Влада Ольховская
Источник света

Сюжет книги частично основан на реальных событиях.

* * *

Иногда, чтобы выжить в подступающей со всех сторон тьме, нужно на один источник света больше.

Глава 1

Яна вдруг четко представила два набора цифр на черном граните надгробья: день своего рождения – и сегодняшнюю дату. Гравировка на полированной поверхности, позолота букв, все так четко, будто камень уже существует… Как предупреждение ей! И на миг Яне захотелось внять этому предупреждению, поверить, бежать прочь, наплевав на свои обещания и возможный позор.

Но она заставила себя остаться на месте. Она никогда не поддавалась капризам и слабости – и сегодня не поддастся! Ведь если бы она потакала беспричинному волнению, она никогда бы не стала чемпионкой, не построила карьеру, не получила бы все, что имеет сейчас. Яна всегда гордилась своей железной волей, которая и теперь помогла ей унять тревожный голос инстинктов и мысли о смерти. Ну что такое инстинкты? Они у каждой обезьяны есть, не хватало еще вести себя как перепуганное животное. Что же до мыслей о смерти, это и вовсе глупость, детский сад какой-то. Не будет никакой смерти. Яна не первая, кто проходит через процедуру – и уж точно не последняя! Ее окружают люди, которые проделывали такое не раз, они сами это пережили, все будет хорошо.

Но как же все-таки страшно… Вопреки всем доводам разума – страшно, этого Яна отрицать не могла. Она заставляла себя нервно улыбаться, часто моргала, чтобы слезы не сорвались с глаз, однако унять дрожь и напряжение не получалось. Скрыть тоже не получалось: сложно что-то скрыть, когда на тебе нет одежды. Яна пыталась вспомнить, когда последний раз сталкивалась с такой болезненной уязвимостью, и не могла. Но она должна это выдержать, это такое же испытание, как соревнования, и она обязательно вновь станет лучшей!

Яна понятия не имела, где находится, ей не позволили узнать. Оценить размер зала, в который ее привели, она тоже не могла, слишком уж темно здесь было. Свет давали только свечи, тонкие, черные, и их золотистое сияние рассеивало мглу на небольшом участке, а дальше бал правила вечная ночь: окон то ли не было, то ли их завесили очень плотными шторами.

Да и времени на осмотр у Яны толком не осталось, когда ритуал начался, ее не оставляли в покое, рядом постоянно кто-то находился. От этого должно было стать легче, она ведь знала каждую, кто пришел сюда! Только вот легче почему-то не становилось. Это были те самые женщины, с которыми она общалась много месяцев, и как будто не они… Дело даже не в том, что все они были в одинаковых белых платьях, закрывавших их от шеи до ступней, и только Яне пришлось полностью раздеться, это она еще могла выдержать, она всегда гордилась своим телом. Куда больше ее смущало то, как изменились их лица, их взгляды… Она впервые подумала о том, что, возможно, доверилась людям, которых совсем не знает.

Больше не было ни теплых улыбок, ни поддерживающих слов. Ей просто говорили, что делать, и она подчинялась. Львиная доля ее энергии была направлена на то, чтобы заглушить голос инстинктов, не поддаться, не убежать. На другое просто не оставалось сил, Яна позволила себя вести. Нужно потерпеть не так много… И все-таки почему они смотрят на нее так странно? Как будто знают больше, чем сказали ей, как будто сожалеют – или злорадствуют? Или всё сразу? Нет, это неправда, просто ее воображение… Оно хочет, чтобы она поддалась, чтобы стала слабой и никогда не простила себя за этот позор. Яна упрямо улыбалась, постоянно, широко, шире, чем когда ей действительно было весело. Она побеждала собственную природу и лишь в этом находила утешение.

Ее уложили на стол – мягкий, похоже, массажный, накрытый простыней и потому не особо холодный, но Яна все равно вздрогнула. Она знала, что будет дальше. На коже проступила испарина, тело, в отличие от разума, слушало инстинкты, оно хотело бежать все сильнее… Скоро у нее отняли такую возможность.

Женщины, провожавшие ее к столу, навалились на нее со всех сторон, придавили собственным весом руки и ноги. Яна могла бы оттолкнуть каждую из них, но всех вместе – никогда. А главное, в этом не было смысла! Яна лежала спокойно, она даже не пыталась сопротивляться, но на нее уже давили так, что становилось больно. Это без слов рассказывало ей о том, что ее ждет. Мысли о смерти нахлынули с новой силой, образ черного надгробья больше не отпускал – на том самом тихом кладбище, где похоронили бабушку и дедушку, под старой яблоней, роняющей на могилы бело-розовые лепестки… Почему не получается избавиться от этого? Она не умрет, не умрет, потому что люди не умирают так глупо…

В себя ее привел знакомый голос, прозвучавший над самым ухом:

– Ты должна сказать это, Яна.

Она слышала этот голос десятки раз, может, сотни, привыкла к нему, но сегодня даже он звучал по-новому. Вкрадчиво так, будто сразу ввинчивался под кожу и чем-то неуловимо напоминал змеиное шипение. Яна прекрасно слышала каждое слово, но почему-то не поняла смысл, ее трясло все сильнее, и женщинам уже приходилось удерживать ее, чтобы она не рухнула с узкого стола.

– Ч-что? – растерянно переспросила Яна. Голос предательски дрожал, и это бесило, ведь она надеялась, что справится с испытанием лучше, но ничего поделать не могла.

– Ты должна произнести вслух то, чего ты хочешь, – терпеливо пояснил голос. – Так, чтобы все мы услышали. Давай, Яна!

Подвох заключался в том, что она уже не очень-то этого и хотела. Да вообще не хотела! Она верила себе, когда соглашалась на церемонию, она даже предвкушала этот миг. Но когда дошло до дела, каждая частичка ее тела начала сопротивляться происходящему.

Однако Яна была чемпионкой, а чемпионки не отступают.

Она заставила себя произнести вслух то, что от нее хотели услышать. Это больше не было ее желанием – так хоть чьим-то! Яна надеялась, что этого будет достаточно, но ей не позволили отделаться так легко: все ведь заметили, как жалко звучал ее голос, как звенели слезами слова.

– Еще раз! – приказал голос. – И заставь нас поверить, что ты действительно хочешь этого. Ты ведь хочешь, Яна?

Нет.

Совсем не этого.

Но она так и не смогла произнести это «нет»: ее окружали женщины, не сводившие с нее внимательных, черных в полумраке комнаты, как будто уже нечеловеческих глаз. И разочаровать их Яна боялась даже больше, чем довести церемонию до конца. Она повторила то, что от нее хотели услышать. Они не поверили – и заставили ее просить снова. Она уже не отвлекалась на сомнения, не думала о том, что говорит. Она не шептала, она кричала, одни и те же слова раз за разом. И под конец казалось, что она не боится, она искренне хочет этого, мечтает, все идет так, как надо… Она ведь действительно мечтала – чтобы церемония поскорее закончилась. Если для этого нужно произнести какие-то там слова – пожалуйста! Яна даже не слышала эти слова за отчаянным грохотом собственного сердца.

Наконец у нее получилось произнести желание достаточно отчаянно, чтобы ей поверили. Голос над ее ухом больше не звучал и ничего не просил, женщина, говорившая с ней, отошла куда-то в сторону, и оттуда раздался странный треск. Те, кто держал Яну, навалились на нее сильнее, и это стало единственным предупреждением, которое она получила.

Ну а потом пришла боль. Острая, пробивающая насквозь, не похожая ни на что – и все превосходящая. Яне казалось, что она выдержит, но она ошиблась. Вот теперь она действительно умоляла, только уже не о продолжении церемонии, а о том, чтобы все прекратилось. Она готова была отдать что угодно, сделать что угодно, отречься от чего угодно, лишь бы закончился этот кошмар, о котором никто не сказал ей ни слова! И плевать ей теперь было, что она чемпионка, которая не сдается, Яна и от этого готова была отказаться, лишь бы ее отпустили тонкие щупальца тьмы, просочившиеся из комнаты и теперь утягивающие ее… в никуда. В день, которого еще не было, но который обязательно будет. Из зала, заполненного дрожащим пламенем свечей, в солнечный вечер на тихом кладбище, к черному надгробью, на котором теперь замкнувшийся временной отрезок и ее улыбающееся фото…

Яна не хотела этого, она хотела просто прекратить, остановить пытку, удержаться за жизнь, которая вдруг показалась такой прекрасной, такой желанной… Ей ничего не нужно, пусть только не отнимают то, что у нее и так есть! Она признала, что инстинкты были правы, лишь это имеет значение, она не повторяла слова ритуала, а искренне просила ее пощадить, но…

Но ее уже никто не слушал.

* * *

Грань между абсолютным отчаянием и психическим отклонением порой становится предельно тонка. Настолько, что в обоих этих состояниях люди совершают одинаковые поступки – страшные, чудовищные даже, показавшиеся бы невозможными им прежним, если бы им, людям этим, рассказали о таком, когда они были в ином состоянии. Но вот они изменились, или что-то заставило их измениться… В любом случае, они сотворили то, что раньше представилось бы им верхом безумства.

Об этом размышлял Николай Форсов, снова запуская на компьютере присланный ему видеоролик. Из официальных источников эту пакость давно уже убрали, но, увы, в интернете ничто не исчезает бесследно. Любой файл, попавший туда, тут же копируется и разносится по десяткам архивов, потом – сотням, тысячам даже… Все зависит от того, что подкинули Всемирной Сети. Как правило, чем более запретной оказывается тема, тем выше на нее спрос.

А здесь тема оказалась – хуже некуда! Женщина умудрилась поджечь себя прямо в центре Москвы. Она пришла на одну из тех площадей, где полно и гуляющих горожан, и туристов. Она подготовилась: вымочила одежду жидкостью для зажигалок, лишенной неприятного запаха, свойственного бензину или керосину, позволила вещам высохнуть. Из-за этого она казалась самой обычной, вполне опрятной, не способной на такой поступок – ровно до того момента, как она его совершила.

Она развернула большой плакат, чиркнула зажигалкой – и загорелось пламя. Она горела, по-настоящему горела, и она кричала, но не от боли, как другая женщина на ее месте, она выкрикивала слова, которые стали для нее последней правдой, главной причиной, подтолкнувшей ее к такому невозможному поступку. Она знала, что ее будут снимать десятки камер – видеонаблюдение города, да еще каждый второй смартфон, оказавшийся поблизости. Многие люди теперь начинают снимать раньше, чем думать…

Это обеспечило ей внимание, которого она добивалась, а еще спасло ей жизнь. Как и следовало ожидать, в популярном среди туристов месте хватало не только простых гуляющих, но и сотрудников в штатском. И если гражданские либо застыли в шоке, либо занялись съемкой, то профессионалы отреагировали правильно: женщину спасли. Она даже не получила таких серьезных травм, как могла бы – меньше тридцати процентов тела обожжено, выживет… И, вероятнее всего, проведет остаток дней в психиатрической лечебнице.

Ну, или должна была провести. Николай слышал об этом деле, не придал ему большого значения, не собирался вдаваться в подробности – пока это дело не переслали ему официально, с внушительным гонораром и просьбой очень, очень уважаемых людей во всем разобраться.

Щелкнула ручка, дверь в кабинет Николая начала открываться, и он тут же поставил видео на паузу. Крики несчастной женщины и так оставались лишь в наушниках, теперь он свернул и видео: он знал, что его жену такое нервирует, и старался оградить ее от своей работы.

Вера принесла в его кабинет серебряный поднос, на котором стояли чашка и прозрачный чайник. За стеклом искрился в солнечных лучах рубиновый чай, в котором плавали цветы липы, и в комнате тут же запахло летом, царившим за пределами дома. Николай благодарно кивнул жене, когда она поставила поднос на край стола. Он ожидал, что Вера сразу же уйдет, она знала, над чем он работает. Однако она задержалась, бросила на экран быстрый взгляд, больше не смотрела и все равно не двигалась с места.

– Снова смотришь на самоубийство этой несчастной? – тихо спросила Вера.

– Это не было самоубийством. Она знала, что может умереть, но сделала все, чтобы выжить.

Вместе с видео Николаю переслали и все комментарии, оставленные под роликом, когда он был общедоступным – просто на всякий случай. Ничего особо ценного профайлер там не нашел, в основном предсказуемые обвинения в адрес либо «рехнувшейся бабки», либо «системы, которая довела до такого бедную женщину».

Но сумасшедшей Екатерина То́карева точно не была. Она использовала достаточно зажигательной смеси, чтобы быстро вспыхнула одежда, но при этом разместила эту смесь подальше от шеи и рук, к тому же открытую кожу она смазала средством, защищающим от жара, насколько это возможно в такой ситуации. Нет, жить она точно хотела… Место, в котором она все проделала, тоже указывало на продуманность действий: она довела вероятность того, что ей помогут, до максимума. Ее целью было не погибнуть, а рассказать свою историю. Екатерина знала, что никто не сделает это лучше, чем она сама. Если бы она погибла, ей просто приписали бы какие-то мотивы и забыли о случившемся. Но она, жертвуя свободой и здоровьем, добивалась правды.

Что, впрочем, все равно не означало, что ее правда – это истина. Она могла искренне обманываться, она пережила огромное горе: меньше чем за два года она потеряла любимых дочерей и мужа, с которым прожила большую часть жизнь. Екатерина вдруг осталась совершенно одна, это многих бы сломило!

В таких ситуациях люди нередко ищут причины трагедии там, где их нет. Потому что если есть виноватый – есть и потребность в мести, а значит, есть вполне достойная причина жить дальше.

Екатерина и жила этой борьбой. Она не просто догадывалась о том, кто виновен в смерти ее близких, она называла вполне конкретные имена. Вот только доказательств у нее не было, а среди обвиняемых оказались и полицейские, поэтому воспринимать немолодую женщину всерьез никто не собирался. Ей тут же наставили уйму диагнозов, от паранойи до старческого слабоумия, приписали к числу городских сумасшедших, там и оставили бы, если бы не ее «огненное шоу».

Аргументов в пользу помешательства было примерно столько же, сколько в пользу отчаяния матери, похоронившей своих детей. Тот случай, когда чаши весов застыли в идеальном равновесии… Почти идеальном. Один факт все изменил.

Это дело Николаю поручило руководство МВД. И отказываться он не стал вовсе не потому, что услуга, оказанная таким людям, порой превосходит любой гонорар. Нет, профайлер был искренне заинтригован. Он прекрасно знал: там работают вовсе не те самые бездушные коррупционеры, которых любят показывать в кино, а обычные люди, преданные своему делу. Им важно знать, правду Токарева сказала или нет, важно убрать из своих рядов тех, кто сотворил такое, они осознавали, что слепая профессиональная солидарность до добра не доводит.

При этом Николай стал их единственной надеждой. Преступление, в котором Екатерина обвиняла сотрудников полиции, произошло давно, улики, если они и были, уничтожены, документы оформлены как надо. Те самые полицейские, на которых указала Токарева, вполне предсказуемо заявили о ее помешательстве. Получается, ее слово против их слова… Именно Николаю предстояло выяснить, за каким из слов скрывается ложь.

Он до последнего не был уверен, что возьмется за это дело, а теперь чувствовал: надо. Он не просто так снова и снова просматривал запись того, что сделала Екатерина. Ему дали видео лучшего качества, то, на котором кадр можно приблизить, рассмотреть лицо женщины, взгляд… Николай не видел никаких признаков помутнения рассудка. Екатерина прекрасно понимала, что она делает и зачем. Было ли ей страшно? Разумеется, тут здоровый разум играл против нее, подсказывая, какая боль ее ожидает. Но у нее была достаточная причина, чтобы довести дело до конца.

– Коля, я тут подумала… Я понимаю, что ты не нуждаешься в моих советах, – смущенно улыбнулась Вера. – Но ты же не против, если я скажу?

– Когда это я был против? – удивился Николай. Комплиментом это не было: мнение жены он ценил так же высоко, как мнение своих учеников.

– Если те полицейские действительно так опасны, как она сказала… Почему они не избавились от нее? Господи, не верю, что говорю о таком… Видишь, до чего доводит твое влияние!

– До здравых мыслей. Ты права: до того, как устроить акт самосожжения, Токарева действовала осторожней, но полицию знатно покусывала. И жалобы писала, и с журналистами общалась, и одиночные пикеты перед участком устраивала.

– Вот! Если те люди действительно такие монстры, как она говорит, разве они не попытались бы арестовать ее?

– Тогда они были бы слишком карикатурными монстрами, – покачал головой Николай. – А там неглупые люди. Они прекрасно знали, что за Токаревой наблюдают многие, в том числе и журналисты. Если бы с ней что-то случилось, это стало бы доказательством ее правоты или хотя бы поводом для подозрений. Поэтому им было куда выгоднее отмахиваться от нее, снисходительно улыбаться и в любых официальных комментариях настаивать на том, что она просто несчастная женщина, у которой сдали нервы.

– Они ожидали, что она устанет и угомонится, а не пойдет на площадь, – догадалась Вера.

– Именно так. Сейчас они в любом случае близки к панике – хоть виноваты, хоть нет. До них наверняка донесли, что высокое начальство не отмахнулось от Токаревой, а будет разбираться.

– Надеюсь, это не станет опасным для тебя?

– Не должно, – покачал головой Николай. – Максимум – попытаются придавить угрозами… Но мне не привыкать, а до Токаревой они не доберутся, ее уже охраняют. Вера, я и правда хочу узнать, что там случилось.

– Значит, сам будешь копать, не передашь детям?

– Дети и так при деле, ты же знаешь: у нас то пусто, то густо. А что?

Ему следовало самому догадаться насчет этого «а что»: Вера редко интересовалась его работой просто так. Но Николай уже увлекся делом Екатерины Токаревой, сосредоточился только на нем, позабыл обо всем остальном. Поэтому сейчас он не сразу вспомнил о том, что одним из расследований его попросила заняться как раз Вера.

Хотя инициатором выступала не она – это тоже важно, личную просьбу жены он бы не отодвинул на второй план. Задание пришло через какую-то из ее знакомых, погибла подруга подруги – такой уровень связи Николай не считал эмоционально травмирующим. Он и сейчас видел: Вера не воспринимает это близко к сердцу, однако ей важно сдержать слово, данное приятельнице.

Жена подтвердила это:

– Я еще про расследование гибели Ше́висов уточнить хотела… Ну, ты помнишь…

– Помню, – кивнул Николай. – Но, во-первых, там мы пока не уверены, было преступление или нет. А во-вторых, это за городом, там метаться надо, а я уже старый!

– Ты вспоминаешь об этом, только когда тебе выгодно, – укоризненно посмотрела на него Вера.

– Все люди так делают, просто я это еще и признаю.

– Коля, насчет того, было преступление или нет… Да, мы с Лизой, которая привлекла мое внимание, не очень близко знакомы, но я ее знаю, она просто так бы не засуетилась…

– Я понимаю, – мягко прервал жену Форсов. – И я ни в коем случае не отказываюсь разбираться. Я пошлю туда Матвея. Почти то же самое, что я, только моложе и подвижней.

Он заметил, что жена расслабилась. Похоже, она действительно сомневалась, что он не отмахнется от расследования или не отложит… Очень зря. Николай считал попытку как-нибудь уклониться от собственного обещания унизительной, но упрекать Веру не стал: он увлекся делом Токаревой, а в моменты такой увлеченности он и правда иногда откладывал другие проекты.

Но это было раньше, до того, как в его распоряжении появился очень удобный ресурс, представленный тремя учениками. Вера и сама знает, что Матвей – лучший вариант после самого Форсова, этого достаточно, чтобы выразить истинное отношение мужа к ее просьбе.

– Спасибо, – улыбнулась Вера. – Может, и дело Токаревой кому-нибудь из детей поручишь все-таки? Я беспокоюсь…

– Напрасно, нападением на меня никто не будет озадачиваться, даже если виноват. У Гарика и Таисы свои задания, да и потом… Есть работа, которую нужно выполнять самому, чтобы знать: ты сделал все возможное… Даже если ничего не удалось исправить.

* * *

За это дело вообще не следовало браться. Тут не нужен профайлер – тут нужен хороший такой пинок под зад, который можно отвесить и без специального образования. Гарик это определил сразу и держать свое мнение при себе он не собирался, а потому сразу уточнил у Веры, на кой Форсов вообще согласился.

С тех пор, как наставник перенес операцию, он предпочитал выдавать задания лично. Но сейчас он был чем-то занят, так что о работе сообщила Вера. Ее Гарик уважал не меньше, чем Форсова, вежливость в разговоре неизменно соблюдал, однако и делать то, что ему скажут, не задавая вопросов, не собирался.

Вера не смутилась, она тоже его хорошо изучила.

– Коля согласился по двум причинам. Первая – заказчик предложил очень солидную сумму. Вторая – Коля знал, что не будет тратить на это свое время, для таких заданий есть ученики.

Хотелось зацепиться за тему с деньгами. Понятно, что на учеников Форсов всегда будет сбрасывать то, что ему скучно или не интересно. Но раньше он ведь не обращал внимания на то, кто сколько платит! Или, по крайней мере, это не становилось решающим фактором.

