господин. – Фридрих Иероним отвесил поклон, согнувшись в поясе точно пополам и тут же выпрямившись. – Ваша милость, прошу следовать за мной.

Стас поднялся, чувствуя, как еще миллион вопросов теснится на языке, но понимая, что вряд ли получится задать их прямо сейчас. Однако все-таки обернулся от двери и спросил:

– А как же внучка? Эта женщина, ну, травница Мария, она сказала, что из деревни к ней должна прийти внучка! С ней… ничего не случилось?

Инквизитор и секретарь переглянулись, и второй хмыкнул, а первый, все так же бесстрастно посмотрел на Стаса и пояснил:

– У травницы Марии никогда не было внучки и вообще не было родных. Учитывая обстоятельства, хоть с этим повезло. Идите, герр Ясенецкий, с Господом, доброй вам ночи.

Когда Фридрих Иероним, шагая широко и легко, несмотря на возраст, вывел Стаса на крыльцо, оказалось, что уже стемнело. В допросной время не ощущалось, а светильники – масляные, как только сейчас понял Стас! – и вовсе сбивали с толку. Но теперь-то понятно, что уже вечер. Так, инквизитор называл месяц… юний… июнь, значит? И тоже семнадцатое, как дома! Правда, здесь широта и долгота наверняка не питерские, так что со временем… А ничего не понятно со временем! Стас тоскливо подумал о разряженном айфоне, который превратился в бесполезный кусок пластика, и поплелся за Фридрихом Иеронимом. Кстати, имя какое-то знакомое… Точно, блин!

– Простите, вас не Мюнхгаузеном зовут? – поинтересовался он.

– Нет, ваша милость, – бесстрастно ответил старик. – Моя фамилия – Кройц.

– И ни одного Мюнхгаузена вы даже не знаете? – допытывался Стас, чувствуя, что подозрительно близок к истерике. – Совсем-совсем?

– Не имею чести и удовольствия, – последовал такой же идеально невозмутимый ответ, словно говорил голосовой помощник. – Ваша милость желает перед ужином освежиться?

– Освежиться… А, обязательно желаю! – выдохнул Стас. – Просто мечтаю!

Фридрих Иероним, оказавшийся не «тем самым Мюнхгаузеном», решительно свернул к небольшому строению слегка на отшибе. Смерил Стаса пристальным взглядом с головы до ног, распахнул перед ним дверь и заявил:

– Извольте воспользоваться. А я, пока ваша милость моется, поищу одежду на смену.

Стас только молча кивнул и шагнул через порог, обнаружив за дверью маленькую, но чистую баню. Комната для раздевания с крючками по стенам, за ней – одно-единственное помещение с печкой и парой котлов. Полок нет, значит, париться здесь не положено. Так, просто помыться. Еще и полумрак, потому что за окном во дворе висит на столбе какой-то тусклый фонарь, вроде как тоже масляный, но света от него – только лоб не расшибить.

Стас вздохнул и полез в котел на печке. Вода! И даже тепленькая! Примерно комнатной температуры, что в его положении уже роскошь несказанная! Нашелся и деревянный ковшик, и кусок мыла – темного, почти без запаха, но дающего плотную светлую пену. Торопливо раздевшись, Стас намылился с головы до ног, понимая, что следует торопиться – если фонарь за окном потухнет, здесь будет темно – хоть глаз выколи! Подумав, напился из котла, решив, что вода в нем вполне могла успеть закипеть, а значит, не хуже той, что ему принесли в камеру.

Вспомнилась бадейка, которую он притащил «тетушке Марии»…

– Ну хоть не предложила в баньке попариться, – пробормотал он, растирая мыло по телу. – А то знаем мы эти подходы с накорми-напои и так далее. Людоедка, бр-р-р-р… А эти, значит, и вправду инквизиция. Спасли, притащили к себе, даже в камеру пока не отправляют – все так хорошо, что аж не верится!

Мочалки в бане не обнаружилось, да и пользоваться чужой он бы не стал, поэтому просто ожесточенно отскребался ногтями. Ванну бы! А не будет тебе, Станек, ванны! И любимого геля не будет, и шампуня… И еще кучи мелочей, без которых жить можно, но очень грустно и неудобно. Блин, а зубы чем чистить?! Он набрал в рот воды, как мог тщательно прополоскал и сплюнул. Допустим, щетки какие-то здесь точно есть, а вместо пасты что, меловой порошок? Ладно, господа инквизиторы, между прочим, выглядят довольно ухоженно, так что не все так плохо. Не все же, правда?!

Намылив волосы еще раз, Стас поболтал ковшом в котле и обнаружил, что вода заканчивается. Конечно, в другом котле есть холодная, а печь, наверное, можно растопить заново, но… Он искренне содрогнулся, подумав, сколько сложностей это вызовет, и быстро домылся остатками теплой. Опять же, есть хотелось так, что желудок узлом завязывался!

За дверью, между тем, что-то засветилось, и выглянувший Стас увидел Фридриха Иеронима, который в одной руке держал фонарь, от которого шел резкий запах горячего масла, а на сгибе другой – стопку одежды.

– Извольте, ваша милость, – церемонно сказал старик. – А ваши вещи я завтра отнесу в прачечную.

– Огромное вам спасибо! – выдохнул Стас, сцапал предложенное и торопливо принялся одеваться.

Так, рубашка, кальсоны… С последними все оказалось не так просто, как он надеялся, потому что нижнее белье, хоть и сшитое из тонкого полотна, было непривычного кроя, вместо гульфика имело какой-то идиотский кармашек из складочек и крепилось на поясе завязками. Завязками! Ну и не растягивалось ни в каком направлении, конечно, поэтому село неудобно и непривычно. Зато чистое, пахнет мылом.

Надевая плотные темные штаны и что-то вроде куртки, Стас очень старательно гнал мысли, что будет делать, когда и эта одежда испачкается. С бельем, между прочим, это уже завтра случится! Как же кстати, если честно, пришлось гостеприимство патермейстера. Вот что бы вы, герр Ясенецкий, делали в лесу? Да хоть и в городе? Без денег, без крыши над головой и обещанного ужина?

«Давай уж прямо, Станек, – сказал он себе. – В незнакомой социальной структуре выжить ничуть не легче, чем в дикой природе. И когда ты попал бы в неприятности, это был вопрос времени, причем ближайшего. Так что сиди, как та лягушка в кувшине сливок, шевели потихоньку лапками, глядишь – и получится сбить хоть какой-нибудь кусочек масла. Чтобы передохнуть на нем и подумать, что делать дальше…»

Он пригладил влажные волосы ладонью, посмотрел на Фридриха Иеронима, показывая, что готов, и старик вышел из бани тем же размеренным длинным шагом.

– Скажите, господин Фридрих Иероним… – начал Стас, пытаясь сообразить, как обращаться к камердинеру местного начальства, то есть наверняка довольно важной особе в местном табеле о рангах. Судя по тому, что возмущения не последовало, вряд ли он сильно ошибся. – Я, боюсь, не очень хорошо расслышал фамилию… герра патермейстера. К нему ведь так положено обращаться? Извините, я издалека и плохо знаю местные порядки.

– К герру патермейстеру следует обращаться «герр патермейстер», – последовал дивно содержательный и логичный ответ. Затем «не Мюнхгаузен» немного подумал и явно сжалился над диким московитом, продолжив: – Когда молодой господин не на службе, к нему можно обращаться «ваше сиятельство» и «сиятельный герр Моргенштерн». – Еще немного подумал и решительно закончил: – Однако он всегда на службе.

– Благодарю, – отозвался Стас, и Фридрих Иероним величественно кивнул.

«Моргенштерн! С ума сойти можно… Это даже круче Мюнхгаузена, который и не Мюнхгаузен вовсе! Кстати, а сиятельство – это чей титул? Граф или барон? Боюсь, если еще об этом спросить, совсем дураком и невежей себя выставлю! Такие вещи в сословном обществе всем известны просто по умолчанию. Одно ясно, этот сиятельный патермейстер – птица важная. Хорошо это или плохо? А зависит от того, смогу ли я с ним поладить! Если смогу – очень хорошо, если нет – совсем наоборот…»

Он прошел за Фридрихом Иеронимом по двору, отмечая, что навстречу никто не попался, только под навесом у одной стены горит фонарь, а спиной к нему и немного в стороне, чтобы даже такой слабый свет не бил в глаза, сидит пара здоровых парней с какими-то железками наголо. Значит, капитул охраняется и днем, и ночью. Что там патермейстер говорил про запрет выходить наружу?

