Глеб Якубовский
Бомба

Глава 1

ИЗ ГОЛОВЫ НЕСПАНОВА

17 августа. Четверг.

У здания ФАКа толпились соискатели – молодые, дерзкие, разнополые(но это не точно) – горящие глаза, модные рюкзаки, дорогие кейсы. Потрогал свой портфельчик, потертый, родной, в паутинках трещин. Хранящий мою последнюю тайну. Внутри – не сценарий, а кусок тротила, взрывчатка, бомба замедленного действия.

Над зеркальными витринами маячил знакомый логотип Федерального агентства кинематографии – стилизованная кинолента, обвивающая то ли камень, то ли кулак. Я прищурился, пытаясь разгадать этот ребус. Лента сжималась, превращаясь в удавку, а камень под ней – в череп. Оптическая иллюзия? Ирония? Предупреждение?

Две девушки-стажерки, выходящие из кафе с кофе, смеялись и щебетали, как птички. Ровесницы Вари. Я машинально улыбнулся – странное чувство, когда знаешь, что через пару часов эти же юные особы, возможно, будут читать в новостных лентах о твоем исчезновении.

А утро, как назло, выдалось ясным, тихим, нарочито беззаботным. Я добрался до обители киномуз на метро, специально бросив «Мерина» за две станции, заметая следы. Вышел на «Киевской», и солнце, только что поднявшееся над сталинскими высотками, ударило в глаза. Автобус №119, вынырнув из тоннеля, резко затормозил у тротуара. Спустя минуту я уже держался за поручни в полупустом салоне, пахнущем бензином, резиной и пылью. Водитель, мужик лет пятидесяти с татуировкой «Любовь» на предплечии, зевнув, ткнул в магнитолу – заиграл «Високосный год»:

«… мы могли бы служить в разведке, мы могли бы играть в кино…». Вот ирония. Автобус выплюнул меня возле новой точки общепита – нашей, отечественной, но с заморским ассортиментом. Здание ФАКа сверкало панорамными окнами через дорогу напротив.

В ясные дни стеклянный фасад превращался в огромное, слепящее зеркало. До смерти Вари мне не раз доводилось бывать здесь – и в этих коридорах, и возле, в вечном поиске того, что редакция высокопарно называла «журналистской сенсацией». Но чем чаще я возвращался, тем больше ловил себя на мысли, что ищу не жареные факты, а оправдание собственному любопытству, почти болезненному, как тяга к запретному. Эти стены знали больше, чем могли рассказать: в их бетонной толще застревали обрывки разговоров, а к высокими потолкам, как дым, поднимались вздохи – будто само здание копило чужие тайны, чтобы однажды выдохнуть их мне в лицо. Порой казалось, что это не просто конструкция из стекла и бетона, а живая, дышащая поверхность – то мерцающая холодной голубизной в пасмурное утро, то внезапно вспыхивающая ослепительным золотом, будто её касается невидимое пламя. Широкие, распахнутые глаза окон ловили солнце, дробили его на тысячи горячих бликов, а к вечеру, когда свет становился томным и косым, в них загорались медленные отблески заката.

На этот раз, переступая порог, я чувствовал, как знакомое пространство смыкается за спиной, отрезая путь назад. Словно ловушка, мной расставленная – и в которую я сам же и угодил. Воздух густел, наполняясь тихим гудением: то ли от заоконных звуков безумного города, то ли от тревожного шума в ушах.

Охота начинается.

И пусть думают, что я добыча.

Пусть видят дрожь в коленках и слышат прерывистое дыхание.

Пусть замечают, как я озираюсь, ища выход.

Пусть будут уверены, что загнали меня в угол.

…А я буду идти по их следам. Буду считать их шаги…

Первый этап защиты проходил за закрытыми дверями. Вывесили список сценаристов и названия проектов. Мой «Компромат» оказался где-то в середине списка. Наверное, из-за названия, или фамилии. А может, из-за срока подачи. Интересно, они хотя бы аннотацию читали? Зная, какой хаос царит в индустрии, сомневаюсь, что кто-то хоть разок заглянул в папку со сценарием. Хотя отправил я пакет документов на питчинг около месяца назад.