Однако Гарик и сам понимал, что некоторые обстоятельства изменились. Форсов точно не был беден, далек от этого, однако долгая болезнь серьезно уменьшила его состояние. К тому же с весны он взялся поддерживать девушку-инвалида, которая помогла им с расследованием, и Гарик уже сейчас мог сказать: большая часть той «очень солидной суммы» отправится на счет не самого Николая Форсова.

– Если бы суть работы была совсем безумной или вредящей репутации, Коля бы, конечно, отказался, – продолжила Вера. – Но в данном случае он счел, что ты сможешь решить проблему быстро и эффективно. Усилия меньше, чем награда за них.

– А эту проблему не может так же быстро и эффективно решить Матвей?

– Нет, его время на такое тратить жалко.

– Обидно.

– Не задавай дурацких вопросов – не получай неприятных ответов, – рассудила Вера. – Строго между нами: я тоже нахожу это задание умеренно нелепым. Но я рекомендую тебе выполнить его и просить в награду что-нибудь действительно интересное.

– И то правда, я пошел наводить мосты!

Гарик по-прежнему не считал, что профайлеры здесь нужны, но был согласен с Верой в одном: сделать дело и забыть проще, чем рассказывать, почему ты не хочешь этим заниматься.

Ему полагалось выяснить, почему отец отказывается говорить с сыном. В такой формулировке ситуация смотрелась совсем уж дурацкой, и это по-своему забавляло Гарика. Впрочем, если взглянуть на детали, все было по-прежнему глупо, но хоть сколько-то объяснимо.

Григорий Чару́шин укатил в Соединенные Штаты лет двадцать назад, сразу после окончания школы. Такие, как он, обнаружив, что на чужбине бывают молочные реки, только если молоковоз перевернулся, обычно на всю жизнь остаются какими-нибудь официантами, а то и вовсе спиваются. Но Григорий проявил себя чуть лучше, он умудрился получить образование и стать вполне успешным инвестором. Правда, чтобы подняться так высоко, на первых ступеньках карьеры нужно было очень много работать и очень мало отдыхать, так что новоявленный гражданин США потерял контакт со всеми людьми из прошлого – включая родителей.

О том, что его мать умерла, Григорий узнал, когда впервые за десять лет позвонил домой – похвастаться своими достижениями. Отец его сдержанно похвалил и предложил приехать хотя бы на могилу матери, навестить ее. Григорий отказался, побоялся испортить себе репутацию на новой родине. Родные не стали настаивать, блудному, но весьма обеспеченному сыну позволили делать все, что душе угодно.

Сначала Гарик решил, что Григория просто вычеркнули из жизни. Ну, был и был, за потерю контакта не прощен, общение сводится к сухим поздравлениям с Новым годом – что-нибудь в этом роде. Но он все-таки изучил всю информацию о Виталии Чарушине, который в свое время и способствовал появлению Григория на свет. Отец оказался человеком мягким, нерешительным, искренне добрым, или, по крайней мере, таковым он казался со слов всех, кто его знал. Он не держал зла на сына и простил его за все.

Но если Виталий позволил отпрыску жить так, как ему вздумается, то Григорий не готов был сделать то же самое. Первая крупная ссора между любящими друг друга искренне, но на большом расстоянии родственниками случилась лет пять назад, когда у Виталия появилась сожительница.

– Там все с этой Оксаной было ясно с первого взгляда! – заявил Григорий, когда Гарик все-таки вызвал его на видеочат. По-русски он все еще разговаривал свободно, но с уже закрепившимся акцентом.

– И сильно ты ее разглядел из-за океана? – заинтересовался Гарик.

– Нечего было разглядывать! Значительно моложе отца, из бывшей Советской республики… Понятно, что за деньгами явилась!

– У него было так много денег?

– Нормально, и наверняка он рассказал ей про мои!

Григорий был до сих пор убежден, что рука Оксаны дотянулась бы до его кармана даже с другого континента. Ну а в ту пору он и вовсе сразу поставил себе цель: убрать из жизни отца предполагаемую мошенницу. Казалось, что такая идея обречена на провал, но это если не учитывать особенности личности обоих Чарушиных. Отец в этой семье привык плыть по течению, а сын направлял это течение плотинами туда, куда ему нужно.

В итоге Оксану из жизни отца он все-таки вытравил. Примерно в тот же период у Виталия диагностировали рак, однако его сын эти события между собой никак не связал.

– Я тогда предлагал ему переехать в нормальную страну с нормальной медициной! – заявил Григорий.

– Еще один такой выпад, и будешь своего отца сам разыскивать, с растерянной мордочкой ежика в тумане, – предупредил Гарик.

– Да я не в том смысле…

– Есть слова, у которых много смыслов и не бывает. Давай по делу.

– Он меня послал, – вздохнул Григорий. – Не сказал, почему, но, скорее всего, из-за бабки.

Гарик предполагал, что Чарушин-старший послал бы сына в любом случае, но старушка и правда оказалась весомым аргументом. О том, чтобы везти мать Виталия и, что логично, бабушку Григория на другой континент, и речи не шло. Дело было даже не в возрасте, а в том, что женщина страдала от тяжелой формы деменции и нуждалась в постоянном уходе.

– Я не знаю, зачем папе это нужно, – гневно хмыкнул Григорий. – Она давно уже ни черта не понимает! Овощ – и тот живет более насыщенной жизнью. Я предлагал сдать ее в больницу, а папа пусть бы ехал ко мне… Но он уперся, а я никак не мог на него повлиять.

Виталий заявил, что хочет провести последние годы с матерью – свои или ее, это уж как пойдет, при таком наборе диагнозов всякое возможно. Чарушин-старший продал свою городскую квартиру и переехал в дом Надежды Геннадьевны. От лечения он не отказывался, но здраво относился к прогнозам врачей, которые, отводя взгляд, признавали, что выздороветь уже не получится.

И все же Виталию обещали не месяцы, а годы. Этим его сын успокоил свою совесть, убедил себя, что время все исправить еще есть. Особенно при том, что отец никогда ни в чем его не винил, ничего не требовал. Они общались раз в неделю, обменивались новостями, и Виталий неизменно заверял сына, что все хорошо.

Так продолжалось годами, перемен Григорий не ожидал, однако все равно получил их.

– Примерно шесть месяцев назад многое изменилось, – признал он. – Не могу сказать, что папа стал меньше со мной общаться, но характер общения точно сделался другим! Мы теперь переписывались каждый день, он мне слал текст, фото… А вот звонков больше не было, ни видео, ни голосовых. Он не хотел, ну а я… Я даже не сразу заметил эту новую манеру. Потом все-таки спросил, он сказал, что занят, у него новое лечение, бабушка ведет себя шумно… Это теперь я понимаю, что оправдания какие-то… не очень. Тогда, в моменте, все казалось мне вполне естественным.

– Переписку с ним мне скинешь, когда договорим, – велел Гарик. – Когда начались перемены не по форме, а по сути?

– Да где-то с неделю назад… Сначала папа написал, что устал так жить, что ему нужна свобода… Его собственная жизнь заканчивается, он ничего толком не видел, хочет попутешествовать напоследок…

– Старушку он куда деть при этом собирался?

– Я так и не понял… Хотел уточнить у него, но он от звонка снова отказался. Я психанул, признаюсь, пару дней молчал… И он молчал. Когда я написал ему снова, он уже не ответил.

Тогда до Григория и дошел крайне неприятный факт: у него не было никакой возможности проверить, как дела у отца. Контакты со старыми друзьями он растерял, с соседями бабушки знаком не был. Ему только и оставалось, что нанять кого-то – откупиться от собственной совести, хотя сам он вряд ли признал бы, что дела обстоят именно так.

Вариантов было не так уж мало: социальный работник, частный детектив, даже полицейский. Григорий предлагал деньги, в которые многие вцепились бы мертвой хваткой. Но сам он, помня Оксану, допускал, что отец мог снова попасть под чье-то влияние. Григорию требовался тот, кто хорошо разбирается и в психологии, и в делах преступных. Он, уже привыкший к жизни в Америке, почти сразу подумал о профайлерах и с удивлением обнаружил, что в России их не так много.

Однако ему все-таки удалось выйти на Форсова. В другое время тот наверняка бы послал Григория подальше… хотя куда уж дальше? Но тут Чарушину-младшему повезло в том, что у Форсова наметился новый источник расходов, и задание профайлер все-таки принял.

Теперь от Гарика требовалось наведаться к Виталию, выяснить, почему он не общается с сыном, успокоить сына, вразумить Виталия и забыть про всю эту историю на веки вечные. В то, что Чарушин-старший попал под преступное влияние, Гарик не верил, слишком сложная схема, чтобы охотиться за дедом со средним уровнем благосостояния. Скорее всего, Виталий решил проявить твердость и прекратить потакать всем капризам сына. Давно пора.

Но доказать все это Григорию на расстоянии было проблематично, и отправиться за город все-таки пришлось. Этому Гарик особо и не противился: погода баловала теплом, за пределами каменных джунглей мир давно налился зеленью и зацвел. Это можно было рассматривать как отдых от городской суеты, что Гарик и делал до последнего.

Он ожидал, что этим «последним», финальной чертой дурацкого задания, будет разговор с Виталием. Но неладное профайлер все-таки почувствовал еще до того, как шагнул на территорию двора.

Со слов всех, кто знал Виталия Чарушина, человек этот был на редкость аккуратным и внимательным к деталям. Россказням сына Гарик не особо доверял, а вот характеристика с бывшего места работы казалась правдоподобной. Чарушин был из тех, кто и в субботу в офис явится, если там больше окна помыть некому.

Теперь же двор выглядел не лучшим образом: на дорожке валяется перевернутый горшок, земля рассыпалась, и судя по тому, как засохли цветы, произошло это не сегодня и не вчера. На то, чтобы такое исправить, нужно от силы полчаса, однако Виталий этим так и не занялся. Да и траву не мешало бы скосить… Объяснения может быть два: либо он на все махнул рукой, либо по дорожке уже несколько дней никто не ходил. А с учетом того, что люди во второй половине жизни редко меняют свои привычки, Гарик делал ставку на более тревожный сценарий.

Соваться за калитку в одиночестве он теперь даже не собирался. Он припарковал машину возле дома Чарушина, но сам остался внутри, из салона он позвонил Форсову.

– Мне тут участковый нужен, – отчитался Гарик, когда учитель взял трубку.

– Насколько срочно?

– Ну… срочновато.

– Нормально объяснить можешь?

– Нет, потому что и сам пока не знаю, что увижу. Возможно, тревога ложная, тогда я готов извиниться перед уважаемым законником. Но желание входить туда без свидетелей меня резко покинуло.

Может, кто-то другой на месте Форсова начал бы задавать дополнительные вопросы, сомневаться, размышлять, а стоит ли беспокоить участкового из-за такой ерунды. Но Николай прекрасно знал, что Гарик, при всех шуточках, не попросил бы его о том, что не считал необходимым. Так что участковый появился возле дома через полчаса, взъерошенный и настороженный, явно не понимающий, зачем его сюда швырнули, но получивший приказ от достаточно высокого начальства, чтобы разговаривать с Гариком вежливо.

– Вы вызывали? – поинтересовался он, когда Гарик шагнул ему навстречу. – Родственник же, да?

– Официальный представитель родственника, – отчитался Гарик. – У меня возникло необъяснимое ощущение, что внутри дома немножко труп… или два.

– Так, стоп! – забеспокоился участковый. – Какой еще труп или два?!

– Мертвый, – невозмутимо пояснил Гарик. – И его может не быть. Это труп Шредингера.

– Кто такой этот Шредин… как там его? Тут Чарушины прописаны, не дурите мне голову!

– Так, проехали, – отмахнулся профайлер. – Будем считать, что я не люблю одиночество. Мне обязательно нужно держать кого-то за руку, когда я вскрываю дверь.

– Вы… чего?!

Объясняться с ним и дальше Гарик не собирался. Он знал, что участковый в любом случае пойдет за ним – и в любом случае не поймет простые слова. Им обоим нужно было посмотреть, что находится внутри.

Для начала Гарик попытался заглянуть в окно, но ничего толкового не добился. Он увидел чистую гостиную, где не было людей, однако не было и указаний, что этих людей увели оттуда насильно. Впрочем, дом большой, и беда могла произойти где угодно. Если бы Гарик был здесь один, он бы, может, и подстраховался, но присутствие участкового позволяло действовать решительней.

Замки в двери оказались простенькие, Гарик с довольным видом кивнул, доставая отмычки.

– Вы реально дверь вскрывать вздумали?! – полыхнул участковый. – Не допущу!

– Допустишь, – отозвался Гарик, не глядя на него. – Раз по-прежнему обращаешься ко мне на «вы», ты не веришь, что я какой-то не в меру наглый урка. А если так, мне дали такую рекомендацию, что я могу хоть голый на обеденном столе в твоем доме сплясать, а ты в это время будешь доказывать жене, что «дорогая, это же по работе!». И – да, меня всем хочется пристрелить при первой же встрече, нет, никто еще не решился.

Болтать Гарик продолжал не просто так. С одной стороны, это еще больше сбивало с толку участкового, избавляя от ненужного стремления проявить профессиональную бдительность и предотвратить взлом. С другой, если бы кто-то находился внутри, он бы уже наверняка услышал разглагольствования под своей дверью и хоть как-то отреагировал. Однако с той стороны по-прежнему не доносилось ни звука, и это лишь усиливало опасения Гарика. Либо тот, кто внутри, затаился, либо некому больше отвечать.

Дверь наконец поддалась, и Гарик понял, что его худшие опасения вот-вот подтвердятся, сразу, еще не переступив порог. Ему и не нужно было заходить внутрь, зловоние само ударило в лицо, атаковало, как зверь, вырвавшийся из клетки. Смесь запаха нечистот, грязного тела и чего-то гниющего… Такое сочетание ни к чему хорошему не ведет, никогда.

До участкового волна вони дошла секундой позже, он растерялся, явно не зная, что делать. Но Гарику он был особо и не нужен, главное, чтобы потом показания дал. Не оборачиваясь на него, профайлер двинулся вперед.

– Э, куда! – опомнился его спутник. – Нужно ж вызвать наших…

– Вызывай.

– И дождаться снаружи!

– А если там кто живой есть? Если он за это время живым быть перестанет, одной объяснительной не отделаешься!

Гарику было нужно, чтобы участковый перестал его отвлекать, в то, что в доме действительно остались живые, он не верил. Тут не только в запахе дело, достаточно взглянуть на прихожую: кровавые потеки встречали их везде, пятна успели засохнуть и теперь зловеще темнели на полу, стенах и даже потолке. Причем на полу кто-то пытался их затереть, но быстро понял, что это нелепая затея, да так и оставил на светлых досках жуткие разводы.

Кровавый след тянулся в ближайшую комнату, Гарик пошел по нему, готовясь к тому, что увидит тело… Но тела не было, только новая кровь. На кухне ее осталось куда больше, чем в прихожей, здесь же сохранились элементы других выделений, волосы и даже осколки костей…

– Меня сейчас вырвет, – тихо произнес участковый, державшийся у Гарика за спиной.

– Не здесь. Тут уже кто-то таким развлекался, и не нужно, чтобы их следы смешались с твоими.

Особо зловещая лужа скопилась под деревянным стулом, приставленным к столу. На столе лежала газета, выпущенная неделю назад и сохранившаяся лишь частично. Гарик не сразу понял, что именно с ней произошло, а когда наконец разобрался, почувствовал, как мороз идет по коже – даже после всего, что он уже увидел.

А вот участковый не понял ничего, он с удивлением посмотрел на неровные страницы:

– Они что… газеты тут рвали? Зачем?

– Не рвали, – коротко отозвался Гарик. Здесь и сейчас шутить не хотелось даже ему. – Ели.

– Что? Кому понадобилось есть газету? Да еще и на кухне!

– Тому, кто не в состоянии понять, что на кухне можно найти другую еду.

Гарик уже начал догадываться, что это значит, и вскоре получил подтверждение: из прихожей донесся странный шорох, их голоса наконец привлекли внимание. Участковый, стоявший ближе к двери, выглянул первым, вскрикнул, потянулся к оружию, но профайлер быстро перехватил его руку.

– Не смей, она жертва.

Участковый ответил ему ошалелым взглядом, он, похоже, еще не поверил до конца, что к ним ползет человек. Да и Надежда Геннадьевна на себя прежнюю пока не тянула: пожилая женщина очень сильно похудела, она напоминала скелет, который обтянули нездоровой серой кожей, покрытой кровью и нечистотами, она ослабла настолько, что больше не могла подняться на ноги. Скорее всего, до этого она спала или была без сознания, а теперь вот двинулась на голос. При этом ее взгляд оставался мутным, лишенным малейшего понимания, кто она такая и где находится. Рот пожилой женщины бессмысленно открывался и закрывался, заговорить она не пыталась, да и вряд ли могла.

Участковый наконец справился с шоком и все-таки реабилитировал себя в глазах Гарика: он схватил с ближайшей вешалки ветровку и поспешил накрыть женщину, ее собственный халат пропитался грязью и порвался. Где-то совсем близко слышался шум машин – судя по количеству, вызванных участковым, на этой тихой улочке такого трафика просто так быть не могло. Гарику оставалось лишь надеяться, что и «скорую» тоже прислали, чудо уже то, что Надежда Геннадьевна протянула так долго…

– Что он с ней сделал? – спросил участковый, с ужасом разглядывая изможденную женщину. – Ну, устал ты смотреть за бабкой, так сдай в дом престарелых, зачем же так издеваться!

– Похвальная попытка сыграть в благородство, только ее сын тут ни при чем, – мрачно отозвался Гарик, изучая прихожую.

– Да он же ее избил!

– Это не ее кровь.

– Вот раны! Чего это не ее?

– Во-первых, у нее не раны, а так, порезы и мелкие ссадины, из них столько не натечет. Во-вторых, череп ее видишь? А ты видишь, волос у нее немного.

– Ну, вижу, – еще больше смутился участковый. – И что?

– То, что ты его видишь, подтверждает, что он целый. А теперь глянь на это светлое пятнышко среди крови, – Гарик указал на одно из пятен, засохших на потолке. – Это чертовски похоже на кусочек головного мозга, так что рискну предположить: с Виталием Чарушиным нам поговорить уже не удастся.

* * *

Распознать в груде почерневшего металлолома элитный автомобиль было сложно. Таиса даже сомневалась, что справилась бы с первой попытки, если бы не получила подсказку. Капот разворотило так, что он теперь напоминал небрежно смятый лист бумаги – и это при добротном металле! Подушки безопасности повисли на руле грязными лоскутами. Салон частично разорвало посередине, хотя на две части он так и не разлетелся, новая иномарка выдержала чудовищное испытание достойно.

Только из трех людей, находившихся в момент аварии внутри, спасло это лишь одного. Причину долго искать не нужно: лишь один человек и был пристегнут, так что система безопасности, продуманная немецкими инженерами, сработала как надо. Остальные двое от ремней безопасности отказались. То, что от них осталось, собирали среди обломков автомобиля очень долго, хоронили потом в закрытых гробах, да и то семьи вряд ли до конца были уверены, чьи фрагменты они предали земле.

Таисе казалось, что металл до сих пор залит кровью, хотя вряд ли… Просто ржавчина, кровь давно замыли. Не из уважения к погибшим, клиент пошел на дезинфекцию скорее потому, что там была и кровь его дочери, сумевшей остаться в живых.

– Зачем вы храните эту могилу? – не выдержала Таиса. – Нашли, что в саду ставить! Лучше бы садового гнома купили, ей-Богу…

Остатки автомобиля и правда хранились на частной территории, но за пределами сада, тут Таиса несколько утрировала. Для остова соорудили специальный навес, оберегавший его и от воздействия стихии, и от посторонних глаз. Но уже от того, что автомобиль, невольно ставший орудием убийства двух парней, постоянно находится рядом с жильем, Таисе становилось не по себе.

А вот владелец и сада, и автомобиля от сомнений явно не терзался.

– Это доказательство, – заявил Роман Росто́в, сопровождавший Таису в шатре.

– Доказательство чего? Машину чистили столько раз, что она стерильнее скальпеля в операционной!

– Доказательство того, что моя дочь ни в чем не виновата.

– Но когда вы решили сохранить эту машину, вы еще не знали, что Дашу будут в чем-то обвинять, – заметила профайлер.

– Верно, тогда я сохранил автомобиль, чтобы напоминать Даше и другим моим детям о том, как важно водить аккуратно. Но потом начались угрозы, преследование… Теперь я рад, что принял такое решение. Хотя бы вы будете уверены, что мою дочь обвиняют без причины!

Ростов, надо отдать ему должное, ни разу не высказал недовольства по поводу того, что к нему не явился Николай Сергеевич Форсов собственной персоной. Видно, хватило ума понять, что его могли послать подальше даже с его деньгами. Но и при таком уме он позволял себе определенную наивность: он искренне верил, что машина что-то доказывает.

А она не доказывала ничего, и если бы на месте Таисы оказался Форсов, он бы подумал то же самое.