«Да пока здесь можно на халяву помыться и пожрать, я сам никуда не уйду! – клятвенно заверил инквизитора Стас. – Не выгоните! Во всяком случае, пока не проясню все, что касается возвращения домой и этого гадского кота. Вот кажется мне, что с котом не все так просто! Если он – помощник ведьмы, почему он меня спасал? Сначала заманил, правда… Кстати, а точно заманил? Может, он вообще у нас был по каким-то своим делам, потом решил домой вернуться, а тут мы! Кинулись его спасать, причинять добро и наносить ласку… Кот от нас убежать пытался, мы за ним, вот я и вляпался! Могло такое быть? Еще как… Непонятно, правда, зачем ему мне помогать… Стоп, так этот… Моргенштерн серьезно имел в виду, что кот – говорящий?!»

– Извольте пройти сюда, ваша милость.

Стас послушно поднялся по ступеням небольшого флигеля, пристроенного к основному зданию. Короткий коридор, темная комната… Фридрих Иероним достал откуда-то свечу, поджег ее от своей лампы и воткнул в небольшой подсвечник на столе.

– Извольте подождать, ваша милость, – изрек он тем же бесстрастным тоном. – Я принесу ужин.

Оставшись один, Стас огляделся. Ну… не люкс, но по сравнению с камерой – совсем другое дело! Нормальное окно во двор, застекленное и прикрытое светлой шторкой. Кровать имеется, причем с подушкой, одеялом и чистым бельем! Стол со стулом, подсвечник, опять же… Блин, а уборная у них где?! Так и не сходил ведь, а уже давно поджимает. Ох, только не говорите, что тут приняты ночные горшки!

Заглянув под кровать, Стас тихонько выматерился от полноты чувств. Так и есть! Ночная ваза, чтоб ее! Фаянсовая, чистенькая, но… горшок! Да холера ж ясна…

Едва он встал, вернулся Фридрих Иероним и поставил на стол поднос с парой тарелок и большой чашкой – в неизменных розочках, от которых Стаса едва не передернуло. Ну, хоть без пирога обошлось! Точнее, как раз пирог на тарелке и был, но не яблочный и не с мясом, чему Стас от души обрадовался.

– Это с рыбой? – уточнил он, алчно глядя на приличный такой ломоть, даже в холодном виде аппетитно и характерно пахнущий.

– Так точно, ваша милость, – сообщил Фридрих Иероним. – День же постный.

– Ах да… – протянул Стас. – Я и забыл. То есть запутался…

«Ты не просто в чужом обществе, – сказал он себе. – Оно, это общество, еще и напрочь религиозное! Религия, сословность, этикет… Не вздумай об этом забыть, Станек, а то тебе здесь плохо придется!»

– Прикажете дождаться, пока поужинаете, или утром забрать? – невозмутимо поинтересовался камердинер.

– Эм… утром, наверное! – поспешно отозвался Стас. – Не хочется доставлять вам лишних неудобств!

– Услужить гостю молодого господина – мой долг, – с достоинством парировал Фридрих Иероним.

– Тогда будьте… любезны, – попросил Стас, изо всех сил воскрешая в памяти соответствующий лексикон, почерпнутый из литературы и кино. – Проводите меня еще в уборную? Я как-то не привык… то есть отвык…

Он тоскливо глянул под кровать, туда, где скрывались местные удобства, и умоляюще посмотрел на «не Мюнхгаузена». Нет, ну должна же у них здесь быть и уборная!

– Как пожелаете, – последовал ответ.

Уборная, к счастью, обнаружилась совсем неподалеку, стоило выйти из флигеля на задний двор, и Стас с облегчением прикинул, что даже ночью, если приспичит, найдет ее сам. «А жизнь-то налаживается», – усмехнулся он, распрощавшись с Фридрихом Иеронимом на пороге своей комнаты и впиваясь в холодный, но восхитительно вкусный рыбный пирог. В чашке оказался теплый травяной чай, вроде бы с мятой и ромашкой. Да уж, молока теперь долго не захочется!

Так вот, о жизни! С базовыми потребностями пока все в порядке, его накормили, устроили и пообещали относительную безопасность. Наверное, все-таки сочли жертвой, с которой можно и помягче! И только вопрос насчет говорящего кота никак не давал покоя, потому что на допросе Стас на него ответил машинально, не подумав, а теперь заднюю включать поздно, да и признаваться как-то… страшновато.

«А может, мне все-таки почудилось! – утешил он себя, допивая чай и с сожалением глядя на опустевшую тарелку. На второй, увы, лежала только салфетка – из тонкого полотна и с вышитым уголком. Стас вытер ею губы и пальцы, аккуратно положил обратно на поднос. Ужин получился вполне приличный, но после такого дня можно бы и больше съесть… – Супермаркетов здесь тоже нет, – напомнил он себе. – И пиццу никто не доставит! Да что там доставка, ты даже на местную кухню вряд ли попадешь, так что ни тебе холодильника с вкусняшками, ни вопросов, что приготовить, от милой Розочки Моисеевны… И питаются здесь совсем иначе, если что!»

– Я хочу вернуться домой, – сказал он неизвестно кому, дунув на свечу и наощупь укладываясь в постель. – Я должен вернуться. И вернусь обязательно! Нечего мне здесь делать…

Неизвестно кто, разумеется, промолчал, и Стас почти мгновенно вырубился, словно в нем, наконец, кончился заряд. Ему приснилась бабушка, они с Розочкой Моисеевной сидели на кухне и смотрели в окно – на огни ночного Питера и еле заметный силуэт поднятого моста… Стас изо всех сил попытался рвануться туда и сказать, что с ним все в порядке, но ничего не получилось, как будто их разделяло толстенное стекло.

– Господи, Ясенецкий, что же ты за балбес такой… – вздохнул еле слышный голос.

Стас узнал Ярика и возмутился, что не виноват, но и Ярик тоже пропал, а Стаса затянула черная глубина сна.

* * *

Перо монотонно шуршало – Фильц заканчивал опись вещей. Вот он положил перо на подставку, дал документу несколько мгновений просохнуть, для верности промокнул его листком рыхлой бюварной бумаги и уронил:

– Готово, герр патермейстер.

– Благодарю, – отозвался Видо и посмотрел на предметы, так и лежащие перед ним на столе.

Учебник с пометками прилежного ассистента, ключи и кошелек, пакет с нитками и за-жи-гал-ка… Судя по названию, что-то вроде механического огнива. Может быть, позже он попросит Ясенецкого показать, как оно работает… Ничего колдовского в этих вещах нет, и вообще-то можно было бы вернуть их хозяину. С другой стороны, это доказательство иномирного происхождения герра аспиранта и как таковое может быть интересно Ордену. Нитки с крючком и ключи – нет, разумеется, а вот книга, «ай-фон» и другие безделушки… Впрочем, вещи – это пустяки, главное – их хозяин.

– Верно ли я понимаю, что вы решили не докладывать обермейстеру Шварценлингу обстоятельства этого дела? – поинтересовался Фильц, не поднимая взгляда от бумаг, которые аккуратно протыкал шилом.

Игла с суровой нитью уже лежала возле секретаря, готовая для сшивания листов.

– Нет, неверно, – спокойно ответил Видо, ожидавший этого вопроса. – Все обстоятельства будут ему доложены в соответствующие сроки и после проведения первичного расследования. Мне напомнить вам, что инструкция требует сбора доказательств перед передачей дела?

– Благодарю, не обязательно.

Голосом секретаря можно было заливать препараты вместо уксуса, таким кислым он был. Видо вздохнул и снова потер виски, а потом устало заговорил, тщательно выбирая слова:

– Показания герра Ясенецкого очень интересны, однако их следует проверить и соединить с теми сведениями, которые у нас имеются. Я почти убежден, что Ясенецкого действительно привел фамильяр, но подавать отчет в таком виде – преждевременно, как минимум. Герр Теренц должен нарисовать портрет ведьмы для возможного опознания, а мы – исследовать ее тело на случай имеющихся особых примет. Еще нужно провести более тщательный обыск дома и отправить егеря с собакой по следу Ясенецкого. Найти камень, который он упоминал… След, конечно, остыл, но завтра еще вполне можно поискать. Мы слишком мало знаем о том, как фамильяры приводят ведьмаков, и эти сведения могут оказаться важнее всего…

– А пока вы будете проводить расследование, герр московит окажется приманкой для кота, – с ядовитой любезностью подсказал Фильц. – Простите, но я не вижу другой причины держать его на свободе.

– Не на свободе, а в пределах капитула, – парировал Видо. – Ну а я не вижу причины держать под замком человека, чья вина не определена и не доказана. Даже если он пришел в наш мир за котом, это еще не значит, что вследствие действий оного. Может, провалился случайно!