– Неспанов! Следующий! – крикнула секретарша, щелкая жвачкой.

Вошел. За длинным столом сидели «они». Пятеро. В центре – Лещинский. Загар, дорогой костюм, циркониевая улыбка, холодные глаза. Те самые глаза, которые я видел на фотографии в деле дочери.

– Ну что, показывайте ваше «беспленочное кино», – усмехнулся председатель жюри – пять минут по регламенту. Я открыл папку, зная, что он не выдержит и минуты, хотя захочет дослушать весь сценарий до последней строки.

– Название: «Компромат». Жанр: черная комедия. Посвящается Варе. Основано на реальных событиях, – пальцы чуть дрожали, но голос был спокоен. – Сцена первая. Ночь. Киностудия «Мосфильм». Грузовик-хламваген с надписью «Реквизит» останавливается у павильона. Люди с мощными бритыми затылками, в халатах, но совсем не похожие на тщедушных реквизиторов, быстро выгружают коробки с белым порошком…

Лещинский опустил голову, делая вид, будто что-то записывает. А я видел по его каракулям на белоснежном листе, что он задёргался. Или я просто хотел в это верить… Очень хотел… Мне нужно было, чтобы эта мразь задёргалась…

Так начался мой последний день.

В этот момент я понял: прицел уже наведён. Осталось только дождаться выстрела.

Хлопок. Дверь за спиной с театральным эффектом распахнулась. Вбежали двое в чёрном. Значит, кто-то сообщил. Такие же «реквизиторы», каких я видел за кулисами выступлений на премьерах и встречах продюсера с идолопоклонниками. Когда в одном из шедевров Лещинского сняли убийство косули, на продюсера напали эко-активисты. Двумя точными бросками молочной просрочки они едва не уничтожили репутацию Лещинского. Как же он орал! С тех пор Юлиана всегда сопровождала охрана.

«На выход», – тяжелая длань с тюремной наколкой легла на моё плечо. Однако Лещинский приподнял руку и одним, почти незаметным жестом, остановил «нукера».

«Интересная… у вас фантазия», – произнёс продюсер, растягивая слова. Так режиссёр смакует кульминационную сцену. Глаза сузились до щелочек – кошачий взгляд, перед которым трепетали даже мёртвые. Ходила такая байка, которую травили матёрые киношники, бандиты и политики. «Только вот реквизиторы у нас действительно крепкие парни. Спортсмены», – добавил Лещинский с холодной усмешкой, демонстрируя фирменный приём превращать угрозы в деловое замечание.

Юлиан Сергеевич, милостиво позволив мне продолжать, медленно отодвинулся, сохраняя королевскую осанку. Эта тварь привыкла держать аудиторию под контролем. Я же с показной невозмутимостью дочитал синопсис, кожей ощущая взгляд продюсера – холодный и точный, как лазерная метка снайпера. Он не просто смотрел – он прицеливался. Каждое мое слово, каждый жест тут же взвешивался и оценивался. Лещинский сидел неподвижно, только пальцы – эти длинные холеные пальцы с ногтями, покрытыми бесцветным лаком, – слегка постукивали по краю стола, будто играли забытую мелодию на невидимом пианино. Я вдруг вспомнил, как моя Варька в детстве тыкала в клавиши крохотными пальцами-коротышами, разучивая гаммы. Странная параллель, совершенно неуместная сейчас. Тогда я смеялся. Теперь этот смех застрял где-то под рёбрами ржавой скрепкой.

– Первый реквизитор (тихо). Здесь два кило «снежка»… – моя гортань вытолкнула эту фразу, а в голове щелкнул предохранитель: слишком точная цифра, слишком знакомый жаргон. Лещинский замер, превратившись в идеальную копию себя – только зрачки резко сузились, как у барса перед прыжком.

Я прикончил первую сцену и перевернул страницу. По условиям нужно было прочитать синопсис и начало пилота. В любом порядке.

«Сцена вторая. Кабинет продюсера. Человек в дорогом костюме принимает чемоданчик с наличными. На столе – фотография девочки-подростка. Та самая, что лежала в деле о передозе в ночном клубе «Карамазов»».