Трагедия произошла больше трех месяцев назад. Автомобиль принадлежал Роману, но за рулем находился не он – он как раз оказался далековато от собственного имущества, на другом континенте. На суде Ростов заявил, что не знал о намерении дочери взять его машину. Ничего другого он сказать и не мог, не признаваться же, что он разрешал несовершеннолетней девушке гонять на спортивной иномарке! Однако от профайлеров он правду не скрывал, сразу признался: он вообще купил эту машину для старшей дочери, Даши, сам предпочитал массивный внедорожник. Дарья же водила машину с шестнадцати лет и просто дожидалась, когда ей выдадут права. Таиса не стала уточнять, кому Ростов приплачивал за то, что на покатушки его наследницы закрывали глаза, тут уж пусть полиция разбирается.

Водила Даша уверенно, даже нагло – как это часто бывает с подростками, не заплатившими за машину ни копейки. Но, надо отдать ей должное, справлялась она неплохо и ни разу не попала в аварию. О том, что у нее есть машина, знали все ее друзья, и она с удовольствием их катала, если было настроение.

Так что трагедии действительно никто не ждал… Но она любит приходить без приглашения.

Даша задержалась на вечеринке в клубе – конечно же, только для совершеннолетних, и конечно же, полной молодняка разных возрастов, от четырнадцати до двадцати. Родители не возражали против того, чтобы дочь бывала на таких тусовках, однако с единственным условием: если она берет машину, то пить не должна. Даша прекрасно знала, что с отцом шутить куда опасней, чем с законом, и подчинялась безукоризненно.

Только вот это ей не помогло. Она была трезва той ночью – и все равно попала в жуткую аварию. Март в этом плане опасен: тепло весны заставляет забыть о скользких дорогах. Днем все было неплохо, и Даша расслабилась, а вот в пять утра, когда она возвращалась с вечеринки домой, ударили морозы, машину повело. Девушка пыталась удержать управление, но напрасно, все произошло за секунду, автомобиль сначала налетел на стену какого-то склада, отскочил в сторону, снес фонарь и только там остановился, почти разорванный пополам.

Даша выжила, а вот ее спутники нет. Той ночью погибли бойфренд девушки и его друг, напросившийся на то, чтобы его отвезли домой – хотел сэкономить на такси… Парни умерли мгновенно, Дашу защитила круговая система подушек безопасности и крепкий корпус автомобиля. Девушка все равно не осталась невредимой: она получила перелом позвоночника, рваные раны по всему телу и настолько раздробленную кость правой ноги, что хирурги всерьез подумывали об ампутации, но обошлось.

Уже это стало для семьи грандиозной бедой, однако, как выяснилось, не последней. Даша провела в больнице несколько месяцев, а когда она вышла, оказалось, что многие винят ее в случившемся. Причем кто-то ограничивался отказом от общения с девушкой, а кто-то переходил на откровенные угрозы и оскорбления.

– Мой ребенок едва не погиб, – жестко произнес Руслан. – Она потеряла человека, которого действительно любила, ей и так тяжело. А теперь ей еще и не дают покоя, хотя реабилитация не завершена!

– Я вам очень сочувствую и все же не могу не спросить: почему вы обратились именно к профайлерам? Не самый банальный выбор, многие просто отправили бы дочь к психологу.

– Она ходит к психологу, конечно, и ваша задача не в том, чтобы помочь ей! Даша сильная, она и так справится. Мне нужно, чтобы вы разобрались со взрослыми. К сожалению, глупости подростков повлияли и на старшее поколение: родители погибших парней открыто обвиняют мою дочь, грозят судами… Эта история должна закончиться, а она затягивается.

– Мы все равно говорим о работе полиции, – настаивала Таиса.

– Так полиция пусть работает, кто ж ей мешает! Мне нужен человек с авторитетом, разбирающийся в криминальной психологии… Способный объяснить этим людям, что моя дочь – не убийца! Она тоже жертва… Я стал искать такого специалиста, мне рассказали о Николае Форсове.

О, вот и первый намек на то, кого Ростову действительно хотелось бы здесь видеть. Однако намек осторожный, который Таиса без труда проигнорировала.

– Значит, вы считаете эти обвинения абсолютно необоснованными?

– Дело даже не в том, что я считаю… Понятно, что мнение отца никто учитывать не будет! Но есть факты, и они как раз на стороне Даши.

– Что же это за факты?

Роман демонстративно указал на изломанный автомобиль:

– Да вот же! Моя дочь могла умереть там! Заметьте, я не говорю, что она по определению не может быть убийцей. Я в это верю, но понимаю, что любой отец скажет о своей дочери такое. Я стараюсь смотреть на ситуацию объективно: если бы Даша действительно хотела убить Ваню, она бы сделала это, не рискуя собой.

Тут Таиса могла бы указать на то, что подростки как раз бесстрашны – и не лишены веры в собственное бессмертие, такое обычно приходит позже. Она просто не видела смысла спорить с Ростовым, спросила она о другом:

– А у Даши были причины убить Ваню?

– Вы что, намерены в чем-то обвинить ее?!

– Я знаю, с чем мне предстоит столкнуться, – осадила его Таиса. – Или вы думаете, что я приду к родителям тех парней, скажу: «Здравствуйте, я психолог, Даша ни в чем не виновата»? А они ответят «А, ну ясно, тогда расходимся» и ничего другого? Я хочу знать, за что держатся они.

– Да за глупость, которую можно придумать на ровном месте… Якобы Ваня собирался бросить мою дочь, а она этого допустить не могла. Как вам причина для убийства?

– А он собирался? Что говорит Даша?

– У них все было нормально, – отрезал Роман. – Я в подробности такого никогда не вдавался, но… Если он сел к ней в машину, они все еще были парой.

– Не обязательно. Второй юноша ее партнером никогда не был, а в машину все равно сел.

– Напросился – это важно. Есть подтвержденные показания других подростков с той вечеринки, Даша не хотела его брать, но он очень настаивал, и Ваня его поддержал.

– Но в итоге пристегнулась только Даша.

– А когда подростки вообще добровольно пристегиваются? – хмыкнул Роман. – У Даши не было выбора: я настроил машину так, что она издавала звуковой сигнал, пока водитель не пристегнется, с каждой секундой все громче и громче. На пассажирские кресла эти настройки по понятным причинам не распространялись, вот и весь секрет. Даша плохо помнит тот день, да и мы на нее не давим… Но ей показалось, что парни заснули, в пять утра это вполне возможно. Она тоже начала клевать носом, а дальше все завершилось очень быстро.

– Ясно. Есть еще что-нибудь, о чем мне нужно знать?

Ответ Таиса получила до того, как ее собеседник заговорил. Взгляд Романа изменился, стал менее уверенным, да и пауза тоже много значила. Получается, кое-что есть, но это не в интересах Даши, вот ее отец и сомневается.

Впрочем, сомнения эти были недолгими, молчать он все-таки не стал:

– Некоторые ребята говорили, что Даша угрожала Ване – при личных встречах и в соцсетях. Она не раз утверждала, что убьет его, если он что-то сделает не так, там они уточняли, что ей не нравилось… Какая разница? Мы с вами взрослые люди, мы понимаем, что слова – это просто слова!

Таиса как взрослый человек понимала как раз то, что со слов многое начинается, ну а Ростов сейчас пытается манипулировать ею через это дружеское «мы», даже если не понимает, что манипулирует. Но он все равно остается в первую очередь отцом, что бы он там ни заявлял про объективность, его мотивы понятны.

Вопрос в том, какую теорию лучше считать рабочей. Понятно, что дыма без огня не бывает, раз на эту Дашу взъелись, она вряд ли добрый ответственный ангелочек. Вероятнее всего, капризная девица, собственница… но вот убийца ли? То, что она рисковала собой, мало что значило для Таисы: эта девочка явно привыкла получать все, что хочет, она была уверена, что избранных смерть не касается. Куда важнее то, что Ваня все-таки сел к ней в автомобиль – и что с ними был третий человек. Даша не рассчитывала на его присутствие, это понятно. Если бы она хотела убить бойфренда, ей куда выгодней было бы дождаться другого случая, когда рядом не будет посторонних, когда шансы на успех чуть выше. С чего ей торопиться? Нет, скорее всего, авария произошла незапланированно, это и нужно держать в уме… однако не зацикливаясь.

– Ну так что? – поторопил ее Роман. – Когда мне назначить встречу с родителями Ивана?

– Я вам сообщу.

– В смысле? Почему не сейчас?

– Потому что мне нужно больше данных, – невозмутимо пояснила Таиса. – Прежде, чем я начну доказывать им, что Даша невиновна, мне нужно самой в этом убедиться.

– Вы издеваетесь надо мной? После всего, что я только что рассказал, вы допускаете, что моя дочь могла спланировать такое?!

– Да. И вы это допускаете.

Роман, явно приготовившийся к понятному эмоциональному спору, от такого аргумента заметно растерялся:

– Так… Что… В каком смысле?! Я нанял вас, за немалые деньги, между прочим, чтобы доказать невиновность моей дочери, которую на самом деле считаю виноватой? Барышня, а вы уверены, что психолог?

– Барышня у вас за рулем сидела, – холодно напомнила Таиса. – И, возможно, превратила в фарш двух парней. А вы не хотите в это верить, но, вопреки всем доводам рассудка, допускаете, что Даша могла такое сотворить. Вы просто очень хорошо знаете свою дочь. Если бы вам нужно было защитить ее от несправедливого преследования, вы бы уже десять раз вывезли ее в другую страну, сменили ей имя, внешность, да хоть пол – хотя она вряд ли бы такое оценила. Однако вы вместо этого с немалым трудом получили контакты специалиста, способного добыть вам правду.

Он хотел возразить, Таиса видела. Роман Ростов был успешным бизнесменом, умеющим добиваться своего через агрессивное ведение переговоров. Он даже набрал в легкие воздуха, приготовившись к гневной тираде возмущенного отца… И ничего не сказал, запнулся. Потому что в глубине души он действительно знал правду с самого начала.

Таиса не давила на него, дала ему пару минут на то, чтобы успокоиться.

– Ладно, – мрачно покосился на нее Роман. – Я надеялся, что без этого удастся обойтись, но если надо – хорошо! Идемте, я отведу вас к Даше.

– Нет.

– Что значит – нет?

– Я не пойду к Даше, – пояснила Таиса таким тоном, будто Роман действительно не знал значение этого слова. – Смысла не вижу, я и так могу вам сказать, как пройдет наш разговор. Я спрошу у нее, убила ли она Ваню и Сашу. Она будет все отрицать, потом наверняка заплачет, изобразит слабость, боль или головокружение, а то и все сразу. Отцовское сердце не выдержит, и вы вытолкаете меня вон. Так что – сразу нет.

– И что же вы планируете делать?

– Побеседую со всеми, кто хоть как-то связан с ситуацией, в том числе и с родителями мальчиков.

– Но плачу вам я!

– Вы, видимо, перепутали наше общение с ситуацией, когда женщина за оплату исполняет любые ваши пожелания, – покачала головой Таиса. – Я буду выполнять свою работу так, как считаю нужным. Перестанете платить – перестану выполнять, и вы останетесь без ответов. Но если вам от этого спокойней, имейте в виду: вторая сторона поверит моим выводам охотней, если увидит, как я работаю. Мне нужно знать о Даше не то, что знаете вы, а то, что знают другие. Тогда мои вопросы станут чуть менее предсказуемыми, чем сегодня.

Он злился, Таиса прекрасно видела это. Пытался скрыть, но не смог: это ведь не бизнес-переговоры, тут решается судьба его ребенка! Однако Роман ни слова не сказал о расторжении контракта, не послал ее подальше, этого Таисе было достаточно.

Она понимала, что Роман вполне может оказаться прав, это действительно случайная трагедия, но все же… Именно то, что он счел главным доказательством невиновности, Таиса воспринимала как раз как доказательство вины. Машина пострадала слишком сильно. Столкновение прошло не по диагонали, нет, оно было лобовым… А так не бывает, если автомобиль снесло с дороги из-за непогоды. Выглядело скорее как намеренное столкновение, как будто Даша свернула к тому самому складу. Но даже если нет, если машину случайно развернуло под углом девяносто градусов… Это произошло быстро, однако не мгновенно. Какой инстинкт срабатывает у любого водителя в таком случае? Правильно, нажать на тормоз – независимо от того, верное это решение или нет! Однако обломки автомобиля выглядели так, будто он влетел в ту стену на полной скорости, даже не попытавшись затормозить, и вот это как раз тянуло на предумышленное убийство.

Таиса запретила себе делать выводы, пока ей предстояло еще раз изучить список свидетелей и определить, с кем говорить в первую очередь. Но это уже завтра, в рабочее время, люди никогда не любят вспоминать о смерти, а уж на ночь глядя – тем более!

Поэтому пока что Таиса направилась домой, ей даже Форсову не о чем было докладывать. Она вернулась к себе, двор уже был забит машинами, так что запарковаться удалось далековато от подъезда, но ничего – в хорошую погоду можно и прогуляться. Таиса размышляла о расследовании, отвлеченно наблюдая, как играют в песочнице дети, как выгуливают собак их владельцы, как подростки, которым нужно где-то зависнуть над телефоном, отвоевывают лавочки у старушек. С соседями она толком не общалась, разве что по необходимости, потому и не ожидала, что ее окликнут. И уж конечно, она не собиралась обращать внимания на худенькую девочку лет десяти-двенадцати, устроившуюся на спинке скамейки возле подъезда Таисы.

Зато девочка очень даже обратила на нее внимание: она Таису и высматривала. Как только та подошла поближе, девочка ловко спрыгнула со своего импровизированного насеста и остановилась на дорожке так, чтобы точно перекрыть профайлеру путь. Таиса растерялась, но контроль над ситуацией не упустила – возможно, это типичный случай раннеподросткового хамства, а может, кто-то из детей, связанных с делом Даши Ростовой, умудрился ее отследить… В любом случае, она могла с этим разобраться.

Или думала, что может. Когда она разглядела, кто стоит перед ней, слова сами застыли в горле, Таиса замерла на месте, не понимая, как реагировать, правильно ли она распознала этого ребенка – или ей мерещится, ведь такого просто не может быть!

Девочка, в отличие от нее, от сомнений не страдала вообще. Она окинула Таису слишком взрослым для ее скромного возраста взглядом и невесело усмехнулась:

– Ну, привет… Мама.

Глава 2

Екатерина Токарева вряд ли понимала, как сильно ей повезло. Сложно понять такое после трагедии, в ожоговом отделении, зная, что сразу после лечения тебя ждет суд! Но Николай смотрел на ситуацию иначе, и он уже мог сказать, что Токарева со своей выходкой добилась куда больше, чем могла ожидать.

Она подготовилась неплохо, выжала максимум из того, что было ей доступно. Однако даже так гарантированно рассчитывать она могла разве что на скандал, внимание журналистов и общественности… Это дало бы ей не так уж много, если бы на уровне полицейского руководства приняли решение замять страшную историю. Внимание прессы и целая череда интернет-скандалов были доступны и раньше, а толку? В судьбе Екатерины это ничего по-настоящему не изменило.

Везение заключалось в том, что высокие полицейские чины восприняли ее всерьез. Ее версию не сочли единственно правильной, однако Екатерине выделили одиночную палату, обеспечили ей великолепную медицинскую помощь, а главное, приставили охрану, которая и близко не подпустила бы к ней тех, кого она публично обвинила в своих бедах.

А вот Николая пустили без проблем – иначе и быть не могло после того, как его долго уговаривали принять это задание. Приближаясь к палате, он продумывал разные варианты того, что мог увидеть за закрытой дверью. Возможно, сумасшедшую, с которой говорить бесполезно, у нее фантазия давно слилась с реальностью, а голова забита теориями заговора. Или окончательно сломанную женщину, все силы которой ушли на последний отчаянный поступок. Это чуть лучше безумия, но тоже не идеальный вариант: ее устами с Николаем будет говорить чистое горе, а оно плохой свидетель.

Но правдой неожиданно оказался третий вариант. Жизнь била Екатерину без жалости: еще до ожогов женщина выглядела откровенно больной, она смотрелась намного старше своих лет, она напоминала старуху, не достигнув старости. Но при этом на ее осунувшемся лице горели живым пламенем мудрые, всё понимающие глаза. Вероятнее всего, вернуться к нормальной жизни она уже не сможет, она держится только за идею о мести, но свою личную вендетту она намерена довести до конца.

Когда в палату вошел Николай, пациентка не стала бросаться на него с вопросами или обвинениями, она ждала, настороженно разглядывая посетителя. Форсов с удовольствием отметил, что привязывать Екатерину к кровати никто не собирался. Он придвинул поближе деревянный стул с высокой спинкой, устроился поудобней, кивнул собеседнице.

– Здравствуйте, Екатерина. Меня зовут Николай Форсов, я психолог-криминалист, меня попросили побеседовать с вами.

Обескровленные губы женщины изогнулись в горькой улыбке.

– Психолог, значит… То есть, будут давить на мое сумасшествие?

– Нет, – покачал головой Форсов. – Если бы собирались давить на ваше сумасшествие, разговаривать с вами никто бы не стал, безумцы лишены права голоса.

– Тогда зачем вы здесь?

– Вы утверждаете, что ваших близких убили. Те, кого вы обвиняете, настаивают на том, что вы врете. Возможно, врет кто-то один из вас, возможно, обе стороны – или обе стороны не врут. Даже в теории звучит непросто, согласитесь. Меня наняли для того, чтобы разобраться в случившемся. Я правильно понимаю: никаких фактических доказательств у вас нет?

– Я просто знаю правду!

– Начнем с этого – расскажите мне вашу правду.

Форсов осознавал, что она ему не доверяет, но это не имело никакого значения. Екатерина была достаточно умна, чтобы понять: он – ее последний шанс.

Два года назад у Екатерины и правда была замечательная жизнь. Муж, которого она искренне любила и с которым прожила почти сорок лет. Две красавицы дочери – действительно красавицы, Николай видел их фотографии. Смущало Екатерину разве что отсутствие внуков, но она успокаивала себя тем, что отношение к возрасту теперь другое, ее девочки решат, что делать со своей жизнью, сами, она не торопила их и не давила.

Ее дочери родились с разницей четыре года, а чувство было такое, что они появились на свет в разные эпохи. Настя, старшая, всегда была сдержанной, скромной, мечтательной, вечно стремящейся спрятаться от мира в книгах. Она хорошо училась, в итоге стала фармацевтом, но то и дело подрабатывала фотомоделью – внешность у нее была яркая.

Младшая, Лиза, оказалась неугомонным сгустком энергии, попросту не способным усидеть на месте. Это приносило ей и беды, и преимущества. С учебой у нее как раз не сложилось, однако пробивной характер позволил ей найти свое место в жизни. Лиза занималась танцами, этим и зарабатывала, да еще в съемках участвовала – ей, в отличие от сестры, было ближе не общение один на один с фотографом, а более активные проекты вроде массовки в кино или создания музыкальных клипов.

При настолько разных личностях родители с тревогой признавали, что Лиза как раз может вляпаться в неприятности, но хотя бы за Настю беспокоиться не придется… А сложилось иначе. Беда настигла обеих сестер, просто не сразу.

Началось все с того, что Лиза получила роль в клипе известного рэпера. Деньги платили впечатляющие, да и для резюме это был значимый пункт. Лиза грезила этим, отсчитывала дни, однако за сутки до съемок разболелась так, что никакие лекарства не могли привести ее в норму даже на час. Она то ли отравилась, то ли вирус подхватила, и пришлось признать, что выполнить задание она не сможет. Для нее это было не просто потерей работы, она рисковала испортить отношения с агентом, который привел ее на проект. Но Лиза нашла выход…

– Она уговорила Настю, а я ей помогла, – с горечью человека, который приписывает себе вину за все беды мира, признала Екатерина. – Только действовали мы по разным причинам, но… Какая разница, если итог один? Лиза хотела, чтобы съемки состоялись, ей важно было сберечь свою репутацию. Я же давила на то, что Насте нужно быть более активной, легче решаться на приключения… Она незадолго до этого рассталась с женихом, он еще и старой ее назвал – в ее тридцать три года! Я видела, что это ее сильно задело… Мне казалось, что эти съемки будут прекрасным поводом для перезагрузки, может, для новых знакомств…

– Как сама Настя относилась к этому? – уточнил Форсов.

– Неоднозначно… С одной стороны, она по-прежнему жутко стеснялась. С другой, ей было любопытно: это же настоящая звезда рядом будет, солидный проект, съемки за городом, в элитном коттеджном поселке! Думаю, в глубине души ей хотелось согласиться, и она позволила мне и Лизе себя уговорить… Если бы я только знала…

– Не отвлекайтесь на это, прошу. Исправить прошлое не можете ни вы, ни я, сосредоточимся только на фактах.

Настя отправилась на съемки вместе со всеми – актрис забирал из города автобус, отвозил к коттеджу, потом возвращал обратно. Нормальная практика, так делается для того, чтобы проект не сорвался из-за чьего-то опоздания. Екатерина знала, что дочь вернется через два дня, но договорилась, что они будут созваниваться каждый вечер.