– Вы сами-то в это верите, герр патермейстер? – брюзгливо усмехнулся Фильц. – Дознание… Это ведьмак. Предположительно – седьмого ранга. И даже если будущий ведьмак, это лишь вопрос времени. Вы знаете хоть один случай, чтобы пришедший оттуда, – он неопределенно махнул рукой с иглой, – отказался заключать контракт? Наши, урожденные, иногда отказываются, честь им за это и хвала. Но те – никогда! Иначе их не призывали бы.

– Если нам неизвестно о таких случаях, это не значит, что они невозможны, – так же спокойно сказал Видо. – Во всяком случае, Господь наш дал всякому разумному созданию своему свободу воли и выбора. Ясенецкий может согласиться, но и отказаться тоже может.

– Вы в это верите? – Фильц посмотрел на него в упор. – Патермейстер, не играйте словами, скажите, что вы сами верите в такой исход.

– Я на него надеюсь, – тихо сказал Видо, с трудом шевеля губами. – И готов нести ответственность за свой выбор. И за его выбор – тоже.

– Ответственность? Господа ради! Вас ждет лишение сана! Впрочем, сын графа Моргенштерна не слишком много от этого потеряет. – Нет, насчет уксуса Видо ошибся, голос секретаря сочился крысомором. – От большей ответственности, полагаю, вас прикроет титул отца. Но вы хоть представляете, на что способен фамильяр шестого ранга, истово желающий прорваться к своему подопечному? Точнее, не к нему, а к седьмому рангу, но нам от этого не легче. Думаете, нас защитит дюжина рейтаров? Или полагаетесь на свои способности?

– Думаю, обермейстеру Шварценлингу и на это не приходится рассчитывать, – уронил Видо, больше всего на свете мечтая пойти и лечь спать. – Насколько мне известно, он рукоположенный клирик, а не истинный. У него шанса справиться с фамильяром и вовсе нет. Если вы так все хорошо просчитали, господин Фильц, скажите мне, что будет, когда Ясенецкого увезут и фамильяр останется ни с чем?

– Он бросится вслед за ведьмаком! – парировал секретарь. – И это уже будут не наши сложности, а охраны, которую приставит к ведьмаку Шварценлинг. Уж истинного клирика, а может, и пару, обермейстер для такого дела найдет. Беда в том, что вы при этом останетесь без подвига, верно, герр патермейстер? Вы же этого хотите? Проявить себя, совершить славное деяние! Чтобы ваш покровитель вспомнил о вас и вернул к себе под крылышко!

– Что?! – Видо уставился на секретаря в полном смятении. Предположить, чтобы он… ради карьеры… да пусть даже ради наставника! – Фильц, о чем вы говорите?! В мыслях не было!

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а потом секретарь скривился и бросил:

– В самом деле? Надо же, старею, не распознал. Тогда все еще хуже, чем я думал. Ради Господа, лучше бы вы хотели выслужиться. А подставлять целый капитул ради бредней романтичного дурня, возомнившего себя святым паладином…

– Фильц! – не выдержал Видо, отчаянно краснея, так что у него даже уши с шеей загорелись. – Что вы себе позволяете?!

– Да если бы я мог себе что-то позволить… – с явным отвращением проговорил секретарь. – Что ж, как знаете. Порядок вам известен. Неделя на предварительное расследование, три дня на подведение итогов и написание отчета. Если через десять дней вы не отправите Шварценлингу доклад, уж простите, это сделаю я.

– Вы мне сейчас угрожаете? – Видо, который краснел от смущения, а от гнева, напротив, всегда бледнел, почувствовал, как кровь отхлынула от щек. А потом внезапно успокоился, высокомерно поднял бровь и напомнил: – Своему начальнику?

– Я ставлю в известность, – так же ровно и с тщательно отмеренной холодной любезностью сообщил Фильц. – Возможно – своего начальника, а возможно – юного… романтика, не понимающего, во что он ввязывается. И в том, и в другом случае я искренне надеюсь, что Орден не пожалеет о своем решении доверить вам капитул.

– Я тоже. – Видо кивнул, вставая, и едва не покачнулся. С тоской подумал, что завтра отдохнуть тоже не удастся, если у него всего лишь десять дней, их следует провести с максимальной пользой. – Извольте ни с кем не обсуждать положение Ясенецкого. Он останется под охраной на территории капитула, но не в камере, таково мое решение.

– И да поможет всем нам Господь, – с застывшим лицом закончил Фильц.

Глава 7. Кошачий день

Под окном орали коты.

Голосили навзрыд, вопили так исступленно, словно прямо у них на глазах ветеринар лишал шансов на размножение их особенно неудачливого соплеменника. Причем без наркоза. Или словно приз за самый громкий и противный вопль объявила лично кошачья богиня Баст. Ну или просто одна группа котов болела за «Спартак», а вторая – за «Зенит», и прямо сейчас командам объявили дополнительное время при счете «два-два».

Несколько секунд проснувшийся, но еще не открывший глаза Стас позволил себе надеяться, что все было сном – и Ротонда, и старая ведьма, и кот… Отличный сон вышел бы! Но нет… Сначала он увидел над собой незнакомый потолок, потом повернул голову и с тяжелым вздохом оглядел комнату – небольшую и по-казенному чистенькую. Подноса с тарелками и чашки на столе не обнаружилось, значит, пока он спал, их забрали. Сложенные вещи на стуле, многострадальные туфли под ним, но чистые и даже чем-то натертые до блеска. Вот это сервис! Только коты почему-то орут…

Прямо в рубашке и кальсонах, как спал, Стас вылез из кровати, осторожно приоткрыл окно и выглянул во двор, постаравшись сделать это незаметно, однако тут же убедился, что можно было и не стараться. Толпе, этот самый двор запрудившей, не было никакого дела ни до открытых окон, ни до того, кто там из них выглядывает.

Столпотворение внизу оказалось, как в «Ашане» во время «черной пятницы». В одном углу двора робко теснилась стайка девиц, одетых в длинные темные платья с белыми передниками и белые же чепцы. В другом углу стояли мужички разного возраста и вида, а между этими группами переминалось с ноги на ногу полдюжины мальчишек. Однако ни у тех, ни у других, ни у третьих не было никакого шанса продвинуться вперед, поскольку через весь двор к основному крыльцу тянулась очередь бодрых старушек, явно принаряженных во все лучшее сразу.

Платья на них были такие же длинные, как на девицах, но гораздо ярче, передники – с вышивкой, а оборки чепцов торчали над головами, словно вырезанные из жести. «Накрахмаленные, – догадался Стас и порадовался, что флигель стоит несколько сбоку, давая просто изумительный обзор. – Надо же, какой эйджизм наоборот! Девушки выглядят скромняшками, зато дамы в возрасте – ух!»

А на крыльце, широком и длинном, стоял деревянный стол, за которым устроились его вчерашние знакомые. Перед секретарем лежала то ли книга, то ли тетрадь, перед инквизитором – поднос с чем-то мелким. Стас пригляделся, но разглядеть содержимое подноса не удалось.

Ну и самое главное, что каждый, ожидающий во дворе, имел при себе корзину, узелок, мешок или пестрое полотенце, из которых торчала кошачья голова. И эти головы, самых разных окрасов и размера, вдохновенно материли природу, погоду, корзинки и узлы, а больше всего – друг друга. Может, заодно и инквизитора, Стас бы не удивился!

Бабки тоже время от времени начинали шумно выяснять, кто кому наступил на ногу, чтоб ему было пусто, холодно и с утра не хлебавши, а кто влез без очереди. Звучало даже бессмертное: «Вас здесь не стояло!» Когда гвалт превышал определенные пределы, инквизитор окидывал очередь внимательным взглядом, и бабки, в отличие от котов, почтительно затихали.

По кивку инквизитора очередная бабка предъявляла ему кота, иногда вытаскивая бедолагу наружу целиком, а иногда ограничиваясь только кошачьей головой. Инквизитор пару секунд смотрел животному в глаза, что-то быстро и монотонно проговаривал, секретарь делал пометку в тетради, и бабку сменяла следующая в очереди. Однажды порядок нарушился, сухонькая старушка в темно-синем платьице и кружевном чепце что-то положила на поднос, инквизитор уделил небольшому серому котику или кошечке лишних полминуты и повязал ему на шею шнурок с какой-то блестяшкой.

«С ума сойти! – с чувством сказал сам себе Стас, опираясь на подоконник. – Так вот ты какой – кошачий день?! Как все-таки неудобно скрывать, что я из другого мира! Спалиться, главное, можно на любой мелочи. Взять хоть этих котов – явно же это что-то, всем известное. Кроме меня! И ведь не подойдешь ни к кому с вопросом – а что это ваш герр котермейстер… блин! Патермейстер! Только бы не оговориться, вот уж где будет палево во весь рост! В общем, а что это он делает с котейками?! С одной стороны, может, московитам этого знать и не положено, а что, если как раз наоборот? Я же про здешнюю Московию знаю ровно столько же, сколько про этот Вистен… штадт. Проще говоря – ничего».