В зале повисла тишина. Она вибрировала, как струна контрабаса перед тем, как лопнуть. Один из членов комиссии нервно сглотнул, бросая украдкой взгляд на Лещинского – ну прямо как голодный молодой волк на вожака, ожидая реакции.

Члены комиссии замерли в странных позах: один застыл с полуоткрытым ртом, словно собирался сказать «а», но передумал, другой сжал ручку так, что жёлтый пластик треснул, выпуская каплю синих чернил на идеально белый лист. Даже воздух в помещении стал другим – тяжелым, как в костюмерке после того, как кто-то тихо его испортил, но все сделали вид, что не заметили. Лещинский вдруг рассмеялся – тем заразительным смехом, каким снимал напряжение на сложных переговорах. «Господа, кажется, у нас тут новая Тарантина завелась!» – Он хлопнул ладонью по столу с расчетливой театральностью, заставляя всех вздрогнуть и отреагировать на его шутку. «Такое надо немедленно снимать», – произнёс он, подвесив паузу перед последним словом, как делал это на питчингах.

«Уже снимал, – тихо сказал я. – На скрытую камеру. В прошлом году. Когда вёз дочь в реанимацию».

Его улыбка не исчезла, но в глазах появился стальной блеск – годы переговоров научили сохранять лицо в любой ситуации. Однако правая рука с фирменным плавным движением потянулась к внутреннему карману пиджака – жест, который его помощники считывали как сигнал тревоги.

«А вы… спосо-о-о-о-бный, – пропел Юлиан Лещинский, растягивая слова так, как растягивал удовольствие от интима с молодыми актрисами. – На всё способный».

«Сцена третья, – сказал я, стараясь не обращать внимания на сарказм продюсера всея Руси. Но язык вдруг стал неповоротливым, как после ночной выпивки. Кровь толкалась в висках, будто маленький человек с молоточком простукивал череп, бил изнутри по глазам.

Лещинский заметил моё замешательство. «С вами всё в порядке? Может, водички?» – спросил с отеческим участием и тут же, не дожидаясь моей реакции, отдал распоряжение одним кивком. Помощник сразу же протянул мне спасительный стакан с теплой, как оказалось, «водичкой». Сделав пару глотков, я перешёл к синопсису:

– Главный герой понимает, что правду не напечатают, не покажут по ТВ, а менты куплены. Тогда он решает устроить премьеру. Причём такую, чтобы весь город увидел и…».

Юлиан Сергеевич наконец перестал улыбаться – лицо приобрело каменное выражение. Эту маску он надевал, когда «резал» сцену или увольнял неугодных. «Ну всё», – сказал он ледяным тоном, с каким обычно объявлял о сворачивании тухлых, нерентабельных проектов. – Ваше время вышло».

Я закрыл папку и улыбнулся. «Ваше – тоже».

Солнечный луч, пробившийся сквозь жалюзи, упал на последнюю страницу сценария. Там, где обычно пишут «конец», я написал: «Продолжение следует» – как в кассовых франшизах, которые Лещинский умело размазывал на трилогии. Пальцы продюсера, украшенные массивными перстнями, сжали край столешницы так, что костяшки побелели – единственный признак напряжения у этого обычно невозмутимого стратега. А у меня в горле опять пересохло – такое бывает, когда понимаешь, что стал живой мишенью…

…Значит, всё идёт по плану…

ЧЁРНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Неспанов ненавидел тишину в павильоне. Липкую, как лента для мух. Даже ночью, когда коридоры пустели, воздух гудел от незримого напряжения  – будто стены помнили крики его дочери. Георгий прижался лбом к холодному стеклу гримёрки. Здесь она умерла. А он… Он был так занят карьерой: рецензиями, очерками, романами… с юными пылкими особами… И вот дочь, его дочь, его Варька, как-то незаметно отошла на второй план. А потом она передознулась, оставив его одного, как последний глаз у идущего к слепым…

Скрипнула дверь.

Не охрана. Не уборщица.

Кто-то знал, что он здесь. В кинопавильоне.

Дыхание за спиной – ровное, размеренное, как у человека, который не боится нажать на курок.

– Ты опоздал, дружочек – сказал голос.