План оказался нарушен уже на старте: Настя отписалась, что прибыла в поселок, а позже просто не брала трубку.

– Сначала я не насторожилась… Не по-настоящему, – признала Екатерина. – Я сама понимала, что съемки затягивают, я надеялась, что она наслаждается моментом! Но она не ответила и на следующий день. Это мне очень не понравилось, так тяжело на душе стало… Я даже хотела туда ехать, но Лиза меня отговорила. Она сказала, что связалась со своими знакомыми там, на съемках, они подтвердили, что все идет как надо. Да и телефон Настин не выключался… Я решила, что это хороший знак. Там же много людей, что могло пойти не так?

– Она вернулась вовремя?

– Да, вовремя, но… уже другая.

Николай догадался о том, как изменилась девушка, еще до того, как ее мать заговорила об этом – а потом Екатерина просто подтвердила его предположения. Настя сделалась замкнутой, подавленной, она будто спряталась в собственном теле, как в убежище, и лишь изредка выглядывала оттуда во внешний мир. Она много времени проводила в своей комнате, часто плакала, мало спала – мать видела свет в ее спальне ночью, когда сама выходила в коридор. Она пыталась поговорить с Настей об этом, но та постоянно находила оправдания, становившиеся, впрочем, все менее убедительными. Вскоре бессонница дала о себе знать, начались проблемы на работе, нервные срывы…

Николаю не нужно было бы наблюдать за девушкой так долго, ему и пары часов хватило бы, чтобы понять: Настю изнасиловали на съемках. И судя по поведенческим симптомам, которые проявляла пусть и эмоционально уязвимая, но все-таки взрослая женщина, речь шла не об обычном изнасиловании, а о чем-то куда более травмирующем.

– Я заставила ее говорить, – на глазах Екатерины появились слезы, но она их даже не заметила, пойманная в прошлом, в тех днях, когда ее дочь была жива и все казалось поправимым. – К тому моменту это было несложно… Она извелась, она хотела рассказать, просто не знала, как… А я не ожидала, я и предположить не могла…

– Сколько их было? – спросил Николай.

– Что?.. Откуда вы знаете, что их было?..

– Я не первый день в профессии. Так сколько же?

– Двенадцать…

Несложно догадаться, что на нечто подобное Настя не соглашалась, но ее никто и не спрашивал. Она всегда осторожно относилась к алкоголю, ни разу не напивалась по-настоящему. Она и на банкете в честь окончания первого дня съемок не собиралась позволять себе лишнего, она и вовсе пообещала себе остаться трезвой. Но один из организаторов насел на нее, обвинил в том, что она портит всем настроение. Настя же явно была из тех девушек, которые плохо переносят давление, их пугают любые конфликты. Она решила, что от одного бокала вина точно ничего не будет, зато ее оставят в покое.

Одного бокала хватило. Николай даже не сомневался, что туда подмешали какой-то наркотик, он мог сказать это уже на этапе, когда к Насте стал приставать организатор. Кому нужно, чтобы какая-то посторонняя девушка пила просто так? Нет, у него изначально была собственная цель. Настя, на свою беду, оказалась куда более красивой, чем согласные на все девушки… А может, согласие как раз оказалось не в цене?

Выпив подмешанное в вино вещество, Настя почти сразу провалилась в полузабытье – она видела окружающий мир вспышками, то отключалась, то возвращалась к реальности, однако ни на что уже не могла повлиять. Со стороны она выглядела захмелевшей, и ее увели из банкетного зала – якобы в спальню.

Однако в коттедже обнаружилась отдельная комната, созданная специально для таких развлечений. Без окон, с хорошей звукоизоляцией. Со скудным набором мебели и обширной коллекцией аксессуаров очень специфического назначения. Там Настя и провела оставшиеся до конца проекта дни – все сцены с ней отсняли сразу, как актриса она больше не требовалась.

Потом ее отпустили, убивать ее никто не собирался. Ну кто она против них, что она может? Ее запугали, на ее счет перевели внушительную сумму, и казалось, что Настя согласилась на это. Ей приказали не ходить в полицию, да она и не собиралась, ей хотелось как можно скорее забыть о случившемся.

Только вот она не поняла, что не сможет забыть. Николай предупредил бы ее о таком сразу, ему и краткого описания ее характера хватило, чтобы понять: она не сумеет просто двинуться дальше, не без посторонней помощи так точно. Сама же Настя пришла к этому выводу после нескольких дней затянувшегося кошмара. Она обратилась за помощью туда, куда пошла бы любая девушка, далекая от мира криминала: к своей семье.

– И вы сказали ей идти в полицию, – вздохнул Николай. Вопросом это не было.

– Конечно… Как же иначе?

Теоретически это действительно был верный поступок – и все же тот, который не стоило совершать. Не травмированной девушке, не в одиночестве, не в обычное отделение полиции. Со стороны история Насти представлялась неубедительной по умолчанию: нет доказательств, нет улик… Все биологические следы она смыла с себя в первый же день, а травм не получила, тут наркотик помог преступникам, сопротивляться жертва не могла. Она обвиняла в серьезном преступлении богатых уважаемых людей. И что могла подумать полиция? Семья Насти верила, что справедливость восторжествует. Они просто не понимали, что со справедливостью примерно такая же история, как с правдой: у каждого своя.

Как и следовало ожидать, первая попытка написать заявление ничем хорошим не закончилась, Настя вернулась домой в слезах. И тут Токаревым бы отступить, получить помощь, поговорить с людьми, разбирающимися в таких запутанных историях… Не сложилось. Родные Насти начали вредить ей, сами того не желая.

Куда более пробивные Екатерина и Лиза заставили ее настоять на своем и снова пойти в полицию. Им казалось, что они понимают Настю, несложно ведь представить, что групповое изнасилование – это очень тяжело и страшно! Им, как и многим другим, было невдомек, что их воображение никогда не дотянется до того, что пережила той ночью Настя. Стараясь помочь ей и вынуждая «быть сильной», они не давали зажить ране, которая изначально была смертельно опасной. Говорить об этом Николай не собирался – он-то знал, что все стороны в итоге были наказаны… кроме тех, кто действительно виноват.

Под напором семьи Токаревых полиция все же приступила к проверке, но стало только хуже. Настю вызывали на дачу показаний снова и снова, и каждый раз она возвращалась домой в шоковом состоянии, отказываясь объяснять, что произошло. Екатерина в ту пору верила, что дела идут пусть и сложно, но в нужном направлении: суд обязательно состоится!

Однако спустя несколько месяцев дело прикрыли, сухим канцелярским языком отписавшись о том, что преступления не было. Это настолько возмутило Екатерину и Лизу, что они сразу же заверили Настю: они не дадут этому скандалу угаснуть, завтра они начнут борьбу сначала! Настя улыбнулась им, поблагодарила, но той же ночью ушла из дома, забралась на крышу небоскреба – и шагнула вниз.

Ее родные действительно не ожидали этого, Екатерина и сейчас считала, что все произошло внезапно, Настя приняла решение в последний момент… Николай же подозревал, что она хотела такого исхода с самого начала, много месяцев боролась с собой, однако все-таки не выдержала.

После ее смерти и похорон родные готовились вернуться к скандальному делу, если не защитить Настю, так хоть восстановить ее честное имя. Собирая материалы для нового обращения, они обыскали комнату погибшей и нашли дневник, в котором она подробно, с зарисовками, со всеми деталями, описала, что с ней произошло – в том самом коттедже и в полиции. Еще семью днями позже Лиза поднялась на ту же крышу, прижимая к груди фотографию сестры, и спустилась так же, как Настя…

– Она винила себя с самого начала, – признала Екатерина. – За то, что втянула Настю в такое, подставила… Если бы мы не настаивали, ничего бы не случилось! Но изначально Лиза хотела поквитаться с этими уродами… Тот дневник все изменил. Ни она, ни я не представляли, что все было настолько чудовищно… Лиза не смогла с этим жить.

Николай задумчиво кивнул. Он видел, что младшая сестра отзеркалила поведение старшей: Лизе казалось, что изначально она передала Насте свою судьбу. Теперь, чтобы наказать саму себя, она скопировала судьбу сестры, наверняка при помутненном сознании.

Так Токаревы за несколько недель потеряли обеих дочерей. Будущее семьи было изуродовано, по сути – уничтожено. Отец и мать были настроены на то, чтобы хоть чего-то добиться: наказания, мести, раскаяния виновных… Материальная компенсация их не интересовала, они действовали не ради денег, а чтобы погасить боль.

Но доказательств не было изначально, а теперь – тем более. Они не могли добраться до виновных в смерти своих детей и следователей, которые этих детей не защитили. Муж Екатерины все-таки не выдержал, погиб в автомобильной катастрофе, случившейся по его неосмотрительности. Екатерина и сейчас допускала, что от него избавились. Николай признавал, что у виновных не было смысла организовывать такое серьезное преступление, Токарев был не в состоянии доставить им серьезные проблемы. Скорее всего, его погубили горе и бессонница.

Екатерина осталась совсем одна на руинах недавно счастливой жизни. Последний солдат опустевшего форта… И форт этот не нужно защищать, и война давно закончилась, но другого смысла жизни у солдата просто нет. Она хотела, чтобы ее дочери не растворились в забвении, чтобы в их трагедии появился хоть какой-то просвет… Она многое перепробовала и под конец поверила, что остался только огонь.

– Мне нужны ваши показания в аудиозаписи, – сказал Форсов. – Диктофон я вам обеспечу, а вы постарайтесь вспомнить все, получится дословно – хорошо. И конечно, мне нужен дневник Насти.

Он не хотел дарить Екатерине ложную надежду, он и сам пока не мог обещать, получится ли у него что-то изменить. Но она не ждала обещаний, пламя в ее взгляде требовало действия, этим она и спасалась, Екатерина пережила слишком много неудач, чтобы искренне верить в лучшее.

Но и провал Николай не считал неизбежным, иначе не согласился бы на это задание. Сегодня он убедился, что Екатерина не безумна, преступление действительно произошло. И теперь ему предстояло проверить, что он способен сделать.

* * *

Сад был великолепен – идеальное сочетание красоты природы и мастерства человека. Старые ивы и туи служили естественным забором, обозначающим границу впечатляюще просторного участка. Сразу за воротами вились три аллеи: липовая вела к зоне барбекю, яблоневая – к маленькому искусственному пруду, а еловая – к дому, именно она, центральная, круглый год оставалась зеленой и круглый год дарила аромат свежести. Среди стволов приютились цветы, будто взошедшие сами собой, а на самом деле наверняка потребовавшие серьезных усилий садовника – чтобы не мешать друг другу и оставаться безупречными.

Казалось, что не сад служит украшением дома, а дом смиренно вписывается в гармонию сада, чтобы не отвлекать внимание, не резать естественные линии и не привносить слишком ярких цветов в естественный пейзаж. Двухэтажный коттедж цвета топленого молока прильнул к деревьям, застенчиво затаился за ними, лишь изредка сияя лучами солнца, отраженными окнами и пойманными в островерхую стеклянную оранжерею, пристроенную к одной из стен. Там, в оранжерее, сад выживал даже в сезон холодов, бросая зиме вызов тропическими растениями… Там и умерли хозяева дома.

Но здесь, в окружении летнего тепла, среди умиротворения природы, думать о смерти не хотелось. Все равно придется, Матвей знал об этом, однако позволил себе небольшую паузу. Он подошел к пруду, прикрыл глаза, поднимая лицо к солнцу. Он чувствовал тепло лучей на коже, вдыхал медовый аромат близких цветов, слушал плеск воды. Сейчас не было необходимости отвлекаться от этого, осмотр дома все равно ничего бы не дал, там не осталось следов преступления… Если преступление вообще было.

По кратким данным, собранным полицией, Матвей предположил бы, что скорее не было. В доме жила семейная пара, обоим шестьдесят пять. Жена давно страдала от неизлечимой болезни, это знали все. Когда в начале месяца дочь не смогла с ними связаться, никто особо не обеспокоился: они часто оставляли телефоны без внимания, когда гуляли в саду или отдыхали в оранжерее. Но вскоре выяснилось, что на сей раз оранжерею они не покинут: там, среди цветов, в двух плетеных креслах дочь и нашла их тела.

Жена погибла от передозировки обезболивающих препаратов, муж – от отравления газом, пущенным в тесную и душную оранжерею явно добровольно. Записки не было, однако и на постороннее присутствие ничто не указывало: ценности остались на своих местах, на телах погибших не было следов борьбы. Судя по позам, они даже держались за руки перед смертью. Вроде как тихий уход, трагедия, но без криминала…

Форсов и не заинтересовался бы таким делом, однако его попросили. Какая-то знакомая погибшей пары сумела выйти на Веру. Она доказывала, что Валентина и Анатолий Шевис не могли покончить с собой ни при каких обстоятельствах. Да, Валентина была неизлечимо больна. Она не рассказывала подробностей, но и не скрывала этот факт. Однако люди, которые хорошо ее знали, не сомневались: она будет бороться. А даже если бы силы начали ее покидать, муж бы ее поддержал, он бы не стал сдаваться вместе с ней!

Впрочем, дети погибших версию с самоубийством все-таки приняли, они как раз на расследовании не настаивали. Матвей допускал, что и неугомонную подругу можно не слушать: она не была по-настоящему близка с супругами Шевис. Но то, что его все-таки отправили проводить проверку, Матвея не раздражало, работа есть работа.

Встретиться с ним согласилась та самая дочь, которая первой заметила неладное – Лина. Именно она теснее всего общалась с родителями в последние годы их жизни, старшие дети обзавелись своими семьями и жили в других городах.

Они должны были пересечься здесь, чтобы Матвей заодно осмотрел дом. И вот теперь Лина опаздывала, то ли случайно, то ли хотела так наказать профайлера, который влез не в свое дело. И снова он не собирался беситься, он ушел вглубь сада, чтобы хоть ненадолго отстраниться от привычного ритма – небольшая медитация, от которой хуже точно не будет.

Довести сеанс до конца ему не удалось, отвлек звонок телефона. На экране высветился номер Таисы, и это было несколько необычно: она получила задание раньше Матвея… Хотя там и задание было простое, возможно, она уже закончила. Так или иначе, трудностей не предвиделось, и если они все-таки появились, ситуация сложнее, чем они предполагали. А если не появились, зачем вообще звонить?

Гадать Матвей не собирался, он просто принял вызов.

– Слушаю.

– Привет, это я… Ты ведь сейчас, вроде бы, не занят? Вера говорила, что тебе не подобрали задание…

Три странности сразу. Первое – она представилась, хотя ей наверняка известно, что номер у него сохранен. Второе – Таиса многословна, почему-то не переходит сразу к сути. Третье – голос звучит отвлеченно, пусть и не испуганно. Похоже, даже в момент разговора с Матвеем размышляет Таиса о чем-то другом.

Матвей как раз светские беседы вести не собирался:

– Что случилось?

– Так ты в городе или нет? Я думала: может, заеду…

– Я не в городе, сегодня получил задание, но, как видишь, я на связи.

– Да тут не срочно… Не хочу тебя отвлекать, это вообще не по работе, так, кое о чем личном посоветоваться хотела… Не важно, извини, что побеспокоила…

Такой расклад Матвея не устраивал, настороженность уже кольнула и отпускать не собиралась. Он готов был настаивать на продолжении разговора, но тут на дорожке появилась Лина Шевис, махавшая ему с таким усердием, будто они сейчас находились на восточном базаре и рисковали потерять друг друга в толпе.

Поэтому разговор с Таисой все-таки пришлось свернуть, и ее голос затих, а беспокойство, принесенное им, осталось. Это не означало, что Матвей готов был метаться, он умел отстраняться от собственных проблем и сосредотачиваться только на работе. Пока все шло к тому, что с делом Шевисов удастся покончить быстро, тогда можно и Таисой заняться.

Лина оказалась невысокой, полной, хоть и не страдающей от явного лишнего веса. Ей эта полнота даже шла – в сочетании с круглыми голубыми глазами и заплетенными в косу русыми волосами она создавала образ классической русской красавицы прошлых лет. Хотя рядом с Матвеем из-за разницы в росте Лина казалась ребенком, и он уже смирился с тем, что после долгого разговора с такой собеседницей боль в шее вряд ли отступит до конца дня.

Лина улыбалась ему, она подготовилась к встрече, выглядела опрятно, накрасилась, и все равно Матвей без труда распознал, что до этого она долго плакала – даже теперь, когда после смерти ее родителей прошло немало времени. Она не изображала горе, она действительно проживала его.

– Это ведь вы тот консультант полиции, с которым меня просили встретиться? – уточнила Лина. – Или так, или я оказалась в дальней части сада с двухметровым маньяком, а мне бы не хотелось…

Гарик на его месте ляпнул бы что-нибудь вроде «И никому бы не хотелось, кроме маньяка!», Матвей же предпочитал не острить рядом с местом смерти, он подтвердил:

– Да, я из полиции. Спасибо, что так быстро согласились на встречу.

– Выбор у меня был скорее символический, – развела руками Лина.

– Что вы имеете в виду?

– Ой, да перестаньте… Если полиция рассматривает это дело, значит, допускает, что это было убийство. А при убийстве кто единственная заинтересованная сторона? Мы, их дети, только мы получили от этого выгоду – мы же наследники!

Лина изо всех старалась казаться циничной, но у нее просто не получилось: она сорвалась, слезы снова хлынули из глаз, она поспешила достать из сумки бумажный платок. Матвей не стал ни утешать ее, ни упрекать, он просто дал ей время успокоиться, пока они неспешно направлялись к дому.

Как он и ожидал, стратегия сработала: Лина взяла себя в руки, уже отпирая входную дверь, она смущенно улыбалась своему спутнику:

– Простите, неловко вышло… Как будто я вас в чем-то обвиняю, чтобы вы не обвинили меня!

– Вы верите, что это было самоубийство?

– Я не хочу верить! И сначала я не верила, но… Я много думала об этом. Никто не мог убить маму и папу… Никто не хотел этого! Они со всеми дружили… И опять же, выгоды нет… Да, с вашей точки зрения это выгодно мне, брату и сестре. Но мы ведь и так хорошо жили! А больше от их смерти никто не выиграл…

– Не нужно придумывать мою точку зрения, – попросил Матвей. – Просто расскажите о своих родителях.

Просьба была непростой в любом контексте, а с учетом того, что он уже знал о семье Шевис все, что нужно, еще и жестокой. Но Матвею требовалось снова спровоцировать Лину на эмоции, убедиться, что он истолковал ее отношение к смерти родителей верно.

Супруги и правда были примечательны. Большую часть жизни они прожили в пределах среднего класса: Валентина работала коммерческим директором маленькой фирмы, ее муж как устроился после армии на завод, так и пробыл там до пенсии с предсказуемыми повышениями и наградными часами за выслугу лет. Казалось, что Шевисов ожидает печальная участь многих людей, столкнувшихся с такими переменами: потеря привычных ориентиров, смена графика, чувство ненужности, психологическое принятие «доживания»… все то, о чем психологи мира регулярно предупреждают, но слушать их мало кто готов.

Однако Валентина Шевис неожиданно решила пойти другим путем. Добравшись до пенсии, она избавилась от многих ограничений – бывает и такое, просто реже. Она подумала: чего уже ждать, чего бояться? Можно наконец позволить себе то, чего давно хотелось, а неудача не так уж страшна – ее всего лишь назовут «чудаковатой старушкой».

Только вот неудачи не было. Началось все с крошечной службы доставки домашней еды, которая стремительно обретала популярность. Очень скоро Валентина начала привлекать к этому подруг, скучавших на пенсии, занялась организацией кулинарных мастер-классов, на которых старинные рецепты с удовольствием перенимало молодое поколение.

Муж сначала относился к увлечению Валентины с иронией, потом – с сомнением. Но он видел, как растет доход, а для практичного Анатолия это было важнее всего. Да и потом, он тоже быстро устал от бездействия на пенсии. Участие в бизнесе жены позволяло ему снова чувствовать себя нужным. Прежний ритм жизни вернулся неожиданно легко, а старость будто отступила от деятельных супругов, предпочитая жертв попроще.

– В какой-то момент доход стал куда больше, чем ожидала мама, – улыбнулась Лина, на миг заслонившаяся воспоминаниями от собственной боли. – Нужно было или остановиться, или привлекать новых сотрудников. Кто-то сказал бы: зачем какой-то пенсионерской компании расти, всех денег не заработаешь! Но это была история не про деньги. Мама и папа снова получили вызов, в их жизни появилась цель – не заработок, просто работа, которая приносила удовольствие… Когда я поняла это, я присоединилась к ним. Уволилась из офиса и ни разу не пожалела! Я занялась маркетинговой частью, плюс мы наняли программиста, чтобы он довел наш сайт, сделанный на коленке, до ума… Пока нас четверых было достаточно, дальше мама подумывала нанять еще сотрудников… Но не успела. У нее диагностировали аутоиммунное заболевание.