На крыльцо поднялась новая тетка, и очередь, включая котов, мгновенно и, как показалось Стасу, обреченно замолчала.

«Явно кто-то из местного бомонда! – уважительно оценил Стас облик дамы.

Рослая и пышногрудая, в голубом платье, отороченном во всех мыслимых и немыслимых местах оборками, дама напоминала незабвенную домомучительницу из старого мультика о Карлсоне. И корзинка на сгибе локтя была ей под стать – огромная, украшенная пышными разноцветными бантами до полной схожести то ли с клумбой, то ли со свадебным тортом. Дорого-богато в самом непринужденном исполнении!

Величественно взойдя на верхнюю ступеньку, дама деловито извлекла из корзины матерого рыжего кошака. Не мейн-кун, конечно, но килограммов восемь, на взгляд Стаса, в зверюге было. Круглую раскормленную физиономию украшал неизвестно как повязанный поверху алый бантик, сбившийся на одно ухо. Роскошная женщина сноровисто перехватила кота за шкирку и попыталась впихнуть его в руки инквизитору. Кот при этом вяло шевелил лапами и утробно, обреченно выл на одной низкой ноте.

– Фрау Агна! – выдохнул инквизитор, и Стас безошибочно опознал интонацию Ярика, к которому «на минуточку, только спросить!» явилась давняя пациентка и уже сорок минут рассказывает о соседях, которые уж теперь-то точно облучают ее своим вай-фаем, отчего она, пациентка, не может спать и совсем потеряла аппетит – вот яичницу из трех яиц она съела, оладушки тоже, а каша уже совсем, ну просто совсем не лезет! – Фрау Агна! Ну зачем вам проверка? Вот ведь жетон, в этот раз ваш Гансик его даже не потерял!

Очередь позади дамы зашумела, но как-то негромко, без энтузиазма, а секретарь положил карандаш и откинулся на спинку стула, словно пытался оказаться как можно дальше.

– А на всякий случай, герр патермейстер! – истово заверила монументальная фрау. – Жетон-то оно хорошо, а вдруг как в моем Гансике все же демон сидит? Вона у вас тварей божьих сколько, могли и просмотреть невзначай! Вы ему не верьте, это он только спереду смирный такой… – Смирный спереду кот услышал обвинение и сменил тональность воя, истошно заорав октавой выше. – А сзаду-то вы и не смотрели ни разу! А он ведь, поганец, вчера кувшин молока со стола свернул, разбил, да все и выпил! Неужто честный кот такую пакость подстроит? Честный кот, небось, знает, что его еда по потолку ходит! Он ее и сам себе добудет, и еще хозяев прокормит!

– По какому еще потолку? – обреченно простонал инквизитор, и дама всплеснула руками, отчего ее могучие телеса заколыхались, бантик на ухе рыжего окончательно сполз набок, а сам кот задергался и заорал еще обреченней, уходя в такое трагическое крещендо, что Стас невольно восхитился диапазоном.

Остальные коты во дворе молчали то ли уважительно, то ли опасливо.

– Так по верхнему, чердак который! И-и-и-и, сколько там той еды, хошь мышов, хошь крысей…

– И вы хотите, чтобы кот приносил их вам? – с ядовитой усталостью поинтересовался инквизитор. – Для прокормления?

– Ну… – Дама задумалась, а потом признала: – Мышов-то ладно, пусть себе оставит. А дроздов мог бы и наловить! Знаете, герр патермейстер, какой из дроздов пирог получается? Если их в шпинате да со сливками потушить! Вот я герра Фильца все в гости зову-зову… – Она умильно посмотрела на секретаря, который вжался в спинку стула, и уточнила: – Так что, герр патермейстер, посмотрите Гансика сзаду?

– Фрау Агна… – голос инквизитора стал еще несчастнее, чем у старательно подвывающего кота.

– Котов осматривают в установленном Орденом порядке, – безжалостно проскрипел секретарь, то ли приходя на помощь шефу, хоть и не слишком любимому, то ли пытаясь вернуть разговор в деловое русло.

– Спереду, значит? – приуныла дама.

– Спереду, – согласился секретарь и, повысив голос, добавил: – То есть в глаза! А поскольку ваш кот уже был осмотрен две недели назад, внеочередная проверка и освящение жетона являются платными. Три крейцера за голову!

Бабки в очереди окончательно притихли, Гансик тоже смолк, наверное, устал. Стас ему прямо посочувствовал, как рыжий – рыжему.

– Так разве я против? – возликовала фрау Агна, перехватила кота поудобнее, запустила руку в поясной кошелек и высыпала на поднос целую пригоршню мелочи: – Вот и за прошлый раз, и за сегодняшний, да еще за два раза вперед на всякий случай!

Инквизитор на миг утратил свой идеальный покерфейс, скривившись так, словно у него заболел зуб, однако секретарь – железный человек! – невозмутимо сгреб монеты и сделал пометку в тетради. А герр котер… тьфу! Патермейстер же, патермейстер! Герр патермейстер проникновенно посмотрел в глаза Гансику, пробормотал то ли заклинание, то ли молитву и поспешно заявил:

– Никаких признаков одержимости не имеется, ваш Гансик – честная божья тварь. И носить его сюда каждые две недели совсем не обязательно!

– Да как же не носить?! – возмутилась фрау Агна, однако в этот раз очередь позади возроптала уже всерьез, и роскошная дама неохотно спустилась со ступенек, на ходу запихивая Гансика в корзину.

«Дурдом, – сообщил сам себе Стас. – Но хоть что-то прояснилось. Тут, оказывается, каждый кот обязан проходить проверку на одержимость и иметь аусвайс. То есть жетон! А мой точно был нелегалом!»

Он отошел от окна и оделся, сделав это очень вовремя – буквально тут же в дверь постучали.

– Войдите! – отозвался Стас и покосился в сторону окна.

Местное начальство занято, значит, на допрос его вряд ли позовут прямо сейчас.

И действительно, в комнате появился «не Мюнхгаузен», такой же невозмутимый и величественный, как вчера, и опять с подносом еды.

– Ваша милость, – церемонно обратился он к Стасу. – Молодой господин велел вас не будить, пока сами не пожелаете проснуться. Из-за этого вы пропустили завтрак. Не изволите ли закусить?

– Изволю, – радостно сообщил Стас. – С огромным удовольствием! И передайте вашему хозяину мою благодарность!

Фридрих Иероним поставил поднос на стол и отвесил поклон, почтительный, но далеко не такой глубокий, как патермейстеру. Отступил на шаг и сообщил:

– Обед будет подан в половине первого, и мой господин изъявил желание видеть вас за столом. До этого времени можете располагать собой как угодно, не нарушая вчерашних договоренностей – это его слова.

– И еще раз спасибо, – кивнул Стас. – Значит, я могу выходить? Умыться там, по двору погулять…

– Как пожелает ваша милость, – ровно подтвердил камердинер и вышел.

Едва дверь закрылась, Стас подскочил к столу и алчно воззрился на поднос. В качестве перекуса ему прислали глазунью из двух яиц, жареную колбасу, упоительно пахнущую чесноком, ломоть белого хлеба, соусник с горчицей и чашку черного чая. Все горячее, только что с плиты, или на чем тут у них еду готовят.

– А ведь похоже, что меня все-таки увидели, – пробормотал Стас, усаживаясь. – Очень уж вовремя появился «не Мюнхгаузен» с едой и рекомендациями. Ну, было бы странно думать, что за мной не станут присматривать… Герр патермейстер, ваше здоровье!

Он отсалютовал шуму за окном колбасой на вилке и отправил сочащийся жиром кусок в рот.

– М-м-м, и никакого тебе глутамата натрия… Только натуральное мясо!

Колбаса с яичницей исчезли стремительно, Стас, пользуясь отсутствием свидетелей, даже тарелку хлебом вытер и с сожалением посмотрел на пустую посуду. А вот чай решил выпить во дворе, поближе к местному народу. Может, получится перекинуться парой слов? Главное, не пускаться в подробности относительно жизни в Московии, а то ведь он даже не знает, кто из российских самодержцев сейчас на престоле! По логике – Александр Первый, он же Благословенный, а как оно здесь – кто знает? Местные инквизиторы считают столицей России Москву, да и сама страна зовется Московией! Получается, Питера в этом мире нет? Его любимого, родного, самого красивого в мире города?!

Стас передернулся от ужаса и решил не пороть горячку. Вряд ли ему откажут в таком пустяке, как посмотреть географическую карту и узнать хотя бы примерный ход истории. Но это потом, а сейчас просто присмотреться бы, чем и как здесь люди дышат.