Георгий не обернулся. Его пальцы нащупали в кармане диктофон. Кнопка записи уже была нажата.

– Я тебе не дружочек…

– Ты опоздал на её последний монолог.

В зеркале отразился человек в чёрном костюме. Кирилл Воронцов. Адвокат Лещинского. Тот, кто стоял у гроба Вари и улыбался, пока земля сыпалась на крышку. Впрочем, он всегда улыбался…

– Лещинский вырезал этот эпизод, – продолжил он. – Слишком… искренне получилось. Выламывается из общего стиля, так сказать…

Из внутреннего кармана Воронцов достал смартфон, провёл пальцем по экрану.

– Но я сохранил.

Громкость на максимум.

Из динамика хрипло ударил Варин голос:

«Пап… они сказали… это просто роль… пап…»

Георгий сглотнул. В горле застрял ком, горячий и колючий, как осколок.

– Зачем?

– Чтобы ты понял. Она сыграла свою роль. Ты – свою.

Телефон исчез в кармане.

– Завтра в восемь. Закрытый показ. Кивни, родной, если услышал…

Георгий медленно кивнул.

– Отлично. – Чёрный человек поправил галстук. – Дресс-код… траурный.

Дверь захлопнулась.

В гримёрке снова воцарилась тишина.

Только диктофон едва слышно жужжал в кармане, записывая каждый вздох, каждый стук сердца.

А где-то в темноте, за пределами этого мира, Варин голос всё ещё звучал в голове:

«Это просто роль, пап…»

ЗАКРЫТЫЙ ПОКАЗ

Темнота.

Тишина.

Неспанов вошел последним. Дверь закрылась с глухим сочным причмокиванием. Тело его, смуглое и жилистое, напоминало струну, готовую сорваться в неконтролируемую вибрацию.

На экране под печальную музыку крутили фирменную заставку студии – золотой ангел в стиле ар-деко, крылья, стилизованные под киноплёнку. Фрагменты кассовых хитов  Лещинского замельтешили в виде нимба. Шестикрылый держал кинокамеру «Конвас», а внизу, на развевающейся ленте из целлулоида, горела неоновая надпись: «Ars longa, vita brevis».

– Садитесь, Георгий Семёнович.

Голос Лещинского. Тихий и вкрадчивый, как у блудницы на исповеди.

В зале – двадцать человек. Все в черном. Все молчат. Лица – маски в театре кабуки.

Неспанов сел. В кармане – диктофон. В паспорте – фото Вари. В голове – калейдоскоп воспоминаний.

– Пап, смотри!

Варьке девять. Кружится в новом платье, смеется. Пластиковая корона съезжает набок.

– Я принцесса!

Георгий снимает ее на полароид. Щелчок. Жужжание. Аппарат показывает квадратный язычок. Дочь в восторге. Теперь это фото – вещдок №17 по делу о ее смерти.

Начало фильма. Название: «Ангел». И сразу же – крупный план. Варька. Родное, до боли знакомое лицо. Живое, с голубыми, как небо, глазами. Маленький шрам над правой бровью.

Это было на старой квартире. Ей четыре. Первый в жизни велосипед. Трехколесный. Купленный на гонорар за серию репортажей из Канн. Катание по длинному, генеральско-тестевому коридору. Неумелый заход на вираж. Падение. Слезы. Кровь. Швы. Шрам.

Георгий смотрел на экран. Фильм продолжался. Его дочь в роли девочки-ангела. Она стоит на краю. Это крыша заброшенной фабрики. Ветер треплет ее белый хитон, слишком тонкий для осеннего холода. За спиной – две жутких, кроваво-мясных культи, торчащих из-под разрезанной ткани. Сняты крупно, без прикрас: рваная плоть, обломки кости, стянутые черными нитками.

– Но она же актриса? – следак из головы Неспанова. – Богема.

– И что?

– Элита. Поколение пердю…

– Что? Какое…

– Потерянное…

– А при чем тут…

«Хватит. Где ваша дочь брала наркоту?» – Устало и обреченно выдохнул следак. Формально.  Допрос «на отвяжись». Тухлое дело. Висяк. Он знает. Человечек-то с опытом. И возиться ему ой как не хочется. А придётся. Кабинет следака, внука Дзержинского. Неспанов здесь был уже трижды. На стене – портрет козлобородого деда в фуражке и френче. На столе – пластиковый стакан с холодным чаем.