Пока Лина говорила, Матвей изучал дом, и дом этот был безупречен. Дело было даже не в дизайнерском подходе, хотя и здесь явно поработал профессионал. Чувствовалось, что это дом для жизни: место, куда хочется возвращаться, где всегда уютно и безопасно. Активно развивая собственную компанию, супруги Шевис не забывали наслаждаться жизнью, их личная территория была полна фотографий близких людей, произведений искусства, сувениров из стран, которые они посещали. На журнальном столике Матвей заметил стопку свежих туристических буклетов, похоже, эти двое собирались в путешествие… Нетипично для тех, кто планирует самоубийство, но и ничего не опровергает.

– Они не сказали нам… своим детям, – продолжила Лина. – Не факт, что мама сразу сообщила папе. Она всегда была очень самостоятельной, все проблемы решала сама… Но он бы вычислил. Мы узнали через несколько месяцев…

– Как она отреагировала на новости?

– Понятно, что это стало для нее очень большим ударом. Но она собиралась бороться… Она никак не могла поверить, что сейчас, когда ее жизнь стала по-настоящему классной, она вынуждена замедлиться из-за какой-то там болезни… Это очень давило на нее. Там еще и заболевание редкое… Она хотела бороться, я знаю. И она боролась! Она старалась жить так, как раньше, просто теперь это стало сложнее. Особенно со всеми дополнительными обстоятельствами…

– Какими? – уточнил Матвей.

– Ей долго не могли поставить диагноз, потом – назначить лечение. Лекарства то не помогали, то помогали от основных симптомов, но вызывали жуткую побочку. Наконец ей удалось найти хорошего доктора, но… было уже поздно. Я не знаю всех подробностей: мама очень строго запретила лезть в это дело, до скандалов доходило, она стала нервной… под конец. Она знала, что ей осталось недолго. Но я надеялась, что она решит прожить эти годы по максимуму, и, когда она предпочла другой вариант, я долго не могла поверить… Хотя, может, и не предпочла, она в последний год стала очень рассеянной, говорю же, болезнь развивалась… В любом случае, она это сделала, ну а папа сразу понял, что не сможет без нее, и решил уйти в тот же день…

История получалась пусть и печальная, но логичная. Испытание неизлечимой болезнью никому не дается легко. А когда над тобой постоянно висит мысль, что будущее у тебя украли, все лучшее уже позади, дальше – только смерть, можно сорваться и попытаться вернуть хоть какой-то контроль над своей судьбой.

Это не значит, что заказчица, добравшаяся до профайлеров, ошиблась. В иных обстоятельствах Валентина Шевис вела бы себя по-другому, всю ее жизнь самоубийство было для нее противоестественным поведением, но болезнь изменила правила игры.

Матвей не знал, чем именно была больна Валентина, в личном деле ограничились тем же обобщенным определением «аутоиммунное заболевание». Да и не имело это значения, но ему было любопытно, он предпочитал представлять полную картину случившегося.

– Какой диагноз поставили вашей матери?

– Сейчас, я… Там что-то японское, – нахмурилась Лина. – Знаю, я кажусь вам ужасной дочерью, но и вы меня поймите: нам было запрещено упоминать при маме болезнь.

– Вас не интересовало, от чего умирала ваша мать?

– Да что вы такое говорите?! Это было важно, я знала название! Я искала по нему информацию, убедилась, что оно реальное, редкое… Я все равно ничего не могла сделать! А, вспомнила! Болезнь Хашимото – кажется, так…

Матвей, уже направлявшийся к двери, замер в движении, недоверчиво покосился на Лину, пытаясь понять, издевается она над ним или нет. Не похоже, что издевается, снова плачет… Либо что-то перепутала, либо не понимает, что говорит.

Собственно, и другие профайлеры на месте Матвея бы не поняли, в лучшем случае полезли бы в интернет. А вот Матвей сейчас был особенно благодарен Форсову, который настоял на получении своим старшим учеником медицинского образования.

– Болезнь Хашимото? – переспросил профайлер. – Аутоиммунный тиреоидит?

– Не знаю… Кажется, что-то такое…

– Болезнь щитовидной железы? – нетерпеливо перефразировал Матвей.

– Да, это точно щитовидки болезнь!

– Тогда у нас с вами проблема.

– Что? – растерялась Лина. – Я не понимаю…

– Я тоже. Я только знаю, что тиреоидит Хашимото – заболевание контролируемое, легко корректирующееся лечением и не вызывающее тех осложнений, которые вы упомянули. Ах да, и на продолжительность жизни оно при правильном лечении никак не влияет, так что метафорический призрак смерти над вашей матерью не довлел. А теперь давайте обсудим ее последние месяцы еще раз, потому что я подозреваю: ее знакомая, настоявшая на моей консультации, была куда ближе к истине, чем мне показалось изначально.

* * *

Прибывшие на место преступления полицейские действовали по привычной схеме: первым делом они арестовали Гарика. Даже участковый настолько растерялся от подобного напора, что мямлил в стороне, повлиять на ситуацию он не пытался. Гарик, в отличие от него, никакой растерянности не испытывал, телефон Форсова давно был забит у него в список быстрого дозвона. Наставник же, выяснив, что банальное примирение семьи вмиг стало историей убийства, за полчаса освободил младшего профайлера, убедив полицию, что Гарик – явление шумное и суетливое, но в целом полезное. Так что его не только избавили от наручников, его еще и пустили обратно в залитый кровью дом.

Иногда Гарика тревожило то, что он без труда отстраняется от событий, способных шокировать нормальных людей. Однако сегодня это шло ему на пользу: пока эксперты, не видевшие ничего подобного, пытались прийти в себя, то и дело выбегая на лужайку, попрощаться с завтраком, он осматривал комнаты и коридоры.

Все указывало на то, что Виталий Чарушин жил именно так, как рассказывал его сын: не богато, не бедно, тихо и мирно. В его доме не чувствовалось роскоши, да она и не требовалась, здесь все было обустроено так, как удобно хозяину. Порядок царил идеальный – до того, как это место стало ареной кровавой расправы. Виталий внес все необходимые изменения, которые облегчают существование рядом с больным человеком: на дверях и окнах были установлены замки, в ванной обнаружились дополнительные поручни и специальная скамейка для мытья пожилой женщины. Чарушин и правда настроился на то, чтобы провести последние годы в заботе о матери… Причем заботе самостоятельной: ни Гарик, ни эксперты пока не нашли указаний на постороннее присутствие.

Полицейские сначала игнорировали Гарика, не понимая, кто он такой, и на всякий случай подозревая. Но когда профайлер устроился в коридоре и начал примеряться к удару веником по воздуху, следователь все-таки соизволил к нему подойти.

– Вот и что вы делаете? – укоризненно поинтересовался он.

– У вас есть арбуз? – деловито поинтересовался Гарик.

– Какой еще арбуз?..

– Среднего размера, примерно с голову взрослого мужчины.

– Вас все это веселит?

– Там под плинтусом коллекция раздробленных зубов, кому-то от этого смешно? – удивился Гарик. – Нет, я пытаюсь воспроизвести то, что здесь случилось.

– Зачем?

– Чтобы понять, кто мог это сделать.

Эксперты все еще надеялись найти в доме труп Чарушина, но Гарик даже не сомневался: тела тут нет. Пятна крови и уровень загрязнения некоторых кухонных инструментов намекают, что хозяина дома, скорее всего, расчленили и вынесли. А вот убили его в прихожей… Или, по крайней мере, начали убивать.

Тот, кто это сделал, обладал внушительной мускулатурой. Судя по брызгам и фрагментам костей, били бейсбольной битой или чем-то вроде того, причем с огромной силой и быстро. Вряд ли немолодой, тяжело больной мужчина мог оказать сопротивление. Так к чему подобная жестокость? Это или что-то личное, или убийца агрессивный идиот. Но во втором варианте ему не хватило бы мозгов на то, чтобы избавиться от тела и хотя бы плохонько, а замести следы. Что-то тут не сходится…

От размышлений об этом Гарика отвлек вызов на видеочат – Григорию Чарушину не терпелось поговорить. Отказываться профайлер не стал и скоро увидел блудного сына, обустроившегося в просторном, дорого обставленном кабинете.

– Ну что? – нетерпеливо поинтересовался Григорий. – Вы нашли моего отца?

– Нашли. Вот он.

Гарик развернул смартфон так, чтобы камера запечатлела кровавые разводы и узнаваемый человеческий зуб на полу. Из динамика донесся крик и звук глухого падения. Надо же, нервный какой, в обморок грохнулся… Значит, через час-другой перезвонит, а пока не будет мешать.

Особого сочувствия к нему Гарик не испытывал. Григорий не хотел смерти отца и теперь наверняка будет скорбеть. Но, сокрушаясь из-за океана, он за эти годы ничего не сделал для воссоединения с семьей. Он и сейчас пытался просто откупиться от отца, однако бывают ситуации, когда денег недостаточно.

Профайлер понимал, что теперь отступать нельзя. Да, это явно дело полиции, и расследование точно будет. Но и умение составлять психологический профиль преступника пригодится…

Все ведь непросто, и это вряд ли было вторжение маньяка с битой. Дверь была заперта, когда пришел Гарик, он ее лично вскрывал. Замок не был поврежден. Нужно еще осмотреть вторую дверь, она в таких домах обычно есть, но пока все указывает на то, что Чарушин сам впустил своего убийцу. Люди, обладающие такой значительной физической силой, обычно и внешне не похожи на пушистых зайчиков. Получается, Виталий доверял тому, кто в итоге лишил его жизни. Ну и с чего бы ему заводить среди друзей такого бугая? И не удивляться тому, что бугай вдруг пришел с битой?

Вопрос мотива преступления остается открытым. Личная месть? Возможно, но тоже любопытно – чем обычный человек с обычной жизнью мог заслужить такое. Ограбление? Вариант, эксперты только приступили к осмотру дома, сохранность ценных вещей и денег под вопросом. Но очевидного погрома нет… Погрома предметов, а не человеческого тела, что даже иронично. Так что если убийца и забрал что-то с собой, он это не искал, он знал, где лежит нужный ему предмет.

Ну и остается фактор старушки. Травмы она получила, но несущественные – похоже, тот, кто убил ее сына, просто отшвырнул Надежду Геннадьевну в сторону, когда она начала путаться под ногами. Хотел бы убить – убил бы, но он не хотел. Еще один важный вопрос: почему? Знал, что она в силу болезни не сможет стать свидетельницей, и пощадил? Или хотел, чтобы она мучалась, медленно умирая от голода и жажды? Для всего этого ему нужно было знать, в каком она состоянии, кто общается с семьей, когда хватятся Виталия… Это кто-то из близкого круга, без вариантов. В маленькой, тихой, уютной деревне, где все друг друга знают. Получается, это или человек из прошлого Виталия, который его отследил, или кто-то из местных…

К этому моменту в себя пришел Григорий – чуть быстрее, чем ожидал профайлер. Но в остальном его поведение оставалось предсказуемым: следующий сеанс видеосвязи он начал с громогласных обвинений, доказывавших, что русский мат он за годы на чужбине как раз не забыл.

Его гневную тираду Гарик пропустил мимо ушей, заговорил он, лишь когда Чарушин-младший выдохся.

– Выпустил пар? – с показательной заботой осведомился профайлер. – Хорошо, потому что это была одноразовая акция «Дитя в истерике», больше я на такое тратить время не собираюсь. Ты мне в дальнейшем будешь нужен только для получения информации.

– Я вам плачу!

– Не за то, чтобы я твои визги слушал.

– Тогда я платить перестану! – процедил сквозь сжатые зубы Григорий.

– Ну, в этом случае мне придется расконсервировать последнего ежа, а ты так и не узнаешь, что произошло с твоей семьей.

– Так же… Нельзя… Это мой отец!

– С которым ты дофига общался в последние годы и теперь жить без него не можешь, – усмехнулся Гарик. – Девушка у тебя есть?

– Есть… А при чем здесь это?

– Вот у нее на груди и порыдаешь, у меня не надо. Я-то знаю, что ты в итоге установишь отцу самый дорогой памятник, какой сможешь заказать через интернет, но на похороны снова не приедешь. И если убийцу не найдут, ты всхлипнешь и утрешься. А я таким не занимаюсь, мне нужно знать, кто убил твоего отца. Любознательный я. Поэтому в темпе вспоминай, кто ненавидел его настолько, что перед смертью долго и мучительно пытал.

– Его… пытали?..

– Вспоминай давай!

Правдой это не было, однако и солгал Гарик не из мстительности, а по той же причине, которая заставила его умолчать о других вариантах. Ему нужно было, чтобы Григорий полностью сосредоточился на поиске врагов, а не строил из себя детектива, анализируя иные версии.

Григорий действительно задумался, он долго молчал, но ничего путного так и не выдал.

– У моего отца не было настоящих врагов, никогда. Он был настолько добрым, что это ему даже вредило – лишало денег, возможности повышения… Если можно было помочь бесплатно – он помогал. Если думал, что кому-то другому нужно больше, – уступал. Мама, когда была жива, страшно злилась на него за это, а я… Я презирал. Мне стыдно так говорить, но если вам нужна правда…

– Да ничего тебе не стыдно, просто так принято говорить, когда кто-то умирает, – поморщился Гарик. – Мне это можешь не продвигать. Ты нашел оправдание его поступкам на уровне не разума даже, а типично американской ментальности, под которую переформатировался: никого нельзя осуждать ни за что. Но в глубине души ты все тот же пацан, который вырос при мягкотелом папаше-неудачнике. Вот это всё выучи и в посильном переводе перескажи своему психологу. Звони, если что-то еще вспомнишь по делу, а если не вспомнишь – не звони, ты мне даже не нравишься. Гонорар, кстати, удваивается, счет ты знаешь.

– Да по какому праву…

Дослушивать Гарик не собирался, он просто отключил видеочат. В том, что Григорий заплатит все до последней копейки, а вернее, последнего цента, он даже не сомневался. Этот тип уже привык откупаться от собственной совести, откупится и сейчас. Гарик же не планировал бросать это дело в любом случае, деньги ему были не нужны – а вот новой протеже Форсова они пригодятся, хоть что-то хорошее из этой трагедии получится.

Но это так, обстоятельства, которые не имели для Гарика такого уж большого значения. Пока что он все силы хотел сосредоточить на главном: в ком же добряк Чарушин ошибся настолько сильно, что это закончилось мучительной смертью?

* * *

– Просила ведь не называть меня так, – вздохнула Таиса. – Особенно при том, что ни ты, ни я в это не верим.

Она опомнилась быстро – и тут же разозлилась на себя за то, что малявка сумела застать ее врасплох. С другой стороны, ну а как к такому подготовишься? Они с Олей не должны были встречаться… Да и не встретились бы, если бы девочка сама не пришла сюда.

Еще большой вопрос, как Оля добыла ее новый адрес! Хотя, если задуматься, ничего мистического тут нет. У нее остались контакты некоторых подруг Таисы, а главное, ее сестры. Женя сдала бы адрес как нечего делать, она наверняка до сих пор спит и видит примирение своей младшей сестры и отца Оли…

Все-таки они были женаты несколько лет, такое из жизни не выкинешь.

Семья Таисы кандидатуру Дениса Покровского одобрила сразу – хотя бы потому, что семья эту кандидатуру и предложила. Их познакомил отец Таисы, который не любил ограничиваться намеками и сразу заявил, что из такого человека получится замечательный муж. Таиса поддаваться агрессивной рекламной кампании не спешила, но все-таки согласилась встретиться с Денисом.

Она до сих пор не понимала, как решилась на тот брак. Могла бы провести психоанализ собственного поведения и выявить точные причины, но не хотела, подозревала, что результат ей не понравится. Она еще тогда, в день, когда сказала ему «да», чувствовала, что совершает ошибку… Причем ошибку глупую, способную ранить сразу трех человек. Но в ту пору ей не хватило опыта и силы воли, чтобы отказаться – кое-что действительно приходит с возрастом, тут молва не врет.

А вот то, что они протянули вместе так долго, как раз не удивляло. Таису удерживало от развода чувство вины и то самое пресловутое «вдруг удастся все исправить!». Денис был хорош по всем пунктам, которые обычно добавляют в свой список профессиональные свахи, разыскивающие идеального жениха. Молодой, красивый, богатый и успешный. Что тебе еще нужно, женщина?! Не бьет, не пьет… что там еще полагается не делать мужчине, чтобы считаться идеальным? Таиса оставалась с ним в первую очередь потому, что не находила причин уйти.

Ну и конечно, все это время с ними была Оля… Дочь Дениса от первого брака. Там дело закончилось не разводом даже, а побегом. Первая жена Дениса, которая вышла за него замуж совсем юной и в основном из-за беременности, просто удрала однажды с другим мужчиной в другую страну, никому ничего не объясняя. Развод Денис оформил уже без нее.

Когда Таиса впервые услышала об этом, она громыхала так, что незнакомая ей предшественница наверняка изошла икотой под новым супругом. Как можно бросить человека, с которым ты прожила столько лет? Которому клялась в любви? А ребенка своего бросить – какой дрянью нужно быть?

С годами мнение пришлось чуть подкорректировать. Когда настал черед Таисы заговорить о разводе, она поняла, насколько это заманчивый вариант – просто уйти и все, не вырывая из себя объяснения, не подыскивая правильные слова, которых нет и быть не может. Она не поддалась, выдержала свое испытание до конца, но клеймо омерзительной жены с предшественницы сняла.

А вот клеймо никудышней матери – нет. Чтобы там ни происходило между той женщиной и Денисом, их дочь не должна была пострадать из-за такого. Но в итоге Оля получила травму брошенного ребенка, стала настороженным маленьким зверьком, опасающимся подпускать людей слишком близко… Исправить это вроде как полагалось Таисе, а она просто не могла.

Она сразу предупредила Дениса, что не сумеет стать матерью для его дочери. Он рассмеялся и заверил, что Оле это не нужно, она самодостаточная. Таиса позволила себе поверить. Ну и кто в итоге дура? Она тогда уже изучала психологию, должна была догадаться, что маленькая девочка нуждается в матери, в том самом образе, на который будет равняться…

Таиса стать таким вдохновляющим образом не сумела. Она вписалась скорее в роль старшей сестры-разгильдяйки, в которой Оля как раз не нуждалась. Они не враждовали открыто, но и не были по-настоящему близки. Таиса тянула с разводом в том числе и потому, что не хотела второй раз ранить девочку. Но потом до нее дошло: раны не будет, потому что Оля так и не подпустила ее к собственной душе. И в этом она была права… Лучшим, что могла тогда сделать Таиса, было отступить, позволить Денису начать поиск заново, отыскать для Оли ту самую добрую мамочку с мягкими руками и домашней выпечкой. Денис поступок не оценил, но согласие на развод все равно дал.

Они расстались не врагами, однако и не друзьями. После некоторых событий просто нельзя дружить, получится чистой воды лицемерие. Поэтому любые встречи с Денисом и его дочерью Таиса допускала разве что как случайность, при которой люди неловко здороваются и быстро расходятся. Она никак не ожидала снова встретить этого ребенка на пороге собственного дома!

Оля изменилась за эти годы, она вступила в тот период, когда дети очень быстро растут. До взрослой внешности ей было еще далеко, но в ней уже угадывались тонкие черты очень красивой женщины, которой она однажды станет – дополненные типично подростковым упрямым выражением лица и въедливым взглядом, скопированным у отца.

– Если нельзя называть тебя мамой, как же к тебе обращаться? – с вызовом поинтересовалась Оля.

– Как и раньше – Таиса. А лучше – вообще никак. Что ты здесь делаешь?

Таиса решила бы, что с Денисом что-то случилось, но при таком раскладе Оля вряд ли пришла бы именно к ней. Вопрос в том, при каком пришла.

– Очевидно, что мне нужно с тобой поговорить, – раздраженно закатила глаза девочка. – Может, в гости позовешь?

– Я лучше твоего отца вызову.

– Как будто ты не удалила номер!

– Записная книжка моего телефона – бездонная свалка, в которой хранится даже номер сантехника, вызванного один раз десять лет назад, – вздохнула Таиса. – Конечно, там есть номер твоего отца! Доказать?

Вот теперь Оля наконец забеспокоилась:

– Не надо! Я серьезно, мне нужно поговорить с тобой, а при нем я не смогу!

– И о чем ты не сможешь поговорить при родном отце?

– О том, что родной отец попал в секту!

Тут Таиса почти пожалела о том, что начала этот разговор на улице. Но людей рядом с ними не было, да и двор по большей части опустел. Оно и к лучшему: есть слова, на которые отреагирует кто угодно, начнет прислушиваться, проявлять ненужную гражданскую активность… Этого Таисе сейчас хотелось меньше всего.

Пришлось все-таки тащить девочку в свою квартиру, хотя профайлер не была уверена, что эта такая уж хорошая идея. Нет, Денис бы ее так не подставил, а вот сама Оля со своими подростковыми закидонами могла придумать внезапную месть. С другой стороны, зачем ей пакостить человеку, который давно ушел из ее жизни?

Таиса поймала себя на том, что опять реагирует слишком эмоционально. Форсов не раз говорил, что это ее главная слабость, толковый профайлер из нее получится, только если она научится успокаиваться.