Прихватив чашку, он вышел из флигеля и присел возле стены на скамью, которую вчера в темноте не разглядел. У главного здания вовсю шел процесс проверки котов. Кому-то из мохнатых просто заглядывали в глаза, кому-то выдавали жетончики, причем платили за это не все. Пара мужичков откровенно затрапезного вида предъявили кошаков и получили на них аусвайсы бесплатно.

«Социальная программа, что ли? – озадачился Стас. – Или должны будут?»

А вот девочке лет десяти с корзиной пищащих котят герр патермейстер мягко отказал, пояснив, что она пришла слишком рано. Мол, пусть милая фройляйн подождет, пока ее котята перестанут пить материнское молоко и начнут охотиться, а уж тогда приносит их сюда.

– Но тогда у меня не будет денег на жетоны, – возразила очаровательная белокурая котовладелица. – Маменька сказала оставить одного, а остальных утопить, чтобы не тратиться. Я деньги из копилки взяла, но если принесу их обратно, маменька заберет!

Стас поморщился. Нет, влезать в такие вещи – дело гиблое, о стерилизации и правах животных здесь еще долго не будет никакого понятия… Но котята уже большие, судя по мяуканью, жалко же!

– Скажи своей матери, что всякая божья тварь достойна жизни, если не предназначена Господом в пищу человеку, – вздохнул инквизитор. – А жетоны твоим котятам я выдам бесплатно.

– Спасибо, герр патермейстер!

Счастливая девчонка сделала книксен, придерживая свободной рукой платье, и убежала вместе с котятами, а патермейстер потер виски и обвел двор усталым взглядом. Увидел Стаса, несколько мгновений разглядывал его, потом снова посмотрел на оставшихся посетителей.

А время-то к обеду, судя по солнцу… Интересно, как его здесь отмеряют?

Ответ Стас получил незамедлительно. Где-то вдали раздался тягучий тяжелый удар колокола. Потом еще один, и еще… Колокол пробил двенадцать раз, и секретарь встал из-за стола, объявив:

– Прием закончен. Кто не успел, приходите в следующий раз.

Неудачливые котовладельцы потянулись прочь со двора, причем никто даже не возмущался. Стас сделал очередной глоток уже остывшего, приятно подслащенного медом чая, собрался встать…

Шмяк! И тут же яростный визг в шаге от него!

Здоровенная крыса крутанулась на одном месте, на миг уставилась на Стаса злыми бусинками глаз и тут же куда-то юркнула. На чисто выметенной площадке остался кусок кирпича, которым в крысу швырнул один из вчерашних конвоиров. И ведь попал! А Стас ни его, подошедшего сзади, не заметил, ни хвостатую тварь!

– Мерзость… – уронил мужик, мрачно глядя крысе вслед. – Ненавижу…

И отошел, а Стас ошеломленно перевел взгляд с него на щель в стене, где исчезла крыса. Тут ведь только что полчище котов было! Как она вылезти не побоялась?!

– Герр Ясенецкий? – Инквизитор шел к нему через двор легким упругим шагом, но лицо патермейстера застыло мраморной маской. – Рад видеть вас в добром здравии. Вам передали мое приглашение?

* * *

Фрау Марта, дай бог ей здоровья, приготовила на обед густой гороховый суп с фрикадельками и шалфеем. После кошачьего дня у Видо всегда болела голова, несильными, но неприятными спазмами сдавливало виски, в затылке появлялась тяжесть. Капли, прописанные орденским целителем еще в Виенне, помогали слабо, а вот горячий мясной бульон с травами и специями почему-то избавлял от недомогания гораздо лучше. Ну и кофе, разумеется.

О кофе Видо начинал мечтать уже после первого часа осмотра, но сделать даже небольшой перерыв означало продлить осмотр сверх необходимого времени, а его и так вечно не хватало. Вот сегодня, если бы не кошачий день, можно было бы съездить в опустевший дом травницы Марии, поискать улики, не замеченные рейтарами. В добросовестности Курта фон Гейзеля Видо не сомневался, но простые люди не всегда могут заметить то, что увидит обученный клирик…

Впрочем, это успеется, а сегодня у него не менее важное дело!

Герр аспирант явился в столовую вовремя и с обаятельной улыбкой на круглом веснушчатом лице, занял предложенное ему место напротив Фильца и вопросительно обвел присутствующих взглядом.

– Позвольте вас представить, – произнес Видо на правах хозяина. – Это герр Ясенецкий, наш гость из Московии. Он делает научную карьеру и путешествует в целях образования. Фрау Марта – управительница капитула. С господином Фильцем, моим секретарем, вы уже познакомились.

– Чрезвычайно рад, – кисло ответил Фильц и склонил голову, московит молча ответил тем же.

– Герр фон Гейзель, кирх-капитан на службе нашего Святого Ордена, – продолжил Видо и, миг подумав, добавил: – Ему и его людям вы, герр Ясенецкий, обязаны жизнью в недавних печальных обстоятельствах.

– Ах, бедный-бедный юноша, – покачала головой фрау Марта, разливая из супницы густой, исходящий душистым паром гороховник и тщательно отмеряя всем равные порции.

Бедному юноше при этом она, видимо из сочувствия, положила дополнительную фрикадельку.

– Ну что вы, – застенчиво отозвался Ясенецкий, глядя на великодушную фрау почтительно и преданно, как умный кот на кухарку. Видо вспомнил Гансика и едва не передернулся. – Бедным я был бы, если бы эти отважные господа не пришли мне на помощь!

– В таком случае, молодой человек, вы были бы не бедным, а просто мертвым, – заметил Курт и хищно потянул носом в сторону тарелки. – Хотя суп нашей драгоценной фрау Марты и мертвого поднимет!

Управительница капитула ответила ему благосклонной улыбкой, а Фильц, помешивая ложкой в своей тарелке, брюзгливо заявил:

– Тем не менее, я бы поостерегся возлагать на это чудесное блюдо столь далеко идущие надежды. По моему скромному опыту, мертвому лучше оставаться мертвым, а тем, кто облечен долгом, следует смиренно и старательно его исполнять.

Видо, прекрасно понявший, кому предназначалась эта шпилька, промолчал, капитан с интересом приподнял бровь, однако так и не дождался продолжения, а фрау Марта, привыкшая к пикировкам за столом, села на свое место и бодро заявила:

– На горячее сегодня картофельные оладьи со свиными шкварками! Герр Ясенецкий, в Московии готовят картофельные оладьи?

– А… да, конечно, – тут же отозвался герр аспирант и уточнил: – Не везде, но я с этим блюдом хорошо знаком. У нас в доме их готовят, когда в гости приходит Отто Генрихович, мой профессор…

– Что ж, во имя Господа, – мягко прервал его Видо и, сложив перед собой ладони, принялся читать застольную молитву.

Фильц, капитан и фрау Марта последовали его примеру, а Ясенецкий изумленно обвел всех взглядом и замер, явно не понимая, что ему делать.

– И благослови пищу, данную нам днесь, – закончил Видо и глянул на гостя. – Герр Ясенецкий, я так понимаю, вы принадлежите к московитской конфессии? Не стесняйтесь, в следующий раз за столом молитесь сами, как привыкли.

Он перекрестился, все остальные тоже, кроме московита. Ясенецкий вздохнул, сообщил:

– Спасибо, герр патермейстер, я вам очень благодарен… – и положил крест справа налево, как и предполагалось.

Видо кивнул и первым взял ложку, показывая остальным, что можно приступать. Суп, как и положено, ели молча, потом Фридрих Иероним внес горячее, сменил тарелки, и фрау Марта разложила на каждую по две пышные румяные оладьи, политые золотистым топленым жиром со шкварками и жареным луком. Капитан щедро намазал свою порцию горчицей, Фильц – вообще ничем сдабривать не стал, а сам Видо, фрау Марта и гость предпочли брусничный соус.

– Кушайте, мальчик мой, кушайте! – лично попотчевала Ясенецкого фрау Марта. – Вы так натерпелись вдали от дома и родных! А какой наукой вы изволите заниматься?

– Я… – Предполагаемый ведьмак настороженно взглянул на Видо, получил едва заметный позволяющий кивок и расцвел улыбкой, сообщив: – Я изучаю психологию. Это наука о душе и разуме – если совсем просто.

– О душе и разуме? – удивился капитан. – Я думал, это философия или богословие…

– Насколько мне известно, психологию действительно выделяют как отдельный раздел науки, – заметил Видо, принимаясь за оладью. – Франк Рене Декарт выдвинул теорию о том, что психика отделяется от телесной сути человека и противопоставляется ей. Даже написал трактат «Страсти души», если не ошибаюсь, в котором дискутировал с Аристотелем.

– Вы знакомы с дуализмом Декарта?! – изумленно вскинулся Ясенецкий.