– Она не могла. Она не…

– В ее крови доза, которая и слона бы завалила. Вот, читайте…

Неспанов берет протокол вскрытия. Буквы пляшут, разбегаются, сливаются, слипаются… Он трясет головой, как ужаленный осой пес, пытается отогнать наваждение.

На экране актриса, похожая на Варю, качает прелестной головкой. Пушистые ресницы, тенью падающие на щеки, её фирменный взгляд исподлобья, когда она чем-то недовольна. Волосы, светлые и тонкие, как паутина в сентябрьском саду, разлетаются, задевая края кадра. Так похожа на Варю, но не Варя…

В уголке губ та же ямочка, что была у Вари, когда она говорила «нет». Но в этом «нет» не было Вариной упрямой твердости – только актерская вышколенность, красивая и пустая, как конфетная обертка.

Они пересняли финал с другой актрисой. А что так можно было?

Камера дрожит. Шаги.

– Мне плохо…

– Выпей воды.

Стакан. Пальцы. Белые костяшки.

Глоток.

Пауза.

Море огней, но не праздничных, а больных – неоновые вывески борделей, тусклые окна общежитий, фары машин, ползущих как жуки в смоле. Никакого неба. Только смог, прожектора, рекламные щиты с улыбающимися мертвецами. Музыка: скрип тормозов, гул трансформатора, далекий сиренный вой. Монтаж. Скачок. Еще один. Кажется, у киношников это называется джампкат.

Теперь девушка, похожая на Варю, на полу. Тело выгнуто. Пальцы вцепились в ковер.

Это конец… – бормочет кто-то.

– Это просто роль, пап…

Конец фильма. Свет в зале. Тишина. Аплодисменты.

Неспанов сидит. В висках стучат привычные молоточки.

Кажется, он смотрел свое кино. Не то, что ему показывали. Нет. Не то.

Лещинский выходит из тени. Черный костюм. Тот же, что и на похоронах. В кармашке алый платок.

– Ну как? – прозвучало легко, будто спросил про погоду.

Неспанов молчит.

– Жаль, Варя не увидит. – Лещинский вздыхает. – Она бы оценила. Держитесь, Георгий Семёнович! Вы столько пережили…

Кто-то в первом ряду поправляет галстук. Красный. Тонкий. Лицо с улыбкой Чеширского кота.  Адвокат Воронцов. Решала. Убийца. Все они тут…

Лещинский  подходит вплотную.

– Кино – это магия. Оно запечатывает время. И в этом фильме Варя всегда будет жива…

– Заткнись, сволочь!

– Что?

Лещинский наклоняется. Еще. Еще. Ближе. Лицом к лицу. Гладкая кожа. Очки. Глаза. И запах старости, который не замаскируешь дорогим парфюмом. Шепот:

– А не хотите исчезнуть? На время. Отдохнуть. Восстановить силы. Скажу помощнику, он организует…

Неспанов поднимается.

– Вы уже организовали…

Лещинский улыбается.

– Не понял… Простите… Вам, верно, сложно… это принять… тот факт, что…

Неспанов, не дослушав, выходит.

Последнее, что слышит за спиной в зале – тихое покашливание.

– Ладно, паскуда, ладно… Скоро ты у меня еще не так закашляешь…

На улице свежо. Прохладный ветерок забирается за воротник.

– Ничего, Варька, ничего… Мы что-нибудь придумаем…

Первый луч солнца упал на фасад студии, робко, неуверенно, и тут же спрятался за колонны. Успел высветить одинокого неприкаянного человека: Неспанова, бредущего по пустынной автостоянке, осиротевшего, раненого. Подошел к старенькому темно-зеленому «Мерину», сел, завел.

«Ничего… ничего…»  – прошептал он, и эти слова повисли в холодном воздухе, как пар от дыхания.

Неспанов знал: сегодня он проиграл, но вскоре он накажет Лещинского. Эту сволочь, из-за которого погибла его дочь. Его Варя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.