В квартире Таиса не стала изображать радушную хозяйку, заливающую гостей чаем, она сразу спросила:

– Что за секта?

– Я не знаю!

– Я теперь должна разбираться с каждой проблемой, которая тебе приснилась?

– Не знаю, как она называется, – уточнила Оля. – Но я уверена, что она существует! Началось все это как какие-то собрания, я даже внимания не обратила… Да что там, обрадовалась, думала, папа себе нормальную девушку найдет! А он начал меняться… Он там зависает, все больше времени проводит с какими-то непонятными людьми. Раньше добиться у него разрешения самостоятельно добраться до школы было проблемой, а теперь – окей, Оля, пофиг, ночуй одна неделю, если что, пиццу закажи! Ему плевать на меня… да и на многое другое, что было важно раньше.

– Но почему ты обратилась именно ко мне?

– Ты ж психологиня!

– Психолог, – поправила Таиса.

– Без разницы. Я иногда узнаю, как у тебя дела… Просто так, по приколу! Я знаю, что где-то год назад ты помогла семье, в которой умер сын… Значит, ты во всяком таком шаришь! Когда ты бросила папу, ты другим занималась, а тут… Ну к кому я должна идти с проблемой секты? Куда звонить, если что?

Кто-то другой на месте Таисы уже подался бы вперед, чтобы обнять несчастную маленькую девочку. Но если бы Таиса была настолько сердобольной, она бы и с Денисом не развелась… Она заставила себя смотреть на эту ситуацию как профайлер, а профайлер подсказывал: Оля сейчас знатно привирает.

Девочка скорее изображала расстройство, а не чувствовала истинный страх. Она играла неплохо, но в пределах способностей ребенка. Таиса уже выставила бы ее вон, если бы не одно большое «но»: не все ее слова были ложью. Похоже, что-то действительно давило на Олю, но вовсе не то, что она произносила вслух.

Впрочем, с детьми всегда сложно… Поэтому Таиса решила действовать напрямую:

– А не пытаешься ли ты прямо сейчас меня подставить, потому что я тебе никогда не нравилась?

– Нет! – почти крикнула Оля. – Конечно, нет, как ты могла подумать такое!

Вот и решилось. Если раньше девочка нервничала, замешивая ложь с правдой, то сейчас выдала чистое, ничем не замутненное вранье.

Таиса тяжело вздохнула, нашла в интернете телефон доверия для людей, пострадавших от религиозных и прочих деструктивных сообществ, и передала Оле.

– Держи. Сюда звони, если проблема реально есть, тут работают незнакомые тетки, подставлять которых нет смысла.

Это было последнее испытание. Если бы Оля действительно считала, что ее отец попал в беду, она бы испугалась, принялась извиняться, сделала бы что угодно, чтобы получить помощь. А вместо этого девочка разозлилась:

– Как ты можешь быть такой стервой?!

– Я, по крайней мере, остаюсь стервой в своем маленьком мирке и никого не пытаюсь подставить.

– У меня отца там, может, в жертву сейчас приносят!

– Не может, кому такой душнила нужен?

– Да пошла ты! Поверить не могу, что он на тебе женился!

Оля раздраженно смяла листок с телефоном доверия, отшвырнула в сторону и направилась к выходу. Как и следовало ожидать, она не преминула изо всех сил хлопнуть дверью и теперь явно бежала вниз по лестнице, чтобы удрать от наказания, которое Таиса не планировала.

Нет там никакой секты, но оно и к лучшему.

Таиса хотела просто забыть о случившемся, у нее были другие дела, а забыть почему-то не получалось. Воспоминания об Оле отказывались отпускать. Вроде как все с ней ясно – придумала непонятно что, устроила подставу… Но что же тогда в ее словах было правдой? Или насчет этого Таиса ошиблась? Или бросила маленького ребенка в чудовищной ситуации?

Она надеялась, что сомнения отступят сами собой, но они лишь нарастали. На следующий день она даже не выдержала и позвонила Матвею… Она и сама не понимала, почему именно ему, почему не Форсову. Просто нажала на его номер, не раздумывая…

Только разговор не сложился. Матвей уже успел получить задание и куда-то уехать, да и она не была уверена, что стоит касаться этой темы. Таиса нашла страничку Оли в соцсетях, убедилась, что девочка живет обычной жизнью, сегодня уже разместила какой-то там смешной ролик – и судьбой отца явно не тяготится!

Все именно так, как и следовало ожидать. Да и вообще, откуда бы в Москве вдруг появилась секта? Еще и специализирующаяся не на жизнью обиженных, а на богатых банкирах? Им-то чего искать в мистических мирах?

Совесть все-таки успокоилась, позволяя Таисе вернуться к расследованию. Как оказалось, вовремя: Даша Ростова, девочка-подросток, случайно убившая горячо любимого парня и очень тяготящаяся этим, в выходные устраивала грандиозную вечеринку.

Глава 3

Дневник не мог стать доказательством на суде, даже если бы суд состоялся. Настя ведь не сделала ни одной фотографии, она не знала имен людей, издевавшихся над ней, она только и могла, что записать рваные воспоминания о том жутком времени и дополнить их угнетающе подробными рисунками, доказывающими, как много сохранилось в ее памяти. Но правосудие не может позволить себе жалость, закону нужны улики. Адвокат насильников легко бы убедил всех, что несчастная девушка могла и придумать такое – особенно при том, что Настина психика серьезно пострадала, да и накануне преступления она перенесла стресс расставания.

Однако Николай Форсов и не собирался идти с этим в суд, ему нужно было самому понять, с чем он имеет дело. То, что Настя указала все подробности, в том числе и интимные, не доказывало, что она легко преодолела случившееся. Скорее, наоборот: она заставляла себя максимально подробно воссоздавать детали, чтобы выкинуть их из своей головы на бумагу, освободить память. Судя по тому, чем все закончилось, это не помогло.

Николай за свою жизнь видел слишком много, его нельзя было смутить человеческой жестокостью. Это не означало, что он не сочувствовал погибшей девушке – иначе он не взялся бы за ее дело. Но прямо сейчас он привычно отстранился от личности жертвы, значение имело только то, что произошло. Он строил схему преступления.

Первое и главное – такое проделали не первый раз. Настя запомнила, что опоил ее Борис Боя́ров, продюсер, работавший над съемками. Но сам бы он такое не провернул, он находился не на своей территории. Ему должен был помогать владелец закрытого коттеджного поселка, который подопечные Боярова не раз использовали для работы и отдыха. Причем, судя по постигшей Настю судьбе, отдых этот был специфическим.

Это вовсе не означало, что все гости коттеджа были в сговоре. Николай склонялся к мысли, что многие даже не догадывались о произошедшем с Настей. Там были другие актрисы, гримеры, техники, обслуживающий персонал… Да много кто! Заставить их всех молчать о преступлении невозможно, но можно сделать так, чтобы они ничего не увидели. Для этого Настю нужно было опоить и увести очень быстро, да еще обеспечить помещение, до которого не доберутся посторонние.

Все это не сделали бы ради одной девушки, и Настя запомнила, что зал, где над ней издевались, был оформлен специфически. Это была комната для изнасилований, которую никак больше не используешь. Николай сделал пометку на полях: «Как скрывают, как часто используют?» Если они создали целую комнату, она должна окупаться…

Вторым важным пунктом стал вопрос, за который Екатерина Токарева наверняка попыталась бы выцарапать ему глаза. Но обсуждать дело с ней Николай не собирался, а с собой должен был оставаться честным, и он записал: «Все ли были насильниками?»

С точки зрения жертвы любой, кто вступает с ней в связь без ее согласия, – насильник. Кем еще он может быть? Но по записям Николай уже видел, что откровенно издевались над Настей лишь некоторые из воспользовавшихся ею мужчин. Другие же, как она сама признавала, вели себя куда осторожней. Один даже заподозрил неладное и спросил, не нужна ли ей помощь. Но Настя была под воздействием наркотиков, она не сумела бы объяснить, что происходит. Возможно, она даже улыбалась – вряд ли она контролировала собственную реакцию. Она не была связана, на ней не было синяков. Некоторых мужчин могли жестоко обмануть, и они сделали то, что не сделали бы при иных обстоятельствах. А для организатора преступления это риск… Зачем на такое идти? Или ради денег, или ради инструментов шантажа. Банковские счета Боярова в любом случае следовало проверить, тут еще пригодятся те хакеры, с которыми тесно общается Гарик.

Настя была удивлена тем, что ее не убили, ей велели молчать – и отпустили. Николай же с горечью признавал, что это не было наивностью со стороны преступников. Они прекрасно знали, что никто ей не поверит. Они ничем не рисковали.

Как и следовало ожидать, правы оказались они: в полиции сперва отговаривали Настю писать заявление. Потом, когда она под давлением семьи настояла на расследовании, начали по-своему мстить. Девушку заставляли снова и снова повторять подробности произошедшего с ней кошмара, задавали каверзные вопросы. Они даже не скрывали, что Настя виновата сама: не нужно было туда идти и не нужно было пить! Согласилась? Вот и нечего теперь ныть!

Это не доказывало, что преступники подкупили полицию. Жестоко, чудовищно, но еще один факт, от которого нельзя отворачиваться. Те, к кому Настя обратилась за помощью, не знали эту девушку. Для них она была никем – очередной безымянной представительницей древнейшей профессии, решившей стрясти побольше денег с богатых и знаменитых. Такое случалось куда чаще, чем следовало бы – потому что не следовало вообще никогда.

Но в истории Насти был и еще один эпизод, самый страшный, демонстрировавший куда большую жестокость, чем бывает в таких ситуациях обычно. Жертве устроили очную ставку с преступниками, не со всеми, однако Бояров там был. Насте даже хватило мужества опознать их, стоя лицом к лицу, и это многое говорило о силе ее характера. Но вот после этого произошло то, что не случилось бы в нормальных обстоятельствах. Опознанные преступники не ушли, им просто велели спрятаться за ширмой, оставаясь в том же кабинете. Ну а Настю заставили в который раз пересказать подробности изнасилования, слушая, как хохочут и отвешивают издевательские комментарии за тонкой тканью ее мучители.

После этого она по-настоящему сломалась, Николай и по тексту видел. Она не хотела умирать, но считала, что другого пути просто нет: иначе ее страдания не прекратятся. Понимал он и то, почему эти записи повлияли на Лизу, давно уже мучавшуюся от чувства вины.

Не важно, заплатили полиции за это или нет. Кто-то должен был ответить. Поэтому личные беседы Николай начал не с продюсера и прочих гламурных персон, он направился в то самое отделение.

Встречу с начальником ему организовали быстро, да этого и следовало ожидать, учитывая, кто нанял профайлера. Илья Аза́рский, капитан полиции, ни разу не общался с Настей лично, он, скорее всего, даже не видел ее. Но в ту пору он уже руководил участком и должен был знать, что происходит на его территории.

Николай допускал, что теперь, когда началась проверка, Азарский заинтересуется этим делом всерьез и все-таки сольет паршивых овец в своих рядах – зачем ему такие? Но нет, профайлеру пары секунд хватило, чтобы понять: простым этот разговор не будет. Колючий взгляд прищуренных глаз, упрямо сжатая челюсть… Азарский настроился защищать «своих» любой ценой, и ему самому это наверняка кажется благородным.

Заискивать перед ним и изображать вежливость Николай не собирался. Он знал, что некоторые полицейские способны принести проблемы тем, кто им не нравится. Но знал он и то, что на него не посмеют лаять даже они, слишком уж давно он работает с правоохранительными органами, слишком много сделал.

– Анастасия Токарева, – бросил Николай, опускаясь в гостевое кресло. – Почему нет?

Даже если Азарский ожидал иного поведения, сориентировался он быстро:

– Потому что ничего там не было. Она пришла без медицинского освидетельствования, без каких-либо доказательств, десять раз душ перед этим приняла – якобы в стрессе. У нее не было ничего, кроме слов. С чем тут работать? Да если бы мы расследовали каждое преступление, которое шизики придумают, только этим бы и занимались!

– Она не была психически больна, это легко проверяется. Почему же ее слово значило так мало?

– Слушайте, мы говорим не о шестнадцатилетней девочке, которую какой-то извращенец зажал в парке, – поморщился Азарский. – Ко мне пришла откормленная, совершенно здоровая тридцатилетняя тетка, которая мямлила, что ею воспользовались. И не какой-то сантехник Вася, а очень богатые люди! Разве не очевидно, что ей нужно?

– Она просила денег?

– Да не успела просто! Но заявление мы у нее все-таки приняли, какие вообще вопросы?

– Такие: вы просто приняли заявление или провели проверку?

– А вот провели! – с вызовом заявил капитан. – Так что не нужно нас какими-то уродами выставлять! Хорошо еще, что люди, которых она обвиняла, адекватными оказались и согласились сотрудничать.

– Что именно вы сделали?

– Отправились на место преступления – на случай, если хотя бы там сохранилось подтверждение.

– Надо полагать, с доступом проблем не было, раз вы упомянули активное сотрудничество? Вы ведь понимаете, что это же означало зачистку места преступления?

– Не означало! – с необъяснимым торжеством объявил Азарский. – Потому что места преступления там не было!

Комнату, о которой говорила Настя, в коттеджном поселке попросту не нашли. Им позволили обойти все дома, заглянуть во все технические помещения, но там не было ничего даже отдаленно похожего на описанный девушкой «зал изнасилований».

Логично было предположить, что Настю на самом деле вывозили куда-то, но Николай помнил карту той местности. Вокруг поселка старый лес, да и потом, мужчины чередовались, они приходили и уходили. Куда? Не в лесную глушь ведь! К тому же, перевозка в таком случае – дополнительный риск.

Можно было предположить, что использовался какой-то транспорт, грузовик или дом на колесах, но Настя запомнила достаточно просторный зал. И все это было еще одной причиной, по которой жертве позволили уйти живой: преступники знали, что сорвавшиеся обвинения пойдут им на пользу, заставят полицию десять раз подумать, прежде чем снова соваться туда.

Все это не исключало, что зал там был, просто спрятан он оказался очень хорошо. Возможно, полиция и нашла бы его, если бы искала со всем рвением. Однако группа экспертов видела, что хозяева поселка пошли им навстречу, а жертва выглядит истеричкой-вымогательницей. Они не верили в то, что могут найти нечто важное, и это определило исход проверки.

– Мы даже этим не ограничились, – продолжил Азарский. – Хотя могли бы, где тут состав преступления? Но мы работать умеем! Мы опросили многих из людей, присутствовавших в те выходные в поселке.

– Всех?

– Всех-то зачем беспокоить? Выбрали из разных групп. Ту девицу либо не видели вообще, либо видели довольной жизнью. Никто не слышал криков о помощи! С чем нам работать?

– Допустим. Но что это была за клоунада с ширмой?

Вот тут Азарский, до этого смотревший на собеседника победителем, заметно смутился. Что ж… Его психологический портрет становился все более четким. Неплохой человек, на самом-то деле, просто считающий свое мнение единственно верным. Он изначально обозначил Настю как мошенницу и относился к ней соответствующе. Если бы он поверил, что она жертва, он с таким же рвением насел бы на ее обидчиков.

И он знал о той очной ставке… Уже знал, но вряд ли его предупредили об издевательствах над жертвой изначально.

– Да, это наш прокол, – наконец признал Азарский. – Перебор был…

– Дайте угадаю: к тому моменту девица так всех достала, что ее решили проучить?

– Были основания считать ее мошенницей… Слушайте, я это не поощряю, там всё провели, пока я в отпуске был. Те, кто это сделал, усвоили всё, что нужно.

– За такое не выговор полагается, а срок.

Тут Николай намеренно утрировал, ему было интересно посмотреть, как отреагирует Азарский. Капитан не сорвался, он держался за собственное упрямство, как за броню:

– Увольнять хороших оперов я за такое не буду, но, опять же – больше это не повторится.

– Токарева мертва. Вы все еще считаете ее мошенницей?

– Не считаю. Я знаю девок, которые так зарабатывают – и знаю, что к таким прыжкам они не склонны. Но я не верю, что ее изнасиловали. Не было доказательств, даже намеков на доказательства не было! Я думаю, что она была сумасшедшей. И ее мамаше, вместо того, чтобы под нас копать, следовало бы показать свою деточку врачам. А теперь что уже на нас все перекидывать?

– Действительно…

Николай услышал все, что хотел. Оправдывать действия полиции он не собирался, но видел, что как минимум руководство куплено не было. Азарский верил своим словам, он не пытался юлить. Он не жалел Настю, но относился к ней с искренним заблуждением. Нет, никакое это было не спонтанное изнасилование красивой женщины, а отработанное преступление…

А значит, то, чем занимается Николай сейчас, выходит за границы истории погибших сестер Токаревых. Люди, которые сотворили это с Настей, не просто остались безнаказанными. Они получили подтверждение того, что могут делать что угодно, и по своей воле уже не остановятся.

* * *

Валентина Шевис была больна. Только в ее случае речь шла не о состоянии, а о полноценной деятельности.

Даже Матвей понял это не сразу: женщина и правда была скрытной, когда речь заходила о ее проблемах, легко она делилась только радостью. Он и вовсе мог упустить подвох, как все остальные, если бы не знал, что представляет собой болезнь Хашимото. Повезло ему и в том, что Шевисы, как и многие люди старшего возраста, слабо разбирались в современных технологиях. Пользователями они были уверенными, а вот когда речь заходила об установке и настройке оборудования, тут же задействовали Максима.

Максим же изначально появился в их круге общения для работы над сайтом, за это ему платили. Но он, как и многие, не мог отказать, когда его о чем-то вежливо просила ровесница его матери. Жил бы подальше, получил бы достойную причину хотя бы иногда говорить «Нет». Но Максим обитал по соседству, так они и познакомились когда-то с Валентиной и Анатолием. Бодрые пенсионеры рассказали ему о бизнес-планах, программист, и раньше работавший на фрилансе, согласился помочь.

Благодаря этому теперь у Максима сохранились все логины и пароли от электронной почты, мессенджеров и облачных хранилищ, которыми пользовались погибшие. Правда, делиться всем этим с каким-то непонятным типом Максим, угрюмый и замкнутый, не хотел. Тут снова пригодилась Лина: она убедила программиста, что на наследство ее родителей незнакомец не покушается.

Тогда Максим расслабился, заулыбался, но чувствовалось, что на роль души компании он не претендует никогда и нигде. Молодой мужчина отлично разбирался в машинах, с людьми установить контакт ему было чуть сложнее. Матвей мгновенно определил: программисту очень хочется создать благоприятное впечатление, он просто не знает, как это сделать. Причем Максима не особо-то интересовало мнение профайлера, скорее, это была цель по умолчанию – нравиться людям. То, что дается труднее всего, и манит порой больше.

– Насколько хорошо вы были знакомы? – уточнил Матвей, наблюдая, как Максим раскладывает на столе устройства, принадлежавшие погибшим.

Программист прекрасно знал, что где хранится, он явно часто бывал в доме. Да он и не собирался отрицать это:

– Очень хорошо… Они меня звали, если что по компам нужно, ну или просто наладить… Толя и сам умел, но он все с женой возился, если ей к врачу или процедуры какие… Да и он в последнее время себя не очень хорошо чувствовал.

– Тоже чем-то болел?

– Точно не знаю, – пожал плечами Максим. – Но я и про Валю не все знаю… Так, что-то случайно подслушал, о чем-то догадался. Иногда привозил ей лекарства, если она просила, потому и знал. Думаю, даже так мне было известно больше, чем их детям…

Он произнес это вроде как спокойно, однако от Матвея не ускользнула перемена тона. Он посмотрел на Максима и обнаружил именно то, что и ожидал: недовольство.

– У Валентины и Анатолия были плохие отношения с детьми?

– С Линой нормальные, – поспешил уточнить Максим.

– А со старшими? Мне сказали, что они мало общались.

– Да и нет… Вы знаете, что такое пассивная агрессия?

– Наслышан, – сдержанно улыбнулся Матвей.

– Ну вот… Это она и была. Стоило им только встретиться, как те начинали упрекать родителей за то, что живут непонятно как, торгашеством занялись на старости лет… Это нормально вообще? Другие бы радовались, что родители с унылым видом в грядки не зарываются, а эти только и могли, что критиковать! Когда выяснилось, что Валя болеет, стало хуже. Дети ее убеждали, что это из-за работы, что она должна прекратить, губит и себя, и мужа… Ей становилось только сложнее. Она допускала, что они правы, она вредит себе и Толе, а остановиться все равно не могла, у нее ж эта работа главным смыслом жизни была!

Матвей сделал мысленную пометку расспросить об этом Лину. Максим готов был присутствовать и дальше, но в такой компании, вечно нависающей над плечом, не нуждался как раз профайлер. Сосед его намек все-таки распознал и покинул дом, оставляя за Матвеем возможность воссоздать историю по словам и голосовым сообщениям.

История, надо сказать, получалась любопытная.

Болезнь Хашимото Валентине действительно диагностировали в рамках обычного медицинского осмотра. Ничего приятного, конечно, кому лишняя болезнь нужна? Но и ничего особо страшного, Матвей легко назвал бы десятки куда более опасных заболеваний. Диагноз должен был внести в жизнь женщины разве что легкие неудобства, а вышло иначе.