– А что вас удивляет? – пожал плечами Видо, испытывая одновременно раздражение и некоторое удовлетворение, словно ученик, от которого не ждали ответа на сложный вопрос, оказавшийся неожиданно легким. – Декарт утверждал, что тело подобно механизму, который управляется рефлексами и не требует движений души, таким образом тело с душой не едины, а существуют равноценно и при этом отдельно. Это слишком близко к ереси, чтобы церковь могла не иметь собственного мнения по данному поводу.

– И… что вы об этом думаете? – спросил Ясенецкий одновременно любопытно и опасливо, в точности как кот, ступающий лапой на горячую печь.

– Я думаю, что обед не предназначен для подобной дискуссии, – улыбнулся Видо, про себя искренне сожалея, что московита разобрало поговорить на такие интересные темы именно сейчас, в абсолютно неподходящей компании. – Боюсь, наша дорогая хозяйка заскучает, а оладьи остынут. Если вам, герр Ясенецкий, захочется, приходите ко мне в любое другое время, и я охотно с вами побеседую.

– Действительно, герру патермейстеру же совершенно нечем заняться, – буркнул Фильц, ни на кого не глядя.

Видо глубоко вдохнул, готовясь все-таки указать секретарю на недопустимость подобных замечаний, и тут Ясенецкий, доев первую оладью, поспешно заговорил снова:

– Кстати, насчет занятий! Герр патермейстер! – Взгляд орехово-карих глаз, испещренных зелеными крапинками, все с той же кошачьей умильностью обратился к Видо. – Я помню, что вы говорили насчет необходимости не покидать капитул. Но нельзя ли придумать мне хоть какое-нибудь занятие? Я вам очень благодарен за гостеприимство, честное слово! Но от скуки быстро на стену полезу, уж я-то себя знаю. – И, помолчав, добавил с искренностью, которая настороженному Видо показалась очень подозрительной. – А лучше всего – мне бы работу…

– Работу? – уточнил Видо, нарушив удивленное молчание, разлившееся в столовой после этих слов. – Вы хотите работать на капитул?

– Да мне все равно, – признался Ясенецкий, не без изящества нарезая вторую оладью. – Только я не очень представляю, чем здесь могу заниматься. Боюсь, все, что я умею, неприменимо в вашем… – Он покосился на капитана с фрау Мартой и явно изменил то, что хотел сказать: – Прекрасном городе!

– Да, университетские преподаватели здесь вряд ли требуются, – медленно согласился Видо. – К тому же без документов и рекомендаций… Право, герр Ясенецкий, я не то чтобы против, но даже близко не представляю…

– Любую работу! – истово заверил его предполагаемый ведьмак. – Совершенно любую!

Видо замялся, подбирая слова для отказа, и тут раздался негромкий, подчеркнуто равнодушный голос Фильца:

– Ну, если молодому человеку решительно все равно, то у нас в капитуле имеется вакансия метельщика и привратника. Жалованье не слишком велико, зато и обязанности несложные.

Фрау Марта воззрилась на Фильца так, словно увидела мышь посреди накрахмаленной белоснежной скатерти. Капитан подавился оладьей, кашлянул, отхлебнул пива и шумно, длинно выдохнул. Видо проглотил то, что рвалось на язык, перевел взгляд на секретаря и очень вежливо уточнил:

– Господин Фильц, вы предлагаете нашему гостю работу метельщика? Дворянину? А почему не золотаря?

Капитан хмыкнул, оценив шутку, хотя вышла она весьма дурного пошиба. Фильц же промокнул губы салфеткой и так же ровно удивился:

– А что, собственно, не так? Вы сами изволили заметить, что ни документов, ни рекомендаций у вашего… гостя не имеется. Боюсь, как и должной квалификации в каком-то деле. Следовательно, рассчитывать он может лишь на работу, которая не требует ни того, ни другого, ни третьего. Да он и сам сказал, что на все согласен.

– Господин Фильц… – начал Видо, и тут его снова прервали.

– Метельщиком и привратником? – жизнерадостно уточнил Ясенецкий. – Отличное предложение! Огромное вам спасибо, господин Фильц, вы очень верно оценили ситуацию и нашли замечательное решение. Просто идеальное!

С лица Фильца сползла усмешка, которая уже успела там появиться. Капитан хмыкнул еще раз и посмотрел на московита, внимательно и оценивающе прищурившись.

– Герр Ясенецкий! – рявкнул Видо, не выдержав, и тут же поморщился от боли, прострелившей виски. – Право, это не смешно! Я приношу извинения за поведение…

– Нет-нет-нет! – Ясенецкий даже руку поднял, перебивая его. – Простите, но не надо никаких извинений. Я правда согласен! Зарплата… то есть жалованье метельщику полагается? Ну вот и прекрасно. Герр патермейстер, я вам очень благодарен за гостеприимство, но жить за чужой счет не могу и не хочу. Знаете, когда взрослый самостоятельный человек не может сам себе купить зубную щетку и носки, это… неправильно.

Видо растерянно признал про себя, что с этой стороны на дело не смотрел. Действительно, пользоваться гостеприимством, оказанным из милости, а для Ясенецкого это выглядит именно так, попросту унизительно.

– Но не метельщиком же… – выдавил он, злясь и на себя, и на Фильца, который нашел время и место показывать дурной характер, и на этого… ведьмака!

Который ведет себя вообще не так, как можно было ожидать! Не оскорбляется, не дерзит, не пытается что-то выгадать… Ничего неправильного не делает! И, следовательно, все это особенно хитрая и искусная игра!

– Почему не метельщиком? – недоуменно взглянул на него Ясенецкий. – Я понимаю, что традиции у нас… различаются. Но меня учили, что любой труд по определению достоин уважения. Наводить чистоту – это дело хорошее. Опять же, меньше времени останется на дурацкие мысли, – добавил он, и Видо показалось, что маска весельчака на миг слетела, а из-под нее выглянула та же самая тоска, с которой московит вчера говорил о своей семье и родных.

– Хорошо, – сдался Видо. – Если вам так угодно. Господин Фильц, ознакомьте герра Ясенецкого с распорядком службы капитула и непосредственными обязанностями. Жить он может в той же комнате, что сейчас, жалованье за месяц вперед выдайте сегодня, а стол…

– С рейтарами? – невозмутимо предложил капитан и снова отхлебнул пива.

– Разумеется, нет! – отрубил Видо и внимательно посмотрел в глаза Фильцу. – Кем бы ни работал герр Ясенецкий, он остается человеком благородного происхождения, так что принимать его следует как гостя. Завтракать и ужинать он будет в удобное для себя время, как и все мы, а обедать – непременно здесь, в моем обществе.

«Потому что после сегодняшнего представления мне с него тем более глаз нельзя спускать! Настоящий ведьмак за такое непременно затаил бы зло и постарался если не убить Фильца, то уж точно учинить ему какую-то пакость. Посмотрим, на что способен этот улыбчивый рыжий котяра – тьфу, да забуду я уже Гансика или нет?! – и, главное, чего он хочет? Чего добивается, пойдя на такое унижение и при этом выглядя совершенно довольным? Вот знал же, что в кошачий день сплошные проблемы…»

Глава 8. Беляночка, Розочка и уроки арифметики

На работу Стаса отправили не сразу. Обед закончился в неловком молчании, потому что у патермейстера явно испортилось настроение. А может, и голова болела, потому что иногда он едва заметно морщился и однажды тронул висок, но сразу руку убрал. Прием котов закончился, и главное начальство отправилось по каким-то делам, а в Стаса вцепился Фильц и утащил в ту же самую допросную.

Сначала секретарь заставил его ознакомиться с правилами, которым надлежало следовать неукоснительно. «Не-у-кос-ни-тель-но! Вы слышите, герр Ясенецкий?!»

Правил было не так уж много, и выглядели они вполне логично.

Во-первых, содержать в полной чистоте передний двор капитула – есть еще и задний, но за него отвечают конюх и дежурные рейтары. Двор надлежит подметать дважды в день, а также мыть по мере загрязнения, для чего имеются бочка, ведро и ветошь. Ну и метла, конечно же! Весь инвентарь герру Ясенецкому – почтительное обращение секретарь произносил с явной насмешкой – покажут, следить за ним нужно самостоятельно, по мере износа запрашивать новый, но в разумных пределах. По выходным дням в часовне капитула проводится служба, перед нею нужно вымыть двор мыльным раствором, для чего обратиться к фрау Марте, она выдаст обмылки и разъяснит, как ими пользоваться. Таким же раствором следует до и после службы вымыть ступени часовни, не заходя внутрь, там убирает прислуга.

Во-вторых, в обязанности Стаса входило держать полными три бочки для воды – банную, кухонную и для общих нужд, в том числе мытья двора. Если где-нибудь что-нибудь, не приведи Господь, загорится от упавшего уголька или шальной искры, эти бочки предназначены для тушения пожара, посему пополнять их следует постоянно по мере расходования воды, чтобы уровень не опускался ниже середины.

В-третьих, привратник должен впускать в капитул посетителей. Для этого, услышав стук дверного молотка, надлежит открыть окошко в калитке, узнать цель визита и сообщить ему, господину Фильцу, после чего вернуться и впустить посетителя, открыв ему либо калитку, либо, по необходимости, ворота, если посетитель прибыл конным. В этом случае следует принять у него коня и отвести на конюшню, поручив заботам конюха. Вид при этом надлежит иметь трезвый и аккуратный, держаться учтиво и услужливо, в споры не вступать и помнить, что каждый служитель капитула не только исполняет работу, за которую получает жалованье, но и трудом своим почитает Господа…

Стасу очень хотелось сказать сакраментальное: «Помедленнее, пожалста, я записываю!» – но ведь не поймут. Так что он старательно кивал, слушая нудеж Фильца, и размышлял, на что хватит обещанной зарплаты, которую – это он точно помнил! – секретарь должен выдать за месяц вперед.

Затем он узнал, что любая порча имущества капитула, допущенная по его, Стаса, вине, будет оплачена из его жалованья. Что служителю запрещено употребление хмельного, за исключением положенного к обеду пива, но в случае дождя и снега допускается принимать горячее вино не более одной чашки в три часа и только ради телесного здоровья. Что посещение увеселительных и питейных заведений допускается по праздникам и с разрешения начальства, однако в этом случае надлежит помнить об умеренности и хранить достоинство служителя капитула. Что служителям запрещено без позволения начальства принимать на территории капитула посторонних, особенно девиц легкомысленного поведения и подозрительных личностей…

– Первый проступок – предупреждение и покаяние, – оторвавшись от бумаги, проще пояснил Фильц. – Второй – штраф недельным или месячным жалованьем, смотря по тяжести, на третий раз я вас уволю. Все ясно?

– Абсолютно! – заверил его Стас. – Очень снисходительные правила! На прошлой работе мне пиво за обедом не подавали и глинтвейном греться не разрешали. А здесь такая благодать!

– Шутить изволите, – хмыкнул Фильц. – Ну-ну. Ладно, свободны. Найдите рейтара Йохана по прозвищу Малой, пусть покажет вам капитул и что где лежит.

И он уткнулся в бумаги, делая вид, что забыл о существовании некоего герра Ясенецкого, но Стаса после общения с университетским главбухом таким пустяком было не пронять.

– А жалованье? – напомнил он с интересом. – За месяц вперед?

– Зачем вам деньги, молодой человек? – вздохнул Фильц, вставая из-за стола и поворачиваясь к большому шкафу. – Выходить в город вам нельзя, на что тратить будете?

– Были бы деньги, а как их потратить, я придумаю, – пообещал Стас. – Попрошу кого-нибудь… Да и не буду ведь я всю жизнь тут сидеть!

Что-то неопределенно хмыкнув, секретарь спиной изобразил неодобрение, но вернулся от шкафа со здоровенной тетрадью и холщовым мешочком. Неторопливо что-то записал на пустой странице, вернул перо в чернильницу и ткнул пальцем в разлинованный лист:

– Извольте поставить подпись.

Стас посмотрел на белое, уже изрядно потертое и как будто драное перо. Гусиное! Ладно бы перьевая ручка с изящным металлическим перышком, таким точеным, золотистым, надрезанным посередине и с капелькой-вырезом! У Отто Генриховича такая была, и Стас несколько раз пробовал ею писать. Но гусиное?!

– Боюсь, это будет жалкое зрелище, – невозмутимо сообщил он. – Я этот… инструмент никогда в руки не брал, у нас письменные приборы совершенно другие.

– Можете крестик поставить, неграмотным допускается, – устало съязвил секретарь, отсчитывая из мешочка серебряные, судя по цвету, монеты, пять покрупнее и десять помельче.

– Правда, можно? – обрадовался Стас. – Спасибо!

И быстренько, пока Фильц не сдал назад, поставил в указанной графе чернильный крестик. С кляксой, под которой этот крестик полностью скрылся. Секретаря перекосило, он с тоскливой злостью посмотрел на испачканную тетрадь, поднял взгляд на Стаса.

– Я потренируюсь, – пообещал Стас и, ладонью подвинув к себе монеты, заверил: – Вы не думайте, я способный! К следующей выплате хотя бы свое имя точно писать научусь! Только чернильницу раздобыть надо, – задумался он. – У вас, случайно, ненужной нет? А где вы перья берете? И из какого места их драть надо? Все равно какие не подойдут же, правда?

Он посмотрел на Фильца ясно-ясно и даже ресницами похлопал для убедительности. Типаж старательного дурака Стасу всегда удавался особенно хорошо. Но Фильц тоже оказался стреляным воробьем, он сузил глаза, улыбнулся с нехорошей ласковостью и сообщил:

– За чернильницей можете послать в лавку, вместе с пузырьком чернил это стоит восемьдесят крейцеров. За талер вам еще добавят ножик для чистки перьев и тетрадь. Перьев, так и быть, я вам выделю. Еще вопросы имеются?

– Имеются, – застенчиво кивнул Стас. – Талер – это много? И какие еще номиналы монет у вас в ходу?

Фильц откинулся на спинку кресла, задумчиво посмотрел на Стаса и, видимо, приняв какое-то решение, монотонно заговорил:

– Ваше жалованье, герр Ясенецкий, составляет десять талеров в месяц. Это обычная плата поденщику или, например, кучеру. Учитывая, что жилье и стол вам предоставляет капитул, условия превосходные, уж поверьте. Талер – одна из пяти монет, которые я вам выдал. Остальные десять – гульдены, в талере их два. В гульдене шестьдесят крейцеров, а каждый крейцер равняется четырем пфеннигам. Самая мелкая монета – геллер, на пфенниг их приходится два…

– У вас не десятичная система счисления?! – вырвалось у Стаса с откровенным ужасом. – Как вы это запоминаете?!

Фильц посмотрел на него с откровенным превосходством и самодовольно уронил:

– Совершенно не вижу никакой проблемы в запоминании столь элементарных вещей. Герр Ясенецкий, вы никогда не пробовали изучать арифметику? Если уделите ей должное внимание наравне с чистописанием, у вас еще есть шанс получить образование. Хотя бы расписаться сможете и в лавках рассчитываться.

– Я вам не нравлюсь, да? – участливо спросил у него Стас. – Бывает… Я от вашего мира тоже не в восторге, уж поверьте. А за советы – огромное спасибо. Вы превосходно объясняете, я с первого раза все понял. Если вас когда-нибудь из капитула попросят, сможете в школу учителем устроиться. Хотя нет, – вздохнул он, вставая, – лучше не надо!

– Почему? – догнал его уже у двери вопрос Фильца.

– Да детей жалко, – отозвался Стас. – Знаете, есть преподаватели, которые терпеть не могут глупых детей. Есть такие, кто не любит слишком умных. А вас будут раздражать все дети, что очень печально.

Он кивнул, надеясь, что это сойдет за вежливое прощание, – вот еще и этикет учить придется! – и вышел.

* * *

Ночь Видо провел беспокойно. Он крутился на чистейших простынях, жестких и гладких от крахмала, словно на крестьянской дерюге – такую им однажды постелили с генерал-мейстером на выезде. Сон никак не шел, и Видо уже подумывал встать, зажечь свечу и сделать что-нибудь полезное… письма написать, к примеру! Но все-таки задремал, чтобы вскоре проснуться от удушливого липкого кошмара. Там была голова в банке, и она что-то говорила, шепча пухлыми розовыми губами, Видо знал, что это очень важно, силился разобрать, но ничего не получалось. Тогда он, содрогаясь одновременно от омерзения и стыда за это, вытащил голову из банки прямо за мокрые скользкие волосы, нагнулся, чтобы лучше слышать, а мертвая голова подпрыгнула и вцепилась ему в горло!

Он очнулся от собственного вскрика и несколько минут лежал с бешено колотящимся сердцем, непослушными губами читая «Если ступлю в долину смертной тени…» Знакомые с детства слова постепенно успокаивали, но уснуть Видо смог только под утро, провалившись в темное забытье от усталости.

А едва рассвело, его разбудил Фридрих Иероним, тронув за плечо и тут же подсунув на подносе чашку горячего кофе. Видо выпил его, не открывая глаз, и поспешно встал, чтобы ни в коем случае не поддаться желанию поспать еще. Дел намечалось столько, что земля под ногами горела!