Из-за того, что Шевисы поселились за городом, каждая поездка к врачу становилась событием на весь день. У Валентины на такое не было времени, да и не требовался ей каждый раз осмотр, поэтому львиная доля ее общения с медиками перешла в виртуальное пространство. Теперь Матвей видел, что некоторое время Валентина чувствовала себя прекрасно, а потом начались осложнения: слабость, сонливость, чередующаяся с бессонницей, тошнота, боль в суставах… Врач, которому она рассказала о происходящем, засомневался, связано ли это с болезнью Хашимото, и Матвей разделял его мнение.

А вот Валентина почему-то была непреклонна. Она скидывала врачу ссылки на статьи, где описывались похожие симптомы. Матвей сомневался, что одного этого было бы достаточно, чтобы она так уперлась, все-таки она была неглупой женщиной. Но врач таких тонкостей не знал, он злился все больше и однажды обвинил Валентину в старческом упрямстве. Отреагировала она предсказуемо: начала искать нового врача, который не превращал бы ее возраст в единственное возможное объяснение.

Тогда ей и посоветовали некого Юрия Михайловича Шуми́лина. Этого врача нашел на медицинском форуме Анатолий Шевис, и Матвею хотелось бы узнать, а кто навел на этот форум Анатолия, но спросить оказалось не у кого. Может, дети подсказали? Или кто из знакомых? Как бы то ни было, в интернете за пока еще неведомым Юрием Михайловичем тянулась слава спасителя тел в целом и щитовидных желез в частности.

Матвей уже видел, что минимум часть этих отзывов куплена. Не потому, что Шумилин этот плохой врач, просто слишком уж много хороших – и почти нет плохих, а те, что есть, на разгромные не тянут. Противоречит основам психологии: люди жалуются охотней, чем хвалят, хорошее чаще всего воспринимают как должное. Обычно безупречная репутация у врачей складывается только на страницах их клиник, туда попросту не пропускают ничего, кроме восторга. Но даже там отзывов не слишком много, Шумилин же мог опубликовать песни в свою славу отдельной книгой.

Валентина поверила добытому в интернете врачу. Юрий Михайлович взялся за дело со всем рвением, он назначил пациентке совершенно другие лекарства, засыпал биологически активными добавками и полностью перекроил распорядок ее дня, хотя никто его о таком не просил.

Тут велик был соблазн обвинить этого Шумилина в манипулировании пациенткой, которое и привело в итоге к ее смерти. Не сложилось: Матвей просмотрел большую часть его назначений и ничего по-настоящему опасного не нашел. Да, многовато лишнего, такое ощущение, что этому Шумилину производители витаминов приплачивали… Но это «лишнее» просто не имело отношения к болезни Валентины, хуже от такого набора стать не могло.

А хуже как раз становилось. Периоды улучшения наступали все реже и длились все меньше. Появлялись новые симптомы, возвращались старые. Валентина и правда была деятельным человеком, нацеленным на активную жизнь, тут ее подруга не ошиблась. Но болезнь похожа на воду, долго и упорно подтачивающую камень: рано или поздно она победит, потому что не отступает и не сдается.

Валентина очень устала, это прослеживалось в ее сообщениях. От болей, утомления, ограничений и старости, которая долго ее щадила, а тут вдруг накинулась в один миг. От беспомощности. От предчувствия смерти, лишающего самого желания строить планы…

Она мучилась от всего этого, однако больше сменить врача не пыталась. Она к тому моменту познакомилась с другими пациентами, якобы страдающими от болезни Хашимото, и те люди убеждали ее, что все в порядке, такое бывает. Это как раз Матвея насторожило. Да, был шанс, что у Валентины безобидный тиреоидит проявился вот так аномально. Так ведь в интернете же таких людей собралась толпа! И между собой эту толпу познакомил как раз Юрий Михайлович собственной персоной. Есть расхожая фраза о том, что у каждого врача свое кладбище. Но этот врач какой-то питомник зомби собрать умудрился!

Это не делало его виновным, но делало подозреваемым. Особенно при том, что в переписке Валентины с врачом, подругами и другими пациентами Матвей не нашел никаких указаний на подготовку к самоубийству. Им нужно было поговорить как можно скорее…

Матвей не сомневался, что беседа состоится, так или иначе. Либо Шумилин окажется не очень талантливым врачом, либо откровенным мошенником, без жалости сгубившим многих пациентов. Третьего варианта вроде как не было… И вместе с тем был.

Юрий Михайлович Шумилин просто исчез. Из интернета, разумеется, в реальной жизни его следов не было изначально. Никаких обновлений его деятельности не появлялось с тех пор, как умерла Валентина. Матвей попытался найти, где же практикует эндокринолог с таким именем, и не смог.

Похожая ситуация сложилась и с пациентами, которые «лично знали замечательного доктора». Нет, по их именам результаты как раз находились. Но результатов этих было очень много, а Матвей не знал ни городов проживания, ни возраста… да ничего! У кого-то были фотографии, однако такие, что для поиска не используешь. Попытки написать им в мессенджеры тоже ни к чему не привели: система показывала, что каждого из этих людей много дней не было в Сети.

Он мог бы продолжить сбор информации сам, но Матвей прекрасно понимал, что это отнимет неоправданно много времени, он без сомнений набрал номер Гарика.

– Ты сейчас на задании? – уточнил Матвей.

– Ага, – отозвался младший ученик. – Злой и гадкий Форсов поручил мне собрать слово «Вечность» из осколков зубов доброго самаритянина. Я тебе нужен?

– Нет.

– Ты позвонил, чтобы ударить по моей самооценке? – удивился Гарик.

– Мне нужен толковый хакер.

– Юдзи, что ли? Он скорее бестолковый!

– Любой, который выполнит работу быстро.

У Матвея были свои контакты среди тех, кто промышлял не самыми законными манипуляциями в компьютерном мире. Однако он признавал, что хакеры бывают разными, точно так же, как представители других профессий. И знакомые Гарика относились к лучшим – начиная с того самого Юдзи.

Трудность заключалась в том, что с Матвеем Юдзи общался редко и неохотно. Вероятнее всего, побаивался: ему почему-то казалось, что Матвея посылать нельзя, это Гарика можно и нужно. Поэтому с Гариком он говорил свободно, проще всего любое задание было передать через него. Особенно при том, что Гарик умел настаивать на своем, а попытки послать себя подальше воспринимал как дружеское напутствие.

– Организую все, что нужно, – пообещал Гарик, выслушав подробности. – Но давай услугу за услугу! Я подгоню тебе Юдзи, а ты взамен потискаешь старушку.

– Я надеюсь, это какая-то метафора?

– Нет, я прямолинеен, как прямая линейка. Видишь, у меня даже со сравнениями не очень, куда мне в метафоры? Короче, у меня есть очень нездоровая бабуля, которая в силу своего состояния не может выступить свидетелем по делу, но сойдет за улику. Мне нужно определить, издевались ли над ней, как именно, как долго.

– И что, рядом с тобой в такой ситуации нет ни одного врача, способного ее обследовать?

– Есть, но я ему не доверяю.

– Почему?

– Потому что он идиот, – доверительно сообщил Гарик. – У него на все один ответ: «Ей же дохренилион лет, у нее от одного взгляда синяки образуются, чего ж вы хотите!» Слушай, если дело дошло до Юдзи, у тебя там тупик, можешь позволить себе отвлечься. Я уже выяснил у Веры, на каком ты задании, ты не так уж далеко, за день обернешься.

Матвей не назвал бы собственное положение тупиком, но допускал, что пауза не повредит. По странному врачу и пациентам общедоступных данных больше нет. С Линой сейчас не поговоришь – она честно призналась, что у нее ребенок болеет, она приехать не может… Если только он к ней, тогда можно и побеседовать! Но ехать к Гарику оказалось ближе. К тому же Гарик может знать, чем таким занята сейчас Таиса… Пожалуй, неправильно было вспоминать о ней в таких обстоятельствах, но бегать от реальности Матвей не собирался.

– Задание Юдзи передавай немедленно, – велел он. – Я к тебе приеду. А заодно выясню, чем ты вообще занят, с учетом того, что Форсов поручил тебе помирить отца с сыном.

– Я и собирался! Но опять дошло до кусочков мозга на люстре… Короче, приезжай, тебе понравится!

* * *

Шутил Гарик практически всегда, когда не спал. Впрочем, одна из его бывших любовниц утверждала, что он и храпит как-то неоднозначно. Гарик считал это мелочной местью и принимать за правду не собирался.

Существует тип людей, которые за шутками прячут боль и травму, профайлер прекрасно знал об этом. Ему тоже приписывали такое, особенно в периоды рецидивов зависимости. Он не спорил, его вообще редко волновало постороннее мнение. Сам-то он знал, что шутит в основном потому, что вокруг и так переизбыток людей, относящихся ко всему слишком серьезно.

Но бывали в его жизни и исключения: такие вот дела, как нынешнее. Они давили на Гарика даже через его отстраненность от большинства людей, забирая то немногое, что оставалось от его веры в человечество. И в подобные дни держаться за иронию было проще, делать так, чтобы люди отворачивались от того, что происходит рядом с ними на самом деле. Иначе ведь не выжить…

А это дело получалось каким-то слишком уж тяжелым. Оно было страшным с того момента, когда Гарик обнаружил кровь и оголодавшую беспомощную женщину. Но тогда он еще имел право верить, что произошел конфликт из-за жадности, мести, что все не так однозначно… Не то чтобы это оправдывает убийства, просто делает ситуацию логичной – насколько это вообще возможно.

Но чем больше Гарик узнавал о покойном, тем тяжелее становилось на душе. Не потому, что Виталий Чарушин был плохим, а потому, что он был хорошим. По-настоящему хорошим – таких людей мало осталось. Умеющим жертвовать собой ради других, бескорыстным, готовым помочь. Его сын искренне принимал это за слабость, и в некотором смысле это было слабостью. Но когда человек жертвует только собой, не подставляя других, его сложно осуждать за это.

Гарик опросил всех знакомых Чарушина, до которых дотянулся, так что профиль получился более-менее толковый. Виталий не бедствовал лишь потому, что был умным и трудолюбивым человеком. Ему бы хоть немного подлости или наглости, построил бы звездную карьеру… А он не хотел. Пока была жива его жена, она хоть как-то защищала его от мира, не пытаясь изменить. Но когда ее не стало, добротой Виталия начали пользоваться все, кому не лень: от родственников, которые знают, у кого можно одолжить денег и потом не возвращать, до соседей, которым нужно что-нибудь перевезти, перенести или покрасить. Они видели, что вредят ему, отнимают свободное время, но все успокаивали себя мыслью о том, что он сам согласился. Виталий возмущался, только если окружающие совсем уж теряли чувство реальности. Такое случалось редко, он привык жить для других.

Было ли ему обидно? Скорее всего, да. Но он боялся расстроить людей, держал все в себе, глотал эту обиду – при всей ее жгучей горечи. Ну а потом у него диагностировали тяжелое онкологическое заболевание. Многие считали, что внезапно – такой хороший человек, за что ему это! Гарик же видел в случившемся некую закономерность, которую не мог объяснить.

Нельзя сказать, что диагноз научил Виталия заботиться о себе, этот человек оставался безотказным. Но болезнь все-таки помогла: у некоторых людей хватило совести не перегружать свои проблемы на того, кому осталось жить лет пять от силы. Да и потом, Виталий переехал к матери, растерял привычный круг общения, а новые соседи еще не разобрались в том, чего от него ожидать.

Так что за всю свою жизнь Виталий не нажил ни одного врага, который захотел бы так страшно отомстить ему, эту версию можно было исключать. Куда больше подходил грабеж: в доме не нашли ни копейки наличных, пропали украшения, принадлежавшие Надежде Геннадьевне, из сложной техники остался только старенький смартфон Чарушина. Но большой вопрос, украли это или Виталий сам все раздал, открыв в себе бессеребренника.

Гарик не привык рассуждать о том, кто какой участи заслуживает – занятие это неконструктивное, а порой даже уголовно наказуемое. Но Виталия Чарушина ему было искренне жаль. А для дела это плохо, отвлекает… И серьезно злит: профайлер понимал, что всё решилось бы очень быстро, если бы у Надежды Геннадьевны наступило бы хотя бы минутное прояснение. Она ведь была там, она все видела! Что, так сложно прошамкать имя убийцы сына?

Но чудеса случаются только в кино, лишь там эмоциональное потрясение могло повлиять на женщину, страдающую от тяжелой деменции. В реальности же Надежда Геннадьевна давно забыла и себя, и своего сына… И все равно она могла быть полезна. Гарик искренне верил в это, он настаивал на прибытии Матвея не из вредности.

Когда старший ученик Форсова приехал, Гарик без проблем обеспечил им обоим доступ в больницу. Врач, до этого подробно рассказавший профайлеру все свои мысли по поводу возраста, явно был оскорблен. Ему вроде как полагалось присутствовать на осмотре пациентки – у Матвея было образование, но не было диплома, с точки зрения закона он оставался простым посетителем. Однако медик решил устроить демонстрацию, он молча вышел из палаты, не понимая, что так даже лучше.

Матвей отнесся к заданию спокойно, он натянул резиновые перчатки и приступил к осмотру. Гарик опасался, что Надежда Геннадьевна опять поднимет ор, она такое уже делала, спровоцировать ее могло что угодно. Но Матвей каким-то непостижимым образом заставил пожилую женщину лежать смирно, хотя осмысленности в ее взгляде было не больше, чем у креветки.

– Отпечатки какие-нибудь нашли? – поинтересовался Матвей, не отрываясь от осмотра.

– Ага, тонну, только это все бесполезно, – отозвался Гарик, устроившийся на подоконнике. Окно в палате с душевно больной женщиной надежно запирали, но профайлер его давно вскрыл, он не собирался лишать себя свежего воздуха летом. Впрочем, так же легко он мог и закрыть окно, даже у него хватило совести не ломать замок. – У этого чувака там был проходной двор. Опрошенные соседи признавали, что заглядывали к нему то за одним, то за другим. Плюс там бывали врачи, иногда за бабулей присматривали, если ему нужно было отлучиться. Некоторые отпечатки удалось распознать, но незнакомых там куда больше.

– Что по крови?

– По крови как раз вопросов нет: его и старушки. Постороннюю не нашли, хотя способности местных экспертов я ставлю под большой вопрос.

– Не нужно туда все подряд ставить, – отвлеченно посоветовал Матвей. – Ни Чарушин, ни его мать не были в состоянии обороняться. Ты говоришь, что нападавший обладал большой физической силой. Откуда бы там взяться его крови?

– Ну… О чужой зуб порезался?

– Маловероятно. Я уверен, что там есть указания на него, хаотичность преступления намекает на ярость или плохое планирование. Тебе нужно найти подозреваемых и проверить, не оказались ли их отпечатки в доме Чарушина.

– Чтобы что-то найти, неплохо бы знать, что ты ищешь, – рассудил Гарик. – Что по бабуле?

Матвей как раз отошел от кровати, накрыл женщину одеялом и стянул перчатки. Надежда Геннадьевна по-прежнему не обращала на него внимания, она и вовсе не выглядела живой, так и замерла с приоткрытым ртом. Гарик знал, что с ней все в порядке, – насколько такое вообще возможно, – но смотреть на нее не мог, предпочел перевести взгляд на цветущий двор больницы.

Матвей же оставался Матвеем, ответил он с привычной невозмутимостью:

– У нее множественные травмы, причем получены они были не только в тот период, когда она оставалась в доме одна после смерти сына. Тут разная степень заживления, вплоть до шрамов.

– Здешние эскулапы примерно то же самое сообщили. Но они настаивают на том, что бабуля сама себя калечила, катаясь по лестнице колбаской.

– Во-первых, по ней видно, что она ведет малоподвижный образ жизни уже давно. Во-вторых, ты упомянул, что Чарушин обезопасил дом, как мог. В-третьих, примерно в период двух-трех месяцев до нынешних событий она получала гораздо больше травм, чем до этого.

– Что за травмы? – заинтересовался Гарик. – Насколько я понял, никаких глобальных перемен в жизни семьи не было… Чарушин-старший даже своего отпрыска послал позже. Кстати, не факт, что это действительно сделал он, но кто бы ни сделал – не осуждаю.

– Травмы не опасные для жизни, мелкие, но многочисленные, – пояснил Матвей. – Синяки, порезы, даже сигаретные ожоги. Чарушин курил?

– Даже если курил, вряд ли он перепутал мать с пепельницей!

– У тебя есть опись лекарств, обнаруженных в доме?

– У меня есть все, что есть у полиции, – отозвался Гарик, протягивая собеседнику смартфон. Файлов накопилось многовато, пересылать их все не было ни времени, ни смысла.

Матвей не стал спорить, он сосредоточился на фотографиях. Гарик косился то на него, то на Надежду Геннадьевну, ожидая, когда она проявит хоть какие-то признаки жизни, обычно она оставалась смирной недолго. Но тут она, похоже, задремала… И все равно была мало похожа на ту женщину, фотографии которой Гарик видел в доме.

Та женщина не отнеслась бы равнодушно к смерти сына… От того, что способна сделать с человеком болезнь, становилось почти так же тяжело, как от жестокости преступления.

Наконец Матвей вернул ему смартфон и вынес вердикт:

– Чарушин принимал очень много препаратов, в том числе обезболивающих.

– Может, это он бабушаке покупал? – предположил Гарик. – Соседи утверждают, что он всегда оставался бодрым и веселым.

– Соседи знают о нем то, что он им показал. Его болезнь прогрессировала, он столкнулся со слабостью и болью. А все травмы Надежды Геннадьевны сконцентрированы на участках тела, обычно прикрытых одеждой, тех, которые ее сын не стал бы разглядывать без необходимости.

Кому-то показалось бы, что Матвей выдал два не связанных между собой факта, а вот Гарик мгновенно сообразил, на что он указывает. Теперь уже младший ученик Форсова не мог понять, как не додумался до такого сам.

– Он нанял сиделку!

– Это лишь один из вариантов, – осадил его Матвей. – Но очень вероятный.

– И эта сиделка тихонько издевалась над старушкой, когда Чарушина не было рядом… А он вдруг узнал о том, чем она развлекалась, тут уж даже этот праведник разозлился, может, судом пригрозил… Этой тварюке хватило бы ярости разнести ему череп!

– Ты опять спешишь с выводами.

– Просто предлагаю рабочую версию.

– Ты только не забывай, что в этой версии «сиделка» – не обязательно женщина.

Перед глазами снова мелькнула прихожая, залитая кровью, и Гарик невольно поежился:

– Там скорее сиделец… Понял, принял, буду искать!

Он допускал, что Матвей задержится, но нет, он уехал обратно вечером, захотел что-то проверить. В его случае дело оставалось непонятным: даже Матвей еще не брался утверждать, что это было именно убийство. Так что мог бы побыть здесь, где преступление очевидно!

Гарик не нуждался в его помощи и уж тем более поддержке, он просто не отказался бы от компании. В обществе живого человека можно отвлечься от кровавых убийств и жестокости, заставляющей не слишком хорошо думать о людях в целом.

Хотя с Матвеем все равно пришлось бы говорить о работе, из него так себе отвлекающий фактор. Чуть посомневавшись, Гарик все-таки достал телефон и набрал номер Майи.

Весной он подозревал, что после расследования Майя снова исчезнет с горизонта. Что ей делать рядом с профайлерами, если мир криминала ей абсолютно неинтересен? А она неожиданно задержалась. Взгляды она не изменила, она никогда не спрашивала Гарика о делах, которые он вел. Она просто составляла ему компанию, она была его личным амбассадором нормальной здоровой жизни: прогулок по городу, походов на выставку, танцев у самой сцены на фестивале… Он не нуждался в этом так уж часто, но контраст с его работой порой получался освежающе приятный.

Сейчас Майя не могла выбраться с ним в кофейню, и вроде как не было смысла ее беспокоить, а он все равно позвонил. Она удивилась, но не обеспокоилась, думала, что получит очередное приглашение, однако Гарик попросил:

– Можешь просто рассказать про свой день?

– Мой день? – растерялась Майя. – Да там ничего особенного, я в кофейне сегодня работала, у нас из забавного только то, что какая-то девушка привела с собой чиха…

– Простуженного, что ли?

– Чихуахуа, – рассмеялась Майя. – Это такой мелкий пёсель с моторикой желе. Короче, когда заработала кофемашина, он так испугался, что по нашим полкам, которые каскадом, забрался на люстру и полчаса оттуда голосил!

– Вот про это и расскажи.

– Гарик… у тебя все в порядке?

– Будет, – пообещал он.

Майя больше ни о чем не спросила. То ли поняла, то ли решила, что уже не поймет. Она просто рассказывала ему одну историю за другой, понятные и скучные моменты жизни, где никто никому не выбивает зубы и не заливает прихожую кровью. Гарик даже не всегда воспринимал ее слова, просто слушал ее голос, как радио, работающее фоном… И это помогало.