– Подавать завтрак, ваше сиятельство? – спросил камердинер.

Видо вздохнул – есть не хотелось отчаянно! Однако вернется он не раньше обеда, и то если повезет и обыск пройдет быстро, без сюрпризов. А голодным до вечера продержаться тяжело, придется либо брать еду с собой, чего он терпеть не мог, либо пользоваться гостеприимством старосты Флюхенберга. Туда, конечно, заехать все равно придется, но он представить не мог, как сообщит кузнецу о смерти дочери и о том, что бедняга даже не сможет предать ее тело земле, а потом сядет за стол… Нет уж, проще запихнуть в себя завтрак сейчас!

– Подавай, – согласился он. – И разбуди, как я уеду, герра Ясенецкого, ему тоже пора вставать. Боюсь, Фильц ему не спустит ни малейшей промашки… Кстати, Фридрих Иероним, присмотри за молодым человеком. На такой должности ему придется нелегко.

– Слушаюсь, ваше сиятельство!

Камердинер подал таз и взял кувшин для умывания. Видо быстро сполоснулся, ледяная вода, только что набранная в колодце, мгновенно прогнала остатки сонливости. Растеревшись по семинарской привычке грубым холщовым полотенцем, так что кожа загорелась, он быстро оделся в чистое и чуть нахмурился, вспоминая вчерашний разговор за обедом.

Точную сумму жалованья метельщика он не помнил, но вряд ли Ясенецкий, даже получив деньги за месяц вперед, сможет купить себе пристойную одежду и белье. Между тем, его нелепые туфли на глазах разваливаются, а для самого простого ухода за собой нужно много чего. Ну, допустим, расходы на стирку примет на себя капитул, а стирать-то что? На первый раз сменой белья и одеждой великодушно поделился Курт фон Гейзель, но что дальше?

Видо снова вздохнул. Каждый раз, когда нужно было позаботиться о чужой нужде, он испытывал странную и неприятную неловкость, произраставшую из опасения, что его помощь отвергнут. И ладно бы просто отвергли, это как раз пустяк, не стоящий внимания, но ему отчаянно не хотелось при этом чувствовать себя выше другого человека. Богаче, знатнее, благополучнее. Непредставимая глупость для единственного наследника Моргенштернов, который и так по своему положению стоит выше множества людей!

Но как самому Видо было бы нестерпимо просить кого-то о милости, так же точно он боялся ненароком задеть чужие чувства в ситуации, которая никак не связана с его чином патермейстера и должностными обязанностями. Даже если речь идет о чужестранце, ведьмаке, подозрительном и нахальном типе… Да о ком угодно!

– Позовите швею и снимите с него мерки, – велел он, с отвращением проглотив кусок ветчины и тоскливо поглядывая на булочку – даже со второй порцией кофе она не вызывала аппетит. – Закажите полдюжины белья и две пары одежды на смену. Хотя… может, получится купить готовое? Если вдруг найдется что-нибудь подходящего размера, пусть подгонят по меркам и доставят как можно скорее. И обувь, разумеется. Счет мне, а герру Ясенецкому скажите… – Он замялся, и Фридрих Иероним воспользовался этой заминкой, чтобы ловко подсунуть ему булочку, прослоенную ломтем сыра. Видо обреченно откусил, глотнул кофе и закончил: – Скажите, что служители капитула должны выглядеть пристойно, и одежда пошита за счет выделенных для этого средств. Кто их выделил, не вздумайте говорить, а то еще откажется! Все, не могу больше давиться…

Фридрих Иероним укоризненно покачал головой и твердо заявил:

– Я вам, ваше сиятельство, с собой заверну. Непременно эти проглоты рейтарские попросятся сесть да перекусить, что же, вам, на них глядя, слюной исходить? И не спорьте, ради Господа, на воздухе аппетит не так нагуливается, как за бумагами.

Видо только вздохнул в очередной раз, понимая, что спорить бесполезно. В заботе о нем Фридрих Иероним не идет на компромиссы.

Перед отъездом он снова предупредил Курта фон Гейзеля, отчаянно зевающего на главном крыльце, что может задержаться, и Ясенецкого из капитула выпускать нельзя. На капитана Видо мог положиться почти как на самого себя, потому и оставлял его полноправным заместителем. На освященную землю кот попасть не сможет, это исключено, а если придумает какую-то каверзу, то капитану хватит и опыта ее распознать, и решимости действовать по своему усмотрению.

…Дом травницы встретил их удушающим безмолвием. Пока рейтары, снова благословленные им со всем возможным тщанием, привязывали лошадей, Видо заглянул в каждую комнату. Кухня, маленькая и чистая, уютная спальня, гостиная и кладовка. Для одинокой почтенной фрау – ровно то, что нужно! Травница Мария этот дом купила когда-то у лесника и за двадцать с лишним лет обжилась на славу. Травяные сборы она делала отменные, отправляла их в город, а тратиться ей, кроме как на себя, было не на кого. Так что на кухне нашлась настоящая фарфоровая чашка в розочках…

Видо понюхал белый налет внутри чашки и поморщился – он ожидал встретить знакомый запах лауданума, но если ведьма его и использовала, то мешала с чем-то другим. Кстати, да, Ясенецкий говорил, что уснул почти сразу, чистый лауданум так быстро не действует.

Позади затопали по половицам рейтары, ожидая сигнала к началу обыска.

– Давайте, – позволил Видо.

Трое, включая капрала Густава, поехавшего вместо капитана, разошлись по комнатам, еще трое отправились во двор. Мастерскую должен был осматривать сам Видо, но там все проверили еще в первый раз, едва по бревнышку не разобрали! Земляной пол истыкали вилами, солому на чердаке разворошили…

На кухонном столе перед Видо росла куча подозрительных вещей – молитвенник в бархатном переплете с позолоченным обрезом (ведьмы часто оскверняли святые книги своими записями, так что все подобное непременно подвергалось изъятию), потрепанная тетрадь с рецептами и печатью капитула на обложке, приходно-расходная книга с именами покупателей и названиями отпущенных средств… Травница Мария была женщиной не только чрезвычайно богобоязненной, но и очень аккуратной, выполнять строгие орденские правила не представляло для нее сложностей. Как же глупо все вышло!

Три фарфоровых ангелочка, вышитая закладка – герр патермейстер, извольте взглянуть, письмена-то непонятные! Ангелочков и закладку с молитвой на латыни Видо отложил в сторону, однако рейтара похвалил за бдительность и усердие. Все это было не то! Либо ведьма не держала в доме ничего, способного ее выдать, либо прятала очень хорошо. Ну не набор же медицинских инструментов она скрывала?!

Набор, кстати, тоже нашелся, и серебряные щипчики, ножички и ланцеты поблескивали из распахнутого нутра кожаного сундучка. Ну да, вытащить больной зуб или вскрыть нарыв Мария тоже умела, не ехать же крестьянину в самую жаркую страду в город из-за такой мелочи? Да и возьмут там дороже, причем деньгами, а в книге Марии в графе «приход» зачастую значилось получение дюжины яиц или фунта масла…

Обыск близился к концу, уже заглянули Пауль с Михаэлем и отрапортовали, что во дворе ничего не нашли, кроме охапки трав и кореньев. Видо был уверен, что и там ничего недопустимого нет.

– Она готовилась уйти, – пробормотал он себе под нос. – Чистила следы, чтобы тот, кто придет разыскивать травницу, не нашел ничего подозрительного.

С костями ведьма дала промашку, но явись Видо на день-два позже, наверняка застал бы чистую зольную яму… Личина Марии доживала последние дни, если не часы, а уходить она готовилась в маске дочери кузнеца. Попросилась бы на возок проезжающего купца, хорошенькую девицу возчики возьмут с радостью, хоть поболтать в дороге… И в городе ей затеряться проще простого, там столько прислуги и крестьянок на рынке, что никто к ним не присматривается… А вот зачем ей все это было нужно? И почему кот – ее фамильяр по контракту! – пытался освободить приготовленного в жертву ведьмака?!

А он пытался, царапины на освобожденном запястье Ясенецкого Видо помнил отлично. Темнит герр аспирант, нужно расспросить его предметнее, а то подробности спасения как-то затмились фактом самого явления сюда! Но… фамильяр не может открыто выступать против ведьмы, у них контракт, по которому обе стороны должны… должны…

Словно во сне Видо, так и стоявший у кухонного стола, уперся взглядом в чистенькую ухоженную печь, мимо которой и он сам, и рейтары прошли раз тридцать! Подошел, открыл заслонку, даже не испачкав сажей защитные перчатки, надетые для обыска. Рукой осторожно поворошил золу… Есть! Ведьма торопилась, у нее земля под ногами горела, если она решилась на такое чудовищно сложное и опасное деяние! Она разорвала контракт!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.