Он все равно не собирался отступать и отказываться от расследования, не дождутся! Он просто чувствовал, как к нему возвращаются силы, да и само желание довести дело до конца.

* * *

Вечеринка удалась на славу: музыка, ревущая на весь квартал, разноцветные фонарики, развешанные на деревьях, вход на площадку строго по приглашениям. Иначе нельзя: за ограждением, украшенным живыми цветами, уже собралась толпа, кричащая что-то не слишком приятное в адрес виновницы торжества. Но музыка отлично перекрывала гневные обвинения, а цветы и ленты не позволяли разглядеть плакаты с чудовищными кровавыми фотографиями, которые принесли с собой незваные гости.

Даша их, конечно же, заметила – все уже заметили! Просто ей было плевать. Она не изображала равнодушие, как это часто делают подростки, столкнувшиеся с болезненным испытанием. Она веселилась совершенно искренне, после нескольких часов наблюдения за ней Таиса уже не сомневалась в этом.

– Вы смотрите на нее так, будто уже объявили ее виноватой, – мрачно заметил Роман.

Он появился рядом с Таисой быстро и незаметно, сам он наверняка ожидал, что она хотя бы вздрогнет. Она же не удостоила его и взглядом, она прекрасно знала, что на вечеринке, где свет постоянно мигает, а люди не стоят на месте, подкрасться к кому-то не так уж сложно.

– Она делает такую веру потрясающе простой, – только и сказала Таиса.

– Но вы же психолог, хочется, чтобы вы первым взглядом не ограничивались! Даше пришлось тяжело, совершеннолетие она встретила в больнице. А для современных подростков это чуть ли не главный праздник, она и так выдержала траур по Ване!

– Вы убеждаете в этом меня или себя?

– Просто помните, кто вас нанял!

– Я даже помню, для чего.

Ему хотелось спорить, Таиса знала об этом. Но аргументов не нашлось, да и на их разговор уже начали обращать внимание. Роман ушел в ту сторону, где собирались самые уважаемые из гостей, пришедшие скорее ради родителей запоздалой именинницы, чем ради нее самой.

Гостей Даши тут тоже хватало, но они были для Таисы бесполезны. Девочка эта далеко не дура, она отобрала новых подруг так, что они и косо посмотреть в ее сторону не посмеют. Если профайлер попытается заговорить с ними об аварии, они наверняка решат, что это испытание, и будут хвалить Дашу активней, чем любую покойницу.

Таисе требовался кто-то, кто знал Дашу достаточно хорошо, но не зависел от нее. На эту роль лучше всего подходили ее братья и сестры, вот только поймать их оказалось не так просто. Братья на вечеринку вообще не пришли, средняя сестра искренне веселилась, зато младшая оказалась любопытней… Пятнадцатилетняя девочка устроилась среди цветущих кустов, подальше от ревущей музыки, и читала что-то на электронной книге.

Девочка с книгой – это всегда многообещающе. Возможно, она слишком умна для этой тусовки. А может, слишком закомплексована. В любом случае, только она не смотрела на Дашу с обожанием.

Девочка сидела на широких подвесных качелях, и Таиса вполне могла устроиться рядом, места бы хватило. Но профайлер предпочла не давить: нарушенное личное пространство мало кого вдохновляет на откровения. Поэтому Таиса осталась возле высокого дерева, прислонилась к нему плечом и скрестила руки на груди.

– Ты ведь Ника, не так ли? – спросила она.

Девочка оторвалась от книги и посмотрела на Таису со сдержанным любопытством.

– А вы – психолог, которого мой папа нанял, чтобы доказать, что Даша невинна.

– Такие штуки другой доктор доказывает.

Ника фыркнула, подтверждая догадки Таисы: сестру она не слишком любила.

– Судя по тому, что вы здесь, вы еще ничего не доказали, – заметила девочка.

– Не думаю, что смогу порадовать твоего отца. Я допускаю, что Даша виновна.

Ей было любопытно узнать, как Ника отреагирует на такое: обидится, оскорбится, испугается? Но нет, та осталась спокойна:

– Конечно, виновна. Зато своего добилась, а она ж знатный достигатор, для нее это важнее всего.

– Я заметила, – кивнула Таиса. – Она побеждает там, где это ей нужно и выгодно… Захотела хорошо водить машину – и научилась. А вот школьные успехи ей до лампочки, потому она особо не напрягается. Я только не могу понять, чем ей была выгодна смерть Вани?

– Она сказала, что он ее не бросит. Он и не смог в итоге.

– Я слышала, он хотел…

– Он вообще с этим затянул, – признала Ника, придавая качелям движение. – Давно следовало, но Даша умеет настаивать… То больной притворится, то скандал устроит, то в постели что новое выучит. Она делала так, что он не мог или терял желание ее бросить. Но тут даже он почти перегрыз поводок – и получил.

– Он хорошо ее знал и все-таки сел к ней в машину?

– А вы бы поверили, что она такая? Кто бы поверил?

– Ты веришь, – заметила Таиса.

– Да. Когда мне было семь, Даша чуть не утопила меня в озере.

– За что?

– Обычно, когда я говорю о таком, люди восклицают «Да не может быть!» или «Ты, наверно, всё не так поняла!», – невесело улыбнулась Ника.

– Я не особо люблю восклицать в общественных местах. Так за что же?

– За то, что родители в наказание отдали ее велосипед мне. Она не отдает свое и никому не уступает. Когда я пожаловалась на то, что случилось, мне никто не поверил. Но я урок выучила: больше не нарываюсь. Смысл? Дашу невозможно победить.

– Выставляешь ее демоном каким-то, – отметила Таиса.

– Нет, просто хорошим стратегом. Представляете, как бывает: мозги куриные, но в нужном направлении работают идеально. Например, на сегодняшнюю вечеринку она заказала два дизайнерских платья – на случай, если одно порвется или испачкается. Она забронировала две площадки, она была готова к тому, что эту займут ее хейтеры. У Даши всегда есть план Б, думаю, она уже знает, как меня придушить, если я хоть слово против нее скажу публично. Вы, пожалуйста, помните об этом на случай, если сейчас на диктофон записываете.

– Я не записываю, это все равно бесполезно. Но спасибо тебе.

– Не за что.

– Да нет, Ника, есть за что.

Таиса не солгала ей. Она еще не разобралась в истории окончательно, не сделала никаких выводов, и все же было в словах девочки нечто такое, за что можно зацепиться, та самая ниточка, которая выводит из лабиринта…

Даша виновна. Таиса сделала эту мысль центром всего, позволила себе гнев, даже питала его. Она знала: люди могут не разбираться в особенностях поведения так же тонко, как психологи, но многое они считывают интуитивно. Если бы она раньше сказала Даше, что считает ее виновной, результат получился бы сомнительный, потому что Таиса не была бы ни в чем уверена.

Однако разговор с Никой внес определенную ясность в мотивы всех – и Даши, и ее отца, укрепил обвинение. Таисе нужен был последний штришок, признание, пусть и не добровольное.

Она искала в толпе именинницу, когда ее внимание привлек к себе смартфон – звонок заглушила музыка, но вибрацию в кармане Таиса почувствовала. Она проверила, кому понадобилась в такое время, и была немало удивлена, обнаружив на экране имя сестры.

– Есть минутка? – поинтересовалась Женя, когда Таиса ответила. – Господи, что у тебя там за грохот, ты что, в клубе?

– На вечеринке у убийцы, которая празднует смерть двух пацанов.

– Ну и шуточки у тебя… Завязывала бы ты с этой работой, я за тебя волнуюсь!

– Жень, ты же явно не из-за моей работы звонишь. Случилось что? – поторопила сестру Таиса.

– Случилось, но звоню в некотором смысле из-за твоей работы. Со мной тут связывалась Оля Покровская, это дочь…

– Дальше не продолжай. Я знаю, чья это дочь, и с твоей подачи она уже связалась и со мной. Я ведь просила этого не делать.

– Ты просила не сводничать – а я и не собиралась! Но вот разговоры про секту – это совсем другое.

– Женя, какая еще секта в центре Москвы?

– А что, у сект есть предсказуемая среда распространения? – огрызнулась сестра. – Я не уверена, что все настолько серьезно, но звоночки тревожные… Я поговорила не только с Олей, созвонилась с общими знакомыми, и многие говорят, что Денис прервал с ними общение, все время пропадает где-то…

– Это возраст, после тридцати ты тратишь больше времени на объяснения того, почему не хочешь общаться, чем на дружеское общение. Он не продал квартиру? Не бросил работу? Не ушел в монастырь?

– Нет…

– Ну и все. Женя, я очень занята, а детеныш Дениса чуть ли не прямым текстом призналась, что хочет меня подставить. Давай, потом поговорим!

У Таисы действительно не было сейчас времени даже думать об этом, у нее появилась идеальная возможность для разговора. Даша наконец отдалилась от своей свиты и направилась к дому, там народу было поменьше. Таиса отключила смартфон и поспешила вперед.

Они пересеклись у задней двери, и Даша привычно выдала лучезарную улыбку, за которой пряталась и от друзей, и от врагов.

– Здравствуйте, рада и вас видеть на моем дне рождения! – прощебетала она.

– И это не единственное дно, связанное с тобой, – усмехнулась Таиса. – Я все-таки получила доказательства, Даша. Я знаю, что ты это сделала.

– Мой папа платит вам не за это.

– И с такого ты начинаешь спор о своей невиновности?

Она провоцировала Дашу намеренно, надеялась, что малолетка хоть немного поддастся чувству вины, которое, согласно Достоевскому, должно было преследовать ее все эти дни.

Не вышло. Потому что чувства вины не было.

Даша без труда удержала улыбку, со стороны наверняка казалось, что они по-прежнему беседуют очень мило. Какой любопытный самоконтроль для восемнадцатилетней девушки… Но не шокирующий. Если Даша действительно нацелена на то, чтобы становиться лучшей всегда и везде, ее нельзя воспринимать как обычного подростка.

А еще это достаточный самоконтроль для того, чтобы направить разогнавшуюся машину прямо в бетонную стену.

– Не я должна говорить о моей невиновности, а ты, – тихо сказала Даша. – Потому что это единственная версия, у которой есть шанс на будущее.

– В доказательства не веришь?

– Почему же? Верю. Я просто считаю, что они не имеют значения. Любые улики будут косвенными. Любых свидетелей я заткну – я уже догадываюсь, кто решился пасть открыть.

– Не боишься, что я сейчас это на диктофон записываю?

– Не боюсь, – рассмеялась Даша. – Я вообще ничего не боюсь. Я знаю, как сделать так, чтобы папочка мне поверил, а этого достаточно, потому что именно за спиной у папочки всё. Мои адвокаты, твой гонорар – или твои проблемы, если не уймешься. Кому он поверит – своей дочери или какой-то старой дуре, которая могла и продаться кому-то другому? Короче, не лезь в это. Шутку про фарш слышала? Тех двух уродов ты уже из обрывков не склеишь, дело закрыто, ты уходишь в любом случае, с деньгами или без. Вот это, тетя, и называется умением побеждать!

Глава 4

Николай Форсов прекрасно знал, что говорит сейчас с серийным насильником. Тут многие догадались бы, узнав историю Насти Токаревой. Но профайлеру не нужны были даже эти факты, ему хватило бы и пяти минут беседы с Борисом Бояровым, чтобы во всем разобраться.

Он давно уже заметил, что преступники, которые привыкают доминировать над жертвой, обретают особую уверенность, ту, что позволяет им смотреть на «простых смертных» с презрительной снисходительностью. Нет, понятно, что любой преступник доминирует над жертвой – в этом и суть. Но насильники и убийцы выходят в этом отношении на особый уровень. Они сами бы сказали, что поднимаются выше. Николай же считал, что они попросту вкапываются в дно.

Они нарушали не только закон общества, они отнимали у своих жертв нечто бесконечно ценное, стирали все границы, оставляли травму души и тела – или отнимали все до конца, но и в этом находили удовлетворение. Обратная дорога к нормальной жизни существовала разве что для тех, кто убил случайно, без злого умысла. Но те, кто, как Бояров, уничтожали людей снова и снова, становились своего рода наркоманами: они уже не получали удовольствие из привычных источников, им требовался дополнительный заряд жестокости. Как же иначе удержать самоназначенное звание бога?

Именно поэтому Бояров теперь вел себя так… Перед Николаем сидел еще совсем молодой человек – ему двадцать восемь, это профайлер уже выяснил. Невысокий, полный, какой-то водянистый и неприятно мягкий, Бояров будто намеренно отказался от любой работы над собой, зная, что и так обретет желаемое. Он, такой неприметный в толпе, получал чуть ли не любую понравившуюся женщину – включая тех, за которых более успешные мужчины боролись. Николай прекрасно знал, как работает этот принцип. Насилуя жертву, преступник наслаждался тем, что «поимел» и ее, и соперников, и общество, установившее правила, которые ему не нравятся.

Так что для Боярова не имело никакого значения то, что Николай старше, умнее и успешнее его. У этого типа были свои критерии для определения ценности человека. Избавиться от отвращения к нему профайлер не мог, но мог без труда скрыть собственные эмоции. Не из вежливости, просто таков уж стандарт профессии.

– Сколько еще мне будет аукаться эта крайне неприятная история? – Бояров выдал одну из хорошо отработанных, но совершенно не искренних улыбок. Хотя искренней ей быть и не полагалось. – Я и так потерял на этом очень много времени и денег!

– А Анастасия и Елизавета Токаревы – жизнь, – напомнил Николай.

– А сегодня с утра в Африке уже окочурилась примерно тысяча детишек, и что с того? Я всех жалеть должен?

– Нет, но можно сделать исключение для тех, к чьей смерти вы имеете непосредственное отношение.

– А я ни к чьей не имею, – отмахнулся Бояров. – Не совсем понимаю, зачем вы пришли… Снова спрашивать, насиловал ли я эту Анастасию? Нет. Она упилась, переспала с кем-то, потом пыталась шантажировать моих знакомых… Не она первая, не она последняя.

– Если бы она была такой матерой шантажисткой, покончила бы она с собой просто из-за неудачи?

– Я так думаю, ей в полиции хвост накрутили, с ними и говорите. А вторую эту, как ее… Которая младшенькая, в общем. Ее я в глаза не видел. У них там какой-то семейный подряд шантажисток был! Возможно, попытались полезть к кому-то еще и попались на этом.

Он ни на миг не терял уверенность в себе. Да и с чего бы? Бояров сидел в роскошном офисе в небоскребе Москва-Сити, оформление его кабинета стоило больше, чем четырехкомнатная квартира в провинции. Он, похожий на позавчерашний пельмень, был одет в костюм из коллекции, которую дизайнер даже показать не успел. Бояров четко определил атрибуты хозяина жизни и окружил себя ими. Вероятнее всего, после Анастасии Токаревой у него было с дюжину других жертв, и все молчали. На этом фоне он мог считать двух погибших девушек допустимой погрешностью.

Пока Николай размышлял об этом, Бояров продолжал разглагольствовать:

– Знаете, я иногда думаю, что стоило бы заплатить ей. Не такие уж большие деньги!

– Она назвала цену?

– Нет, но только потому, что я не спросил. Так ведь не первый день на свете живу! Все эти любительницы легкого заработка в итоге называют сумму, которая им самим кажется нереально огромной, а для меня – копейки. Или вы ожидаете от них большого ума и богатой фантазии?

– И часто у вас такие ситуации бывают? – уточнил Форсов, проигнорировав издевку в голосе собеседника.

– Иногда. Но с этим сталкивается любой успешный человек… и молодой. Стоит только заработать – и тут же возникают желающие получить это, ни черта не делая. Особенно женщины, у нас ведь культура такая: всем в уши вдувают, что «мужчина должен». И появляются такие насти… Короче, надо было заплатить, тогда все уже забыли бы о случившемся. Но в итоге она сиганула из окна, или откуда там, и на восстановление репутации мне пришлось потратить куда большую сумму. Не хотелось бы, чтобы она увеличилась.

Вот они и подошли к самому интересному. Когда Николай назначил встречу, продюсер даже не попытался отказаться, хотя мог бы. Тогда профайлеру снова пришлось бы задействовать связи, просить об одолжении знакомых, и он приготовился к этому… Как оказалось зря, Бояров чуть ли не хотел этого разговора.

Значит, у него уже была своя стратегия решения проблемы. О том, что проблема есть, он наверняка узнал после того, как Екатерина Токарева сумела-таки привлечь внимание полицейского руководства. Теперь Николаю было любопытно: что же его ждет? Подкуп, раз Бояров уже не единожды про свое богатство упоминал? Угрозы в духе девяностых, о которых этот чуть забродивший юноша знает разве что понаслышке? Или неумелая попытка манипуляции со стороны того, кто слишком много о себе возомнил?

Бояров выбрал угрозы.

– Знаете, я верю в глобальную справедливость, – вкрадчиво произнес он. – Это почти мистическая вера, но она не раз получала подтверждение. Вот взять ту же Токареву… Она пыталась доставить мне серьезные неприятности на ровном месте – и как она закончила?

– Можно ли предположить, что так заканчивают все, кто пытается доставить вам неприятности?

– Статистику сложно вести – такое случается редко. К счастью. Я живу, никому не мешая, и предпочитаю, чтобы не мешали мне.

– А как же ваша совесть? – усмехнулся Николай, легко выдерживая взгляд Боярова. – Не гложет вас за то, что из-за ваших неприятностей погибают люди?

– Мне-то чего переживать? Если некая мистическая сила так решила, кто мы такие, чтобы спорить с Богом?

– Примерно те же, кто приписывает Ему собственные желания.

Бояров по-прежнему говорил с уверенностью, но уверенности этой не чувствовал. Он привык, что люди пасуют перед ним быстро, его круг общения был куда более ограниченным, чем ему казалось. Но вот пришел какой-то дед, который смотрит на него, как на насекомое, намеки явно понимает, просто игнорирует. И что теперь, гнуть свою линию до конца?

– На что вы вообще рассчитывали, когда пришли сюда? – нахмурился Бояров.

– Ровно на то, что уже получил: понять, что вы собой представляете, Борис.

– И что же?

– Мне не нужно об этом говорить, – покачал головой Николай. – Вы это сами знаете. Не выставляете напоказ, а знаете в глубине души. Я предлагаю вам выход: признание, сотрудничество со следствием, уменьшенный в результате этого срок.

– Вы действительно думаете, что я это сделаю?! – возмутился Бояров, но быстро взял себя в руки. – Зачем, если я никого не насиловал?

– Нет, я не думаю, что вы это сделаете, даже при всем, что совершили. Я просто должен был проговорить и такой вариант, чтобы потом вы не утверждали, будто я не дал вам шанса. Изучив вас, я предположу, что вы поступите по-другому.

– Это как же?

– Вы всерьез задумаетесь о том, чтобы меня убить, – невозмутимо пояснил Николай. – Я уверен, это давно испробованный и оправдавший себя метод решения проблем. Заметьте, я пока не изучал вашу биографию, не знаю обо всех мутных историях, которые наверняка с вами связаны. Я просто не сомневаюсь, что они есть. Нет человека – нет и проблемы, знаете эту фразу? Увы, она пугающе верна. Только вот меня вы не убьете.

– Почему же? – хищно прищурился Бояров. – Конечно, я не собираюсь вас убивать! Но если бы я был таким монстром, как вы рисуете… Что бы меня остановило?

– Не уважение к человеческой жизни – это уж точно. Вы вспомните, кто поручил мне это дело, и поймете, что убить меня – это все равно что убить высокопоставленного полицейского. Вы в своем скромном возрасте уже опытный преступник, Борис, вы прекрасно знаете, какие последствия это вызовет. Но разве не печально? То, что жизнь старика ценится выше, чем жизнь молодой женщины, только из-за социальных условностей?

– Да тут многое печально, – криво усмехнулся Бояров. Изображать вежливость ему становилось все сложнее.

– Но вы не откажетесь от этой идеи так просто. Вы попытаетесь запугать меня, внушить, что моей жизни по-прежнему что-то угрожает. Страх смерти – действительно хороший инструмент.

– Я сделаю это даже теперь, когда вы тут разложили по полочкам весь мой коварный план?

– Или так, или мы поедем в тот самый поселок, и вы расскажете мне, что на самом деле произошло с Настей.

– Сумасшествие, вот что с ней произошло! И вы разбираетесь в этом получше, чем я.

– Значит, второй вариант, – кивнул Николай. – Жду гонцов с того света.

– А может, я, даже будучи злодеем, предпочту ничего не делать? Потому что вы ничего не сделаете мне? При всем уважении, вы уже на пенсии. Вам больше заняться нечем?

– Всего доброго, Борис. У вас есть мой номер на случай, если вы захотите поступить правильно.

Последняя фраза тоже была исключительно данью вежливости, Николай сомневался, что Бояров одумается, слишком уж далеко он зашел. Может, даже решится убить… Маловероятно, однако профайлер обязан был учесть и такой вариант. Все зависело от того, насколько сильно обнаглел этот мелкий царек. Убьет и уедет надолго из страны, затаится, будет ждать, что же дальше… Это не избавит его от наказания, но ничего уже не исправит для профайлера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.